— Сколько можно лежать?! Хватит прикидываться, Ольга! Поднимайся немедленно! — визгливый женский голос заставил меня болезненно поморщиться. — Открой глаза! Я приказываю! Чертова дрянь!

Я замерла. Что? Я приказываю? Чертова дрянь?

Даже малейшее движение веками причиняло мне боль, но я все же открыла глаза, чтобы посмотреть на ту, которая разбрасывалась такими словами. Меня, Ольгу Рыкову, никто не осмеливался называть подобными словами. Я бы даже сказала, такой «закидон» мог выкинуть только самоубийца.

Нет, я была очень миролюбивым человеком: добрым, заботливым, ответственным… По-крайней мере, моя горячо любимая покойная мама всегда так говорила. Но за себя я всегда могла постоять, причем независимо от того, кто передо мной — мужчина или женщина. Статус мастера спорта по вольной борьбе обязывал…

А еще я любила все красивое и хорошо пахнущее: и кремушки, и духи… Даже если девушка выглядит как женская версия Валуева, ей что, не хочется быть желанной и прекрасной? Еще как хочется. Я тому доказательство.

Все мое время было посвящено исключительно спорту и экспериментам с сотворением чего-то необыкновенного в плане запахов. Я любила смешивать масла, ища уникальные ароматы, делала кремы, маски, варила мыло и получала от этого удовольствие не меньше, чем от спорта. В личной жизни не ладилось, и мое хобби оказалось еще и отличной отдушиной.

За всю мою жизнь, длинною в двадцать девять лет я была в отношениях два раза. В школе, будучи десятиклассницей. И два года назад. В первом случае назвать отношениями то, что происходило, можно было с натяжкой. Валерка Пяточкин просто боялся меня, поэтому таскался за мной с унылым лицом. И когда я заявила, что расстаюсь с ним, напился до чертиков, его искали всей деревней и нашли в кустах, спящего со счастливой улыбкой на лице. Второй мой партнер был уже из спортивной среды. Тоже борец: красивый черноглазый парень по имени Махмуд Дзоев. Но и тут меня подстерегла неудача. Узнав о наших с ним отношениях, родственники ужасно расстроились, а возможно, просто испугались и быстро женили его на миниатюрной девочке с миндалевидными глазами из хорошей семьи. Нет, ну правильно, а кому радостно видеть в своем доме, в патриархальной семье с кавказскими обычаями мадам Валуеву? Я бы точно не захотела, поэтому восприняла наше расставание с философским спокойствием.

Но вот сейчас происходило нечто из ряда вон выходящее…

Открыв глаза, я увидела над собой лицо незнакомой женщины. Оно было пухленьким, краснощеким, с подбородком-кружком. Его обрамляли светлые локоны, падающие и на лоб и на виски, упругими пружинами.

— Наконец-то! — прошипела она, и ее узкие губы скривились. — Развалилась, будто умирающий лебедь! Приведи себя в порядок! Скоро явится Григорий Алексеевич!

— Вам чего надо, женщина? — холодно поинтересовалась я, глядя на нее угрюмым взглядом. — Кто вы?

На вид ей было за пятьдесят, а обижать людей в возрасте у меня не было привычки. Даже таких грубых и невоспитанных. Возможно, она больна? Разве станет нормальный человек носить на голове такой кандибобер? А еще женщина плела какие-то совсем непонятные вещи. Что за Григорий Алексеевич должен сюда явиться, и почему я имею к этому отношение?

— Что-о?! — ее голос сорвался на фальцет. — Кто я?! Кто я, бесстыдница?! Да я та, которая сил не жалела, чтобы ты ни в чем не нуждалась, я твое будущее устроила, я, я…

— Головка от гвоздя, — проворчала я, убеждаясь, что она действительно ненормальная. Но тут меня кое-что покоробило… Голос. Я говорю чужим голосом.

Не обращая внимания на продолжающуюся истерику сумасшедшей тетки, я прочистила горло, отодвинула ее в сторону и встала с кровати. Мир тоже выглядел как-то не так… Мало того, что я находилась в незнакомом мне месте, так еще и смотрела на все с какой-то другой высоты. Ноги понесли меня к большому зеркалу, и я сначала не поняла, что это предо мной. Это не зеркало? Картина? Но существо, которое я видела, двигалось. Мало того, оно повторяло за мной все движения.

Я назвала девушку в зеркале существом, потому что это была самая маленькая девица, из всех низкоросликов, встречающихся в моей жизни. В ней полтора метра, не больше! Что за рыжий прыщ?! Да она рыжая, словно днище ржавой сковороды! Правда, брови у незнакомки были темными, что делало ее внешность не смазанной, а более яркой. На носу россыпь веснушек, кожа белая, будто молоко, глаза карие с янтарными капельками, фигурка ничего так, если не считать рост. Ладно, и черт с ней. Но где мое отражение?!

Я подняла руку, помахала ею, и девица из зеркала проделала то же самое. Я сделала рожицу. Рыжая тоже скривилась. Бред какой-то…

— Где я нахожусь? — прошептала я. Девица повторила за мной.

— Ты что, так ударилась головой, что не узнаешь своего дома?! — за моей спиной появилась неугомонная тетка. — Одни проблемы с тобой! Гадкая, гадкая приживалка!

Она выскочила из комнаты, придерживая подол длинного платья, и я услышала, как поворачивается в замке ключ.

Так без паники. Что было до этого? До того как я увидела эту невменяемую? Что-то случилось… Но что?

Приходил Махмуд, мы ругались… Он схватил меня, я отбивалась… Все. На этом воспоминания обрывались.

Ладно… Он меня придушил? И что? Я в больнице?

Я принялась щипать себя за тонкие ручки, но кроме естественной боли ничего больше не чувствовала.

— Ах, зараза! — воскликнула я, потирая места щипков. — Больно как!

Потом я подошла к окну, открыла его и высунулась наружу.

— Чего-о?! Да что здесь происходит?!

По каменной мостовой разъезжали старинные экипажи, прохаживались дамы в дурацких платьях с кружевными зонтиками, а мужчины вообще казались полными идиотами в светлых панталонах и шерстяных фраках с высоким воротником-стойкой. На их головах красовались цилиндры с широкими полями.

— Я поняла… это реконструкция! — на секунду на меня накатило облегчение, но тут же испарилось. А как же мое отражение в зеркале?

Вернувшись в кровать, я задумалась.

Вопросов была куча, а ответов не одного. Не иначе моя душа в чужом теле…

От этой мысли мне стало дурно. Ага, как же, а еще скоро появятся гномы и эльфы. С крылышками.

Хорошо, пусть я в чужом теле. Хотя бы предположить же такое я могла? Могла. Как быть?

— Не высовываться… — ответила я сама себе. Но это было очень сложно. Место незнакомое, люди тоже. Да ещё и я не отличалась покладистостью. Скорее, даже наоборот. А оно ведь все равно вылезет, как его не заталкивай поглубже.

Только сейчас я почувствовала головную боль, которая нарастала с каждой минутой. Что тетка сказала? Я ударилась головой.

Ощупав свою рыжую «маковку», я обнаружила на затылке шишку с грецкий орех. Ого!

Дверь скрипнула, и в комнату вошел молодой человек, похожий на каланчу. Высокий, неуклюжий из-за длинных рук, он нервно их потирал, а его огромный кадык неприятно двигался вверх-вниз. Волосы незнакомца были прилизаны, а светло русые редкие бакенбарды торчали в стороны.

— Ну что, допрыгалась? — оскалился он, демонстрируя мелкие желтые зубы. — Будешь знать, как отказывать мне. В следующий раз может быть и хуже, Оленька. Советую тебе хорошенько приголубить своего братца, и, возможно, я оттаю… Иди, поцелуй меня, или еще чего лучше…

Его глазки масляно забегали, он облизнулся, протягивая ко мне руки.

Что? Приголубить?

— Сейчас я тебя приголублю, — я медленно поднялась с кровати. — Одну секунду.

Что в моем случае могло сработать? Мужчина был намного выше меня. Правильно, простейший захват. В нем не требовалась невероятная техника даже физическая подготовка! Главное, вовремя подставить пяточку и провести оборот вокруг бедра — это классический проход в ноги с захватом под колено.

Даже в детстве так роняли взрослых в снег, когда разница в весе могла быть внушительной. Просто ныряешь под противника, руками хватаешься за область сгиба ног с обратной стороны и тащишь на себя, выставляя свой корпус вперед, как опрокидывающий рычаг. Вот и все.

Неприятный тип рухнул на пол с испуганным воплем, а я схватила каминную кочергу, которую присмотрела, еще когда здесь была чокнутая тетка. Прижав ее к шее мужчины, я угрожающим тоном произнесла:

— Еще раз полезешь ко мне, пожалеешь. Усе… Понял? Так приложу кочергой, забудешь, как тебя зовут!

Он несколько секунд смотрел на меня, как на призрака отца Гамлета, раскрыв рот, а потом вылез из-под кочерги и, спотыкаясь, ринулся к двери.

В замке снова повернулся ключ, а потом раздались быстрые шаги. Этот человек точно не ожидал такого отпора, но я не могла позволить, чтобы ко мне кто-то прикасался. Еще чего!

Голова болела, тело дрожало от адреналина, а сознание не воспринимало происходящее. Неужели бывают такие реалистичные галлюцинации? Не-е-ет… Точно нет. Слишком все явственно. Запахи, тактильные ощущения, эмоции других людей, выражения их лиц…

— Какая-то фантастика… — прошептала я, рассматривая обстановку в комнате. — Будто в фильме.

Обои с набивным по трафарету рисунком, драпировка на окнах… все просто кричало о старине. Ладно, чтобы не забивать себе голову различными предположениями, я решила отталкиваться лишь от одного из них: я каким-то невероятным образом переместилась во времени, да еще и в чужое тело. Если очухаюсь, хорошо, нет — плохо, но не смертельно. Буду приноравливаться. Небольшая паника, конечно, присутствовала, но если сейчас впасть в истерику, станет еще хуже. В таком состоянии я могу наворотить такого, что потом не расхлебаешь. Пусть все идет, как идет.

Я даже умудрилась заснуть, несмотря на переживания, и когда меня начали трясти за плечо, раздраженно отмахнулась.

— Барышня, просыпайтесь. Прошу вас! Мария Петровна приказали нарядить вас и привести на террасу. Скоро жених приедут!

Меня будто ледяной водой окатили. Голова заболела с удвоенной силой. Какой еще жених?!

Я открыла глаза и увидела перед собой молодую девушку с толстой косой, лежащей на хрупком плече. Одета она была тоже странно, но не так богато, как сумасшедшая тетка. Вернее даже сказать, очень простенько. Похоже, именно тетка и была Марией Петровной.

— Какой еще жених? — я хмуро уставилась на нее. — Мой жених?

— Его милость Григорий Алексеевич… Барон Лапин! — растерянно произнесла девушка, и ее глаза стали круглыми, как блюдца. — Вы что, не помните?

— Не помню, — согласилась я. А что, это вариант. Амнезия после удара. — Я и тебя не помню.

— Ох! — она закусила губу. — Видать, сильно приложились к ступеньке-то, Ольга Дмитриевна! Что же делать-то теперь?!

— Ничего. Со временем вспомню, — я похлопала ее по руке. — Так кто ты такая?

— Акулина, прислуживаю здесь! — всхлипнула девушка. — Мачеха ваша совсем осерчает! Ведь, поди, не схочет барин больную-то невестушку!

Так, кое-что начинало проясняться. Ну что, классика жанра. Злая мачеха, длинный дрыщ, похоже, ее сынок. И она решила выдать меня замуж, чтобы я глаза не мозолила. Если размышлять и дальше, можно было предположить, что дом принадлежал отцу бедной падчерицы. Как правило, в таких историях он уже упокоился, деньги были потрачены, и теперь нужно срочно отдать обузу в виде его дочери за некое вознаграждение.

— Жених старый, небось? — уточнила я, и Акулина быстро закивала.

— Старый! Пахнет от него дурно!

— Но богатый?

— Очень богатый, — мои догадки еще раз подтвердились. — Только люди говорят он жадный, каждую копеечку считает.

Отлично… История приобретала опасный поворот. Почему? Да потому что отдать меня замуж насильно — вообще дело заведомо опасное!

Нужно с этим что-то делать. Хорошо, если я очнусь, и это окажется кошмаром, а если нет?

— Давай одеваться, — я поднялась, морщась от головной боли. — Пойду, посмотрю на женишка.

— Какая-то вы странная стали, Ольга Дмитриевна… Говорите чудно, словно и не вы это… — Акулина смотрела на меня с опаской. — Я вот вам порошки от головы принесла.

— Так ударилась я головой, вот и странная, — я наблюдала, как она разводит серый порошок в стакане с водой. — В себя еще не пришла.

— Скорей бы пришли, а то боязно мне… — девушка пошла к шкафу. — Мачеха ваша сказали, чтобы платье вы надели голубое. Бязевое. Мол, тогда у вас вид будет поярче…

Что за глупость? Яркости этому телу хватало. А вот голубой цвет будет слишком контрастировать с копной рыжих волос! И это будет выглядеть безвкусно. Хотя ладно, сейчас мне точно не до этого.

Мне с трудом удавалось молчать, глядя на одежду и нижнее белье. Господи, какой это век? Панталоны, нижняя юбка, корсет, чулки на подвязках…

Акулина усадила меня перед зеркалом и показала мне железные щипцы.

— Сейчас нагреем и локоны завьем.

— Не надо мне никаких локонов! — испуганно отшатнулась я. Пусть это были и не мои волосы, но вдруг мне с ними придется ходить всю эту оставшуюся жизнь. Я не хочу носить на голове сожжёную паклю.

— Как это, не надо? — изумилась служанка. — Да что ж вы, с куевженной головушкой пойдете?

— Просто собери их на затылке, — упрямо сказала я. — Сможешь?

— Да куда ж я денусь, — вздохнула она и завела старую пластинку: — Совсем вы другая Ольга Дмитриевна. Я вам истинно говорю.

Я промолчала. Акулина расчесала мои волосы, заплела их в косу, а потом закрутила ее на затылке в тугой узел.

— Так, барышня?

— Да, спасибо, — я не могла отвести взгляда от своего отражения. Барышня… Господи, верни меня обратно!

Я подавила этот душевный вопль. Не время для истерик. Можно поистерить ночью.

Мы вышли из комнаты и пошли по коридору. Все что окружало меня, вызывало жуткое любопытство, а еще меня не покидало ощущение нереальности.

Подсвечники, на стенах пейзажи, начищенные до блеска деревянные полы…

Акулина привела меня на солнечную террасу с кружевными занавесками и большим круглым столом. На нем пыхтел сверкающий самовар, над вазочками с вареньем кружили осы, а вдали, на покрытом изумрудной травой холме возвышался купол небольшой церкви. Это точно сон… просто сон.

— А вот и она, наша голубка! — Мария Петровна вскочила со своего места и бросилась ко мне. — Иди, Оленька, присядь рядом с Григорием Алексеевичем!

Я покосилась на сидящего в кресле парня, которого приложила об пол. Тот развалился в нем с гитарой и настороженно наблюдал за мной из-под полуопущенных век.

Лицо жениха скрывал самовар, но когда я обошла стол, меня чуть кондратий не хватил. Это был грузный старик с синюшным лицом, на котором распластались толстые влажные губы. Мясистый нос, маленькие глазки, бульдожьи щеки делали его внешность просто отвратительной. Седые редкие волосы жениха были завиты, а бакенбарды напоминали клочки козлиной шерсти.

— Ольга Дмитриевна! — он с трудом оторвал от сидения свое рыхлое тело. — Рад видеть! Позвольте приложиться к вашей ручке!

Мачеха подтолкнула меня к нему, и мне пришлось протянуть руку. Старик прижался к ней своими мокрыми «варениками», елозя туда-сюда, а я сходила с ума от отвращения.

Когда он, наконец, отпустил мою кисть, я не удержалась и вытерла руку о платье. Фу!

— Тощая она у вас, — пропыхтел барон, усаживаясь обратно. — Ключицы вон как выпирают. Исправить бы надобно, Мария Петровна. Девице вашей еще детей рожать, да разве у нее здоровья хватит? А мне наследников хочется.

Я медленно опустилась на стул, находясь в полном шоке. Обалдеть!

— Будут вам наследники, дорогой Григорий Алексеевич, — мачеха тоненько захихикала, шутливо отмахнувшись. — Она молодая, здоровая! А на худобу не смотрите! С сегодняшнего дня станет пироги есть, да парным молочком запивать! Раздобреет к свадьбе! Не узнаете!

— Смотрите, Мария Петровна! Я ведь запомню слова ваши! — запыхтел жених, вытирая лоб платочком. — Ежели обманете…

— Да Господь с вами, Григорий Алексеевич! Все будет! — мачеха просто сияла от показного гостеприимства и дружелюбия. Она повернулась к парню с гитарой и защебетала: — Николя, сыграй нам что-нибудь! Обожаю романсы в твоем исполнении!

Николя, ишь ты! Я приготовилась слушать романс, незаметно отодвигаясь от барона, который громко сопя, жевал пирог с мясом. Он же ненароком и меня сожрет!

И тут Николя принялся перебирать струны, изображая из себя великого певца. Он закатил глаза и запел с прононсом:

О Боже… Это какой-то кошмар! Как этот вой можно слушать?! Но Марии Петровне явно нравилось пение сынули. Она смотрела на него умиленным взглядом, и меня снова передернуло от отвращения. Так смотрят на пускающих пузыри младенцев, а не на взрослых мужиков! А Николя продолжал скулить, оттопырив мизинец:

— Все, хватит, я сегодня, право, не в голосе, — Николя отложил гитару. — Наверное, не стоило пить вчера холодную водку у Дементьевых.

— Хорошо покушать и выпить — самое лучшее из того, что Господь дал человеку, — заявил Григорий Алексеевич, вытирая пальцы о салфетку, заправленную за воротник. — Ибо для чего тогда нас поставили на несколько ступеней выше от простого люда?

— Для чего? — с придыханием спросила мачеха, заглядывая ему в глаза.

— А для того, Мария Петровна, голубушка, чтобы получать удовольствие от жизни! — мой жених захохотал, хлопая себя по коленям блестящими от жира руками. — И стесняться этого не стоит! Эх, люблю я, когда романсы, да под рюмочку анисовки!

— Так я сейчас прикажу, принесут! — мачеха подскочила со стула и крикнула визгливым голосом: — Дунька! Сюда поди, зараза!

На террасе появилась дородная молодая женщина с красным лицом.

— Чего изволите, барыня?

— Анисовки неси! Да побыстрее! — Марья Петровна показала ей кулак. — Неповоротливая!

— Одна нога туточки, другая тамочки! — Дунька умчалась, а неугомонная в своем желании угодить уважаемому гостю мачеха повернулась ко мне:

— Оленька, Николя не в голосе, ты же видишь. Возьми гитару и спой нам, что-нибудь! Григорий Алексеевич романсы любит. Пускай послушает, да потешится!

Я? Романсы? Голову заломило так, что перед глазами замелькали темные мушки. Нет, на гитаре я могла сыграть, но очень посредственно, а вот пение мое могли выдержать лишь очень стойкие люди. Или скорее глухие.

— Давай, Оленька, — Николя гадко улыбнулся, кивая на гитару. — Ты всегда отличалась умением обратить на себя внимание своим пением. Талант…

Да ты завидовал бедняжке! От этой догадки мне стало еще противнее. Ладно… хотите романса? Что ж… сами напросились. Может, молодой посмотрит, послушает, да и отвалит по добру по здорову?

Такой ход событий был бы мне на руку, и я воодушевилась. Когда-то в юности мне попались не особо приличные стихи русских классиков. Некоторые из них я запомнила. И чем не романс?

Дунька принесла водку в запотевшем графине, после чего Григорий Алексеевич совсем поплыл. Он схватил жирными пальцами рюмку, заботливо налитую Марией Петровной и зычно рявкнул:

— Просим, Ольга Дмитриевна! Просим! Не смущайтесь, голубушка!

Где я, а где смущение?

Поднявшись со стула, я подошла к Николя, который, словно изучая, смотрел на меня прищуренным взглядом.

— Место уступи. Даме… — шепнула я, сдвинув брови. Нечего пялиться, петух напомаженный…

Его брови поползли вверх, парень явно опешил, но пережив мой захват, мог бы уже не удивляться. Он встал, и я уселась на его место. Взяла гитару, подергала струны, изображая полное погружение в музыкальный процесс, после чего прочистила горло. Я секунд пять кашляла, потом еще столько же издавала звуки типа «о-о-о» и «а-а-а», вытягивая губы трубочкой, а в последнем случае широко раскрывая рот. В моем понимании именно так распевались солисты каких-нибудь филармоний. Мачеха с женихом недоуменно таращились на меня, а челюсть Николя опускалась все ниже.

— Слова Сергея Есенина. Музыка народная. «Сыпь, гармоника», — нежным голоском произнесла я и запела:

Молодой стал наливаться краской, его щеки, лежащие на воротнике, задрожали словно холодец. Мачеха побледнела и, держась за сердце, стала хватать ртом воздух, как выброшенная из воды рыба. Николя опустился на стул, держась за спинку, видимо за сегодня я выдала слишком много неожиданных «увертюр». Но сама пьеса их еще ожидала впереди…

— Что… что происходит, Мария Петровна?! — наконец выдавил из себя барон. — Я растерян… обескуражен… Это неприлично, это… это… переходит все границы! Как вы можете позволять Ольге Дмитриевне такое петь?! Позор!

— Григорий Алексеевич, дорогой, я прошу вас! — мачеха подскочила и бросилась наливать ему водки. — Не стоит принимать это так близко к сердцу! Оленька вчерашней ночью упала — ножка на ступеньке подвернулась! Не пришла в себя наша голубка! Головушка еще тяжела!

— Ну, знаете ли! — жених влил в себя полную рюмку. — Если ваша голубка в себя не придет, мне придется разорвать нашу договоренность! В конце концов, дочь помещика Родионова тоже может стать моей супругой! Она покладистая девица, без выкрутасов… Пусть не такая очаровательная, как Ольга Дмитриевна, но я и без этого обойдусь… У нее, скажу я вам, бедра-то пошире будут! Да и сама она молочная, сдобная! Нет, если ваша девица за ум не возьмется, не обессудьте! Это она при моих гостях такого романса, не приведи Господь, запоет, что после ни один приличный человек со мной здороваться не станет!

— Выпейте еще, выпейте! Возьмется наша Оленька за ум! Не сомневайтесь! — мачеха снова наполнила его рюмку, а потом толкнула локтем сына. — Николя, расскажи Григорию Алексеевичу, как ты намедни на куропаток охотился!

Она вышла из-за стола и направилась ко мне.

— Пойдем-ка, Олюшка, я тебя в твою комнату провожу.

Вот и слава Богу. Мне это общество совершенно не нравилось. Я, конечно, понимала, что сейчас что-то начнется, но не боялась. Что она может мне сделать?

Мы покинули террасу и когда вошли в гостиную, мачеха резко остановилась. Она схватила меня за руку, впиваясь ногтями в нежную кожу, но я стоически терпела.

— Ты что себе позволяешь, мерзавка? — прошипела Мария Петровна, нависая надо мной. — Я ведь тебя как вшу раздавлю. Удумала помолвку сорвать, дрянь?

— Сорвать? — я не могла применить свой коронный взгляд, от которого «вяли» даже мужики. Рост не позволял. Но стали в нем от этого не уменьшилось. — Никаких помолвок. Если уж вам так приспичило, вот и выходите за этого… Григория Алексеевича!

— Ты что, действительно так головой приложилась, что страх весь растеряла?! — процедила мачеха, приближая свое лицо к моему. — Если его милость на тебе не женится, в монастырь пойдешь, на постриг.

Я не отводила взгляд, упрямо выпятив подбородок.

Она выпрямилась и крикнула:

— Дунька, паскуда! Ты где?!

Не прошло и минуты, как в дверях появилась уже знакомая мне молодуха.

— Да, барыня!

— Немедленно сюда Афанасия зови и Селивана! Пусть барышню нашу в холодную отведут! Поостыть ей надобно!

Я заметила, что в глаза Евдокии промелькнула жалость, но она лишь кивнула в ответ и вышла.

— Посидишь, подумаешь. Я тебя научу, как вести себя девице пристало! — Мария Петровна дернула меня за руку, видимо желая, чтобы я упала, но ей это не удалось. — Гадина, проклятая!

Я же смотрела на бешеную тетку и думала, что могу прямо сейчас отоварить ее. Для этого мне не нужно много сил. Но здравый смысл все-таки возобладал. Если я начну бить всех подряд, для меня это кончится очень плохо. Я слишком «погнала лошадей». Нужно притормозить.

В комнату вошли двое мужиков и замялись в дверях, поглядывая на нас исподлобья. Они были угрюмыми, крупными, с окладистыми бородами, в которых застряла капуста от щей. Видимо, слуги трапезничали.

— Неблагодарную эту закрыть в холодной! — визгливым голосом приказала мачеха. — Пусть посидит там до утра, авось взбрыкивать перестанет!

— Да утра там околеть ведь можно, барыня! — один из мужиков нахмурился. — Заболеет Ольга Дмитриевна! Как пить дать, заболеет!

— Ты что это, перечить мне вздумал, а, Селиван?! — прошипела Мария Петровна, наливаясь краской. — Так я тебе покажу, где раки зимуют! Ты погляди, распоясались! Чернь!

Она толкнула меня в их сторону с такой силой, что я не удержалась на ногах и упала. Внутри моментально вспыхнуло пламя ярости, а красная пелена стала застилать глаза. Я сжала кулаки, медленно повторяя про себя успокаивающую считалочку, которой меня еще в детстве научил тренер: «Сказал «один» и молчу. И тишина внутри. Сказал «два» и молчу. И тишина внутри. Сказал «три» и молчу. И тишина внутри. Раз — кувырки без группировки, получаются неловки. Два — вис на согнутых руках, труднее сделать, чем замах. Три — мышцы пресса тренируй, на победу претендуй…».

Я всегда повторяла эти незамысловатые слова, возвращаясь в безмятежное детство.

Нужно успокоиться. Да, я, конечно, получу удовольствие, сломав гадкой бабе какую-нибудь конечность, но оно будет мимолетным. После этого меня точно ждет нечто пострашнее холодной. Я не смогу защитить себя, если на меня накинутся толпой. Из монастыря или психушки выбраться куда сложнее, чем из этого дома.

— Поднимайтесь, барышня. Осторожненько… — Селиван склонился надо мной, чтобы помочь, но Мария Петровна рявкнула:

— Оставь! Пусть сама!

Я улыбнулась мужчине и поднялась. Ну, ничего, кошка драная, ты у меня еще схлопочешь. Ничего…

— Убери этот взгляд! — мачехин подбородок трясся от негодования. — Ольга, ты меня слышишь?!

Я, молча, отвернулась от нее и направилась к двери.

— Я с тебя три шкуры спущу, гадина проклятая! — бросила мне вслед Мария Петровна. — Будет она мне еще свой норов показывать! Нахлебница! Неблагодарная!

Мачехе что-то еще кричала, но ее голос становился все тише, так как мы завернули в узкий коридор. В нем пахло готовящейся едой, квашеной капустой и немного печным дымом.

— Барышня, ну что вы так… Знаете ведь, что мачеха ваша лютовать станет, — Селиван остановился. — Вы погодите, я сейчас вам в кухне соберу чего-нибудь.

Так, так, так… значит, слуги любили Ольгу Дмитриевну. Это хорошо. Это может пригодиться.

Афанасий оглянулся по сторонам, а потом сказал:

— Я там за бочкой с мочеными яблоками, одеяло припрятал. Еще с прошлого раза. Думаю, авось снова в холодную вас отправят!

— Спасибо ва… тебе большое! — я вовремя спохватилась. Вряд ли слуг называли на «вы». — Я никогда этого не забуду!

— Да вы с детства были доброй барышней, — улыбнулся мужчина в бороду. — Не повезло-то как… И угораздило же вашего батюшку на Марии Петровне жениться! Точно черти подтолкнули! Жалко вас… лебедушку нашу. Я никогда не забуду, тот день, когда вы родились. Семнадцать годков уж прошло… Такая вьюга была, ни зги не видно! Если бы дохтор смог приехать, может, ваша матушка и жива осталась…

Так, так, так! Появилась возможность узнать хоть что-то о себе!

— Неужели помнишь тот день? — я в волнении уставилась на него.

— Помню, а как же! Ведь третьего декабря и младший брат нашего цесаревича, Алексей Александрович народился… Только на пять лет раньше, — Афанасий на минуту задумался. — Все правильно. Великий князь в тыщу восемьсот двадцать пятом, а вы в тыщу восемьсот тридцатом!

Стоп! Стоп! Какой великий князь Алексей Александрович? Пусть я и не особо интересовалась историей, но какие-то вещи все-таки знала! Великий князь Алексей Александрович был четвертым сыном императора Александра второго! И правил он намного позже! Я стала лихорадочно вспоминать все, что когда-то читала, учила и слышала. Если мне сейчас семнадцать лет, значит на дворе тысяча восемьсот сорок седьмой год. Но Александр первый умер как раз в тысячу восемьсот двадцать пятом году и у него не было сыновей!

Ладно, возможно я что-то путаю. Сейчас точно не время погружаться в дебри истории. Ко всему еще начала болеть голова. Видимо, действие порошка заканчивалось.

— Ничего, как-нибудь да образуется, — я сжала большие руки мужчины. — Спасибо!

Из кухни вышел Селиван с рушником, завязанным узлом.

— Здесь курочка вареная, картоха, да пару огурчиков! Ваших любимых, барышня, со смородиновым листом! А еще хлебушек. Голодной не останетесь!

— Чтобы я без вас делала! — я прям умилилась такому трепетному отношению. — Пойдем, а то, не дай Бог, увидит кто.

Меня завели в темный погреб, в котором пахло свежей побелкой, и Селиван сунул мне несколько свечей. А следом спички в круглой коробочке.

— Может еще чего принесть, барышня?

— Порошок от головы, — попросила я, чувствуя, что головная боль становится невыносимой.

— Я скажу Акулине, — пообещал он. — Не серчайте на нас, барышня, мы люди подневольные.

— Я все понимаю, — я зажгла свечу и стала спускаться вниз. — Ничего страшного со мной не случится. Время быстро пролетит…

Но все оказалось не так хорошо, как мне представлялось. Холод все равно пробирался сквозь одеяло, от пола и стен тянуло, а тишина действовала на нервы. Забравшись на бочку, я подтянула под себя ноги. Интересно, здесь есть крысы?

Мне казалось, что голова стала похожа на чугунный котелок, в котором катался железный шарик. Это становилось невыносимым.

Порошка я так и не дождалась: наверное, Акулина не смогла прийти или еще чего хуже, мачеха поймала ее на горячем.

Я засунула нос под одеяло, чтобы хоть немного надышать в свой «кокон» теплым воздухом. Господи, как холодно…

Когда свеча потухла и в погребе воцарилась плотная темнота, мне уже было все равно. Сознание покинуло меня.

В себя я пришла от чьих-то причитаний. Они были такими жалобными и такими громкими, что хотелось заткнуть уши. Может, я вернулась обратно? В свое тело?

Ага… а тоненьким голоском причитает Махмуд.

Я открыла глаза и увидела Акулину, сидящую рядом с кроватью. Она вязала, быстро перебирая спицами, причем это никоим образом не мешало ей надрывно причитать.

— Ты чего? — хрипло прошептала я, понимая в этот момент, что теперь уже сомневаться не в чем. Это не галлюцинации, не бред и не кома. Вряд ли при всем этом можно терять сознание, а потом снова возвращаться в одну и ту же реальность.

— Матушки святы! — завопила Акулина, роняя вязание. — Николай Угодничек! В себя пришли!

Я заворочалась в кровати, скривившись от ее вопля. Болело горло, ломило виски, а комната слегка плыла, вызывая тошноту.

— Тише ты! У меня сейчас мозг взорвется!

— Вы бы не куёвдались, Ольга Дмитриевна! Заплохеет, что тогда?! — служанка бросилась ко мне и принялась подсовывать под спину подушки. — Два дня как в огне горели! Думали уж все, преставитесь к сегодняшнему вечеру!

— Не дождетесь… — проворчала я, ощущая от себя неприятный кислый запах немытого тела. — Что со мной случилось?

— Застыли вы в холодной! Я к вам вырвалась, а вы в жару мечетесь! — Акулина натянула одеяло до самого моего подбородка. — Принесли вас в комнату, за доктором сразу послали, а он только к утру приехать изволил! Приказал компрессы ставить с уксусом, а как только в себя придете, растирать гусиным жиром и скипидаром!

Я закашлялась, представив какое от меня будет исходить амбре. Какой кошмар… сейчас бы пару таблеток аспирина и Мирамистин для горла…

— Ничего, все будет хорошо, — увещевала меня тем временем Акулина. — На шейку теплую соль в чулке положим, а потом я сбитень принесу, да отвар из богородской травы, бузины и девясила! Только на ножки не вставайте, Ольга Дмитриевна!

Она умчалась, а я со стоном откинулась на подушки. Сотрясение мозга плюс долгое времяпрепровождение в холодном погребе. Просто замечательно. Главное воспаление легких не схлопотать…

Но все обошлось. Миниатюрное тело Оленьки из прошлого оказалось куда более выносливым, чем предполагалось. Я перенесла простуду с легкостью молодого организма, и уже через неделю чувствовала себя довольно неплохо. За все это время мачеха проведала меня всего один раз и то, чтобы посмотреть, не при смерти ли я. Не знаю, чего ей больше хотелось: избавиться от надоевшей родственницы или выдать замуж.

Зато во время болезни я узнала много интересного. Оказывается, я не запуталась в исторических фактах, а попала в прошлое, сделавшее виток в сторону на определенном отрезке времени.

В Таганроге, куда Александр Первый отправился в очередное путешествие, у него началась горячка, от которой он и умер впоследствии. Но в этой реальности император не только выздоровел, но и обзавелся сыновьями. Старший цесаревич Петр Александрович и Великий князь Алексей Александрович уже были взрослыми юношами, двадцати пяти и двадцати двух лет отроду.

Кавказская война шла, как и положено, и в ходе кампании тысяча восемьсот сорок седьмого года русские войска нанесли поражение Джемаль-беку в Мухахском ущелье, у с. Катехи и штурмом взяли аул Чардахлы. Это я прочла в газете, которую нашла на подоконнике своей комнаты.

Оставалось только прислушиваться, присматриваться, изучать новую реальность, чтобы не попасть впросак.

А еще за неделю моих недомоганий я, наконец, поняла, кем являюсь и какое положение занимаю в этом доме. Звали меня Черкасова Ольга Дмитриевна, после смерти отца я проживала с мачехой и сводным братом Николаем в своей же усадьбе. Она находилась в пятидесяти верстах от Москвы. Интересно, каковы дела финансовые? И имею ли я право на какое-то наследство?

На эти вопросы я узнала ответы, когда в первый раз поднялась с кровати. Мне ужасно хотелось пить, но графин был пуст. Оглядевшись, я не обнаружила никакого шнура, которым можно было вызвать прислугу, поэтому пришлось отправиться на поиски воды.

Сильной слабости после долгого лежания у меня не было, лишь немного дрожали ноги. Нужно обязательно начать тренировки, ибо это тело совершенно не приспособлено к активной спортивной жизни.

Но после болезни тоже не следует сразу нагружать организм. Мне нужны витамины и хорошее питание. За всю свою спортивную карьеру я прекрасно знала, как мне восстановиться после простуды или гриппа. Во-первых, витамин С. Это сильный антиоксидант и поднимет иммунитет, плюс улучшит обмен веществ и повысит общий тонус. Витамин А поможет восстановиться поврежденным вирусом эпителиальным клеткам дыхательных путей. А еще он принимает участие в синтезе гемоглобина. Витамины группы В обогатят клетки мозга кислородом, нормализуют обменные процессы. Ну и витамин Д улучшит сон. Как только Акулина явится, скажу ей, какую еду мне нужно готовить.

Спустившись по лестнице, я прислушалась. Откуда-то доносились приглушенные голоса. Мачеха?

Я посмотрела в сторону кухни, облизнулась и решила, что немного потерплю. Подслушать разговоры, которые велись в этом доме, хотелось сильнее, чем пить.

На цыпочках я миновала гостиную, еще пару комнат и оказалась у светлой двустворчатой двери. Из-за нее слышался возмущенный голос Марии Петровны:

— Надоела она мне хуже горькой редьки! Зараза! С детства ее терпеть не могу! Вытаращит свои глазищи и смотрит, словно я ей задолжала!

— Так и задолжали, — ленивый голос Николая прозвучал насмешливо. — Или позабыли, маменька? После смерти супруга при отсутствии завещания жена как при живых детях, так и без них получает из недвижимого имущества одну седьмую, а из движимого — одну четвертую часть. Остальное ведь, Оленькино.

Ага! Вот оно что! Я прижала ухо к двери так, что заныли хрящики.

— Конечно. Вместе с долгами! Которые и выкупил Григорий Алексеевич! — процедила мачеха. — Вот пусть и забирает ее! Мы-то без ничего не останемся… Я припрятала достаточно!

— А что если Ольга упрется и не согласится? Что тогда? — Николай так затревожился, что мне стало смешно. Ишь, как волнуется, подлец! — Его милость приберет к рукам наше имущество? По миру пойдем, матушка, с протянутой дланью…

— Если она вздумает и дальше наперекор идти, я найду на нее управу, не переживай, сынок, — у меня даже мурашки по позвонкам пробежали от ее тона. — Есть один способ поприжать нашу красавицу. Тогда уж никуда не денется. Все, хватит о ней разговоры вести! Лучше расскажи, когда ты в Москву собираешься?

Мне это уже было неинтересно, и я так же на цыпочках пошла обратно.

— Барышня, вы, что это с постельки встали?

Я чуть не подпрыгнула, увидев Акулину, которая появилась в дверях гостиной.

— Пить хочу! А тебя как корова языком слизала! — прошипела я. — Хоть бы графин наполнила!

— Как это вы странно выражаетесь… — девушка подозрительно уставилась на меня. — Никогда такого от вас не слышала.

— Если будешь меня жаждой морить, и не такое услышишь! — сквозь зубы процедила я, проходя мимо нее. — Воды принеси. Быстренько. Я тебе еще расскажу, какую еду готовить мне с этих пор.

Я завернула к лестнице, слыша, как Акулина тихо ворчит:

— Видать, хорошо головушкой приложилась Оленька наша Петровна… В мозгах все перевернулось, а на место не встало. Страшно-то как…

Вернувшись в свою комнату, я легла на кровать и задумалась. Значит, кроме наследства еще и долги есть. Жених выкупил их, а меня в нагрузку. Недурно… А что там мачеха еще говорила? Припрятала кое-что? Если рассуждать логически, то, скорее всего, это драгоценности, ведь что еще можно припрятать ценного? Найти бы…

В комнату заглянула Акулина, виновато хлопая глазами.

— Барышня, я водички принесла.

— Так давай уже, — я села, положила ногу на ногу и закачала ею, грызя ноготь на мизинце. Дурная привычка, от которой я не могла избавиться с детства. Поэтому у меня всегда был обкусанный до крови палец.

— Вы чего делаете? — девушка протянула мне стакан с водой. — Разве можно ногти кусать барышне?

Я убрала палец, вспоминая, как меня укусила соперница из Канады, когда я прижала ее к мату. Зараза… У меня до сих пор шрам остался… Вернее был. На другом теле.

Напившись, я указала Акулине на стул и сказала:

— Слушай и запоминай. Значит, так… Пить я буду отвар шиповника, молочко. Яйца мне пусть отваривают, морковь будете тереть с маслом… Орехи есть?

— Есть, барышня, — девушка смотрела на меня с открытым ртом. — И орехи несть?

— Несть. Печень отварную, говядинку… курочку. Рыбу обязательно. Запомнила? — я вопросительно взглянула на нее, и она медленно кивнула. — Хорошо. Овощей побольше. Клетчатку кушать полезно.

— Что кушать полезно? — Акулина подалась ко мне всем телом. — Клучатку? Это еще что за зверь?

— Не забивай голову, — отмахнулась я от нее. — Лучше на кухню иди. Скажи поварихе, что от нее требуется.

Акулина поднялась со стула, пошла к двери, глядя на меня ошалелым взглядом и, ударившись о косяк, ойкнула.

— Осторожно… — я снова легла в кровать, почесывая живот. — Ванну бы принять… Кстати! Акулина!

Ее голова тут же появилась в дверном проеме.

— Чево?

— Мыться я желаю. Сегодня.

Она, молча, кивнула, прикрыв за собой дверь, а я встала и выглянула в коридор. Акулина стояла в паре метров от двери, задумчиво шепча:

— Это ж надобно, так маковкой полыснуться… Клучатку ей подавай… Где этих клучаток взять-то? Как кура, что ли? Или чего другое, заграничное?

Вернувшись в кровать, я не заметила, как задремала, убаюканная бесконечным потоком мыслей. Мне снился шелест прибоя, барашки облачков на ярком лазурном небе, вкус соли на губах. Это было так давно, это было в прошлой жизни…

Но насладиться приятным сновидением мне так не удалось. Из ласковых объятий Морфея меня выдернул неприятный голос мачехи. Какое-то дежавю, ей-Богу!

Она стояла возле кровати и что-то гневно рассказывала, тыча в меня пальцем. Я несколько секунд тупо смотрела на нее, потом громко зевнула и лишь только после этого спросила:

— Что случилось?

Она замолчала, вытаращив на меня свои водянистые глазенки. Видимо, до нее, наконец, дошло, что я не слышала ее речей.

— Ты чего это мне удумала, наглая девица? А то не знаешь, что мы баню по четвергам топим! — процедила она, не сводя с меня гневного взгляда.

— И что? — я совершенно не понимала, какого черта ей от меня надо.

— Сегодня понедельник! — почти выплюнула она, поджимая и без того тонкие губы. — Терпи до четверга! Чистюля выискалась!

— Не собираюсь я терпеть. Мне что, грязной ходить? — я возмущенно поднялась и угрюмо уставилась на нее. — Еще чего не хватало!

— Ты совсем от рук отбилась! Думаешь, если болела, теперь с тобой нянчиться станут?! Не дождешься! Парочка затрещин, и все как рукой снимет! — она замахнулась, намереваясь ударить меня. — Я тебя вылечу от наглости!

Нет, ну это уже, ни в какие ворота… Я могла быть терпеливой, но не настолько.

Вообще, заломы — одни из самых эффективных приемов борьбы. Для того чтобы заломать любой персонаж, нужно поймать его запястье или хотя бы один палец. Больше ничего не надо, только поймать палец... Если это удалось, можно считать бой законченным. Почему, спросите вы? Потому что, вам сразу начинает принадлежать «болевой контроль» над вражиной, посмевшей протянуть свои грязные ручонки. Вы можете перехватить запястье или кисть нападающего рукой и отламывать поочередно ему пальцы. Не надо учиться никаким специальным хитростям…

Поймав запястье Марии Петровны, я молниеносно выкрутила его вниз, секунд пять, наслаждаясь воплями, которые вылетали из ее рта. Все, хватит с нее. Теперь будет знать, как замахиваться.

На покрасневшем лице мачехи отражалась целая гамма чувств. Страх, боль, гнев и непонимание происходящего. Сказать, что она была в шоке — ничего не сказать.

— Ты, ты… — она не могла высказать все, что думала обо мне, так как ей не хватало дыхания. — Ты…

— Не смейте больше прикасаться ко мне, — ледяным тоном произнесла я. — Иначе хуже будет. Я больше не позволю вам бить себя.

Она взглянула на меня с таким ужасом, словно перед ней стояла не падчерица, а демон, спустившийся прямиком из Ада.

Мария Петровна больше не сказал ни слова. Она выскочила из комнаты, и я слышала, как стучат ее каблуки вниз по лестнице. Эту битву я выиграла, но что меня ждет дальше? Вряд ли я смогу бороться со всем миром в одиночку.

Когда пришла Акулина, я сразу заметила ее испуганное выражение лица. Она долго прятала глаза, меняя мне белье, а потом все-таки сказала:

— Вы уж простите, Ольга Дмитриевна, только барыня запретили баню топить.

— А я говорю, топить, — твердым голосом произнесла я. — Разве не я здесь хозяйка? Или этот дом мне уже не принадлежит?

— Дык, не знаю я… — всхлипнула девушка и взмолилась: — Барышня, я прошу вас, не злите вы ее! Беситься начнет Мария Петровна, все взвоем!

— А ну-ка, помоги мне одеться, — попросила я, глядя на себя в зеркало. — Сейчас пойдем вместе баню топить. И не бойся ничего.

Бедная Акулина побледнела, но ослушаться не посмела. Она достала какое-то простенькое платье из старого ситца и натянула его на меня. Потом девушка свернула мои волосы в обычный узел и жалобно вздохнула.

— Барышня, ей-Богу, может, в бадье помоетесь? Чего на рожон-то лезть?

— Я сказала в бане, значит в бане, — отрезала я, направляясь к дверям. — Кто у нас бани топит?

— Мужики, барышня, кто ж еще? — Акулина семенила рядом со мной, заглядывая в глаза. — А что если Мария Петровна увидят?

— И ничего. Я что в своем доме не могу в бане помыться?

— Можете, Ольга Дмитриевна, конечно, можете… Ох, беда…

Мы вышли во двор, и у меня даже дыхание перехватило от увиденного. Здесь я успела побывать лишь на террасе, а остальное открылось только сейчас. И это было невероятно, необычно, словно специально для меня построили декорации к историческому фильму… Парадный двор, раскинувшийся перед домом, просто поражал своими размерами. Здесь были разбиты цветники, имелось несколько фонтанов и все выглядело довольно ухоженным. Значит, у семьи какие-то средства все же имелись, чтобы поддерживать все это великолепие. Возможно, долги появились не так давно?

Я спустилась по лестнице с широкими ступенями и оглянулась. Белоснежная усадьба походила на дворец. На входе в дом возвышалась величественная колоннада, а на фронтоне красовались замысловато переплетенные инициалы. Наверное, они принадлежали владельцу усадьбы. Отцу Ольги или деду, а может, и прадеду.

Около главного дома размещались хозяйственные постройки. Предположительно кладовые, конюшни, псарни, комнаты для слуг и, скорее всего, баня.

— Зови мужиков, пусть топят, — сказала я Акулине, разглядывая красивую беседку, увитую плетущимися розами. — А я здесь, на свежем воздухе посижу.

— Так вот и Селиван с Афанасием, — девушка махнула рукой мужчинам, выходящим из конюшни. — Подите сюда! Барышня зовут!

— Ты посмотри на нее! Она плевать хотела на мой запрет! — Мария Петровна стояла у окна, наблюдая за падчерицей. — Что случилось с тихой, покорной Ольгой?! Это исчадие ада совершенно не похоже на саму себя!

— Что-то случилось, матушка? — Николай подошел к матери и тоже посмотрел на Ольгу, раздающую распоряжения мужикам. — Наша Оленька выздоровела?

— Она чуть не убила меня! — взвизгнула женщина, потирая запястье. — Ты не представляешь, что я испытала, когда эта змея набросилась на меня!

— Ольга напала на вас? — удивился Николай. Его глаза забегали, видимо, он вспомнил свою позорную капитуляцию. — Невероятно… Что с ней происходит?

— Я уверена, что это последствия удара головой! — воскликнула Мария Петровна и посмотрела на сына гневным взглядом. — Я ведь предупреждала тебя, чтобы ты не прикасался к ней! Что за блажь, Николя?! Ты понимаешь, что если ты лишишь Ольгу невинности, нам не удастся избавиться от нее с выгодой для нас!

— Господи, пара поцелуев это не смертельно, маменька! — раздраженно ответил молодой человек, поправляя прическу. — Я не желаю обсуждать с вами такие интимные вещи! Они касаются только меня!

— Она могла бы свернуть себе шею, падая с лестницы! И что тогда?! Как бы мы отдавали долги его милости?! — Мария Петровна ударила его кулачком в грудь. — Но сейчас дела обстоят не лучше! У Ольги повредился разум, и барон может отказаться от нее!

— Ладно, что вы предлагаете? — Николай отошел подальше от взвинченной родительницы. — Какие наши действия?

— Есть у меня одна идея… — задумчиво протянула мачеха, глядя, как Ольга заходит в беседку, увитую розами. — И чем быстрее мы ее приведем в исполнение, тем будет лучше для нас.

— Надеюсь, вы не собираетесь ее сдать в дом умалишенных? — хохотнул Николай, на что Мария Петровна зло сказала:

— Ты в своем уме?! У нас совершенно другие цели!

— Что она делает? — молодой человек удивленно смотрел на бегающих слуг. — Что ей взбрело в голову?

— Она распорядилась растопить баню! — сквозь зубы произнесла женщина. — Я запретила, но она пошла наперекор! Какая же дрянь… Ну ничего, недолго тебе осталось…

После бани я почувствовала себя намного лучше. Поднялось настроение, появилась бодрость, да и вообще теперь все выглядело немного иначе. Я еще поборюсь за свое существование. Если мне не удалось выжить в своем мире, то придется приспосабливаться к этому. Истерить, впадать в депрессию — не выход из положения. Не такой у меня характер.

На ужин мне принесли гречневую кашу, вареную курочку и целую плошку квашеной капусты. Плюс к этому какой-то травяной чай, который мне показался горьковатым, и я выплеснула его в окно. С удовольствием откушав, я улеглась поудобнее, чтобы получить настоящее удовольствие от чистого тела на свежем белье. Нужно завтра выйти на разведку. Осмотреться, понять что происходит, как живет усадьба, о чем люди говорят… Я громко зевнула, потом еще и еще, а потом провалилась в сон.

Мне снилось, что я плыла на белоснежной яхте. Ласковое солнышко светило на меня, лежащую на палубе, ветерок обдувал со всех сторон, мерное покачивание, от которого кружилась голова. Покой убаюкивал. Как же хорошо… Но тут с моей головы порывом ветра сдуло шляпу. Она упала на мое лицо и словно прилипла. Мне было трудно дышать через плотную рогожку, я попыталась смахнуть головной убор, но он будто растекался по голове, превращаясь в… мешок?!

Я резко распахнула глаза. Никакого солнышка, никакого ветерка, осталось лишь мерное покачивание. Мозг лихорадочно заработал, пытаясь понять, что происходит. Так это меня несут в темноте с мешком на голове! Ах, ты ж зараза…

Первым моим желанием было вырваться, устроить какой-нибудь погром, но я вдруг решила поступить иначе. Нет, сначала нужно узнать что происходит.

— Маленькая, а такая тяжелая! — раздался недовольный мужской голос. — Прям мешок с камнями, а не девица!

— И не говори, Гришка! Надоели эти барины со своими капризами! Теперь ему девицу подавай! Все равно ведь жениться на ней собрался, на черта она ему сейчас сдалась?! — раздраженно произнес второй.

— Думаю я, что от нее мачеха избавиться хочет. Ишь, как она улыбалась, когда мы мимо барышню проносили. Аки аспид в кружевных халатах! — Гришка захихикал. — Небось, договорились, чтобы своенравная мадама чего не выкинула, пущай в доме будущего мужа поживет. Такое часто бывает… Помнишь барина Ефимцева, Емеля?

— Дык помню, а чего с ним?

— Так говорят супружница его молодая, в дальних комнатах до самой свадьбы содержалась. Батюшка так сам распорядился, а то девка из дому два раза сбегала!

Вот оно что! Мария Петровна решила меня женишку передать! Так сказать с глаз долой… Ну вот как тут не злиться?

— Она хоть живая? — услышала я третий голос. — Может удыхнулась в мешке-то?

— Живая, живая! Открывай дверцу! — рявкнул Емеля. — Руки уже отваливаются!

Так все, прокатилась и хватит. Пора заканчивать. Как только меня погрузили в экипаж, я резко села, а потом, сорвав мешок с головы, выскочила обратно. Карета стояла посередине подъездной аллеи, это было понятно по силуэтам деревьев, которые серебрила луна.

— Куда-а-а?! — заревел кто-то из мужчин. — Держи! Убегёт!

Но бежать я не собиралась. Какой смысл? Мне нужно было показать, что со мной такие номера не пройдут. Да, с несколькими нападающими справиться нелегко, но и я не из простых.

В такой ситуации главное — быстро перемещаться в сторону ближайшего противника так, чтобы его подельнички на какой-то момент оказались за его спиной, мешая друг другу. Так и получилось. Сначала на землю спрыгнул тот, кто сидел на козлах, сжимая в руке хлыст, а следом из кареты вывалились Гришка с Емелей. Хорошо хоть луна в эту ночь светила ярко, позволяя мне видеть нападающих достаточно хорошо.

Нужно было воспользоваться этим моментом сполна, чтобы вывести из боя ближайшего ко мне соперника. Кроме вольной борьбы я владела еще кое-какими навыками, поэтому надеялась в данном случае именно на них.

Быстрота, решимость и точность. Этим я уж точно могла похвастаться. Ударив конюха в пах, я толкнула вопящего от боли мужчину прямо на его друзей, не ожидающих от меня такой прыти.

Но останавливаться было нельзя, поэтому моментально переместившись к следующему противнику, я ударила его кулаком в горло. После чего, выдвинув средний палец в том же кулаке, я хлестким ударом «прирядила» третьему мужчине в глаз.

Вой стоял на всю аллейку, но меня уже было не остановить. Схватив брошенный конюхом хлыст, я принялась бить им мужчин, помогая себе ногами. Мадам Валуева проснулась в этом теле и заревела так, как это было на ковре, когда я переполнялась адреналином. За это меня ругали, но ничего поделать так и не смогли.

— Убью-ю-ю! Переломаю-ю-ю! — рявкнула я после того, как прокричалась. — Мокрого места не оставлю-ю-ю!

Мужики ползли прочь от меня, вставали и падали, и когда им, наконец, удалось отбежать подальше, я услышала, как они причитают:

— Господь милостив, спаси и сохрани! Царица небесная! Николай Угодничек! Дьявол спустился на землю!

— Вот так вот… Вот и все… — мое дыхание было сбивчивым, сердце еще ухало в груди, а адреналин все еще блуждал в моей крови. Нужно успокоиться.

Отшвырнув хлыст, я пошла к дому, сжав кулаки. Господи, дай мне силы не прибить мачеху прямо сейчас. В здешнюю тюрьму не хотелось. До моих ушей донесся звук мчащегося прочь экипажа, и я довольно улыбнулась.

Дверь оказалась закрытой. Значит, выперли сиротку, и спать? Ничего, меня в дверь, а я в окно…

Внимательно осмотрев фасад, я поплевала на руки и полезла вверх, цепляясь за выступы. Нет, положительно телу Оленьки не хватает выносливости. Ничего, займусь этим в самое ближайшее время.

Окошко в моей спальне было открыто. Нырнув в него, я минут десять просто сидела на полу, дожидаясь, когда пройдет дрожь в руках и ногах. Потом рухнула на кровать и вырубилась.

Громкий петушиный крик вывел меня из состояния полудремы, в которой я пребывала последние полчаса. Тело ныло от вчерашних приключений, но мне не терпелось увидеть лицо мачехи.

Дверь в комнату открылась, и я услышала тихое всхлипывание. Пришла Акулина.

— Ой, божечки… покинула нас барышня… родная наша-а-а… Избавились злыдни-и-и… ухайдокал-и-и-и… ой… ой…

— Ты чего причитаешь? — я медленно поднялась. — Умер кто-то?

— А-а-а-а! Свят-свят-свят! — девушка упала на стул, закрыв рот ладошкой.

— Привидение увидела? — усмехнулась я. — Успокойся, я это. Я.

— Так Мария Петровна сказали, что мы вас больше не увидим! Что отправились вы к своему жениху и станете гостить там до самого венчания! — Акулина поднялась и медленно приблизилась ко мне. — Как же вы в своей комнате очутились?

— Каком кверху, — засмеялась я, потягиваясь. — Давай умываться да одеваться. К завтраку хочу успеть.

— Чево происходит-то? Не пойму я! Но боязно мне, ужасть как! — девушка взволнованно бросилась к кувшину. — Воды нет. Я мигом, тепленькой принесу!

— Не вздумай сказать, что меня видела, — наказала я ей. — Смотри у меня!

— Ничего не скажу, родненькая наша! Ни словечка! Ни в жисть! — девушка выскочила из комнаты, прижимая к себе кувшин, а я подошла к окну. В него врывались первые лучи солнца, скользя по шторам золотистыми бликами. Небольшая бабочка затрепетала передо мной крыльями и уселась прямо на нос, щекоча бархатистыми лапками. Быть добру…

— Войны хотите? Вы ее получите… Оленька вам устроит…

Акулина вернулась быстро. Девушка поставила кувшин на столик и быстро заговорила:

— Никто ничего не знает, барышня! Я молчком, бочком да к вам!

— Молодец, — похвалила я ее. — Что мачеха, к завтраку собирается?

— Одеваются! А барин уже сидят на террасе! — Акулина достала из шкафа полотенце. — Давайте-ка, я тепленькой водичкой на вас полью!

Помывшись, я надела чистое платье, замечая, что служанка с любопытством поглядывает на меня. Видимо ей было очень интересно, как я оказалась в своей комнате, если меня отправили к жениху.

— Молчи, пока я перед мачехой не появлюсь! — приказала я ей. — Чтоб ни одна живая душа!

— Молчу, барышня! Молчу! — закивала Акулина. — И словечка не вымолвлю!

Я вышла из комнаты и спустилась вниз. Дверь на террасу находилась в гостиной, но, разогнавшись сначала, я все же притормозила, услышав голоса. Нет, нет, нет… Нужно послушать. В моем положении нужно внимательно слушать, а не бежать сломя голову.

Подкравшись на цыпочках к открытой двери, я замерла.

— Это ж как ты до такого додумалась? — в неприятном голосе Николая прозвучала насмешка. — Силой нашу Оленьку отдать…

— Хватит с меня, — резко ответила ему Мария Петровна. — Надоело терпеть ее! Пусть поживет в доме своего будущего супруга до венчания. Его милость пообещал, что примет все меры для того, чтобы Ольга стала послушной и ласковой.

— Интересно, что же там происходит… Так хочется узнать, как встретили ее, как приняли… — Николай веселился, а мне хотелось придушить его.

— Ой, не смеши! — воскликнула мачеха, но все же сама принялась похохатывать. — Хорошо встретили! Не сомневайся! Пока весточки не было, но думаю, с минуты на минуту доставят нам новости, а может, и сам барон явится!

Они еще несколько минут смеялись, обсуждая мое незавидное положение, а я приходила в ярость. Ну, почему? Почему нельзя сейчас ворваться на эту чертову террасу, и «хыч-хыч» — все на полу со сломанными конечностями! Нет, мне нужно быть терпеливой.

Но мои планы поменялись в один момент. Перестав смеяться, Мария Петровна серьезным голосом произнесла:

— Хорошо, что Черкасов умер до того момента, как Ольге двадцать один годок-то исполнился. Тогда бы мы с тобой не знали, что и делать. Вовремя его Бог прибрал.

— Дураком был, дураком и помер, — лениво произнес Николай. — Верил вам матушка. Опекунство назначил над Оленькой… Рохля, а не мужик. Характеру никакого… Все он вас с Ольгой девоньками величал. Мои девоньки, мои девоньки… Тьфу!

— Давай будем уважительными. Если бы не он, неизвестно как бы наша жизнь сложилась. Ты вырос в достатке, мне супруг ни в чем не отказывал… Не было бы этой… вообще, не жизнь — рай! — мачеха тяжело вздохнула. — Упокой Господь его душу.

Такого я точно не ожидала. Не нужно иметь семи пядей во лбу, чтобы понять всю опасность ситуации. Этому телу было семнадцать лет. Совершеннолетие, по словам мачехи, наступает в двадцать один, значит, мне еще четыре года под ее опекой находиться?! Вернее под ее опекой до замужества, потом уже я буду под строгим присмотром толстогубого барона. Вот так дела…

Мои мозги лихорадочно заработали. Итак, пусть я выиграла этот бой, но ведь и они не сдадутся. Рано или поздно за мной приедет целая «зондеркоманда» с карательной миссией в виде доставки к вонючему старику. Не прелесть ли?

Я была в очень опасном положении и, если выражаться спортивными терминами, находилась «на мосту», чтобы избежать туше.

Тугодумство никогда не было моим недостатком. Решения я принимала быстро и приводила их в действие незамедлительно. Уже потом становилось ясным, правильным ли был мой поступок или нет, но в основном я ни о чем не жалела. Все же лучше действовать, чем ждать.

— Завтрак откладывается… — прошептала я и, включив третью скорость, помчалась в кабинет, под дверями которого совсем недавно подслушивала разговор своих родственничков. Главное, не встретить слуг!

Кабинет был отделан дубовыми панелями, а из мебели в нем стояли несколько стеллажей с книгами, стулья, диван и два кресла. Большой письменный стол выглядел довольно внушительно, словно когда-то за ним сидел настоящий великан. На конторке, стоящей рядом, переливались под лучами утреннего солнца пузатые графины с домашними наливками, а с ними и тяжелые рюмки.

Мне это было неинтересно, ибо, будучи спортсменкой, спиртное не воспринимала. Бокал вина — моя норма.

— Где же вы прячете деньги? — прошептала я и первым делом бросилась к столу. Возможно, в ящиках что-то найдется.

Но дергая то один, то другой, я поняла, что счастья мне не светит. Все ящики оказались закрыты.

— Ольга Дмитриевна, как вы здесь?! Неужто из плена вырвались?!

Я резко выпрямилась. В дверях стоял Селиван с деревянным ведром. Мужчина удивленно смотрел на меня, но не спешил переступать порог.

— Знаешь, где деньги хранятся? — я нахмурилась. — Ну?

— Вы что, бежать удумали? — Селиван бросил ведро и вошел в кабинет.

— С чего ты взял? — я настороженно наблюдала за ним.

— Я, конечно, мужик неграмотный, но не дурак ведь, барышня… — тяжело вздохнул Селиван. — Вы у жениха сейчас должны быть, знамо ведь… С утра вся дворня переживает. А тут оказывается и не так все! Вы здесь, да еще денежки ищите… Но я вам вот что скажу, Ольга Дмитриевна, прошу вас, возьмите меня с собой!

— Пока у нас нет денег, мы далеко не убежим, — я задумчиво смотрела на него, размышляя, как этот человек может мне пригодиться. — Ты бежать хочешь?

— Хочу! Пусть лучше как беглого ищут, чем так мучиться! — мужчина бросился мне в ноги. — Сил нет! Видел я, как барин в верхний ящик кошель с монетами прятал, может, до сих пор лежат?

Кошель с монетами это не совсем то, чего я хотела, но времени на размышления не было.

— Сможешь ящик открыть?

— Смогу! — Селиван подошел к столу и, встав на колени, принялся изучать замок. — Возьмете меня с собой?

— Возьму. Как только в наследство вступлю, тебе и бояться нечего будет, — ответила я, понимая, что мы будем привлекать внимание. Но и отказаться от сопровождения было бы глупо, тем более, что человек знал этот мир, ибо был рожден в нем.

Буквально через несколько минут раздался щелчок.

— Барышня, открыл! — Селиван резко поднялся. — Вы бы не тянули… Времени, ой как мало!

Я подошла к столу, взглянула на содержимое ящика. Довольно «упитанный» кожаный кошель и какие-то бумаги. А почему не прихватить все? Возьму, а потом разберусь. Гадость-то напоследок родственничкам учудить — святое дело…

Опустошив ящик, я направилась к двери, но Селиван остановил меня.

— Погодите, барышня, я проверю, нет ли кого.

Он вышел из кабинета, но через минуту вернулся.

— Быстрее. Идите в свою комнату, соберите вещи. Только не мешкайте. Я буду ждать вас в конце подъездной аллеи. Барыня меня в город за сахарной головой послали. Будет ей голова…

Кивнув, я побежала в свою комнату, совершенно не понимая, что должна брать с собой. В этих дурацких одежках попробуй еще разберись!

Открыв шкаф, я уставилась на наряды, принадлежащие Оленьке и скривилась. Что брать-то?!

— Что это вы делаете? Вы же на завтрак пошли, Ольга Дмитриевна?

Я резко обернулась и увидела Акулину, которая, вытаращив круглые глаза, смотрела на бумаги и кошель, прижатые к моей груди.

— Ты-то что здесь делаешь?! — прошипела я, но она ничуть не смутилась. Проигнорировав мой вопрос, девушка прошептала:

— Вы что, денежки стащили? Матерь божья, неужто бежать задумали?!

Вот где ты взялась на мою голову!

— Тише ты! — я затащила ее в комнату и закрыла дверь. — Не дай Бог, кто услышит!

— Ежели вы уходите, и я с вами пойду! — заявила Акулина плаксивым голосом, падая на колени. — Не будет мне туточки жизни!

— Как бы ты жила, если бы меня замуж отдали?! — я зло смотрела на нее. Время шло, и это было плохо.

— Так барыня сказали, что я с вами в дом мужа перееду, буду вам прислуживать, — девушка тихонечко завыла. — Не бросайте-е-е… помру-у-у, ой помру-у-у-у! Вернетесь, а Акулинка в могиле-е-е холодно-о-ой!

— Черт с тобой! Пошли! — я покосилась на шкаф. — Вещи собери. Быстро! Ты знаешь, как незаметно выйти из дома?

— Знаю! — Акулина подскочила на ноги. — Сейчас все сделаю! Маленько погодите!

Девушка действительно быстро собрала нужные вещи в саквояж, стоявший под кроватью, потом умчалась за своими. И уже через двадцать минут мы крались к подъездной аллее продираясь сквозь колючие кусты шиповника.

— Другой дороги не нашлось?! — прошипела я, чувствуя, как саднят царапины. — По шиповнику поперлись!

— Зато не увидит никто! — заявила Акулина, волоча узел со своим скарбом. — Чего ныть-то, барышня? Нам ведь кровь из носу надобно, чтоб скрытно… Терпите, голубушка.

Селиван, как и обещал, ждал нас в конце аллеи, сидя на передке с зажатыми в руках вожжами.

— Наконец-то! — он увидел Акулину и возмущенно протянул: — Эту-то, куды?!

— Туды! — огрызнулась девушка, забираясь в телегу. — Тебе-то что? На горбу, что ль, повезешь?!

— Прячьтесь! — вдруг рявкнул Селиван. — В солому! Бегом!

Мы не стали задавать глупых вопросов и зарылись так глубоко, что торчали одни носы. Послышался стук копыт — мимо на всех парах промчался экипаж.

— Барон! — Селиван оглянулся и, волнуясь, спросил: — Готовы?!

— Готовы! — пропищали мы, и телега быстро поехала по ухабистой дороге.

Куда я направлялась, было одному Богу известно. Но меня это не пугало, ведь по большому счету здесь все было чужим.

— Ничего, я вернусь… Вернусь, зараза… — прошептала я и, высунув руку из сена, показала неприличный жест в сторону удаляющейся усадьбы. — Вы еще узнаете, на что Оленька способна!

Через какое-то время Селиван позволил нам вылезти из соломы.

— Все, барышня, туточки не страшно. Я к реке свернул, там тоже дорога имеется. Плохая, конечно, но что поделать…

Я с любопытством огляделась, рассматривая красоты, медленно проплывающие мимо. Лес тянулся сплошной линией и по ту сторону реки, и по эту. От этого великолепия замирало сердце. Макушки у елей почти касались ярко-голубого неба, между ними виднелись осины, березы и дубы, под сенью которых покачивались изумрудные перья папоротника. Жужжали насекомые, пели птички, а ближе к воде с двух сторон расположились лужайки с сиренево-розовыми метелками кипрея. На противоположном берегу не очень широкой реки виднелись плакучие ивы, чернели камыши, в которых покрикивали чирки.

— Селиван, а куда мы направляемся? — спросила я, жмуря глаза от ярких лучей солнца, пронзающих ветви деревьев, словно стрелы. — В какую сторону путь держим?

— Дык куды, куды… думать надобно… Беглые-то в южные губернии зачастую направляются… в Астраханскую к примеру… Земли там много, но и опасно. Калмыцкая степь рядом… — мужчина почесал затылок. — Но вам в такое место нельзя… вы же барышня! В Сибирь еще бегут, да ну… это ерунда, Ольга Дмитриевна! Нам нужно здесь себе место искать!

Да уж, с побегом из усадьбы проблем только прибавилось. Как можно устроиться в этом мире? Еще и с беглыми крепостными…

— У меня тетка в Калуге живет, — подала голос Акулина. — Правда давно не общались… Я ее только раз в жизни и видела… Матушка моя ведь за крепостного замуж пошла из вольных.

— Не думаю, что она чем-то поможет нам, — я не собиралась совершать глупые поступки. Тетка вполне могла сдать нас.

В городе все-таки скрыться легче, чем переезжать из губернии в губернию, привлекая к себе внимание. Здесь же наверняка есть какие-то заставы, на которых велика вероятность быть задержанными. Тем более без документов. Я несовершеннолетняя, мои спутники тоже вызовут подозрение.

— А у вас документы есть? — поинтересовалась я, на что Селиван ответил:

— Ольга Дмитриевна, да вы что ж это, таких простых вещей не знаете? Крепостным хозяин выписывает «прокормежный паспорт», ежели кто на заработки собрался. Пропускной документ требуется даже для ярмарки!

— Крепостные могут на заработки ездить? — для меня это было открытием, но своими вопросами я явно вызывала недоумение у Селивана.

— Барышня, голубушка, крестьянин, отпущенный на заработки оброку-то больше принесет, чем тот, который плохую землю пашет… Такие дела. Вы не волнуйтесь: главное, пристроимся как-нибудь. Я работу сыщу, а вы с Акулиной мои дочери… а как по-другому? Знамо, что из барышень в дочери мужика перевернуться удовольствие невеликое, но ежели решились на побег, тут уже выбирать недосуг.

— Если надо, я и сама работать пойду, — проворчала я, особо не понимая кем, но главное, что меня это не пугало.

— Господь с вами, барышня! — Акулина подползла ко мне поближе. — Вы? Работать?! С ума сошли, что ль?! Кем?!

— Не знаю, а кем женщины работают? — пожала я плечами. — В городе ведь легче устроиться.

— Вы пойдете в прачки или в прислуги? — весело отмахнулась от меня девушка. — Глупости, какие! Или же на табачную фабрику? Ой, не могу!

Но вот мне было абсолютно не смешно. Кто знает, сколько мыкаться придется.

Когда солнышко стало ощутимо припекать, Селиван съехал в низину за невысокий холм и сказал:

— Отдохнуть надобно. Пообедать, чем Бог послал.

— Сейчас, сейчас! — Акулина засуетилась у своего узла. — Я тут кое-чего собрала!

— Да и я ушами не хлопал! — засмеялся мужчина. Он порылся в соломе и достал корзину, накрытую льняным полотенцем. — В погреб заглянул, чего уж тут...

Мы уселись на расстеленный им тулуп у телеги, наслаждаясь прохладой, идущей от реки. Акулина порезала большим ножом сало, луковицу, небольшой каравай ржаного хлеба. Почистила вареные яйца и поставила в центр котелок с холодной кашей.

— Я подумал, нам она вкуснее покажется! — подмигнул Селиван. — И котелок пригодится!

И действительно, эта незатейливая еда показалась мне самым вкусным из того, что ела в жизни. Да и вообще, на природе поедается всё, в больших количествах и с заразительным удовольствием.

Запив обед яблочным квасом, мы с Акулиной легли подремать в телегу, а Селиван устроился на тулупе. Над нами тихо шелестела листва, рядом плескалась река, и вскоре из-под телеги раздался храп. Акулина тоже засопела, положив ладошки под щеку, а я все думала, глядя в чистое небо.

Работы я не боялась, но вот с документами могли быть проблемы. А еще меня мог кто-нибудь узнать, ведь все-таки Оленька происходила из хорошей семьи.

Из размышлений меня вывело тоненькое хныканье. Это еще что такое? Я приподнялась на локтях и прислушалась. Может, птичка какая? Нет, звуки, которые я слышала, явно издавала не птица и не животное. Да это ведь ребенок!

Сначала мне стало страшно. А что, если нас увидят? Может, стоит разбудить Акулину и Селивана и уезжать? Или все же посмотреть?

Я спрыгнула с телеги, снова прислушалась, после чего пошла вокруг холма. Хныканье прекратилось. Когда перед моими глазами показалась часть перевернутой коляски, я резко остановилась, а потом быстро пошла к ней. Да здесь произошла целая катастрофа!

Коляска лежала на боку, рядом тяжело дышала одна лошадь, а вторая вообще не подавала признаков жизни. Где же люди?! Где ребенок?!

С гулко бьющимся сердцем я бросилась к месту аварии, переступая через перевернутые сундуки. Вещи, выпавшие из них, разноцветными пятнами лежали на траве и висели на ветвях кустов, росших на холме.

Первого я увидела мужчину: видимо, это был возница. Явно мёртвый — это я поняла сразу по неестественно вывернутой шее. После чего мое внимание привлекли ноги в чулках, торчащие из-за коляски. На одной из них был надет темный туфель на каблуке. Женщина.

Я подошла ближе, надеясь, что она жива. Но, увы, лицо бедняжки заливала кровь из большой раны на лбу. Где же малыш?

Ребенка я обнаружила в кустах. На первый взгляд с ним все было в порядке. Малыша прижимала к себе полная женщина, одетая в простое платье. Ее толстая коса зацепилась за ветви, отчего голова почти висела над землей.

Я подошла ближе, моля Бога, чтобы хоть ребенок оказался жив, и попыталась забрать его из спасительных объятий. Няньки? Кормилицы?

Женщина вдруг застонала и, схватив меня за руку, уставилась угрожающим взглядом.

— Тише, тише… Я хочу вам помочь… — я погладила ее по руке. — Не бойтесь меня.

Женщина отпустила мою руку и посмотрела на ребенка. Малыш снова захныкал, после чего на ее лице промелькнуло такое облегчение, что стало понятно: она его очень любит.

Я полезла выше, отцепила косу бедняжки от ветвей, представляя как ей тяжело было держать голову в таком положении.

— Спасибо вам… спасибо… — она попыталась сесть, но вскрикнув, рухнула назад. — Ох, нога! Нога!

— Разрешите, я посмотрю? — я приподняла ее юбку. — Да тут перелом большой берцовой…

Правая нога женщины опухла, посинела, по ней разбежалась сетка кровоподтеков.

— Горе мне горе! — завыла она, а следом громко заплакал ребенок. — Ой, как быть-то теперь?! Где хозяйка моя?! Где хозяйка моя, Елена Федоровна?!

— Умерла она, — сказала я, испуганно оглядываясь по сторонам. Этот кипиш был совсем ни к чему. — И извозчик ваш умер.

— А-а-а-а! — еще громче запричитала женщина, глядя на ребенка. — Сиротка ты моя! Сиро-о-отка!

— Тише! Пожалуйста! — рявкнула я. — Или вы хотите, чтобы сюда плохие люди пришли?!

Что я еще могла сказать, чтобы она заткнулась?

Это подействовало. Она захлопнула рот и испуганно посмотрела на меня.

— Тут шайки, что ли водятся? А вы кто?

— Где их только не водится, — я присела рядом с ней и сказала: — Потом узнаешь, кто я. Лежи не шевелись, сейчас я помощь приведу.

Пока я шла обратно к телеге, думала о том, как помочь. Для начала нужно наложить шину, потом оттащить женщину к телеге. Еще и ребенок! Единственным выходом было оставить их в ближайшем населенном пункте, а там пусть шлет весточку близким ребенка. Есть же у погибшей матери какие-то родственники…

— Наказание Господне! — проворчал Селиван, когда я разбудила его и рассказала о случившемся. — Их-то куда?! Нам сейчас нельзя на люди показываться! Вы это понимаете?

— Понимаю, но ведь не бросить же их умирать? У женщины сломана нога, ребенок совсем маленький! — уговаривала я его. — Давай хотя бы сюда ее притащим!

Я порылась в саквояже и вытащила оттуда ночную сорочку. Пригодится, чтобы наложить шину.

— Ладно, чего уж тут поделаешь! — мужчина растолкал Акулину. — Вставай, помогать пойдешь!

— Чево? Чево? Куда? — девушка не понимала спросонья, что происходит. — Кому помогать?

— Пошли, увидишь. Чево да куда… Раскудахталась…

— Барышня, чево приключилось? — девушка жалобно взглянула на меня.

— Людям помочь нужно. Пойдем с нами.

Савелий направился за холм, а мы, не отставая, следовали за ним.

— Мамочки! — взвизгнула Акулина, увидев тела погибших. — Я мертвяков боюсь! Можно я не пойду, барышня?

— Нельзя. Ребенка же должен кто-то нести! — я оттеснила ее в сторону. — Не смотри на них, и все.

— Какого ребенка? — девушка моментально позабыла о своих страхах.

— Грудного! Давай потом все вопросы задавать будешь!

Мы подошли к женщине, которая тихо постанывала на том же месте. Она дала ребенку грудь, прикрывшись шалью, и он довольно сопел. Значит, все-таки кормилица.

— Найди-ка мне длинные палки, — попросила я Селиван. — Нужно зафиксировать ей ногу.

— Что надобно сделать? — мужчина сдвинул густые брови.

— У нее сломана нога, нужно, чтобы она не двигалась, понимаешь? — я мысленно застонала. Нужно следить за языком.

— А-а-а-а… — он кивнул, но в его взгляде все равно читалось недоумение. Видимо, я все-таки вызывала у него кое-какие вопросы.

— Тебя как зовут? — спросила я женщину. — Вы куда ехали?

— Прасковья я, — всхлипнула она, и по ее щекам полились слезы. — Господи, как же оно теперь будет? Ох, все… все прахом пошло…

— Куда вы ехали, Прасковья? — снова спросила я. — У ребенка есть еще какие-нибудь родственники? Меня, кстати, Ольга Дмитриевна зовут.

— Ой, а я сразу поняла, что вы барышня! Так грамотно изъясняетесь! — Прасковья вытерла глаза краем шали. — Родственники у Танечки есть, вот только она им не нужна. Елена Федоровна, хозяйка моя, овдовела недавно… Так муж ейный, Сергей Гаврилович, перед смертию отписал часть своих сбережений дядюшке своему. Но не просто так, а чтобы он принял дочь его и супругу, да заботился о них.

— А он что, знал что умрет? — спросила я, внимательно слушая ее рассказ. — Муж хозяйки твоей?

— Дык, болел он долго… Доктором был, а себя не вылечил, — тяжело вздохнула Прасковья и облизнула пересохшие губы. — У Елены Федоровны вообще никого не было. Рано осиротела она, бедняжка… За Сергея Гавриловича с радостию пошла, хоть и старше он ее был. Теперь-то встретились, небось, на том свете…

— А почему ты говоришь, что ребенок никому не нужен? — я посмотрела на Акулину, которая сидела, раскрыв рот. — Принеси квасу. Сидит, рот раззявила.

— Ага. Я мигом! — девушка умчалась, а Прасковья продолжила:

— Так Сергей Гаврилович с ним связей не имел. Вроде как повздорили они сильно. А Танечку родственник этот и не видел никогда, как и Елену Федоровну. Мать-то родная дитя своего в обиду не даст, а теперь сиротка она… Меня уж точно выгонят. Кому калека нужна? А еще хозяйка переживала, что у дядюшки характер дурной… Все боялась бедняжка ехать, а куда деваться?

Прибежала Акулина с квасом, и Прасковья жадно напилась.

— А разве у доктора дома не было? Зачем твоей хозяйке ехать куда-то нужно было? — задала я резонный вопрос. — И что он своей жене ничего не оставил?

— За дом сплачивали они каждый месяц. Снимали у генеральши вдо́вой, — ответила женщина. — Сергей Гаврилович из обедневших ведь… Сильно не разбежишься. Что было у него, поделил между супругой и дядюшкой. Вот так мы и поехали в чужое место к незнакомым людям… Да только хозяюшка моя в этой дороге погибель свою нашла…

Странный, конечно, этот Сергей Гаврилович… Почему жене все не оставить? Ребенку своему? Может, боялся, что не так распорядится?

— Неужто дядюшка этот никогда не видел хозяйку твою? — Акулина придвинулась к ней с горящими от любопытства глазами.

— Говорю ж, не видел, — подтвердила Прасковья, морщась от боли. — Ох, наверное, помру скоро…

— Не помрешь, — я огляделась по сторонам, в поисках Селивана. Мужчина спускался сверху, неся палки. — Все срастется. Будешь как новенькая.

— Барышня, а что если вам ее хозяйкой прикинуться? — вдруг сказала Акулина, и я удивленно повернулась к ней.

— Чего?

— Это как прикинуться? — Прасковья заволновалась. — Ты чего удумала, шельма?! Вы вообще, кто такие?! Откеля путь держите?!

— Тише ты! Сама шельма! Обзываться она удумала! — огрызнулась девушка. — А я ведь дело говорю!

Чтобы успокоить Прасковью я рассказала ей, что бегу от мачехи и нежеланного замужества, а предложение Акулины не выходило у меня из головы. Нет, все-таки это не по-человечески. По отношению к покойной некрасиво…

— Ой, беда… — протянула Прасковья, качая головой. — Знать и вы попали как кур в ощип… Эх…

— Вот я и говорю, что друг другу помочь надобно! — гнула свое Акулина. — Ты, Прасковья, при дите останешься. Никто тебя не выгонит. Наша Ольга Дмитриевна девку вашу в обиду точно не даст! Нам как хорошо будет! Не придется мыкаться, место себе искать! Все чин по чину, и не придерется никто!

— А как же… — Прасковья посмотрела на перевернутую коляску. — Не по-Божьи это…

— Схороним! Так не бросим, не волнуйся! — деловито произнесла девушка. — И молитовку прочтем за упокой!

Я с изумлением смотрела на нее. Вот ушлая! Не Акулина, а прожженная аферистка!

— О дите да о себе подумай, Параша! — тягучим голосом сказала девушка, тыча пальцем в младенца. — Мы ведь тебя как с собой повезем? Сами в бегах! Нам в деревни соваться нет резону!

К нам подошел Селиван и положил передо мной гладкие уже без сучков палки.

— Пойдут, Ольга Дмитриевна?

— Пойдут. Спасибо.

Я разорвала сорочку, но ее оказалось мало, и Акулина притащила свою нижнюю юбку.

— Сейчас будет больно, — предупредила я Прасковью, прежде чем зафиксировать ногу. Она кивнула и, закусив губу, крепко зажмурилась.

Когда Селиван отнес ее в телегу, она вдруг схватила меня за руку и прошептала:

— Давайте сделаем, как девка ваша говорит. Согласная я.

Я пожала в ответ ее руку, принимая правила игры.

Селиван выслушал меня, но по его лицу я не понимала, как он к этому относится. Почесав бороду, мужчина перекрестился, а потом сказал:

— Ежели Господь так сподобил, то мы и противиться случаю не станем. Ведь все по Его воле делается. Только прибраться там нужно, барышня, чтобы следов не осталось. Берите Акулину, да пойдем.

Он оттащил покойных ближе к деревьям, чтобы мы не смотрели на них, и взялся за рытье могил. Мы же собирали вещи, аккуратно складывая их в сундуки. Благо, что у Елены их было не очень много.

После того, как Селиван похоронил погибших, он разбил коляску и сказал:

— Останемся здесь до завтра. Сжечь это надобно.

Я понимала, что мы ввязываемся в очередную авантюру, но, прикинув все за и против, снова принялась успокаивать себя. У меня нет другого выхода. Только вот на меня свалилась ответственность за младенца, с которыми я никогда не имела дело!

Прасковья стонала в телеге, а малышка хныкала, лежа рядом.

— Ей нужно пеленки поменять, — сказала женщина, обращаясь к нам с Акулиной. — В маленьком сундуке Танечкина одежа…

— Сейчас я воды нагрею, — Селиван пошел разводить костер, а я растерянно смотрела на ребенка. Как я стану прикидываться ее матерью, если не знаю, что делать?!

— Не переживайте, Ольга Дмитриевна, я все сделаю, — ко мне подошла Акулина. — И поменяю пеленочки, и прополощу.

Господи, как хорошо, что со мной такие люди… Но с ребенком все равно нужно искать контакт. Для девочки я чужая, и это будет видно.

От коляски Селиван избавился, так же как и от лошадей. Второе животное тоже умерло, но это было к лучшему. Иначе пришлось бы его убить. Их трупы он сбросил в реку, так как рыть для них ямы было неоправданным трудом. Ночь прошла спокойно, и ранним утром мы снова отправились в путь-дорогу. Только теперь у нас имелся конкретный маршрут. А еще у меня появились документы.

Я с интересом раскрыла паспорт погибшей женщины и прочла: «Имя, отчество, фамилия: Волкова Елена Федоровна. Звание: жена уездного доктора. Время рождения или возраст: Шестого января тысяча восемьсот двадцать шестого года. Вероисповедания: Православного. Состоит ли либо состояла ли в браке: Замужняя (зачеркнуто). Вдова.

На вид мне, конечно, дать двадцать один год можно было с большой натяжкой. Миниатюрность придавала этому телу детскости. Но люди ведь разные бывают. Как говаривала моя бабушка: «Маленькая собака до старости щенок».

Для меня, у нее находились и другие пословицы и высказывания. Маленькой я не была с рождения. Когда меня принесли из роддома, бабушка всплеснула руками и протянула:

— Божечки, да мы это дитё не прокормим…

Когда же я начала расти, становясь все выше своих сверстников, бабушка стала переживать, что «такую дебелую девку» никто замуж не возьмет. Мама спорила с ней, меня успокаивала, но старушка была непреклонна.

— С маленького дерева ягоду берут, а под большое по нужде садятся!

Я начала заниматься спортом, и мама бросилась кормить меня по всем правилам, мотивируя это тем, что «ребенок тратит много энергии». Как сказал тренер: «Чтобы сколько потратила, столько и восстановила».

Бабушка всегда наблюдала с легкой насмешкой за мамиными «танцами с бубном» вокруг меня. И на ее: «Оля, ты наелась?», «Оля, ты точно не голодная?», говаривала:

— Мы сейчас поедим, да в попу поглядим, если дырочка есть, мы еще будем есть…

Я улыбнулась, вспоминая свою прошлую жизнь. Все-таки мне спокойнее, что у меня никого не осталось. Некому плакать обо мне.

Ехали мы медленно, останавливаясь, чтобы перекусить, да и ребенок требовал внимания. Поэтому в Москву наша компания должна была прибыть только к следующему утру.

Прасковья с опаской, но давала мне девочку, ни на секунду не отводя взгляда. Я же боялась хрупкости младенца, который, на удивление, оказался совершенно не капризным. Танечка рассматривала меня голубыми глазками, посасывая палец, и ни разу не заплакала на моих руках.

— Не бойтесь, барышня, — Акулина не отходила от меня. — А ежели бы вы замуж вышли и своего народили? Так и к этому привыкнете.

Но меня это как раз и волновало. Привыкну, конечно. Вот только как быть потом, в будущем? Если придется вернуться домой, то придется и признаться, что ребенок чужой. А значит, мы совершили преступление. Или же никогда больше не вспоминать, что я Ольга Черкасова, и жить жизнью погибшей Елены Волковой. Дилемма…

К вечеру мы повернули к лесу, чтобы скрыться в его густой чаще. Селиван пошел собирать хворост для костра, Прасковья кормила Танечку, а Акулина доставала остатки наших съестных запасов.

— За березками родничок бьет. Надобно бы воды набрать, — сказал Селиван, вернувшись с охапкой дров.

— Я схожу, — взяв бутылку, я не спеша пошла к белоснежным стволам березок, чувствуя усталость. Дорога выматывала. Все тело ныло от езды в телеге, хотелось размяться, а еще лучше потренироваться, но пока это мне было недоступно.

Родничок был небольшим, но кристально-чистым. Я набрала в ладошки прохладной водицы и с наслаждением напилась, а потом умыла лицо. Сразу стало лучше.

Присев на траву я не удержалась от соблазна и легла, раскинув руки. Надо мной покачивались кроны деревьев, между ними виднелось вечернее небо с легким белесым налетом от дневной жары. Хотелось вот так и лежать, не шевелясь. И чтобы легкий ветерок перебирал мои волосы…

И тут до моих ушей донеслись голоса. Мужские. А потом испуганный голосок Акулины.

Я быстро поднялась на ноги и осторожно, стараясь не шуметь, пошла в сторону нашей стоянки.

Их было трое. Бородатые, неопрятные, они жадно разглядывали Акулину, которая прижималась к телеге. Селиван сжимал в руках топор, но мужики лишь громко смеялись, чувствуя свое превосходство.

— Положи-ка, топор, дурачина, — насмешливо произнес один из них. — Не ровен час, кого-нибудь ранишь. Мы же тебя потом в порошок сотрем.

— Оставьте нас! Что ж вы к бабам привязались, ироды?! — Селиван не собирался опускать свое оружие. — Младенец с нами! Побойтесь Бога!

— Не боимся мы ни Бога, ни черта… А бабы так то вообще не люди! — второй бандит резко дернулся в сторону Селивана, но тут же отступил, гадко смеясь. — Деньги есть? Выворачивай карманы! А ты, девка, подь сюды!

Он потянулся к Акулине, но та нырнула под телегу.

— Не уйдешь ведь! — мужик рванул было за ней, но Селиван замахнулся на него топором.

— Отступись, окаянный!

Вот черт… С такими лбами справиться нереально! Наверняка у них имеется какое-то оружие. Но и просто смотреть, как нападают на моих спутников, я тоже не могла.

Оглядевшись, я заметила довольно приличную палку и, подняв ее, вышла из своего укрытия. Бандиты стояли ко мне спиной, и даже если бы я не особо осторожничала, они бы ничего не услышали. Но лицо Селивана изменилось, стоило мне появиться в поле его зрения. Хоть бы он не выдал меня!

Один из головорезов все-таки обратил внимание на его взгляд и резко обернулся. В его руке был зажат нож. Он дернулся ко мне, но я не растерялась и нанесла ему упреждающий удар палкой в горло, перенеся полностью вес тела на левую ногу и слегка оттягивая туловище назад.

Мужчина упал, хрипя и хватаясь руками за шею. А я уже приготовилась отоварить второго, краем глаза видя, как Селиван бросается на третьего, но тут раздался громкий окрик:

— Эй! А ну прочь от женщины, шакалы!

С изумлением я наблюдала, как к нам приближается мужчина в шапке из черного барашка с синим верхом и в расшитой серебром синей черкеске. Темная аккуратная борода, кавказские черты красивого смуглого лица… Он был строен, но с хорошо развитым плечевым поясом, что говорило о физической подготовке данного экземпляра. По сравнению с моим бывшим парнем, у которого были в лепешку смяты уши, а на лбу красовался шрам, этот казался принцем из восточной сказки.

У меня даже дух перехватило от мужественности, которую излучал этот мужчина. Я таращилась на него, позабыв о своих врагах, и когда последний, оставшийся на ногах, неожиданно возник передо мной, прямо разнервничалась. Нет, ну что такое!

Мой удар был без размаха, снизу вверх, жёстко, носком. Цель — выбить коленную чашечку и порвать связки колена, чтобы это недоразумение хромало всю оставшуюся жизнь. Конечно, был вариант, что от болевого шока он вообще отправится к Богу. Кто знает, что у него с сердечком?

У бандита сначала перехватило дыхание, а потом, он дико заорал, падая мне под ноги.

— О-о-о… — незнакомец, спешащий нам на помощь, резко остановился. Он смотрел то на меня, то на поверженного противника, и его красивые брови поднимались все выше.

— Здрасьте… — протянула я, по-дурацки улыбаясь, и не в силах перестать это делать. Господи, как же убрать из глаз этот щенячий восторг?!

— С вами все в порядке? — спросил незнакомец с легким акцентом, почему-то глядя на мои ноги. — Вы не ранены?

Ранена. Тобой и прямо в сердце.

— О нет… нет… — я посмотрела вниз и чуть не выругалась. Подол платья задрался после последнего удара, открывая тонкие ножки в чулках, один из которых съехал до самой щиколотки. Ботинок от встречи с коленом бандита тоже не выдержал и теперь просил «есть». Картина маслом. От злости я пихнула другой ногой продолжающего вопить мужика и покраснела.

Быстро поправив платье, я подняла голову и увидела еще одного мужчину точно в такой же одежде. Незнакомец подошел к нам и удивленно посмотрел на красавчика, которого я мысленно прозвала «Султан». Уж очень он своей благородной статью напоминал восточного владыку.

— Это ты его?

— Нет. Она, — молодой человек стрельнул в меня черными, как ночь глазами. — Я не успел со своей помощью. Что, конечно же, не делает мне чести. Надеюсь, сударыня простит меня за промедление.

О как! Я смотрела на него с восхищением. Нет, все-таки мужчины прошлого отличались от современных парней. Махмуд бы сказал: «Э-э-э-э! Детка, ты чо без меня этих фуцинов выстегнула? Вай, молодец! Как сама, норм?».

— Девушка? — еще больше удивился его спутник, бросив на меня быстрый взгляд. — Неожиданно…

Молодые люди разговаривали с легким акцентом оба, но речь их была грамотной. Интересно, кто они? «Султан» словно прочел мои мысли, и чуть склонив голову, сказал:

— Разрешите представиться. Давид Эристави, офицер Кавказско-Горского полуэскадрона к вашим услугам.

— Мамука Дучидзе, — представился следом его спутник. — Того же звания и того же места службы.

— А-а-а… генацвале… — ляпнула я с широкой улыбкой, уже с последним словом понимая, что несу фигню. — Гамарджоба…

Оля! Оля! Опомнись! Как говорила моя бабушка: «Язык без костей: что хочет, то и лопочет». Это, похоже, нервное. Нужно было глухонемой прикидываться! Нет, как же тяжело корчить из себя ту, кем не являешься! Это только в книгах все такие умные, без проколов, а в жизни все абсолютно не так! А-а-а-а…. Черт! Черт! Черт!

Мужчины точно обалдели. Их лица изумленно вытянулись, они переглянулись, а потом, прищурившись, Давид осторожно поинтересовался, не забыв ответить на мое приветствие:

— Гагимарджос. Сударыня, вы уверены, что знаете истинное значение слова «генацвале»? Где вы слышали его?

— Пациент у мужа был. От него и слышала. Кстати, я О… Елена Федоровна Волкова, — я принялась «съезжать» с опасного разговора и чуть не назвалась Ольгой. — Благодарю, что поспешили нам на помощь.

Он продолжал изучать меня аки неведомую зверушку, а я лихорадочно размышляла. Чего он так смотрит? Что думает? Нужно было в школе историю учить, а не по соревнованиям разъезжать! Сейчас бы было куда легче! Но с другой стороны, чтобы я делала с нападающими? Пришибла бы их историческими фактами и датами? Перед глазами промелькнула картина, как разбойник поворачивается ко мне с ножом, а я такая: «Куликовская битва в таком-то году! Отмена крепостного права в таком! Дольше всех Россией правил царь Иван Грозный — пятьдесят лет и сто пять дней. Ха! Умри, несчастный!».

Бандит хватается за сердце и падает без дыхания.

О Грозном я узнала совершенно случайно. Мы с подругой собрались в кафе, и пока она красилась, я от скуки листала книгу ее младшего брата. Ею была «Историческая энциклопедия для школьников».

Я хохотнула, а потом закашлялась, постукивая себя по груди кулачком.

Давид, как мне показалось, с трудом отвел от меня взгляд и посмотрел на корчившихся, на земле разбойников.

— Их нужно доставить в участок.

— Вряд ли они смогут самостоятельно передвигаться, — возразил его спутник. — Довезем их до постоялого двора и оставим там. Пусть хозяин закроет этих собак в погребе. Постоялые дворы подчиняются полицейскому надзору, и патруль бывает там часто. В конце концов, мы можем сами привезти полицейских.

— Вы направляетесь в Москву? — Давид снова повернулся ко мне. Его взгляд стал еще проницательнее. Может, я ему казалась «шальной от разума»? Еще одно выражение моей бабули.

— Да, — ответила я и тут в телеге захныкала Танечка.

— С вами ребенок? — правая бровь «Султана» слегка выгнулась.

— Это моя дочь. С ней кормилица, — мне даже немножко взгрустнулось. В этот момент хотелось быть свободной молодой девушкой, а не мамочкой с младенцем.

— Почему вы путешествуете без мужа? — казалось, его очень интересовало все, что происходит.

— Я вдова.

— Прошу извинить меня. Соболезную вашей утрате. Он, видимо, решил добить меня своим любопытством! — Но почему вы не остановились в гостинице?

Вот что ответить на вполне резонный вопрос?

— Ограбили нас, барин! Прямо напасть какая-то! И дорога недолгая, а уж второй раз разбойники нападают! — Акулина пригрозила кулаком одному из бандитов. — Еще и коляска сломалась! Наш Селиван телегу где-то раздобыл. Так и едем!

Она таращилась на мужчин чистым, открытым взглядом и хлопала светлыми ресницами.

Да моя ж ты дорогая! Я не могла сдержать улыбки, глядя на девушку. Ну какая же прелесть эта Акулина!

— Вы позволите сопроводить вас до Москвы? — вежливо поинтересовался Давид, и мне ничего не оставалось делать, как согласиться. Хотя, что тут скромничать? В душе я уже шла с ним под венец. — Я с радостью оплачу комнаты, где вы бы могли нормально отдохнуть. Прошу вас, не отказывайтесь. С младенцем тяжело находиться в таких условиях.

Оказалось, мужчины ехали из Санкт-Петербурга. И завернули в лес, чтобы набрать воды в роднике. Эти места были им знакомы. Они привязали лошадей и присоединились к нашему ужину, достав из седельных сумок свои припасы.

Головорезы, напавшие на нас находились в удручающем состоянии. Тот, кого я ударила палкой в шею, дышал тяжело с хрипами, и я не смогла на это долго смотреть. Пришлось сделать ему холодный компресс, чтобы снять отек. Второму Селиван приложил обухом по голове, и тут дело обстояло куда серьезнее. Его я уложила на землю и подсунула под голову и плечевой корпус валик из его же одежды. Без холодного компресса и тут не обошлось. Третьему я зафиксировала колено тугой повязкой, но это была всего лишь временная помощь.

Я чувствовала на себе взгляды Мамуки и Давида. Они с любопытством наблюдали за мной, но какого-то особого интереса у «Султана» к своей персоне я не замечала. В их глазах я скорее была странной.

Нет, а почему он должен обращать на меня внимание как на женщину? Мелкая, худенькая, да еще и с ребенком. К тому же несу что попало и улыбаюсь невпопад… Это другое время, здесь свои нормы, свои законы. Он офицер, а значит, дворянин. На фига ему баба в телеге? И вообще, сейчас не время думать о таких вещах.

— Проблем выше крыши, а ты о мужиках! — прошептала я, отходя от бандитов и направляясь к своим. — Лучше ребенком займись.

Ночь прошла спокойно. Мужчины спали у костра, а мы устроились с Прасковьей и Танечкой в телеге. Полночи я вертелась, не в силах заснуть. Хотелось уже доехать хоть куда-нибудь. Помыться, лечь в нормальную кровать и начинать уже устраивать свою новую жизнь.

Выехали мы рано утром. Осторожно подвинув Прасковью ближе к передку, мужчины уложили головорезов с самого края. Мы же с Акулиной сели рядом с Селиваном.

Постоялый двор в мои планы никак не входил, но если я начну отказываться, то у мужчин точно возникнут вопросы. Что ж, будем надеяться, что все обойдется.

Но оказалось, что Давид не собирался селить нас в постоялом дворе. Они с Мамукой передали хозяину придорожного заведения раненых бандитов, предупредив, что обязательно пришлют полицейских, и вернулись к нам.

— Остановимся в хорошем трактире. Там тоже сдают комнаты. Приличной сударыне нечего делать в этих «авгиевых конюшнях», — сказал «Султан». — Он находится неподалеку. У вас в Москве родственники?

— Да, дядюшка мужа, — ответила я, надеясь, что он не станет углубляться в мои родственные связи.

— Мы доставим вас прямо к его дому. Я в ответе за вас. Где живет ваш дядюшка?

Где? Ну, вот где он живет?!

— Елена Федоровна, Газетный переулок, будто бы? Или я путаю чего-то? — подала из телеги Прасковья. — Совсем памяти нет…

— Не путаешь. Именно там он и живет, — я облегченно выдохнула. Прасковья тоже оказалась смышленой бабой. А главное, терпеливой. Она ни разу не пожаловалась на боль или дискомфорт, и стоически терпела все невзгоды.

Когда мы, наконец, подъехали к трактиру и остановились в нескольких десятках метров от него, Давид сказал:

— Сударыня, как вы понимаете, женщины посещают такие места крайне редко. Поэтому я сейчас договорюсь с хозяином, чтобы вас провели через черный ход. Вы уж простите меня, но в данной ситуации предложить вам что-то лучше я, увы, не имею возможности. По крайней мере, здесь вы сможет по-человечески отдохнуть.

— Благодарю вас, — искренне ответила я, мимоходом узнав еще одну интересную вещь. Оказывается, женщины трактиры не посещали. Приличные женщины.

— Мы и сами останавливаемся здесь, чтобы перекусить, не более. Для этого нам выделяют отдельный кабинет, потому что дворянам тоже нежелательно появляться в подобных заведениях, — мужчина склонил свою красивую голову. — Еще раз прошу извинить нас.

Ишь, как оно… Теперь нужно быть очень внимательной ко всему. По незнанию можно попасть в неприятную ситуацию. Правила приличия должны соблюдаться, иначе можно прослыть неприличной девицей.

Но, зная себя, я была на сто процентов уверена, что влипну в какую-нибудь историю не раз.

Мужчины ушли, и Акулина сразу же прицепилась к Прасковье.

— А что дядюшка? Правда, что ль, у него норов поганый?

— Ой, поганый… — закивала женщина. — Слышала я, как хозяин рассказывал, что Тимофей Яковлевич этот жадный да склочный. Когда супруга его померла, он даже не позволил в новую сорочку ее обрядить! Так в старой и схоронили!

— Да ты что?! — испуганно воскликнула Акулина. — Смертную одежу ведь шить надо по правилам… суровыми нитками, да без узлов. На живую нитку! И непременно иголкой от себя, а то покойник кого-то из семьи за собой утащит!

— Вот так вот, — тяжело вздохнула Прасковья. — Не знаю, как мы жить там будем. Как встретят нас, приютят ли?

— А чем он занимается? — спросила я, внимательно слушая их разговор. Придется еще и дядюшку на место ставить. Эх, покой нам только снится.

— Паликмахер! — фыркнула Прасковья. — У него цирюльня своя. Но теперь он так назваться придумал, чтобы от хранцузов не отставать. Паликмахер, чтоб тебя… Словно это дело великой важности, мужикам бороды стричь! Тьфу!

— Как же мы там жить станем? — Акулина приуныла. — С таким-то дядюшкой?

— Не переживай, нормально мы жить будем, — успокоила я ее. — Со мной не пропадете.

— Да я уж заметила… — девушка как-то странно взглянула на меня. — Никогда бы не поверила, скажи кто-нибудь, что вы, барышня, драться станете.

— Жизнь такая, Акулина. Или она тебя на лопатки, или ты ее, — изрекла я, жуя соломинку. — Так что не суетись.

Прасковья же смотрела на меня с уважением, видимо, мой рейтинг стремительно рос в ее глазах.

— Вот-вот, а раньше вы бы в обморок упали… — протянула девушка, не сводя с меня взгляда. — А тут бандитов не испугались. В драку полезли…

— Это после того, как я головой ударилась, — с серьезным лицом ответила я. — Видать, что-то в мозгу и перевернулось.

— Знатно я вам скажу перевернулось… Двоих скалечить, — Акулина скривилась. — Как вспомню, так вздрогну.

Не став дальше слушать ее, я слезла с телеги, взяла Танечку и пошла к высокой сосне, росшей неподалеку. Хотелось размять ноги.

«Женская сборная по вольной борьбе, возвращаясь домой, попала в поезд с дембелями. И взяла еще двенадцать медалей…», — вспомнилась мне шутка из КВН, и я тихо засмеялась. Пусть дядюшка только попробует меня строить, моментом приструню. Как Елена Федоровна Волкова я совершенно независимая женщина. Никто не заставит меня выходить замуж, никто не больше не запрет в холодной.

Малышка вела себя спокойно и выглядела очень мило в чепчике с кружевной оборкой. А ведь она будет считать меня своей матерью… Это непорядочно по отношению к ее настоящей маме, которая, вне сомнения, души не чаяла в своей малышке. Разве я могу лишать Танечку права знать, кто подарил ей жизнь? Все нужно хорошо обдумать и принять правильное решение. Благо, время у меня еще было.

Обойдя дерево, я увидела возвращающихся из трактира мужчин и пошла обратно.

— Хозяин трактира все приготовит для вас, — Давид с интересом рассматривал ребенка. — Это девочка?

— Девочка. Танечка, — улыбнулась я, и он улыбнулся в ответ.

— Она похожа на вас.

— Да? — я посмотрела на ребенка. — А мне казалось, что у нее нет ничего от меня.

— У нее ваше упрямое выражение лица, — он взял малышку за пальчик и добавил: — Вы словно в противостоянии со всем миром.

— Может, так оно и есть, — я медленно пошла к телеге. — Где будут находиться мои слуги?

— Кормилица и девушка в одной комнате с вами, а мужчине придется переночевать на конюшне. Не переживайте, сударыня. Мы с Мамукой будем поблизости. Вас никто не обидит, — ответил Давид и вдруг улыбнулся, демонстрируя белые ровные зубы. — Или это нам стоит волноваться о здоровье посетителей трактира?

— Как знать, как знать… — шутливо произнесла я. — Если никто не станет размахивать перед моим лицом ножом, то все останутся живы и здоровы.

— Вы не похожи на других женщин, — сделал неожиданный вывод «султан». — Мне интересно наблюдать за вами.

Я ничего не ответила, но, черт возьми, это однозначно был комплимент!

Прасковью мы пока оставили в телеге, чтобы Селиван вместе с ней въехал во двор. Я забрала Танечку, и Давид с Мамукой провели нас к черному ходу. Там нас встретил служащий трактира.

Проходя мимо дверей главного зала, я успела заметить широкий прилавок, на котором поблескивали графины с водкой, за ним сиял начищенными стеклами большой шкаф с посудой. Двери второй комнаты были неплотно прикрыты тяжелыми портьерами, что давало возможность заглянуть внутрь. Что я и сделала, испытывая острейшее любопытство. В помещении стояли небольшие диванчики и столики, накрытые белоснежными скатертями. Возле плотных занавесей, скрывающих часть сцены, раскорячилось фортепьяно. Еще я успела заметить люстры с «висюльками», лепнину и даже картины.

Мы поднялись по лестнице, покрытой ковром с обтянутыми сукном перилами, на второй этаж, и мужчина, провожающий нас, остановился у одной из дверей. Надо сказать, вид этого то ли официанта, то ли администратора, вызывал у меня приступ смеха, который я с трудом сдерживала. На нем были белые штаны, рубаха с косым воротом на выпуск, подпоясанная красным шелковым шнуром с кисточками. Такие вешают на портьеры и, по-моему, они назывались подхватами. На его чисто выбритое лицо словно приклеили дурацкую улыбку, а на голове сухим сеном топорщилась прическа под горшок.

— Сударыня, прошу вас.

Комната оказалась довольно неплохой. Из мебели две кровати, ширма, стол, стул. Плотные портьеры на окне, выходящем на задний двор. На чистом полу ковер, возле печи-голландки фикус в огромном горшке и снова картины на стенах с нимфами в прозрачных одеждах.

Акулина, раскрыв рот, секунд пять рассматривала пляшущих нимф, а потом скривилась.

— Тьфу! Срам, какой! Что же это за мода такая: бесстыжих баб на стены вешать?

— Чтобы ты понимала! — фыркнул служащий трактира, с презрением глядя на нее. — Это искусство! Деревня!

Акулина одарила его убийственным взглядом и отвернулась.

— Сударыня, откушать не желаете? У нас сегодня жареные поросята с кашей, суп из раков с расстегаями, ботвинья с белорыбицей и кулебяка с двенадцатью начинками, а еще осетрина с хреном! — мужчина подскочил ко мне и запел соловьем. — Все свежайшее!

Откушать я хотела и чем больше, тем лучше. Возможно, со мной из другого мира перекочевал и отменный аппетит. Это тельце было очень уж худеньким. А какая из меня защитница семьи с такими ножками? Нет, положительно нужно откушать.

— Я буду все, — сказала я мужчине, и тот удивленно уставился на меня.

— Прошу прощения. Это как же, «все»?

— Все блюда, которые были названы. А моим спутницам все, что они захотят, — я подумала, что один раз можно «шикануть». Тем более за комнату все равно платит Давид. За пир я как-нибудь и сама расплачусь. — И да, милейший, нам бы помыться с дороги.

— Все сделаем, не извольте переживать, — он явно не мог прийти в себя. Возможно, пытался представить, как я буду есть в одно лицо то, что заказала. — Чаю опосля?

— И чаю опосля, — согласилась я. — С молоком.

— Вы что это, барышня, поросенка съедите? — Акулина хмуро посмотрела на меня, когда служащий трактира ушел. — Сами? И супом из раков закусите?

— Так до утра далеко, — я пощекотала Танечкин животик. — Мы еще сто раз проголодаемся, да, крошка?

В скором времени к нам присоединилась Прасковья. Ее занесли в комнату несколько дюжих молодцов и положили на вторую кровать. Она чувствовала себя неловко, постоянно смущалась, а потом все-таки не выдержала:

— Сударыня, мне в таких комнатах совсем уж не по себе. И так ваша Акулинка за мной ходит… Забот я вам лишних подкинула. Полежала бы ночь в телеге, что такого… Чай не барышня нежная, и не такое бывало.

— Не хватало, чтобы ты в телеге лежала! — я, конечно, понимала ее неловкость, но позволить такого тоже не могла. Наверное, если бы на моем месте оказалась настоящая барышня, то вряд ли бы Акулина и Прасковья находились в таких условиях. Нет, возможно, кормилица и была бы при ребенке, сжавшись в уголке на неудобном кресле, а вот Акулина, скорее всего, спала бы на твердом сундуке, поджав под себя ноги. Но мне были чужды все эти правила, да и большинство из них я вообще не знала. Все самые серьезные трудности ждали меня еще впереди.

В комнату занесли деревянную бадью и чистую простынь, чтобы застелить ее изнутри. После чего мужики принесли горячую воду в нескольких ведрах. Ванна получилась еле теплой, но я была рада даже этому.

Акулина помогла мне помыться, а потом и сама залезла в бадью.

— Ты что это, в грязной воде мыться будешь? — мне это казалось чем-то из ряда вон выходящим, но девушка удивилась этому вопросу.

— А чего уж? Мы барствовать не привыкли. Да и разве вы грязная? Маленько с дороги припылились, так это не страшно.

Для Танечки принесли воду отдельно. Ей было достаточно и одного ведра. Мы помыли малышку, одели ее в чистое, после чего Акулина пошла, искать мужиков, чтобы они унесли бадью.

Вернувшись, она закрыла за собой дверь и возбужденно заговорила:

— Барышня, да тут гостя ожидают! На кухне жарят да шкварят, дым коромыслом! Я подслушала, что говорят! Туточки сам Василий Лихой выступать станет!

— А кто это? — поинтересовалась я. — Лихой?

— Здрасьте приехали! — возмутилась Акулина. — Певец! О нем слава даже до нашего городка докатилась. А вы словно и не слышали!

— И что же этот певец по трактирам песни поет?

— Поет, видать. Может, и послушать сподобится?! — девушка довольно зажмурилась. — Хоть бы одним глазком на него взглянуть!

Интересно, а заведение-то здесь непростое. И певцы выступают, и поросят готовят… Мы вовремя на этот пир попали. Вероятнее всего, таких изысков на кухне в обычное время не было.

Еду нам принесли в том количестве, что я и заказывала. Вскоре стол уже ломился от всевозможных яств. У меня потекли слюнки от ароматов, которые витали по комнате и, засунув салфетку за воротник, я принялась за трапезу.

Акулина и Прасковья наблюдали за мной офигевшими взглядами, но мне было все равно. Хотелось съесть все и сразу. Я даже пожалела, что мое тельце такое маленькое, и в него не впихнуть столько вкусностей, сколько обычно помещалось в моем прошлом желудке.

— Барышня, вы бы приборы взяли… — протянула Акулина, когда я оторвала кусок мяса руками. — Поди, неудобно пальцами-то… Куды столько? Живот не мешок: про запас не поешь.

— Удобно, — проворчала я с набитым ртом. — Тут все равно все свои.

Женщины тоже поели, не переставая поглядывать на меня с плохо скрытым изумлением. Вряд ли барышни поглощали столько пищи за раз. Возможно, это даже было неприлично.

Откинувшись на спинку стула, я тяжело вздохнула. Казалось, ткни меня палкой, и я лопну.

— Все, теперь можно отдохнуть…

— Да уж, наверное. Утряслось бы, — пробурчала Акулина. — Ежели вы так кушать станете, придется платья расшивать.

— А может оно и хорошо, — вдруг заступилась за меня Прасковья. — Так-то и поверить трудно, что барышня мать Танечки. Будто сестра. Худенькая да тощенькая… Вы уж простите меня… Сама еще дите. Девки обычно уже наливаются к вашим годам, а тут щека щеку ест.

Акулина широко улыбнулась и выпалила:

— Васька — васенок, худой поросенок, ножки трясутся, кишки волокутся!

Почем кишки?

По три денежки!

— Вот я и говорю. Тощая я, — мне захотелось спать после еды. Как говорил Махмуд: «Это кожа на животе натягивается, и глаза закрываются». — Акулина, вы за Танечкой смотрите, а я часик подремлю.

Как только моя голова коснулась мягкой подушки, я моментально вырубилась.

— Барышня! Барышня! Проснитесь!

Я с трудом разлепила глаза, облизывая пересохшие губы. После мяса хотелось пить. Надо мной стояла Акулина с огромными глазами, в которых плескался страх.

— Ты чего? — я не могла прийти в себя после сна. — Что случилось?

— Там за дверями мужик! — прошептала она. — Я боюсь! Он грозится и всякие глупости болтает!

Я тряхнула головой, отгоняя остатки сна. На улице уже вечерело, и в углах сгустились сумерки. Откуда-то снизу доносился шум голосов, а также залихватское пение. Видимо, явился «знаменитый» певец со сценическим псевдонимом Лихой.

И тут раздался стук в дверь. Акулина закусила губу и помчалась к Прасковье, которая прижимала к себе Танечку.

— Чего ему надо? — я повернулась к служанке.

— Не знаю! Пьяный он, да дурной! — девушка всхлипнула. — Я вышла, чтобы на Лихого посмотреть! На минуточку, барышня! А он за мной увязался!

Отлично. Мне уже начинало казаться, что меня забросили в этот мир, чтобы я избивала его жителей. Эдакая неуловимая мстительница.

— Ну что, поздравляю вас, господа. В городе красные… — прошептала я фразу из любимого фильма.

— Открой, девка! Слышишь? — раздался из коридора горячий шепот с придыханием. — Добром прошу… Чего ты прячешься, глупая? Цену себе набиваешь?

Акулина тоненько завыла, а я медленно поднялась с кровати. Допила холодный чай, оставшийся в кружке, и направилась к двери.

— Открывай, открывай же, шельма! — шипел из-за двери преследователь Акулины. — Я ведь могу и дверь вышибить. Уж как-нибудь рассчитаюсь!

В этот раз я церемониться не собиралась. До чертиков надоели все эти движения. Неужели нельзя спокойно жить?!

Я бесшумно повернула замок, предполагая, что мужик по ту сторону прижался к двери, и резко распахнула ее.

От неожиданности он не удержался на ногах. Его грузное тело рухнуло вниз прямо мне под ноги.

— Ах, ты ж, сука… — протянул он, поднимаясь на колени. — Ты что ж, тварь, делаешь… Ополоумела?!

Но я не дала ему встать. Как только лицо с жирными от какой-то еды губами, оказалось на уровне моего, схватила мужика за лацканы, после чего ударила его верхней частью лобной кости в переносицу.

Он завизжал словно поросенок, хватаясь за лицо. Из носа моментально полилась кровь, капая на чистый пол. Я приподняла подол и ударила его ногой в грудь, выталкивая из комнаты.

— Все, Гриня, отработался. Ку-ку!

Мужчина вывалился в коридор, прямо под ноги… Давида. «Султан» стоял с таким выражением лица, словно вместо меня увидел инопланетянина в кокошнике.

Но он моментально пришел в себя и, схватив за шиворот воющего любителя острых ощущений, дернул его вверх.

— Ты что, гад?! К женщинам решил приставать?! А ну, пойдем со мной!

Тот что-то лепетал, заливая кровью дорожку и свою одежду, а я с удовлетворением подумала, что нос у него точно сломан.

Голова немного болела, но это было ерундой по сравнению с тем, как мне придется объяснять свои «шаолиньские» способности.

Повернувшись к притихшим служанкам, я приподняла брови и развела руками.

— Что?

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, молитв ради Пречистыя Твоея Матере и всех святых, помилуй нас. Аминь, — перекрестилась Акулина, тараща на меня глаза. — Спаси и сохрани…

— Святый Боже! Святый Крепкий! Святый Безсмертный, помилуй нас! — следом за ней завыла Прасковья, пытаясь в своем положении изобразить поклоны. — Помилу-у-уй!

— Вы чего разволновались? — я недоуменно наблюдала за молящимися служанками. — Избавились ведь от мужика! Радуйтесь!

— Да как же это! — визгливо протянула Акулина. — Вы ведь головой его приложили! Девица и головой! Кому расскажи, не поверят!

— Нужно было тебя ему отдать? — я грозно посмотрела на нее.

— Как это отдать? — всполошилась девушка. — Никому меня отдавать не нужно!

— Вот и молчи, — мой взгляд задержался на столе. После всплеска адреналина всегда хотелось есть. Кусочек кулебяки не помешает.

Но насладиться выпечкой мне не удалось. В дверь снова постучали, и я услышала голос Давида:

— Елена Федоровна, это я. Откройте.

Когда молодой человек вошел в комнату, мне показалось, что он до сих пор находится в растерянности. Ну, его можно было понять. Вряд ли он в своей жизни видел хоть что-то подобное. Я метелила людей на его глазах уже второй день подряд.

— Вы в порядке? Этот подлец не обидел вас? — его взгляд скользнул по моей голове.

Мне с трудом удалось сдержать улыбку.

— Конечно, обидел. Он выражался такими словами, которые совершенно не подходят для ушей приличных женщин, — я все ждала когда «султан» станет задавать вопросы, но мужчина не спешил выведывать мои тайны.

— В том, что произошло только моя вина. Мы с Мамукой не должны были оставлять вас в таком месте без присмотра. Но почему этот человек пришел именно сюда?

— Потому что кое-кто очень любопытен, — я хмуро посмотрела на Акулину. — Служанка хотела посмотреть на знаменитого певца, а ее увидел какой-то мужчина. Стал приставать, после чего пришел за ней сюда.

— Очень неосмотрительно с ее стороны, — Давид отвел от меня взгляд и обратился к Акулине: — Надеюсь, ты понимаешь, что твой поступок глуп и опасен?

— Я ведь не знала, что он прицепится ко мне, барин! — девушка покраснела, опуская глаза. — Простите! Христом Богом молю!

— Здесь часто собираются картежники, — понизив голос сказал он, отворачиваясь от Акулины. — Как вы понимаете, игры на деньги запрещены, поэтому некоторые трактиры, находящиеся за чертой города, пользуются особой популярностью. Естественно мужчины здесь выпивают, а еще сюда привозят дам… кхм…

— Я поняла, не продолжайте. Вот только вы должны были предупредить нас сразу, — ответила я. — Но что сейчас говорить об этом? Слава Богу, все закончилось.

— Причем самым неожиданным образом… — «султан» прищурил свои темные глаза. — Вам снова удалось удивить меня. Как голова? Не болит?

— О нет! Она у меня крепкая, — «успокоила» я его. — Намного крепче, чем нос пьяного негодяя. Кстати, куда вы его увели?

— Я провел с ним… беседу, и он уехал, — Давид немного замялся перед словом «беседа». Похоже, «султан» наподдал ему вдогонку. — Елена Федоровна, прошу вас, постарайтесь в эту ночь просто спать. Вместе со своими служанками.

— Обещаю, что больше ничего не произойдет, — я не выдержала и посмотрела на стол, где так соблазнительно лежала кулебяка.

Он тоже посмотрел на стол, и уже в который раз его лицо вытянулось. Может он подумал, что я здесь прячу еще нескольких человек, увидев такое количество пищи?

— У вас и ваших слуг отличный аппетит.

— Елена Федоровна откушать любят. Поросят молочных в особенности, — вставила свои пять копеек Акулина. — А кулебячка так вообще святое дело.

Не знаю, что творилось в голове у грузинского мачо, но в его глазах я увидела такое изумление, что даже немного засмущалась. Скорее всего, он сейчас пытался представить, как все это уместилось в столь тщедушном тельце.

— Хороший аппетит — признак крепкого здоровья, — наконец изрек он. — Спокойной ночи, Елена Федоровна. Мы будем рядом.

— Спокойной ночи, — я закрыла за ним дверь и повернулась к Акулине. — Ты бы еще за раковый суп растрепала!

— А чево? — девушка хлопнула ресницами. — Барин, видать, и сами супницу-то увидели… Один жирный ободок по краю остался… Я вам так скажу, ежели вы вдруг замуж захотите, так при кавалерах нужно поскромнее откушивать. Вот посмотрит какой жених, как вы поросят уплетаете, да решит, что невыгодно такую жену в дом брать. Подумает, непроста девка, аки хороший жернов: что ни кинь, все смелет…

— Так она его еще и отлупит, ежели возмущаться станет, — подала голос Прасковья. — Будет с разъюшеным носом каждую субботу ходить.

Служанки захихикали, поглядывая на меня. Наверное, уже страх прошел.

— Я замуж не собираюсь, — отрезала я, запихнув все-таки кусок кулебяки в рот. — А вы бы языком не мололи, что попало. Спать ложитесь!

Рано утром мы покинули трактир. Я завернула остатки еды, чтобы было, что перекусить в дороге и угостить Селивана, который провел ночь в телеге.

Давид и Мамука, как и накануне, ехали чуть впереди, восседая на лошадях с прямыми спинами. Выправка у мужчин была что надо. Я даже залюбовалась ими, не замечая, что в этот момент Акулина смотрит на меня.

— Барышня, вы бы не вздыхали в сторону офицеров. У них, небось, свои бабы есть, чернявые. Говорят, дюже гурзины пышных любят, а вам еще столько кулебяк съесть надо, чтобы пышной стать — не счесть!

— У нас в деревне, ежели костлявая девка, ее тарань-рыба называли. Ой, как мамки да тетки переживали, что никто замуж не возьмет! — Прасковья приподнялась на локте, чтобы лучше видеть нас. — Так они укладывали девицу в постель, выходить из дома не давали. Кормили пирогами, кашами, жиром топленым, пока девка в весе не прибавит. Ведь о худых и говорят дурно! Ежели баба одна живет, да еще и тощая, то все! К ведьмам припишут!

— Это еще почему? — я удивленно взглянула на нее.

— Значит, с нечистой силой связалась, она из нее силы и тянет, — объяснила женщина. — Вот так вот.

— Вас не поймешь! Много ешь — замуж не возьмут. Мало… тоже не возьмут! — возмутилась я. — Что ж делать тогда?

— На мужних глазах клевать, а ночью погреб подъедать! — засмеялась Прасковья, а Акулина пропищала из сена:

— Барышня наша, может, и кушать-то стали, чтобы офицерам понравится!

— Нужны они мне больно, — я отвернулась. — А ты везде свой нос засунешь!

— На то он и нос, полжизни рос… — девушка заложила руки за голову и с довольной улыбкой протянула: — Как приеду в Москву, надену юбку новую и пойду смотреть, как люди там живут. Небось, не то, что в нашем городишке…

В Москву мы въехали без проблем, и я с замиранием сердца рассматривала все, что меня окружало. Неужели это столица?

Огромные красивые дома соседствовали с маленькими домишками. У каждого имелся свой двор, зачастую заросший травой. Мы въехали на Тверскую улицу, которая отличалась от всех остальных множеством модных лавок, магазинов с косметикой, харчевен и пивных, а потом завернули в переулок.

— Какой номер дома у вашего дядюшки? — спросил Давид, подъезжая к нам, и я растерянно посмотрела на Прасковью. Но женщина незаметно покачала головой, давая понять, что не знает.

В этот момент я услышала тонкий веселый голосок:

— Бреем, стрижем, бобриком-ежом, под горшок с куражом! Кудри завиваем, гофре направляем, локоны начесываем, на пробор причесываем! Начёски, наколки, шьем наклад в три иголки, мушку приставим, ревматизм растираем, бородавки сводим, вокруг зеркала поводим! Бритвы востры, ножницы остры! Белила, румяна, щеголям награда — из мозгов пахучая помада! Заходи в цирюльню, заворачивай! Свои лохмы укорачивай!

Какая прелестная реклама… Возможно этот мальчишка зазывает в цирюльню дядюшки?

Я указала на вывеску с надписью: «Волковъ» и сказала:

— Вот парикмахерская дядюшки.

— Что ж, тогда мы вынуждены откланяться, — Давид спрыгнул с лошади, а я слезла с телеги. — Прощайте, Елена Федоровна.

— Прощайте, — я схватила его руку и потрясла ее. — Благодарю вас, что доставили нас в целости и сохранности.

Он смотрел как моя «лапка» трясёт его большую кисть с чуть приподнятыми бровями, но руку не отнимал.

— Давай, братишка, — я оставила в покое его конечность и похлопала по плечу. — Удачи.

Бли-и-ин, что я несу?

— Приятно было познакомиться, Елена Федоровна, — Давид склонил голову, еще раз окинул меня обалдевшим взглядом и запрыгнул в седло.

— Прощайте! — Мамука помахал нам, и мужчины поскакали прочь.

— Это че ли? — Акулина приблизилась ко мне, глядя на парикмахерскую. — Боязно мне…

— Не бойся. Все будет хорошо. Побудьте здесь, я сама схожу туда.

Мальчишка, зазывающий клиентов у двери парикмахерской, сразу бросился ко мне, стоило только повернуть к крыльцу.

— Заходи не робей! Диколоном всё полей! Пудрами припудри лысину и кудри!

— Я тебе сейчас дам, лысину! — я сунула ему под нос кулак. — Хозяин где?

— А вы кто такая? — парнишка понюхал мой кулак и отскочил в сторону. — Фу, девица, а руки соломой прелой пахнут!

— Вдова племянника его! — я еще раз показала сорванцу кулак. — Поймаю, уши надеру!

Он бросился в парикмахерскую, голося во все горло:

— Тимофей Яковлевич! Тимофей Яковлевич! Супруга вашего племянника покойного прибыли!

Я поднялась по ступенькам и только хотела войти внутрь, как услышала характерный щелчок: с той стороны дверь закрыли на замок. Не поняла…

Ага… Елену Федоровну похоже здесь не ждали… Я устало вздохнула. Как же все это надоело… Перед глазами снова появился Махмуд, и я даже отчетливо услышала его голос с акцентом: «Э-э-э… чё за варианты, очкошник? Я всю твою домовую книгу щас порву!»

На моем лице появилась улыбка. Нет, насколько я понимала своим спортивным умом, дядюшка был обязан приютить нас. Или отдать деньги, завещанные доктором его супруге. Все правильно, половина наследства за то, что этот Тимофей Яковлевич предоставит нам кров. Почувствовав всплеск адреналина, я тихо запела:

Я подняла руку и заколотила в закрытую дверь со всей дури, на которую была способна. Потом к руке присоединилась нога, взрывая утреннюю тишину переулка.

Снова раздался щелчок, и дверь немного приоткрылась. В узкой щели появился глаз, над которым нависала густая седая бровь. Длинный нос загибающимся крючком, недовольно зашевелился.

— Ты чего двери выбиваешь?! Иди отсюда!

— Дядюшка? — уточнила я, чтобы не дай Бог по ошибке не обидеть невинного человека.

— Какой я тебе дядюшка, приблуда?! Нет у меня племянниц! Иди, иди, по добру по здорову! — гневно воскликнул мужчина. — Ходят тут, отираются! А потом инструменты пропадают!

А, ну все ясно. Тогда не обессудь, мужик.

— Да куда же я пойду? — жалобно протянула я, рассматривая свои руки. Как бы приложить его качественно и без особого ущерба? Родственник все-таки… — С ребенком маленьким? Неужели вы не поможете нам?

Дядюшка, видимо, решил, что я не представляю хоть какую-нибудь угрозу. Мелкая, худая, с тонким голоском, в котором звучит отчаяние… Он чуть шире приоткрыл дверь и, высунув голову полностью, возмущенно произнес:

— А мне-то какое дело?! Я, что ли, этого ребенка с тобой прижил?!

Мне было достаточно его плешивой башки. Мило улыбаясь, я сложила ладошки «лодочкой» и врезала ему по ушам. Вообще, есть много приемов, с помощью которых можно спасти свою жизнь в уличном бою, даже если вы хрупкая женщина или далеко не спортсмен. В ушах находятся нервные окончания, отвечающие за слух и равновесие. Удар по ушам посылает по ушному каналу ударную волну, которая разрушает барабанную перепонку. Сильная боль обеспечена, а если переусердствовать, то и головокружение, и потеря сознания. А еще разрыв барабанных перепонок, кровотечение и потеря слуха. В особо тяжелых случаях. Но я же не зверь какой-нибудь, поэтому била почти ласково.

Переступив через малость контуженного Тимофея Яковлевича, я с любопытством огляделась.

Бизнес дядюшки выглядел не очень… Может, он и приносил какие-то доходы, но интерьер парикмахерской выглядел жалко. Серые стены, на которых висели пожелтевшие картинки с прическами, несколько мутных зеркал над облезлыми тумбочками, деревянные кресла с потрескавшейся кожей… М-да…

— Прошка! Прошка! Беги за полицией! — раздался визгливый голос Тимофея Яковлевича. — На нас напали!

— Очухался, паликмахер? — я присела на корточки рядом с дядюшкой. — Слышишь меня нормально?

Он отполз от меня и снова заорал:

— Прошка! Прошка-а-а-а!

— Правильно, пусть Прошка за полицией бежит, — спокойно сказала я, глядя на него одним из своих убийственных взглядов. — Заодно и разберемся, как так вышло, что дядюшка мужа наследство взял, а вдову приютить отказывается. Прошка! Прошка-а-а!

Из-за штор, скрывающих двери, ведущие, видимо, в жилые помещения, показалась лохматая голова мальчишки. Он, раскрыв рот, смотрел на стонущего дядюшку, и его глаза становились все больше.

— Чево тут?

— Холодное неси! К ушам приложить! — Тимофей Яковлевич запрокинул голову. — Ох, ты ж Господи! Изувечила душа окаянная!

— Не поможет. Так что, в полицию иди, — сказала я, поднимаясь на ноги. — Видишь, дядюшка просят. Да, Яковлевич?

Мужчина тоже с трудом поднялся и, охая, уселся в кресло.

— Не вздумай, Прошка! Никаких полиций!

Я села напротив в ожидании продолжения. Теперь разговор должен был пойти в более позитивном ключе.

— Ты что такое? — Тимофей Яковлевич угрюмо уставился на меня. — Откуда взялась?

— Да как же откуда? Супруга я вашего племянника, который доктором служил, — дружелюбно ответила я. — Елена Федоровна. Волкова. Предлагаю забыть все обиды и жить одной дружной семьей. Как смотришь на это, Яковлевич?

— Господи… как же Сережа мой на тебе женился? — дядюшка все еще не мог прийти в себя. — Или это сон? Кошмар одолел опосля анисовки?

— Этот кошмар с вами надолго. Вы пока тут определяйтесь, куда нас поселить, а я за своими пошла, — мне не было жалко этого жадного старика. Пусть теперь думает, перед тем как бедную вдову притеснять. — Прошка, а ну-ка покажи мне, куда телегу поставить можно.

Мальчишка возбужденно крутил головой, поглядывая то на меня, то на дядюшку. Он не боялся, а в его хитрых глазах плескалось веселье.

— Тимофей Яковлевич, пойду я? — он вопросительно взглянул на мужчину. — Телегу поставлю?

— Иди! Чего уж тут поделаешь! — застонал он, держась за уши. — Заживем, чую! Счастье привалило, ведром не расхлебаешь!

Мы с Прошкой вышли из парикмахерской, и он с любопытством поинтересовался:

— Вы пошто Тимофея Яковлевича по ушам ляснули?

— Чтобы ты спросил, — я улыбнулась, глядя на его лохматую голову. — В парикмахерской служишь, а сам нечесаный.

— Я же не барин, что бы помадами да пудрами себя мазать! — обиделся Прошка. — И так сойдет! А вы теперь всегда нас лупить станете?

— Нет, если только заработаете, — засмеялась я, потрепав его густые волосы. — Так что смотри у меня.

— Ого… — изумленно протянул мальчишка, увидев сидящих в телеге. — Это все ваши?

— Мои. Акулина, Прасковья, Селиван и моя дочь Танечка.

— Тимофей Яковлевич умом тронутся… — обеспокоенно произнес Прошка. — Вас же кормить надобно! А он говорит: «Лишний роток — жопа без порток».

— Мы и сами себя прокормим, — я махнула Селивану, чтобы он ехал к нам. — Пусть Тимофей Яковлевич за свои портки не переживает.

Селиван поставил телегу во двор, Прошка показал ему конюшню, а мы с Акулиной пошли в парикмахерскую.

— Гроза движется, — девушка посмотрела на небо, край которого выглядел жутковато. Его заволокла свинцовая туча, пухлая от непролившегося дождя. — Нам бы быстрее под крышу. Как вас дядюшка принял? Как родную али холодно?

— Хорошо принял, оглох от радости… — ответила я, ускоряя шаг. — Давай поторопимся, а то и правда вымокнем.

Тимофей Яковлевич явно чувствовал себя лучше, но при виде нас снова застонал, держась за уши. Акулина покосилась на меня и шепнула:

— Чего это он? Барышня, неужто вы и его оприходовали?

— Бог с тобой. Мигрень у него, — я подошла к дядюшке, удовлетворенно замечая, что он еле сдерживается, чтобы не шарахнуться от меня. — Со мной служанка, кормилица и слуга Селиван. Им бы тоже место выделить.

— Мои покои наверху, — он поднял глаза в потолок. — Места там нет. Две комнатушки, да кухня! За парикмахерской старый дом есть… Вот там и живите!

— Спасибо и на этом, — я кивнула Акулине. — Пойдем.

Через пять минут мы стояли перед почерневшим деревянным строением на каменном основании. Тусклые окна с резными наличниками, трехскатная крыша с окошком и покосившееся крыльцо с разбитыми ступенями.

— Зато светёлка есть… — после долгого молчания сказала Акулина. — Там вышивать можно…

— Вы не переживайте, барышня. Я и крыльцо поправлю, и ступеньки отремонтирую, — Селиван подошел к нам. — Нечего стоять, пойдем уж смотреть, куда нас судьбина занесла.

Внутри дом выглядел очень уж мрачно. Стены и внутри потемнели от постоянной сырости, а в полах кое-где зияли дыры. Нужно передвигаться очень осторожно, иначе можно, как Прасковья, оказаться со сломанной конечностью.

Цокольный этаж выглядел загромождённым: в нем расположились кладовка, кухня и еще две небольшие комнаты. Над ним был жилой этаж, на который вела деревянная лесенка. Прямо от неё шел узкий коридор, упирающийся в большую комнату, выходящую окнами в сад. По бокам от него находилось еще несколько комнат с перекошенными дверями. Полы скрипели, в двух окнах не хватало стекол, в некоторых местах с потолка осыпалась побелка. Видимо, в дождь здесь протекала крыша.

Еще в коридоре была печь "голландка" прямоугольной формы, отделанная изразцами. Но что-то подсказывало мне, что вряд ли она могла отопить весь дом. Маленьким его уж точно не назовешь.

Здесь имелась мебель, покрытая толстым слоем пыли, но если от нее можно было легко избавиться с помощью тряпки, то вот с протекающей крышей будет сложнее. За окнами загремело, и на руках Акулины заплакала Танечка.

— Передай ребенка Прасковье, — приказала я девушке. — А мы займемся домом. Нам нужно привести в порядок хоть что-то.

— Селиван, принеси воды! — крикнула Акулина, отдав малышку кормилице, которую уложили на старый диван. — И наколи дров!

— Сию минуту! — раздался голос слуги с нижнего этажа. — Я осматриваю печь!

— Елена Федоровна, я тут это… принес белье…

В дверях стоял Прошка со стопкой постельного белья. Он положил его рядом с Прасковьей и добавил:

— Тимофей Яковлевич сказали, что нового нету. И за это его благодарить должны. А вообще вы ему по гроб жизни обязаны, ноги его мыть и юшку пить…

— Спасибо, Проша, — прервала я его и, взяв простынь, лежащую сверху, покачала головой. Да уж, дядюшка действительно был скуп. На ткани виднелись следы штопки, а края были обтрепаны. Но зато она оказалась чистой, что для меня являлось самым главным.

Гроза застыла над городом, словно давая нам время закончить свои дела. Гром рокотал совсем рядом, но дождь не спешил поливать пыльные улицы дореволюционной Москвы.

Селиван принес воды, растопил печь, а мы с Акулиной занялись уборкой. Я выбрала себе комнату, рядом с которой можно было поселить Прасковью с Танечкой, и навела в ней хоть небольшой, но порядок. Вытерла пыль, вымыла окно и пол, сняла нуждающиеся в стирке шторы. Матрас из конского волоса Селиван вытащил на улицу и отходил палкой, поднимая клубы пыли.

— Танечке нужно люльку купить, — сказала я, сидя на подоконнике. — Не стоит девочке с Прасковьей спать. Завтра на рынок отправимся. Заодно продукты купим и так, по мелочи.

Мне хотелось понять, сколько в моем распоряжении денег, но в этом нужно было хоть что-то соображать. Вытащив припрятанный кошель с экспроприированными средствами, я тупо уставилась на него, а потом спросила у Акулины:

— А какой цены продукты на рынке?

— Дак, смотря какие, — девушка присела рядом и тоже заглянула в кошель. — Свинина восемь копеек за фунт, щуку семь копеек за фунт можно выторговать, а вот яйца дорого… две, а бывает пять копеек за штуку берут! Картоха очень дорогая. Летом две копейки за фунт, а зимой все семьдесят пять! Вы не переживайте, барышня, этих денежек нам месяца на три хватит.

А потом что? Конечно, есть еще часть наследства настоящей Елены, но брать его мне не хотелось. Оно принадлежало Танечке.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — я завязала кошель. — Сложа руки, сидеть не будем.

— До завтра еще как-то день пережить, — подала голос Прасковья. — Трактирной еды уж почти не осталось.

— Ничего, разживемся чем-нибудь, — я спрыгнула с подоконника и направилась к двери. — Сейчас приду.

Дождик уже начинал срываться с опустившегося на шпили церквей неба. Подул пронзительный ветер, неся на своих крыльях запах озона. Парикмахерская была открыта, и я вошла внутрь, предчувствуя, что дядюшка будет отпираться из последних сил.

У Тимофея Яковлевича был клиент. Грузный мужик с окладистой бородой сидел в дальнем кресле, завернутый в застиранную простыню. Мне с трудом удалось сдержать смех, глядя на дядюшку, у которого на голове красовалась повязка. Такие показывали в кино, когда у персонажа болело ухо. «Прием, прием! Профессор, конечно, лопух, но аппаратура при нем. Как слышно? Как слышно меня?». А еще в парикмахерской витал странный запах с едкими нотками. Интересно, откуда он?

Дядюшка резко повернул голову и сморщился. То ли от боли в ушах, то ли от моего неожиданного появления.

— Чего тебе?

— Поговорить надо, — я присела в свободное кресло. — Вы занимайтесь, занимайтесь… Я подожду.

Тимофей Яковлевич зыркнул на меня злым взглядом, но перечить не стал, понимая, чем это может закончиться.

Пока он стриг клиента, я рассматривала интерьер. Мне было непонятно, почему человек, зарабатывающий деньги, не мог привести все в порядок? В красивое и чистое помещение люди пойдут с большим удовольствием! Но, похоже, в этом случае тоже мешала дядюшкина жадность. Зачем что-то менять, если и так все работает. Моих ноздрей коснулся аромат готовящейся пищи, и в желудке предательски заурчало. В нем проснулась акула из фильма «Челюсти» и заклацала зубами.

Тем временем Тимофей Яковлевич закончил с клиентом и, взяв деньги, провел его до дверей, улыбаясь во весь рот. Но как только за мужчиной закрылась дверь, улыбка моментально спала с его лица.

— Чего еще тебе надо? — дядюшка отошел от меня подальше. — Жилье предоставил, белье дал!

— За белье спасибо, — поблагодарила я его. — Но нам бы еще поесть чего-нибудь. По магазинам в такую погоду не набегаешься.

— Я так и знал! — недовольно воскликнул он, раздраженно швыряя гребешок на стол. — Палец в рот положишь, по локоть откусит! Прошка! Прошка-а-а!

Мальчишка тут же выглянул из-за шторки.

— Чево?

— Дай им хлеба, лука и кваса!

Ну, уж нет. Таким он пусть сам питается! Я медленно поднялась, уперев руки в бока.

— Лука и кваса?

— Так попей кваску, разгони тоску… — промямлил Тимофей Яковлевич, напряженно наблюдая за мной. — Прошка еще масла принесет… можно тюрю намешать…

— Конечно можно, — я двинулась в его сторону, замечая, как дядюшка бледнеет. Но мой путь лежал на кухню, бить его я не собиралась. — Вот и наколотите себе, Тимофей Яковлевич. Похлебаете.

— Куда?! — запричитал он, когда понял мой маневр. — Куда это?!

Но я уже не слушала его, отодвигая шторки, ведущие в жилую половину. Узкая лестница вела наверх, а рядом с ней находилась дверь. Она была открыта и в ней мелькала полная женщина с какой-то посудой в руках. А вот и кухня.

Повариха растерянно уставилась на меня, когда я вошла внутрь.

— Добрый день. Что готовим?

— Щи на говядине с мучной подправкой… — женщина посмотрела на котелок, который только что достала из печи. — Кашу гречневую с грибами…

— Замечательно, — я накрыла котелок со щами крышкой, завернула его в полотенце. — Прошка, кашу бери.

— Тимофей Яковлевич осерчают! — испуганно прошептал парнишка, и в тот же момент в дверях показался дядюшка.

— Последнее из дома тянут! Караул! — заголосил он. — Где ж ты взялась на мою голову, зараза эдакая! По миру меня пустить хочешь?!

Я осмотрелась и увидела корзину, стоящую на полке под столом. В нее прекрасно все поместится.

— А ну-ка, с дороги! — я двинулась на Тимофея Яковлевича, сделав зверское лицо. Дядюшка отскочил в сторону, пропуская меня, а потом я услышала, как он кричит:

— Марфа, чего встала как вкопанная?! Щи снова готовь!

Дождик уже припустил во всю, и я немного намокла, пока бежала к дому. Но стоило мне схватиться за ручку двери, как за моей спиной раздался голос Прошки:

— Елена Федоровна, можно с вами щей откушать?

Я открыла дверь, пропуская его внутрь.

— Можно, конечно. Не кормит тебя Тимофей Яковлевич?

— Краюху хлеба даст, и то хорошо, — обижено протянул Прошка. — А платит гроши, за то, что я целый день на побегушках!

— Приходи к нам обедать, — предложила я мальчишке. — Тарелку каши для тебя точно тут никто не пожалеет.

— Спасибо, Елена Федоровна! — Прошка радостно улыбнулся. — Вы если что, говорите, чего надобно! Я все сделаю!

Увидев корзину с едой, вся честная компания воспряла духом. Мы оставили Прасковье тарелки со щами и кашей, а сами спустились на кухню, где принялись за обед под звуки набирающего обороты ливня.

— Как это дядюшка вам еды столько не пожадничал? — Акулина поглядывала на меня с подозрением. — У него хоть руки да ноги целы?

— В нем проснулись родственные чувства, — ответила я, заливая в себя щи. Нет, нужно что-то делать с едой. Привнести, так сказать, в местную кухню рецепты из будущего. — Осознал дядька всю степень своих заблуждений, вот и расщедрился.

— Не осознаешь тут, — проворчал Прошка с полным ртом. — Ухи-то саднят, небось. Тимофей Яковлевич их скипидаром натер, чтоб прогрело.

А я гадала, откуда этот запах! Дядюшка скипидаром лечился!

После обеда Прошка убежал исполнять свои обязанности, Акулина с Прасковьей задремали, а Савелий стучал найденным молотком, ремонтируя лестницу. Танечка тоже спала, и чтобы не скучать, мне пришло в голову заняться шитьем. Нитки с иголками я нашла в вещах погибшей Елены, которые начала аккуратно разбирать.

Шить что-то серьезное я, естественно, не умела, но соединить между собой два куска ткани точно могла. Мне нужна была одежда для тренировки, а взять ее было негде, поэтому в ход пошла моя смекалка. Разрезав нижнюю юбку посредине, я зашила края, превращая ее в странные, но все же штаны. В нижнюю их часть пришлось продеть тесьму, ведь резинок еще не было. Потом «отмахнула» половину сорочки, делая ее короче. Вот и все! Прикид для тренировок готов!

Я натянула импровизированные штаны, заправила в них сорочку и подошла к зеркалу. М-да… Ну и ладно, в конце концов, в этом деле главное не красота. Мой вид напоминал нечто среднее между запорожским казаком и восточным мастером боевых искусств в шароварах хакама. Собрав волосы в высокий пучок, я раз двадцать присела, проверяя и тело, и штаны на выносливость. Шаровары порадовали больше…

Всю ночь молнии полосовали темное небо, гремел гром, а по крыше барабанил мощный ливень. Крыша потекла, и Селиван лазил на чердак, чтобы подставить под струйки старые ведра. Сначала меня раздражала эта бесконечная капель, но вскоре я сладко уснула, убаюканная ее монотонным звучанием.

Зато утро ворвалось в наш новый-старый дом яркими лучами солнца и щебетом птиц. Я сладко потянулась, слыша, как внизу лениво огрызаются друг с другом Акулина и Селиван. В соседней комнате Прасковья что-то тихо говорила Танечке, и я догадалась, что она ее кормит.

Уставившись в потолок, я принялась размышлять над тем, что мы сегодня станем делать. Первое — сходить на рынок, второе — навестить дядюшку и третье — заняться домом.

Дабы избавиться от утренней вялости и заторможенности, мне необходимо было сделать зарядку. Она всегда помогала размять мышцы, и разработать легкие. После разминки все дела пойдут веселее!

Переодевшись в свой «спортивный прикид», я встала посреди комнаты напротив окна. Нужно понемногу нагружать тело, чтобы оно постепенно привыкало к тому, что придется много работать. Особенно в плане спорта.

Когда дело дошло до махов ногами, я услышала за спиной шаги, а потом изумленный голос Акулины:

— Матерь Божья… Барышня, пляшете, что ли? А где вы такие портки взяли?

Я приняла упор присев, после чего прыжком приняла упор лежа и прогнулась, глядя на девушку, которая таращилась на меня, держа в руке тряпку.

— Где взяла, там уже нет.

— Что это за выкрутасы у вас? — Акулина наблюдала за мной, приподняв свои бровки-запятые. — Скорчило поди от таких-то тюфяков?

— Разминка это. Раз-мин-ка. Чтобы бодрость в теле была и здоровье, — я прыжком приняла исходное положение. — Поняла?

— А-а-а-а… Мы-то, недалекие, думали, чтобы здоровье было, нужно кушать хорошо… — девушка прищурилась, когда я легла на пол и, подняв согнутые в коленях ноги, взялась выполнять движения, имитирующие езду на велосипеде. — Девка должна быть кругла да лицом красна... А тут вона чё… Барышня, вы бы на людях бодрости свои не показывали, не ровён час, в желтый дом заберут. Что мы без вас делать станем?

— Собирайся, на рынок пойдем, — я прошлась медленным шагом по комнате, потряхивая ногами. — И Селивану скажи, чтобы собирался.

Девушка кивнула и моментально исчезла, но через минуту в дверном проеме показалась ее голова.

— Вы в портках пойдете? Али платье вам принесть?

Я швырнула в нее башмак, но Акулина оказалась проворнее. Она увернулась, подхватила юбки и была такова.

Обмывшись прохладной водой, я надела платье, после чего зашла к Прасковье.

— Если бы вы знали, как мне хочется помочь вам, — посетовала она, тяжело вздыхая. — Сил уже нет! Как бревно, ей-Богу!

— Придет время, и ты встанешь. Нужно набраться терпения, — пообещала я ей. — Мы на рынок, так что вы с Танечкой на хозяйстве. Сегодня я куплю девочке колыбель, потому что ей нужно спать отдельно.

— Да… Елена Федоровна, — перед тем как назвать меня именем своей хозяйки, женщина немного замялась. — Стану звать вас так, иначе путаться начну. Так вот, что я хочу сказать… Боязно мне, что девочку придавлю во сне. Танечка такая маленькая, а во мне веса шесть пудов. Это правильно, что вы решили колыбель купить, Елена Федоровна.

А рынок гудел, как пчелиный улей. Оставив Селивана сторожить телегу, мы с Акулиной окунулись в торговые ряды, от которых шли самые разнообразные запахи. Рыбные, молочные, грибные!

Здесь стояли возы с хлебом, между которыми ходили продавцы пирожков, саек и остальной выпечки. Чуть поодаль находились садки с живыми стерлядями и осетрами. А в нескольких метрах огромные корзины с грибами распространяли ароматы леса.

Так как делать запасы было проблематично, я решила, что сделаю упор на продукты, которые хранятся и без холодильника. Картофель, лук, свёкла, морковь, масло подсолнечное, масло сливочное топленое, крупы, мука. Плюс ко всему, сахар, соль и, конечно же, чай.

Кроме этого мы купили яйца, соленое сало, большую утку и кринку сметаны.

Тяжелое в телегу таскали носильщики под присмотром Акулины, а мелочь я могла донести и сама. Когда все припасы были уложены, Селиван пошел на рынок и через полчаса вернулся с простой, но добротной напольной колыбелью. Ну вот, теперь все.

Вернувшись домой, я оставила слуг разгружать телегу, а сама быстренько переоделась в свое самое старое платье и пошла в парикмахерскую. Возле входа меня встретил Прошка и доложил:

— Тимофей Яковлевич уехали!

— Куда это? — я подергала дверь, но она оказалась запертой.

— Не знаю! Сказал, что вернутся поздно! — мальчишка подошел ближе и заглянул мне в глаза. — А что на обед у вас, Елена Федоровна?

— Приходи, узнаешь! — я взъерошила его и без того растрепанные волосы. — А ну-ка, проведи меня через другие двери.

— Зачем это?! — испугался Прошка. — Хотите опять щи спереть?

— Нет! — засмеялась я. — Помочь хочу дядюшке.

— Помочь? — он шмыгнул носом. — А как?

Я наклонилась и зашептала ему на ухо, рассказывая о своих планах.

— Тимофей Яковлевич обрадуется, наверное… — неуверенно произнес Прошка, а потом хитро поинтересовался: — А меня в помощники возьмете?

— Куда же я без тебя?!

Мальчик повел меня через заросли крапивы, росшие вокруг парикмахерской, ловко избегая ее жгучих «поцелуев». Вскоре мы оказались у открытой двери, возле которой сидел худой пес на цепи. У него выпирали ребра, живот высох так, что вместо него образовалась впадина. Одно ухо животного висело тряпочкой, а другое пока еще стояло.

— Господи, а это что?! — я взглянула в его глаза, полные безнадёги. — Прошка, что с собакой?!

— Да что ж… Елена Федоровна… Али сами не видите? — мальчик присел рядом с псом и прижался к нему. — Дядюшка ваш ежели даст Тузу корочку, и то хорошо… Я делюсь с ним, да разве много могу дать? Сам живу как попрошайка.

Я погладила пса по большой голове и сняла цепь, под которой шкура превратилась в один сплошной мозоль.

— Прошка, отведи Туза ко мне в дом и скажи, чтобы Селиван покормил его. Пусть пес там и остается, — приказала я, и Прошка радостно закивал.

— Хорошо, Еленочка Федоровна!

Я просто пылала гневом. Ну что за человек?! Неужели так жалко тарелку каши или щей?! Довести животное до такого состояния!

— Явишься, поговорим! — зло прошептала я, после чего пнула цепок и вошла в дверь. Моим планом было насильно осчастливить дядюшку, а еще наставить его на путь истинный.

Увидев меня, повариха закрыла собой котелки, в которых что-то булькало.

— Тимофея Яковлевича нетути!

— Да знаю я, знаю, — мне стало смешно, как эта тучная женщина защищала от меня еду хозяина. — Я по другому поводу.

— Чево? — она недоуменно уставилась на меня.

— Не чевокай, а то привыкнешь, — проворчала я, направляясь в парикмахерский зал. — Сейчас помогать мне будешь!

Вернулся Прошка, и мы втроем замерли посреди комнаты.

— Известь есть? — спросила я у поварихи, и та закивала.

— Имеется. Печь белю, Елена Федоровна, так что всегда держу в запасе. Тимофей Яковлевич страсть как не любят, когда печа в жиру да пятнах! Вот только, знаете, лишнюю работу я за бесплатно делать не нанималась!

Ишь ты… За «печей» он следит, а за парикмахерской нет! Скрудж!

— Тебя как зовут? — я обратила внимание на красные, огрубевшие руки женщины и догадалась, что она еще подрабатывает прачкой.

— Евдокия, — повариха улыбнулась. На ее упругих щеках, покрытых золотистым пушком, появились ямочки, моментально делая ее внешность милой.

— За работу, Евдокия. Не переживай, Тимофей Яковлевич заплатит. Можешь мне верить.

— Верю… верю… Я как увидела, что он щи отстоять не может, так и подумала: опудехался хозяин наш.

Слово, какое емкое. А главное в точку.

Сдвинув мебель и сняв зеркала, я полезла белить стены и потолок, а Прошка стоял рядом, держа ведерко с известью. Помещение было небольшим, поэтому справилась я быстро. После этого началась уборка. Мы вымыли зеркала, вычистили тумбочки, натерли воском, вымели все волосы, которые забились в углы, потому что никто и никогда в них не заглядывал. Полы выскоблили так, что они поменяли цвет. В парикмахерской сразу же запахло свежестью, как только мне удалось открыть окно, чтобы проветрить помещение. Я чуть ли не наполовину вылезла из него, с наслаждением вдыхая ароматный воздух без автомобильных выхлопов.

— М-м-м… — мои глаза непроизвольно закрылись. — Как же хорошо…

— Смотри-ка, Яковлевич себе новую работницу заимел, а долги отдавать и не думает! Хорошая, молоденькая! Видать, непробована еще! Ничего, пару монет паликмахеру спишем за девку-то!

Я почувствовала, как меня хватают за грудь, и вяло подумала о том, что кто-то имеет офигительную наглость и лишние руки. Пора начинать вести «Календарь Побоищ»… А что? Тема, однако…

Я открыла глаза и увидела перед собой две ухмыляющиеся рожи. Один из мужиков был в лихо заломленном картузе, замызганной рубахе, поверх которой красовался жилет, и в широких штанах, заправленных в сапоги. Его прилизанные волосы посредине разделял пробор, а тонкие усики, словно нарисовали головешкой. Его морда напоминала крысиную, он даже носом двигал так же, выставляя вперед два здоровенных желтых зуба.

Тот, что держал меня за грудь, был красномордым, с жидкой бороденкой и такими же зализанными редкими волосенками непонятного цвета.

— Ты чё, нюх потерял, олень? — спокойно поинтересовалась я, разглядывая их с легким презрением. — Давай, рассосались по окрестностям, пока я добрая.

Мужик руку убрал, но на его лице отразилось злобное недоумение. Он не совсем понял, что я сказала, но сам смысл, видимо, до его тупого кабачка все-таки дошел.

— Чего-о-о-о??? — шипящим голосом протянул он и оскалился, демонстрируя отсутствие переднего зуба. — Больно мудрено говоришь, шалава… Али дурочка? Паликмахер где?

Нет, ну такое я не могла проигнорировать. Вот же дрищ… Давала ведь возможность уйти по добру по здорову. Какие-то они тут бесстрашные все.

Я поманила мужика, и когда он подался ко мне, захватила пальцами его нижнюю губу. Он замычал от резкой боли, но мне так надоели все эти местные гопники, что нянчиться я ни с кем не собиралась. Приблизив его морду к окну, я схватила этого козла за скользкую голову и резко ударила лбом об отлив. Или, если сказать проще, наружный подоконник.

Он зашатался, закатывая глаза и растопырив руки, а из его рта полилась струйка крови. Видимо, я все-таки сильно захватила губищу, которую эта гнида раскатала до неприличных размеров. А при таком раскладе часто рвутся ткани, соединяющие нижнюю губу с тканями, покрывающими нижнюю челюсть.

Покачавшись несколько секунд, мужик рухнул в крапиву, а второй медленно поднял на меня растерянный взгляд. В нем появилась тупая ненависть, предвестник нападения.

— Ты что, ведьмища??? Да я тебя!

Он бросился к окну и, заскочив на бревно, лежащее под ним, упер руки в раму.

— Рвать тебя сейчас буду, шваль… — процедил «крысиная морда», обдавая меня запахом лука.

Я даже улыбнулась, глядя на то, как шикарно мужик раскрылся передо мной. Ну, молодец, чё… “А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк…”

Одно удовольствие бить таких придурков. Размахнувшись, я ударила его кулаком в область подмышки, не забыв при этом с присвистом орануть:

— Са-а-а!

Вообще, Са — звук убийства. Я читала о нем такое: «Он насильственен, жесток и хладнокровен. Он может испугать противника. Когда сила проявляется со звуком “са”, он резок и пронзителен. Это злой и недружественный звук, и его можно применять только в случае крайней необходимости.».

Короче, мне была по душе такая фигня.

Пришлось представить, что я Сунь Фуцуань, по прозвищу Лутан[2], победившим шестерых дзюдоистов. Мне всегда нравилось ушу, но по телосложению я, увы, больше подходила для борьбы. Тренер так и сказал. Мол, таких здоровенных ушуистов мир еще не видывал, и лучше мне не травмировать психику фанатов этого боевого искусства. Или борьба, или начинать жрать — и в сумо.

Удар в область подмышки очень болезненный и опасный, так как там находится меньше всего мышечной массы. В связи с этим слишком хорошо открыт один из нервных узлов. От боли противник может даже потерять сознание, а еще можно повредить сустав, соединяющий плечо с ключицей и лопаткой.

«Маугли», заскочившее на окно, тоненько взвыло, а потом рухнуло вниз к своему «порванному» дружку.

— Ху-у-у… — выдохнула я, поклонилась окну и закрыла его. На сегодня хватит.

Все это время Прошка стоял за моей спиной. Глаза мальчишки были как блюдца, но в них плескался восторг, от которого он даже подпрыгивал на месте.

— Еленочка Федоровна, он «ху» и есть, я вам истинно говорю! Научите меня, прошу! Хотите, в ножки упаду!

— Научу как-нибудь, — пообещала я, снова поворачиваясь к окну. Мужики уже поднялись с земли и, скрутившись, ковыляли прочь. Значит, нормально ударила, живы будут и даже без инвалидности. — Как устроимся здесь, так и научу. А ты не знаешь, кто это?

— Да как же не знаю! Это Егор и Терентий, они у купца Жлобина служат! — ответил Прошка, почесывая живот. — Наш Тимофей Яковлевич у него денег занял на анструменты и помады. Вот он их и подсылает, чтобы должок назад забрали.

— Что ж он не отдает им должок? — удивилась я. — Отдал бы и спал спокойно!

— Чево он отдаст? — Прошка оглянулся и приблизился ко мне. — Не хотел вам говорить, да куды ж деваться… Вы думаете, куда Тимофей Яковлевич сегодня майнул, аж пыль под ногами завеялась?

— Куда? — я с любопытством ждала ответа.

— Сначала он к вдовице одной заходит, а опосля в трактир, где в карты режутся! — прошептал мальчик. — До утра его не будет. Потом приползет пьяненький, щей кислых похлебает да в кровать! Храпит до вечера, после чего ругается!

— А ругается почему?

— Дак денежки-то тю-тю! — Прошка развел руками. — Всегда просадит последнее, а потом беснуется!

Ага! В-о-о-от оно что!.. Дядюшка у нас игроман! Ах ты ж, старый картежник!

— Еленочка Федоровна, что делать-то будете? — мальчишка взволнованно наблюдал за мной.

— Пусть он явится сначала, а там решим, — ответила я, понимая, что проблемы только набирают обороты. — Лечить, наверное, станем.

— Чем? — Прошка хлопнул глазами.

— Чем придется. Может, веником, а может, и чем потяжелее… Ладно, пойдем, посмотрим, что там с Тузом.

— Елена Федоровна, погодите! — Евдокия оставила свои котелки и пошла за нами. — Я слышала голоса мужские. Приходил кто?

— Мужики приходили, хотели бороды да усы подстричь, — сказала я, чтобы она зря не нервничала. — Ничего, в другой раз придут.

— А можно мне с вами? — вдруг попросилась повариха. — На дитенка посмотреть, да и вообще с вашими обзнакомиться…

— Закрывай дверь, и пойдем, — позволила я. — Нечего самой сидеть.

Евдокия заперла двери, а потом растерянно огляделась.

— А Туз где? Сбежал, что ли?!

— Я его забрала. Иначе с голода пес помрет, — ответила я. — Неужели объедков жалко?

— Каких объедков? — удивилась женщина. — Тимофей Яковлевич все до последней крошки съедает. Чтобы ничего не оставалось!

М-да… Ну что тут скажешь?

Пес лежал у крыльца перед пустой миской. В ней еще оставались какие-то крошки, а это значило, что животное покормили.

— Елена Федоровна, кто ж так животину замучил? — из-за угла дома показался Селиван. — У него голоса нет даже… Бедняга.

— Кто, кто… Тимофей Яковлевич, — я присела рядом с псом и погладила его по голове. — Ничего, все хорошо будет…

Туз открыл слезящиеся глаза и уставился на меня пронзительным взглядом. Он словно пытался понять, когда его снова начнут морить голодом или, еще чего лучше, прогонят со двора.

— Спи, набирайся сил, — прошептала я и поднялась, заметив, что в окне мелькнула голова Акулины в светлом платочке.

— Вы есть-то думаете сегодня? — она высунула свой нос на улицу. — Али голодом сидеть станете? У нас тут и капустняк, и яишенка на сале, и пирог с грибами!

— Еленочка Федоровна, давайте уже пойдем, — взмолился Прошка. — У меня, как у Туза, голос пропадает. Чую, онемею скоро…

— Да кто ж тебе позволит? — засмеялась я. — Беги уже! Помоги Акулине на стол накрыть!

Мальчишку как ветром сдуло, а Евдокия вдруг сказала:

— Хорошая вы, Елена Федоровна, тяжело вам будет с Тимофеем Яковлевичем.

— Ты за меня не переживай. А вот за дядюшку пора и побеспокоиться, — я хитро взглянула на нее. — Жизнь у него веселая начинается. Это я тебе обещаю.

Проснулась я оттого, что кто-то пьяно распевал прямо под окнами. Я громко зевнула, глядя на треснутое стекло, за которым начинало сереть ночное небо. Кому это не спится в такое время? Надрать бы задницу, чтобы народ не будил! Стоп, так это, наверное, дядюшка!

Я быстренько накинула халат и, взяв свечу, спустилась вниз.

— Барышня, вы куды?

Я вздрогнула от неожиданности и, тихо выругавшись, подняла голову. Акулина стояла на верхней ступеньке в ночной сорочке, кутаясь в большую шаль. В ее руке тоже была зажата свеча, свет которой делал ее образ немного мистическим.

— Куды, куды… Закудыкала! — раздраженно прошептала я. — Иди спать!

— Я вас саму не брошу! — упрямо заявила девушка, спускаясь ко мне. — Думаете, дядюшка приползли?

— Скорее всего, — я открыла входную дверь, и пение стало еще громче. Надрывным голосом, в котором звучала пьяная мука, Тимофей Яковлевич тянул что есть мочи:

Туз даже ни разу не гавкнул, видимо, уже привык к таким сольным концертам за всю свою несчастливую жизнь.

— Ну, Малежик, ты у меня попляшешь… Я тебе устрою! — прошептала я, выходя на крыльцо. — Праздник у него… Ничего, завтра для тебя начнутся ужасные будни.

— Что вы говорите? — любопытная и вездесущая Акулина заглянула мне в лицо. — Чево валежник будет?

— Тимофей Яковлевич, говорю валежник. Нажрался, что на ногах не держится, — приподняв свечу, я осторожно спустилась вниз. — Пойдем искать его, наверное, в кустах наш певец валяется… И замолчал же как назло!

Мы с Акулиной начали обходить парикмахерскую, и вскоре она позвала меня:

— Здесь он! В крапиве закуёвдился!

— Это хорошо, что в крапиве, — довольно произнесла я. — Маленькое, но наказание.

Тимофей Яковлевич лежал в зарослях, сложив на груди руки. Ворот его рубахи был залит вином, рукав оторван, а жилет расстегнут. Одного сапога вообще не наблюдалось, и он нервно дергал ногой, касаясь голыми пальцами жгучих стеблей. Картина маслом.

— Гори-и-и, гори-и-и, моя-я-я звезда-а-а-а.

Звезда-а-а любви-и-и-и приветная-я-я-я!

Снова «грянул» дядюшка, и где-то рядом завыли собаки.

— Последняя гастроль артиста-солиста императорского театра драмы и комедии…[3] — я пихнула его ногой. — А ну, замолчи, Шаляпин! Перебудишь всех!

— Так и есть! Всю рубаху обляпил! — зашептала Акулина. — Надобно бы и на портки посветить, может, и там оконфузился?

— Отста-а-ань… — Тимофей Яковлевич отмахнулся от нее. — Уйди-и-и, дура…

— Акулина, разбуди-ка Селивана, — попросила я, брезгливо разглядывая родственничка. — Нужно его отнести в кровать.

— Одна нога тут, другая там! — девушка помчалась к дому. — Сейчас доставим его прямо в постели!

Дверь, которую совсем недавно охранял Туз, открылась и я услышала испуганный голос Евдокии:

— Чево туточки? А?

— Хозяин твой вернулся, лыка не вяжет, — усмехнулась я. — Паликмахер…

Вскоре пришел Селиван и молча взвалил на плечо слабо сопротивляющегося дядюшку.

— Куды его?

— Я покажу! — Евдокия суетливо забегала вокруг. — На второй этаж по лесенке!

Поднявшись по скрипучей лестнице, мы оказались в покоях Тимофея Яковлевича. Проснувшийся от всех этих движений Прошка быстро зажег свечи, и я огляделась. В комнате дядюшки в отличие от рабочего места царил порядок: все вещи лежали на своих местах, кровать аккуратно застелена, даже пыли не наблюдалось. Но это скорее было заслугой Евдокии.

Селиван положил дядюшку прямо на покрывало, а я спросила у поварихи:

— Как часто он вот так гуляет?

— Три дня проходит и по новой, — женщина с горечью взглянула на Тимофея Яковлевича и покачала головой. — Чево и делать-то, не знаем…

— Ключ есть от комнаты?

— Ключ? — Евдокия как будто испугалась. — А зачем это?

— Есть! — Прошка подпрыгнул и снял с гвоздя связку ключей. — Здесь и от комнаты и от остальных дверей!

— Вы что задумали? — повариха прижала ладошку к щеке. — Ой, божечки…

— Ведро ему принесите и воды, — распорядилась я. — Посидит взаперти, подумает над своим поведением, а там видно будет.

— Да как же это?! — воскликнула Евдокия. — А кто же в паликмахерской работать станет?!

— Кто-нибудь да станет! Неси, что я сказала! — мне вдруг в голову пришла мысль, что я ведь тоже могу мужиков стричь. Элементарные навыки у меня были. Тем более, что вряд ли здесь требовалось какое-то особое умение. Прически примитивные, а бороду Махмуду я сама и стригла… Он никогда не посещал барбершопы.

— Ежели Елена Федоровна сказала несть! Значит, несть! — выступила Акулина. — Незачем дурные вопросы задавать!

Вздыхая и охая, Евдокия принесла все, что требовалось. Поставив ведро у кровати, а графин с водой на стол, я закрыла комнату дядюшки на ключ. Все слуги столпились в коридоре, ожидая моих распоряжений.

— Чтобы никто не подходил к дверям без моего особого разрешения. Понятно? — я обвела их грозным взглядом. — Я спрашиваю: понятно?

— А ежели Тимофей Яковлевич бесноваться станет? — Прошке казалось, совсем не было страшно, а скорее любопытно.

— Ничего, побеснуется и успокоится, — я, конечно, понимала, что дядюшка начнет устраивать концерты, но со мной никакие трюки не пройдут. Моего терпения хватит на десять таких алкашей.

— Кормить-то его как? — Евдокию беспокоила эта сторона вопроса. — Голодом, что ль, морить?

— Завтра сухарик пожует, а потом посмотрим на его поведение, — я повернулась к Селивану. — Как только рассветет, забей-ка окно.

— Как скажете, Елена Федоровна, — он улыбался в бороду, в то время как повариха хваталась за сердце. — Еще чего изволите?

— Нет. Спать идите, — я подтолкнула Прошку. — Давай, дуй досыпать.

— И не жалко вам его? Человек ведь пожилой! — не выдержала Евдокия. — Будто злодея какого в казематы!

Я не успела ей ответить, потому что меня опередила Акулина:

— Жаль, жаль, да пособить нечем! Пьянь эдакую уму разуму учить нужно, иначе он и вас, как Туза загнобит! Правильно Елена Федоровна делает! Пущай знает, как оно жадничать да глотку заливать! Ишь, ты! Жалельщица нашлась! Ничего, наша хозяйка питуха вашего быстро вразумит!

Евдокия ничего не ответила, лишь громко всхлипнула.

Мне даже удалось немного задремать, но мой сон длился недолго. Крики и вопли разорвали утреннюю тишину, заставив меня резко сесть в кровати. Какого черта?!

А-а-а-а… дядюшка…

В дверь постучали, после чего в комнату заглянула Акулина. Ее глаза возбужденно блестели, а в голосе звучало веселье:

— Божечки! Чево происходит-то! Дядюшка очухался, криком кричит, такими словами всех называет, что даже Селиван краснеет!

— Ничего, пусть прокричится, устанет, а потом и я подойду, — мне доставляли истинное наслаждение гневные вопли, залетающие в открытое окно. — Пять стадий принятия неизбежного…

— Это чево такое? — девушка с любопытством присела на стул у кровати. — Пять стадов… тьфу!

— Сначала Тимофей Яковлевич не мог поверить, что его заперли в собственной комнате. Стадия первая — отрицание. Сейчас он уже понял, что выйти у него не получится. Это стадия вторая — гнев. Потом он станет клянчить, чтобы его выпустили, обещать все что угодно. Стадия третья — торг. После всего этого начнется очищение. Дядюшка перестанет с нами говорить, возможно, будет отказываться от еды. Стадия четвертая — уныние. Самая хорошая стадия, пятая. Тимофей Яковлевич примет все, что с ним происходит и вот тогда можно будет договариваться, — я улыбнулась Акулине. — Вот так!

— Ишь, ты… — она задумчиво нахмурила брови. — Я вот думаю, барышня… Может, и мне обо што головой приложиться? Совет не дадите, так чтоб не больно, а в мозгах просветление наступило?

— Я сейчас сама тебя приложу! — я потянулась к ней, но девушка увернулась и со смехом выскочила из комнаты.

— Я сейчас водички тепленькой принесу! Умываться будем!

Я привела себя в порядок под гневные крики Тимофея Яковлевича, не спеша позавтракала, немножко поиграла с Танечкой и только потом пошла проводить беседу.

Евдокия сидела на крыльце, а рядом возвышалась гора закопченной посуды… Повариха чистила котелки песком и испуганно всхлипывала, как только дядюшка начинал кричать громче.

Селиван забил окно, оставив довольно приличные щели, чтобы в комнату попадал свет. В этих щелях мелькало припухшее лицо Тимофея Яковлевича, который тщетно пытался оторвать какую-нибудь из досок.

— Это ж позор, какой… что люди скажут? — Евдокия поднялась, когда я подошла ближе. — Небось, вся улица слышит, как хозяин кричит. Может, вообще думают, что убиваем мы его!

— А то, что твой хозяин в кустах валяется, не позор? Что долгов куча, за которыми сюда головорезы приходят, не позор? — я хмуро смотрела на нее, пока женщина не опустила глаза. — Нечего меня стыдить. Я тебе не дитя неразумное. Поняла?

Повариха кивнула. Но я видела, что она все равно осталась при своем мнении. Тоже мне, защитница прав обиженных и угнетенных!

— Тимофей Яковлевич грозился мне уши оторвать, — возле меня, как всегда, будто из воздуха, появился Прошка. — Вы уж поспособствуйте, Еленочка Федоровна, чтобы они на голове остались.

— Останутся! Никто твои уши не тронет, — засмеялась я, глядя на окно, за которым бесновался дядюшка. — Глотка луженая! И не надоело ведь орать.

— Вы у меня все попляшите! Выберусь отсюда, всех накажу! На улицу вышвырну! Продались сатрапихе приезжей! Приблуде поганой! Забыли, кто вас кормит! За руку дающую цапнуть норовите?! Изничтожу!

— Ишь, как грозится, — к нам подошла Акулина. — Всем бы чертей раздал, да руки коротки.

Я поднялась на второй этаж и постучала в дверь.

— Тимофей Яковлевич, хорош орать. Соседей, небось напугал уже.

В комнате воцарилась тишина, а потом послышались крадущиеся шаги. Дядюшка подошел к двери.

— А ну, выпусти меня, зараза! Тебе кто право дал порядки в моем доме устанавливать?!

— Не выпущу, — спокойно ответила я. — Пока за ум не возьмешься, будешь взаперти сидеть. Позорище ведь… Осталось только в штаны оконфузиться и все, пропащий человек. Уже, небось, все пальцами тычут, смеются над тобой.

— Ты меня что, учить вздумала, сопля зеленая?! — рявкнул он, ударив ногой по двери. — И не тычь мне, гадина! На «вы» называй!

— Ага, и шепотом, — проворчала я, а ему сказала: — Еще я всякую пьянь на «вы» не называла. Не заслужил. Глянь на себя в зеркало, на что ты похож! А еще уважаемый парикмахер… — я понимала, что звучит это жестоко, но по-другому никак. Пусть слышит правду в моем исполнении.

— Я не пьянь! — в гневном голосе дядюшки прозвучала обида. — Не смей меня так называть!

— Конечно, не пьянь. Блин, бесстрашный путешественник по эмоциональному спектру посредством химических порталов в стеклянных сосудах…

— Чего ты там лепечешь?! Открой, я сказал! — надрывно выкрикнул Тимофей Яковлевич. — Откро-ой!

Я бы еще поговорила с ним о жизни, но тут на лестнице показалась лохматая голова Прошки.

— Елена Федоровна, там это, хозяин мясной лавки пришел! Ему бороду да усы поправить надобно! Чево сказать? Закрыты мы?

— Нет, скажи, пусть подождет, я уже иду, — ответила я, а дядюшка моментально притих, подслушивая нас. — Сейчас мы ему поправим и бороду, и усы, и все остальное.

— Не сметь! — завыл Тимофей Яковлевич, колотя кулаками в дверь. — С ума сбрендила, что ли?

— Не переживай ты так, — усмехнулась я. — Или думаешь, что если я женщина, то бороду подстричь не смогу?

— Где сатана не сможет, туда бабу пошле-е-е-ет! — жалобно заскулил дядюшка. — Гадина-а-а-а…

Спустившись вниз, я надела передник и открыла дверь парикмахерской. Стоящий в метре от крыльца мужик с окладистой бородой, удивленно взглянул на меня.

— Тимофей Яковлевич примет меня али нет?

— Проходите, я за него, — я приветливо улыбнулась. — Подстригу не хуже дядюшки.

— Дядюшки? — хозяин мясной лавки не спешил заходить внутрь. — Я не пойму никак. Девица меня, что ль, стричь будет? Не-е-ет, девке бороду не доверю! Тьфу ты, совсем, что ли, умом тронулись?!

Прошка растерянно взглянул на меня и прошептал:

— Не пойдут они к бабе. Точно вам говорю.

— Не к бабе, а к женщине! — шепнула я, а потом крикнула вслед удаляющемуся мужчине: — А у нас сегодня все бесплатно! В честь праздника! Прошка, какой праздник в скором времени?

— Дык Троица скоро! — прошептал мальчишка. — Запамятовали?

— В честь Троицы у нас бесплатные услуги! — снова крикнула я, заметив, что хозяин мясной лавки остановился.

— Бесплатно? — он посмотрел на меня из-под нахмуренных густых бровей. — И стричь умеешь?

— А то! Проходите! — я указала двумя руками на открытую дверь. — Не пожалеете!

— Да и ладно, — мужчина посмотрел по сторонам. — Один черт никто не видит.

Халява делала свое дело.

Прошка моментально помчался на кухню, притащил теплую воду, вылил ее в кувшин и поставил на столик фарфоровый таз. После чего подал мне полотенце.

— Сейчас принесу горячую воду!

Мальчишка знал свою работу.

Мы вымыли клиенту бороду, я распарила его лицо и шею горячим полотенцем, просушила. Потом расчесала по направлению роста волос.

Хозяин мясной лавки внимательно следил в зеркало за каждым моим движением, но вскоре расслабился. Я аккуратно подстригла его бороду, придав ей немного островатую форму. Потому что при круглом лице, растительность «лопатой» делала его еще шире. Привела в порядок усы, после чего аккуратно побрила шею и похлопала по ней ладошками, смоченными одеколоном. Это было что-то дешевое и вонючее, но Прошка все равно заволновался.

— Еленочка Федоровна, Тимофей Яковлевич диколоны бережет… Бесплатно не диколонит!

— Ничего, такого добра не жалко, — прошептала я, стараясь не смеяться. Мне вспомнился анекдот на тему одеколонов.

«Молодой человек, чем вы так надушились?

— Это одеколон «Семеро смелых».

— Вы знаете, судя по запаху, кто-то из них сильно напуган.».

Зато дядюшка странным образом притих, и я послала Прошку, чтобы тот проверил, все ли в порядке. Мало ли, вдруг прихватило с похмелья…

Хозяин мясной лавки долго рассматривал себя в зеркало, а потом удивленно повернулся ко мне.

— Дочка, да ты Яковлевича за пояс заткнула! Странное дело… Морда, что ль, у́же стала? А?

— Просто нужно было изменить форму бороды, — я подумала, что благодаря Махмуду у меня здесь могло пойти собственное дело. — Вам очень идет!

— Ну, спасибо! Ой, спасибо, красавица! — мужчина поднялся и, подмигнув мне, сказал: — Ты вот что, бесплатно больше никого не стриги. Ежели сейчас у меня спрашивать станут, кто эдакую красоту сотворил, я скажу, что родственница Яковлевича. Пущай платят! А я так и быть в честь Троицы приму такой подарок.

Ну и хитрый дядька!

Он ушел, а в дверь залетел Прошка и, хохоча, сказал:

— Я к окошку слазил, в щелку посмотрел! Тимофей Яковлевич к полу прилип с кружкой! Слушает видать, что туточки творится!

— Хорошо хоть не орет, — я тоже засмеялась. — Наверное, понял, что своими криками народ распугает!

Я, конечно, не мечтала, что ко мне сразу побегут клиенты, но к концу дня к нам пришло человек десять. Они удивлялись, недоверчиво хмыкали, завидев меня, но в кресло садились. Прошка помогал мне не только в работе, но и в денежных вопросах. Мальчишка знал все расценки и после каждой стрижки громко называл цену. В зал несколько раз заглядывала Евдокия с таким лицом, будто я не мужиков стригла, а проводила черную мессу с жертвоприношением.

Но у меня было отличное настроение: ведь если дело так пойдет и дальше, то парикмахерская Тимофея Яковлевича может стать вполне приличным заведением среднего класса. Главное — поддерживать чистоту и не стесняться креативить.

Дядюшка начал скандалить снова ближе к вечеру. Он требовал рюмочку, нормального ужина и «вынесть ведро». Евдокия жалела его, это было видно по лицу поварихи, и мне пришлось просить Прошку, чтобы он не спускал с нее глаз. Женщина вполне могла подкармливать Тимофея Яковлевича, а это сведет на нет все мои усилия.

— Не переживайте, Еленочка Федоровна! Я буду приглядывать за ней! — пообещал мальчишка. — Ваш дядюшка кроме горбушечки ничего не получит!

На него я могла положиться, поэтому подмела пол в парикмахерском зале и засобиралась к себе. Было столько планов, но все пошло немного по-другому сценарию. Хотя это и к лучшему, парикмахерская не простаивала, мы заработали деньги, а еще я познакомилась с интересными людьми.

И тут в дверь громко постучали. Кто-то тарабанил кулаком о деревянную поверхность с такой силой, что она содрогалась.

— Открывайте! — раздался грубый мужской голос. — Немедля!

— Это еще кто? — удивилась я. — Да еще на ночь глядя?

— Голос похож на нашего квартального надзирателя, — прошептал Прошка. — Семена Степановича Яичкина.

Я открыла дверь, и в парикмахерскую вошел крупный мужчина лет пятидесяти с круглым красным лицом, жидкими бакенбардами и густыми усами под мясистым носом. Они некрасиво переходили в бороду непонятного цвета, что смотрелось очень неряшливо. Одет он был в шапку из черного сукна с оранжевым кантом, мундир однобортный темно-зеленого сукна и серо-синие шаровары.

Мужчина грозно посмотрел на меня из-под густых бровей и представился:

— Поручик Семен Степанович Яичкин. Квартальный надзиратель.

— Волкова Елена Федоровна, — в ответ представилась я. — Чем обязаны столь позднему визиту?

— Где хозяин, Тимофей Яковлевич? — он обвел внимательным взглядом комнату. — Могу ли я видеть его?

— Уехал куда-то еще днем. Он передо мной не отчитывается, — ответила я, мысленно благодаря Бога, что дядюшка заткнулся. Лишь бы снова не надумал голосить. Может, кто-то пожаловался на крики?

— А вы кем изволите быть, сударыня? — квартальный сдвинул брови, с подозрением рассматривая меня. — Не замечал вас ранее на отведенном мне участке.

— Вдова племянника Тимофея Яковлевича. Приютил дядюшка меня с дочерью, — я указала ему на кресло. — Может, чаю?

— Почему Тимофей Яковлевич не доложил, что вы прибыли в Москву и станете проживать на его территории? — Яичкин проигнорировал мою гостеприимность. — Разве он законов не знает?

— Позабыл, наверное, — пожала я плечами, заметив, что из-за шторки за нами наблюдает Акулина. — Немолодой ведь человек.

— Ладно, не об этом сейчас, — мужчина нахмурился еще больше, отчего его лицо стало похоже на помидор «бычье сердце». — Жалоба мне поступила, что здесь людей избивают.

— Каких людей? — я сделала большие глаза. — Кто избивает? Глупости, какие.

— Да вот этих, — квартальный выглянул на улицу и крикнул: — Егор! Терентий! Сюда подите-ка!

А-а-а-а… вот откуда ветер дует…

В дверях появились вчерашние бандиты. У одного была перевязана голова, а второй передвигался как робот Вертер из фильма «Гостья из будущего».

— Здесь вас избили? — спросил у них Яичкин, и они закивали. — Кто именно?

— Она! — воскликнул мужик с перевязанной головой, тыча в меня пальцем. — Чуть голову мне не размозжила! А Егора скрутило как — без слез не взглянешь! А ведь мы пришли просто поговорить с Тимофеем Яковлевичем! Личное обсудить!

Квартальный повернулся ко мне, и его брови поползли вверх. Я же хлопала невинными глазами, в которых стояли слезы… от еле сдерживаемого смеха.

— Я? Да побойтесь Бога, бессовестные! Разве можно так на женщину клеветать? Я ребенка с трудом на руки беру, упасть боюсь!

— Вы чего издеваться придумали?! — рявкнул на них Яичкин, грозя плеткой, которую вынул из сапога. — Дурака из меня делаете?! Да я вас в кутузку закрою, чтобы сказки не сочиняли!

— Ваше благородие, правду мы говорим! Вот вам крест! — перевязанный перекрестился и рухнул на колени. — Истинно она! Мал клоп, да вонюч!

Я зло прищурилась. Это он меня клопом назвал?! Мужики таращились на меня, а я поднесла пальцы к глазам, потом повернула на них, давая понять, что слежу за ними. После провела большим пальцем по шее, сделав зверское лицо.

— Вот! Вот, ваше благородие! Она грозит нам головы отрезать! — завопил «Вертер». — Это ее, гадину рыжую, в каталажку надобно!

— А ну-ка, вон пошли отсель! — квартальный замахнулся на них плетью. — И чтобы я ваши поганые рожи больше не видел! Придумали черт-те что, от ужина меня оторвали! Ироды проклятые!

Егор и Терентий не стали дожидаться, когда их отходят плетью, и помчались прочь. Яичкин же повернулся ко мне и сказал:

— Прошу прощения, Елена Федоровна. Не хорошо получилось… Наплели такого, а я и поверил!

— Ну, это вообще, ни в какие ворота! Обвинить меня, что я двоих здоровенных мужиков покалечила? — гневно произнесла я, а потом всхлипнула: — Обидно… Я одинокая, без мужа осталась, дите маленькое на руках…

— Будет, будет, сударыня… — квартальный смущенно покашлял, приглаживая усы. — Ежели кто вас обидеть еще вздумает, сразу ко мне обращайтесь. Угомоним!

— Благодарю вас! Вы очень добрый человек! — я вытерла сухие глаза. — Может, усы подровняем? Или форму сменим? Вы такой видный мужчина, а усы как у мужика! Вам пойдет форма «подкова»!

— А вы что ж, Елена Федоровна, понимаете в этом? — Яичкин удивился. — Первый раз вижу девицу, чтобы в усах разбиралась!

— Это у нас семейное, — улыбнулась я. — Сегодня много мужчин доверили свои бороды и головы моим рукам. Решайтесь!

— Ну, давайте попробуем, — мужчина хмыкнул. — Чудеса, да и только… Только смотри, ежели испортишь, я с твоего дядюшки три шкуры спущу!

И тут раздался надрывный голос Тимофея Яковлевича, который после долгого молчания решил запеть:

Ну ты посмотри на него… По ходу дядюшка любил петь, но сейчас это было совсем не вовремя!

— Кто это? — Яичкин привстал с кресла, в котором уже удобно устроился.

— Сатрапы! Изверги! Душегубцы! — донеслось со второго этажа, и я похолодела. Зараза! Но крики дядюшки резко оборвались, и в парикмахерской воцарилась тишина.

Квартальный совсем напрягся. Он шагнул к шторкам, но они вдруг распахнулись, и пред наши очи предстал Селиван. Он схватился руками за косяки, после чего, пьяно покачнувшись, заплетающимся языком сказал:

— Простите, Флена Ёдоровна, я лишнего принял…

— Ах ты бесстыжий! Латрыга чёртов! — за ним появилась Акулина и ударила тряпкой по шее. — А ну спать! Еще и на глаза хозяйке вылез! Ай-я-яй!

Прикрываясь руками от хлестких ударов, мужчина побрел прочь. Из кухни донесся звон битой посуды и ругань Евдокии.

— Слуга напился. Если не прекратит закладывать, выгоню! — я заметила, что из глаз квартального пропало подозрение, и облегченно выдохнула.

— Правильно! Нечего пьянь всякую в доме держать! — поддержал меня Яичкин, после чего снова устроился в кресле.

Я убрала ему бакенбарды, а потом на свой страх и риск расправилась с дурацкой бородой. Придав усам нужную форму, я с удовлетворением отметила, что лицо квартального перестало походить на шар. Он даже помолодел на несколько лет!

Яичкин с минуту молча, смотрел на себя в зеркало, заставляя нас с Прошкой нервничать, а потом протянул:

— Да вы кудесница, Елена Федоровна! Хоть в третий раз женись! Теперь и молодуху можно взять, а?!

Ну, слава Богу! У меня от сердца отлегло. Не день, а сплошной стресс!

Мы проводили довольного мужчину, закрыли парикмахерскую и сразу бросились к Тимофею Яковлевичу.

Селиван с Акулиной ждали нас, сидя на лестнице.

— Что с дядюшкой? — спросила я, понимая, что для квартального был разыгран спектакль с пьяным Селиваном.

— Ничего страшного. Рот ему заткнули и все дела, — проворчала Акулина. — Я, как только усатого этого увидала, сразу за Селиваном помчалась! Знала ведь, что Тимофей Яковлевич учудит чего-нибудь!

Ну вот как мне было не гордиться такими помощниками?

Картина, открывшаяся моим глазам, выглядела эпично. Дядюшка был привязан к кровати, а во рту у него торчал кляп. Боже, мы как мафия… Я донна Корлеоне, а рядом со мной моя верная семья. Вернее клан. Тимофей Яковлевич смотрел на меня злобным взглядом и мычал, дергаясь всем телом. Ну как тут удержаться?

Заложив руки за спину, я обошла кровать и глухим голосом сказала:

— Ты пришёл и говоришь: Дон Корлеоне, мне нужна справедливость. Но ты просишь без уважения, ты не предлагаешь дружбу, ты даже не назвал меня крёстным отцом...

Мне очень понравилось как я звучала. Дон Корлеоне точно бы оценил.

Тимофей Яковлевич замер. В его взгляде появилось недоумение, а потом страх. Но это было понятно, для него я несла черт-те что.

— Я сейчас достану кляп, не вздумай орать, — предупредила я. — Понятно?

Он закивал головой, и я вытащила тряпку из его рта.

— Чего тебе надобно от меня?! — визгливо поинтересовался он. — Свалилась на мою голову, голь перекатная! Развяжи меня! Немедля!

— К тебе тут за долгами приходили, — я села в кресло напротив кровати. — Морду видать набить хотели.

— И чего? — дядюшка моментально притих. — Что ты им сказала?

— Ничего, по щам получили и побежали в полицию жаловаться, — со вздохом ответила я. — Только ведь другие придут. От всех не отобьешься… Сколько должен?

— Двадцать рублей! — нехотя и со злостью ответил Тимофей Яковлевич, отворачиваясь от меня.

— Так отдай и спи спокойно, — я никогда не понимала тех, кто брал в долг, а потом тянул с отдачей. — Неужели самому приятно постоянно в страхе сидеть?

— Двадцать рублей! — воскликнул дядюшка, взглянув на меня как на дурочку. — Титулярный советник в месяц жалованье такое получает!

— Так брал зачем, если отдать не можешь?! — он начинал меня раздражать своими странными понятиями. — Сколько в парикмахерской в месяц имеешь?

— Сколько имею — все моё! — огрызнулся Тимофей Яковлевич. — Что ж мне все отдать и голодом сидеть?!

— А наследство от моего супруга? — я внимательно наблюдала за ним, а подозрения уже набирали обороты.

— Не перед тобой мне отчет держать! — он выпятил подбородок. — Нечего свой нос в чужую жизнь совать!

В общем, мне все стало понятно. Прокутил дядюшка денежки. Еще и долгов набрался. М-да… Никаких инструментов он не покупал, а все ушло на картежные игры.

Я поднялась и направилась к двери, размышляя над ситуацией. Нужно что-то решать, иначе жизни здесь не будет. С должниками ни в какие времена не цацкаются.

— Развяжи меня! — взвизгнул дядюшка вслед, но мне было не до него.

— Селиван, развяжи его, — попросила я слугу, ожидающего меня вместе с Акулиной в коридоре. — И дверь не забудьте запереть. Кстати, а как вы в комнату попали?

До меня только дошло, что ключей ведь ни у кого больше не было.

— Евдокия ключ запасной отдала, — Акулина протянула мне его. — Сказала, что наперекор вам не пойдет более.

Интересно… Ну да ладно. Молодец, что отдала.

— Пусть у Селивана будет, мало ли, — я хотела одного: добраться до кровати и упасть. Ноги болели, глаза слипались, а дел еще было столько, что, похоже, в таком состоянии мне еще долго придется находиться.

Но к следующему утру все прошло, и я чувствовала себя замечательно. После хорошей разминки у меня поднялось настроение, а после сытного завтрака оно улучшилось еще больше.

— Что делать-то будем? — спросила Акулина, заглянув в комнату Прасковьи, где я играла с Танечкой. — Работы полно, да не знаешь, за что браться!

— Вы тут себе занятия поищите, а мне нужно в одно место сходить, — я задумчиво посмотрела в окно. Кто, кроме меня, разберется с долгами дядюшки? В такой ситуации нужно действовать без промедлений, потому что всегда есть опасность остаться с голой… голым хлебобулочным изделием.

— Далеко? — заволновалась Акулина. — Вы ж городу не знаете!

— Меня Прошка отведет. Хочу с купцом поговорить, которому Тимофей Яковлевич должен, — я передала Танечку Прасковье. — Послушать охота, насколько все плохо.

— Э-эх… из огня да в полымя… — тяжело вздохнула Акулина. — Что-то боязно мне…

— Все будет хорошо, — сказала я, подумав в этот момент, что уже повторяю это как мантру.

Прошка удивленно выслушал меня и пожал плечами:

— Отвесть-то я отведу, вот только вряд ли Василий Гаврилович слушать вас станет. Тяжелый он человек, Еленочка Федоровна.

— Ничего, как-нибудь договоримся, — я не собиралась впадать в уныние раньше времени. — Двадцать рублей это не двести.

Мальчишка повел меня по московским улочкам, по которым уже сновал сонный народ. Время было еще ранее, и гремящие бочками водовозы громко зевали, ругаясь матом. Один за одним открывались магазины, лавки, возле пивной уже собирались мужики.

Дом купца Жлобова был большим, состоявшим из двух этажей. На первом располагалась лавка, в которой продавались ткани, а на втором были хоромы Василия Гавриловича. У одного из окон сидела мордатая девица и жевала крендель.

— Доча Жлобова, — заметив мой взгляд, усмехнулся Прошка. — Минодора. Ее за глаза Дорка Квашня кличут.

— А почему квашня? — прыснула я.

— Так она как идет по улице, морда красная, щеки трясутся, а под одежей словно тесто из кадушки лезет! — захихикал мальчишка. — Мы ее дразним: «Дора-Мидора, опару держи!» Она ведь нас поймать не может! Неповоротливая!

Я снова посмотрела на окно, но девицы в нем уже не было.

Дверь нам открыл слуга с прилизанными волосенками и, молча выслушав меня, провел в гостиную.

— Сейчас позову Василия Гавриловича. Туточки будьте. И ничего не лапайте! — он поправил свои «три пера» плюнув на палец. — Мебель чищена!

Ты гляди-ка! Тронула бы я тебя… пару раз под дых… Слизняк.

Я огляделась, с интересом рассматривая интерьер. Тяжелая громоздкая мебель, яркие ткани, драпировки, позолота, фарфор в буфете. О таком обычно говорят «дорого-богато».

И тут сверху послышался капризный голос с истеричными нотками. Похоже, это нервничала Минодора:

— Я не хочу это платье! Убери! Убери-и-и сказала-а-а! И на прогулку не хочу, чего я там не видела?! Матушка, скажите ей: пусть унесет!

— Уйди, Фенька! Дрянь нерасторопная! — раздался еще один неприятный женский голос, но он тут же изменился, словно она говорила с маленьким ребенком: — Доченька, лебедушка моя ненаглядная, да почему ж ты платье это не хочешь? Ведь как идет тебе, глаз не оторвать! Ути щечки! Ути глазки! Не доча, а сказка!

— Скажете тоже… Сказка… — довольно замычала доча. — Это вы меня утешаете, потому что матушкой мне приходитесь…

— Глупости не говори! Сама в зеркало посмотри-ка… Ну? Ну, вот же, красавица моя, сдобушка! А на прогулку пойдем, может, встретим сына Ивана Ивановича, а? Сережа вчера приехал поздним вечером! Служанки их судачат, что хорош-то стал! Хорош! Статный, высокий, а глаза, будто синь небесная!

— Фенька-а-а! Платье неси, корова! — заголосила «лебедушка». — Матушка, что ж вы раньше не сказали?!

Мы с Прошкой заслушались этим «концертом по заявкам» и не заметили, как в гостиную вошел хозяин дома.

— Чего надобно? — угрюмо произнес купец, даже не поздоровавшись. — Должок что ль принесли за Тимофея Яковлевича?

— Может, и так, — я тоже не стала здороваться с ним. — Сколько? Двадцать рублей?

— Двадцать? — Жлобин скривился в ехидной ухмылке. — Сто рублей дядюшка ваш должен. А вот и закладная на цирюльню!

«Цирюльня» прозвучало насмешливо, я бы даже сказала брезгливо. Купец захохотал, швыряя на стол бумагу, а Прошка испуганно вцепился мне в руку.

Я взяла закладную и пробежала по ней глазами. Итак, дядюшка действительно был должен купцу сто рублей. Какого черта было обманывать? Сказал бы сразу правду! События принимали опасный поворот. Мы могли лишиться жилья, а платить за съемное — дорогое удовольствие.

Но даже не это оказалось самым неприятным сюрпризом. А то, что отдать деньги нужно было через неделю.

— Так что, красавица, будем освобождать цирюльню и землю, на которой она стоит? — Жлобов снова ухмыльнулся. — Да чего ж ты так в лице поменялась, голуба? Ежели работящая, так я тебя могу пристроить! Прачкой пойдешь? Портки мои стирать.

Мне хотелось сделать что-нибудь такое, чтобы он на всю жизнь меня запомнил, но я понимала, что сейчас не время показывать свою удаль. Повременю, но запомню.

Послышались шаги и в гостиную вошли две женщины. Похоже, это были Минодора с матушкой. Девица покачивалась, будто баржа на волнах. Ее лицо плавно перетекало в шею, в складках которой потерялась нить крупного жемчуга. С ушей девушки свисали жемчужные сережки, а пухлую ручку сдавливал браслет из того же гарнитура.

Ее платье вообще казалось чем-то, выходящим за рамки разумного. Сшитое из роскошной ткани, название которой я не знала, с вычурным рисунком, оно было перегружено украшениями и отделкой. Видимо сей «шедевр» по задумке должен поражать воображение окружающих богатством и роскошью. На деле же его хозяйка выглядела как баба на чайнике. В ее волосах мышиного цвета торчали искусственные цветы, и я секунд пять не могла оторвать взгляд от этой «клумбы». Нет, ну чё, живенько так…

Минодора заметила мой взгляд и надменно скривилась. Она, наверное, решила, что я потеряла дар речи от такой красоты. Хотя это было недалеко от истины.

— Батюшка, кто это? — спросила девушка, сложив на животе белые ручки, унизанные перстнями. — В прислуги проситься пришла? На место прачки?

— Василий Гаврилович, дорогой, да куда ее в прачки? — возмутилась женщина, выглядящая не менее колоритно, чем ее дочь. — Она и таз с бельем не поднимет, не отожмет, как следует! Не вздумай брать! Свалится где-нибудь, отвечай потом за нее! Ты посмотри, какая она дохлая да мелкая! Выскребок, а не девка!

У меня даже челюсть свело от желания что-нибудь сказать. Это была адская мука. Я хотела сквернословить, причем в особо жесткой форме.

— Нет, Степанида Пантелеймоновна, это родственница цирюльника. Тимофея Яковлевича. Видать, просить пришла, чтобы долг с них не требовал, — купец приблизился и, склонившись надо мной, тихо сказал: — Припугнули вас Семен с Терентием, да? Сразу на поклон прибежала?

Ага, так он не в курсе, что я отделала его «рэкетиров». Ну да, ладно… Мне уже казалось, что придвинь он свою бороду, пахнущую чесноком еще ближе, у меня вылезет вторая челюсть как у «Чужого». В голове зазвучал адский смех, а потом слова из знаменитого фильма: “Я ведь не механик. Я просто делаю людям больно”.

— Не прощай! Не прощай, Василий Гаврилович! — погрозила мне пальчиком Степанида Пантелеймоновна. — Ишь, ты! Наберутся долгов, прожрут, а потом в ножки валятся! Нет уж! Место там хорошее! Дом отстроим на месте цирюльни, ведь Минодора, даст Бог, вскорости замуж пойдет! Будет деточке приданое!

Деточка спесиво повела плечиком, отворачиваясь к окну, в которое заглядывали солнечные лучи, а я хохотнула, увидев, как золотится пышная поросль на ее втором подбородке.

— Я отдам долг.

— Что? — густые брови Жлобина поползли вверх. — Что ты сделаешь?

— Отдам долг, — повторила я. — Всего доброго.

Подтолкнув Прошку к выходу, я гордо прошествовала мимо обалдевшего семейства, приподняв подбородок. Выбесили.

— Еленочка Федоровна, а где же мы денежки возьмем? — спросил Прошка, когда мы вышли на улицу. — Сто рублев! Это ж много!

— Ничего, что-нибудь придумаем, — ответила я. У меня была одна мысль, но нужно все хорошенько обдумать.

— Думай не думай, а сто рублев — ого-го… — вздохнул мальчишка. — Куда ж мы пойдем все?

— Все останутся на месте, не наводи панику, — я отвесила ему легкий подзатыльник.

— А чево это паника? — Прошка задрал голову, заглядывая мне в глаза. — Слово, какое мудреное…

— Страх. Понял теперь?

— Ага… паника… — он задумался. — Запомнить надобно.

Вернувшись домой, я собрала всех в комнате Прасковьи на совет. Услышав от меня неприятную новость, все приуныли. Акулина даже всплакнула.

— Итак, у нас есть два выхода, — я поднялась, не в силах усидеть на месте. — Первый — сдаться и снова искать себе место.

— А второй? — волнуясь, спросил Селиван. — Елена Федоровна, да разве здесь есть второй выход?

— Есть. Для начала нужно посчитать все деньги, что у нас имеются, — я посмотрела на Прасковью. — Вместе с наследством.

— Вы же его Танечке хотели, — женщина нахмурилась. — Девочке батюшка оставил хоть какую, да копеечку.

— Да, но тогда мы окажемся на улице. Все равно придется тратить деньги на то, чтобы выжить. И тогда Танечка действительно останется без копейки, — спокойно объяснила я. — Но если мы отдадим долг, то у нас появится возможность заработать.

— Ка-а-ак? — в один голос протянули собравшиеся.

— Пусть Тимофей Яковлевич закладную на меня напишет, — эта идея появилась у меня, когда мы с Прошкой возвращались домой. — Займусь парикмахерской.

В комнате воцарилась тишина.

— Деньги в шкатулке, — Прасковья сняла с шеи ключик и протянула мне. — Она в сундуке под вещами лежит.

— Спасибо, Прасковья, — я с благодарностью взяла ключ. — Обещаю, что у Танечки будет приданое. Я верну все, что взяла.

Через пять минут мы все склонились над нашим скарбом, лежащим на столе. Двести сорок рублей вместе с теми деньгами, что я забрала перед побегом.

— Делайте, что требуется, барышня. Сам Господь вас послал Танечке, — Прасковья перекрестилась. — Нам держаться этого места надобно.

Не став тянуть кота за хвост, я направилась к дядюшке.

Тимофей Яковлевич лежал на смятой постели и сразу же отвернулся, стоило мне войти в комнату. В ней было так накурено, что я закашлялась. Табак, видимо, был дешевым, потому что вонь стояла несусветная. Я открыла окно, чтобы хоть немного проветрить помещение и покрутила в руках пачку папирос под странным названием «Тары-бары».

— Удушиться решил, что ли, а? Дядюшка?

— Тебе-то что? — проворчал он. — Моё дело.

— Уплыла из рук парикмахерская, да? Теперь купец здесь дом своей дочери построит, а ты на паперть, — я присела в кресло. — Хороша жизнь.

— Ты чего, у Жлобина была?! — Тимофей Яковлевич резко сел в кровати. — Зачем ходила?! Я разве просил тебя?!

— А меня просить не надо. Ты, пень старый, жизнь свою губишь, а мы следом за тобой пойдем? Так получается? — я сжала кулаки. — Может, поборешься еще за свое?

— Как мне бороться?! Где я деньги возьму?! — закричал он, брызгая слюной. — Пришла сюда, умная чересчур!

— Я долг отдам. Вот только закладную на меня напишешь, — я не сводила с него тяжелого взгляда.

— Не дождешься! — дядюшка покраснел от злости и показал мне кукиш. — Вот тебе!

— Ну, смотри. Скоро на улице окажешься, — спокойно произнесла я, поднимаясь. — А со мной жил бы себе тихонечко, да в ус не дул. Ладно, бывай, Тимофей Яковлевич. Будем собираться, да ехать отсюда. Если увижу у церкви, подам милостыню, так и знай. Родственник ведь.

Я уже подошла к двери, когда услышала его надрывный всхлип:

— Зараза-а-а, да чтоб тебя-я-я… Подпишу-у-у…

— Молодец. Правильный выбор, — усмехнулась я, возвращаясь на место. — А теперь садись и калякай записку Жлобину, что завтра с визитом явишься.

Громко причитая с заковыристым матерком, Тимофей Яковлевич написал записку, а потом зло выкрикнул:

— И что ж теперь, я в своей парикмахерской не хозяин?! Да?! Выжила и радуешься, горгона?!

— Хозяин, хозяин, не волнуйся ты так, — успокоила я его. Горгоной меня еще никто не называл. — Да вот только оставь тебя без присмотра, ты один черт ее в расход пустишь. Пить бросай, играть в карты и за работу берись! Глядишь, и дела пойдут.

— Не командуй! — его голос сорвался на фальцет. Тимофей Яковлевич вскочил, затопал ногами, поднимая струйки пыли из старого ковра. — Пил и буду пить! Будет мне еще пигалица какая-то указывать!

— А, ну тогда сиди взаперти, пока не поумнеешь, — я забрала записку, закрыла дверь на замок и спустилась вниз, не обращая внимания на его вопли.

Отдав Прошке послание, я приказала, чтобы он отнес его Жлобину.

— Лично в руки передай. Понял?

— Ага! — Прошку как ветром сдуло. Что ж, с завтрашнего дня у нас начинается новая жизнь. Нужно приготовиться к тому, что придется много работать. Впереди осень, а потом и зима. Дом в аварийном состоянии, погреб пустой. Ра-бо-та-ть… Холода мы должны встретить в тепле и с запасами.

Я открыла парикмахерскую, в надежде, что кто-то заглянет, чтобы привести в порядок свои «кудри, лохмы, три пера или копну». Деньги лишними не бывают. Тем более, когда их не так много.

Прошка вернулся довольно быстро. Он выглядел возбужденным, и я поняла, что опять что-то произошло.

— Ты чего такой? Записку отдал?

— Отдал! — закивал Прошка, пританцовывая от нетерпения. — И чево вы думаете, Еленочка Федоровна?!

— Чево? — я уже начинала нервничать. — Тьфу ты! Что такое?!

— Меня провели в кабинеты, а там с Василием Гавриловичем молодой барин сидит! — быстро заговорил мальчишка, шмыгая носом. — Батюшка его записку прочитал, отдал ему, а тот вдруг и говорит: «А пущай он со своей родственницей явится. Охота посмотреть, что за девка. Давно здесь чужих не было».

— Так и сказал? — я уже понимала, к чему дело идет. Сынок купца, видать, тоже себя венцом творения мнит. Думает, на нищую девку можно, как на зверюшку невиданную пялиться, стоит только пожелать? А потом, если приглянется, использовать по назначению. Но и я не «Бедная Лиза», на меня где сядешь, там и слезешь. Причем не факт, что с целыми конечностями.

— Так и сказал! — подтвердил Прошка. — А Василий Гаврилович ему отвечает: «Ну, хочешь, посмотри. Только смотреть там не на что. Кожа да кости. Воробей рыжий».

— И дальше что? — меня совершенно не смущало такое описание моей внешности. Приставать не будет. Нажрать бока я всегда успею, тем более процесс уже запущен.

— Василий Гаврилович велел передать, чтобы вы тоже с дядюшкой явились.

Вообще-то я хотела с ним Селивана отправить, но, видимо, придется идти самой. Ладно… ради своего спокойного будущего я согласна еще раз предстать перед их семейкой.

— Молодой барин тоже «квашня»? — насмешливо поинтересовалась я, на что Прошка весело ответил:

— Нет, его “расстегаем” кличут! Мотня на портках постоянно сквозит!

Какая прелесть…

— Эй! Ты, что ли, родственница Яковлевича, что бороды стрижет? — раздался мужской голос, и я обернулась. В открытых дверях стоял невысокий мужик с пышной бородой, настолько потешно смотревшейся на его маленьком мышином личике, что я не сдержала смешок. Это был именно такой экземпляр, о которых говорят: «тельце ребенка с головой дровосека».

— Вот и я о том же! Куда с такой-то бородой?! — ничуть не обиделся незнакомец, догадавшись, что меня веселит его вид. — А баба моя заладила: «Не стану с безбородым на люди выходить! Не вздумай в доме со скобленым рылом появляться! Еще подумают, что я на себе соплю женила!». А я ведь ее на пять годов старше!

— Проходите, сейчас что-нибудь придумаем, — я повела его к креслу. — Будете и вы довольны, и ваша супруга.

— Сделай, красавица, прошу! Яичкин наш говорит, что ручки у вас золотые! — мужчина уселся и с мольбой взглянул на меня. — Жизни ведь нет, хоть из дому беги. Плешь проела, супружница моя!

— Подбирать бороду нужно по своему росту, — я внимательно посмотрела на его густую растительность. С этим можно сделать все, что угодно.

Махмуд шутил, что есть шесть стадий роста бороды. Первая: Вай, сэкси-красавчик! Вторая: неделя в джазах (в запое). Третья — Да ты морской волк, барцуха! Четвертая — пленный абрек, пятая — бомж и шестая — Гэндальф.

— Сделаем «утиный хвост», — наконец решила я, вспомнив, что такую бороду носил мой тренер. Она действительно напоминала хвост утки, благодаря четким очертаниям. Волосы на щеках и бакенбардах стриглись коротко, а под подбородком и вокруг него были длиннее, причем щетина начиналась под нижней губой.

— Ишь, ты! Еще и такое бывает? — удивился мужчина, а Прошка захихикал, подавая мне простынь.

Прошло минут сорок, и внешность клиента заиграла совершенно другими красками. Вместо «лопаты», делающей его похожим на дровосека, страдающего рахитом, у мужчины появилась аккуратная борода. Его лицо стало более открытым и даже симпатичным.

— Ёжки-матрёшки! — он приблизил лицо к зеркалу. — Вот это история! Ну, дела-а-а-а…

— Вам нравится? — я с улыбкой наблюдала за его реакцией.

— Да я теперь не Афоня, а Афанасий Ефимович! — мужчина встал и гордо прошелся по парикмахерской. — Пущай меня моя Агапа так и называет теперь! А то я для нее то Фонька то Наська!

Он расплатился, еще несколько минут благодарил меня у двери, а потом важно направился вниз по улице. Ну, хоть кому-то я сегодня угодила.

Тимофей Яковлевич вел себя тихо. Может, спал, что не могло не радовать. Я пошла на кухню к Евдокии с расспросами:

— Нам бы дядюшку помыть. Завтра ему долги отдавать, а он на хануря похож. Где это сделать можно?

— Как где? У Тимофея Яковлевича банька имеется. За парикмахерской, с другой стороны, — ответила повариха. — Растопить ее надобно.

— Так тут баня есть? — обрадовалась я. Баня это дело хорошее!

— Есть, Елена Федоровна, есть… Маленькая да своя, — Евдокия посмотрела в потолок. — Чем кормить-то его сегодня?

— Каши свари какой-нибудь, и хватит, — отрезала я, выходя на улицу. — Не на курортах.

Селиван натопил баню, после чего пришел меня успокаивать:

— Вы не переживайте, барышня. Я сам дядюшкой займусь. Через час как новенький будет. Орать ежели станет, не слушайте.

— Займись им, только тебе и доверяю такое щекотливое дело! — засмеялась я. — Потом Тимофея Яковлевича в чистую сорочку и под замок.

— Не сумлевайтесь, все будет по высшему разряду, — слуга пошел за дядюшкой, и вскоре я услышала его крики. Яковлевич явно не жаждал гигиенических процедур.

— О как разрывается, — хмыкнула Акулина, опершись рядом со мной о перила крыльца. — Будто его на казнь ведут. Видать, грязи своей жалко, она ему душу греет.

Мы расхохотались и пошли пить чай, пока в бане происходила экзекуция мытьем.

Из бани дядюшку Селиван нес на руках. Яковлевич обмяк, и блаженно улыбался, похожий на розовощекого младенца. Баня кого угодно могла привести в чувство. Нужно и нам банный день устроить.

На следующее утро Селиван вывел Тимофея Яковлевича из парикмахерской при полном параде. Он был причесан, одет в чистое и выглядел довольно прилично, если не обращать внимания на мешки под глазами.

— Ну что, готов? — я смахнула с него пылинки. — А, Яковлевич?

Дядюшка зыркнул на меня злобным взглядом и пошел вперед.

Оставив Селивана ждать нас на улице, мы с дядюшкой вошли в дом купца Жлобина. Прилизанный слуга провел нас в кабинет, недовольно морща лицо, словно от нас дурно пахло.

— Прошу, — он открыл передо мной дверь, презрительно ухмыляясь. — Мадама…

Нет, нужно обязательно привести его в чувство. Хамить себе я не позволю. Особенно таким ущербным как этот.

— Благодарю, козлина, — прошептала я, улыбаясь ему. Мне говорили, что такую гримасу могли воспроизвести только два человека: я и Александр Карелин, трехкратный чемпион по греко-римской борьбе. Его фото, сделанное во время поединка, напугало иностранцев. Его даже прокомментировал американский борец Генри Сехудо: «Это убийца убийц».

Перед тем как переступить порог кабинета, я со всей дури, на которую была способна, наступила слуге на ногу, впечатывая в нее каблук с невероятным наслаждением. Он покраснел, надулся как жаба, но крик сдержал, выпучив на меня водянистые глазки.

— Еще раз пискнешь в мою сторону что-то, размажу так, что с пола тряпкой собирать будут. Понял? — сказала я, легонько ударив его сумкой по причинному месту. — Вот так.

А в кабинете нас уже ждали. Купец сидел за столом, а его отпрыск вальяжно раскинулся на диване, поигрывая часами на длинной цепочке.

При моем появлении, молодой Жлобин сразу оживился. Его масляный взгляд оценивающе скользнул по мне, словно он размышлял, на что я сгожусь. Бррр… какой неприятный тип!

— Ну, я слушаю вас, Тимофей Яковлевич, — купец даже не поднялся со своего места. Его ноги в начищенных сапогах лежали на столе, что явно говорило о неуважении к нам. — Неужто деньги принес?

— Да, мы принесли деньги, — вместо дядюшки ответила я, доставая из сумочки то, что с таким трудом оторвала от своей семьи. — Закладную давайте.

Жлобин долго смотрел на меня, и я видела в его глазах злость. Видимо, он ожидал совсем не этого. Да и мои вчерашние слова, скорее всего, не принял на веру.

— Занятная история получается… — он поднялся и подошел к нам, заложив руки за спину. — И где ж вы деньги-то раздобыли, а?

— Где взяли, там уже нет. Так что там с закладной? — я тоже не сводила с него взгляда. Он моргнул первый. Ха! Еще никто не мог пересмотреть меня! Соперницы теряться начинали, когда я буравила их своим коронным.

— А ты не проста, ой, не проста… — Василий Гаврилович навис надо мною, будто скала. — Вот только запомни, голуба, ежели так и будешь норов свой показывать, поломают ведь. Как тростинку сомнут. Квакнуть не успеешь.

— А вы меня не пугайте, — процедила я прямо ему в лицо. — Закладную давайте, иначе в суд пойдем. Там разбираться станем.

Я не знала, как тут решаются подобные дела, но суд-то должен быть? И где это видано, что по закладным деньги не принимали?

Жлобин еще раз окинул меня пристальным взглядом, словно предупреждая о том, что я пожалею, и пошел к столу. Когда он протянул мне закладную, я швырнула деньги на стол.

— Можете не пересчитывать. Я людей не привыкла обманывать. Там ровно сто рублей.

Тимофей Яковлевич, молчавший все это время, вдруг тоже раздухарился:

— Нет у нас такой манеры людям врать! Честные мы! Заберите долг, Василий Гаврилович!

— Да заткнись ты, пьянь подзаборная… — Жлобин замахнулся, собираясь отвесить дядюшке оплеуху. О нет! Еще чего не хватало! Может, он и пьянь, да только пьянь наша, и бить могла его только я! И только в воспитательных целях! Я дернула Тимофея Яковлевича на себя, и купец, схватив пустоту, подался вперед. Если бы не шкаф, Василий Гаврилович точно рухнул бы на пол.

— Всего доброго. Не хворайте, — не став дожидаться реакции Жлобина, я потащила Яковлевича к двери, понимая, что нажила себе лютого врага. Но разве нужно было позволить унизить пожилого человека? Каким бы он ни был.

Прилизанный слуга отскочил в сторону, как только мы вышли в коридор, а потом похромал за нами на приличном расстоянии.

Оказавшись на улице, дядюшка вдруг остановил меня.

— Спасибо тебе, что не дала позору приключиться. Срам-то какой…

— И не дам никогда, — ответила я, чувствуя, что между нами протянулась еще не ниточка, но уже паутинка доверия.

— Все хорошо? — Селиван посмотрел на слугу, который таращился на нас в дверную щель. — Чего он рожу прячет?

— Кто знает! — засмеялась я, ощущая прилив сил. Пора начинать новую жизнь.

— Вот это да-а-а… — Борис изумленно покачал головой. — Вот это девка! Огонь! Красотой да статью Господь обделил, а норов, как у кобылы необъезженной.

— Чего это ты восхищаться удумал? Дрянь какая… — прошипел Жлобин, возвращаясь за стол. — Ох, и дрянь! Совсем сдурела!

— Так нужно ей место указать, — сказал Борис, задумчиво глядя в окно на удаляющуюся девушку. — Может, мне ею заняться, а батюшка? Как думаешь? По-другому в моих руках запоет.

— На черта она тебе сдалась? — недовольно произнес купец. — Неужто взяла чем-то? Уж лучше я по-своему с ней разберусь, чтобы знала, как с уважаемыми людьми разговаривать.

— Успеешь и ты. Позволь мне осрамить ее для пущего эффекта! — засмеялся молодой человек, потирая потные ладони. — Сломать девку надобно. Опустить туда, откуда уже ходу нет.

— Ну, делай, раз тебе так приспичило, — отмахнулся от сына Василий Гаврилович. — Я бы ее, гадину, совсем со свету сжил… Тьфу ты, думать о ней тошно!

— А что там говорят, будто Сергей из заграниц вернулся? — сменил тему Борис. — Минодора теперь по сто раз на дню променад устраивает, чтобы на глаза ему попасться. Наряды меняет, пудры покупает.

— Вернулся, — подтвердил Жлобин. — Иван Иванович приглашает нас к ужину завтра. Пойдем к дорогому соседу, уважим. Может, глядишь, чего и срастется у Сергея с Минодорой. Дело молодое. Да и доходы у Фролова наравне с моими, а то и больше. Нам бы объединиться в одну семью, тогда такие дела можно воротить!

— Захочет ли Сергей нашу Минодору? Он, небось, привык к заграничным барышням, а своих девиц считает клушами! — развеселился Борис. — Разобьет сестре сердце, все подушки слезами зальет душа наша!

— У Минодоры самые лучшие наряды! Драгоценностей не счесть! Одного жемчуга с десяток нитей! — возмутился Василий Гаврилович. — Такую невесту еще поискать надобно! А ты говоришь: девки заграничные… Ничего, поговорим с Иваном Ивановичем, обсудим.

Мы шли по людной улице, и я наслаждалась прекрасной погодой. Жизнь заиграла совершенно другими красками. Меня не пугали трудности, я была готова принять вызов. Получив закладную на парикмахерскую, я смогу заниматься ею, не переживая, что Тимофею Яковлевичу взбредет в голову выгнать меня или запретить вести дела.

Мои мысли прервал толчок в плечо, от которого я чуть не упала, вовремя схватившись за фонарный столб.

— Прошу прощения! Я не сильно ушиб вас?

Я хотела уже сказать пару ласковых, но сдержалась, увидев перед собой приветливое мужское лицо. Молодой человек придержал меня за локоть, помогая выпрямиться.

— О нет, ничего страшного. Со мной все в порядке.

— Мне очень неловко. Позвольте проводить вас, — мужчина смотрел на меня голубыми глазами и улыбался. Он был высоким, немного худощавым, со светлыми, красиво уложенными волосами. — Ах, да! Разрешите представиться, Фролов Сергей Иванович.

— Волкова Елена Федоровна, — я протянула ему руку, и он удивленно посмотрел на нее, но все-таки легко пожал. — Будем знакомы.

— Какая вы… необычная, — он улыбнулся. — Так вы позволите сопроводить вас?

— У меня уже есть сопровождающие, — ответила я, кивая на стоящих рядом мужчин. — Селиван и мой дядюшка Тимофей Яковлевич.

— Рад знакомству, — молодой человек поклонился мне. — Тогда я буду надеяться на еще одну встречу, Елена Федоровна.

— А вы приходите в нашу парикмахерскую! — встрял в разговор дядюшка. — Она недалеко. За углом! Останетесь довольны, я вам точно говорю!

— Благодарю, обязательно загляну, — вежливо ответил Сергей, не сводя с меня взгляда. — До свидания, Елена Федоровна.

— Всего хорошего, — я незаметно показала Яковлевичу кулак: кто за язык тянул?!

— Вы зачем его пригласили? — недовольно поинтересовалась я у дядюшки, когда молодой человек растворился в толпе. — Он в таких местах точно не стрижется.

— Так я его не на стрижку пригласил. Это ведь сын самого Фролова! — Тимофей Яковлевич не на шутку возбудился после этой встречи. — Что если он на тебя глазом накинул? Ишь, как! И проведу, и вы не ушиблись? И рад знакомству… Не зря, видать, в заграницах учился!

— Чего-о-о? — я хмуро посмотрела на него. — Не надо мне его глаз! Пусть на других накидывает!

А часом, не тот ли это Сережа, о котором говорили Минодора с матерью? Недавно вернувшийся в отчий дом, после долгого отсутствия.

— Кто он такой? — спросила я у дядюшки. — Богач какой-то?

— Сын купца Фролова Иван Ивановича! У него фарфоровый завод, магазинов по Москве штук пять! — затараторил Яковлевич, потирая руки. — Доход такой, что нам и не снилось!

— Ясно. А ты бы успокоился, дядюшка. Таким женихам невест других подавай, чтобы одного поля ягода была! — засмеялась я. — Да и мне он не нужен. Своих проблем хватает!

— Вот ты дура, девка! — раздраженно произнес Тимофей Яковлевич. — Нет бы вцепиться в такого парня руками да зубами, а она нос воротит!

— Да не собираюсь я ни за кого цепляться! Я мужа недавно похоронила, у меня ребенок маленький, а ты меня уже другому подсовываешь! — мне не нравились такие разговоры. Тем более что все это вообще нереально. Ни один уважающий себя купец не позволит своему отпрыску жениться на вдове с ребенком, причем без гроша в кармане!

— Эх… а как хорошо было бы… — обреченно вздохнул Яковлевич. — Зажили бы на широкую ногу… Стала бы интеллигенцией… Настоящей барыней!

Ага, как же… Я вспомнила старый анекдот и тихо засмеялась.

«— Ида Казимировна, вы же интеллигентная женщина! А ударили нашего старшего научного сотрудника утюгом! — Не случилось, знаете ли, веера под рукой.».

Селиван, идущий следом за дядюшкой, лишь покачал головой.

Как только мы завернули к почте, Тимофей Яковлевич резко притормозил.

— Ты чего это? — я услышала голоса и поднялась на носочки, чтобы увидеть, что происходит. Возле парикмахерской собрались мужчины, а Прошка что-то объяснял им звонким голоском. — Что за сборище?

Мальчишка увидел нас и весело крикнул:

— Да вот же она! Говорил ведь, скоро придёт наш Стриж!

Он подбежал ко мне, и я поймала его за шкирку.

— Как ты меня назвал?! А ну, отвечай!

— Это не я! Это они! — ничуть не испугавшись, захихикал Прошка. — Ты же им бороды стрижешь! Вот они тебя так и прозвали!

— Елена Федоровна, вы не серчайте, — к нам подошел Яичкин. — Это ведь по-доброму… Я тут сына привел. Пора ему шевелюру укоротить, а то скоро косы плести станем!

— Ну, батя! — паренек лет тринадцати густо покраснел. — Ты чего говоришь такое!

— Я с кумом! — раздался знакомый голос. Это был Афанасий с модной бородой «утиный хвост». — Примите, а?

Значит они меня теперь на «вы» называют, а за глаза Стрижом? А и пусть! Это означало лишь одно — признание.

— Меня уже не зовут, бороды стричь? — надулся как сыч Тимофей Яковлевич. — В своей парикмахерской не нужен стал?!

— Почему же не нужен? Можно и вместе работать, — я понадеялась было, что дядюшка согласится, но он вдруг взбрыкнул.

— Не стану я с девкой инструмент делить! Это мое последнее слово!

Он гордо прошествовал мимо собравшихся и громко хлопнул дверью.

— Разобиделся, Яковлевич… — с грустью произнес квартальный надзиратель. — Вы бы его научили, Елена Федоровна, а? Он всех под одну гребенку болванит!

— Ладно, разберемся. А сейчас давайте я вас под свою гребенку оболваню! — засмеялась я. — Кто первый?

— Архипа моего подстригите, — мужчина подтолкнул сына к дверям парикмахерской. — Чего-нибудь эдакое ему!

— Сейчас сделаем, — я окинула оценивающим взглядом волосы парня. — Иди, Архип, садись в кресло.

У меня уже появилась идея. Сделаю ему стрижку «шторку»! В двадцать третьем году она очень популярна у молодых мальчишек.

«Шторкой» называют стрижки, которые распадаются от прямого центрального пробора по обе стороны от лица. Она симметричная, подходит такому как у него типажу и придает волосам объем. Архипу точно должно понравиться!

Вращаясь в основном в мужском обществе, я давно научилась понимать, что парням по душе, что им идет, и часто помогала навести «красоту». У парня были прямые волосы, высокий лоб, широкие скулы и треугольная форма лица. Идеальная внешность для «шторки».

После всех манипуляций Архип, как и его отец, после стрижки усов долго таращился в зеркало, не в силах поверить, что это он.

— Ба-а-атя-я-я… — наконец, протянул он. — Ты только гля-я-янь…

— А я тебе говорил! Говорил ведь! — сидящий на стуле у окна, Семен Степанович хлопнул себя по коленям. — Вот что девка эта делает! Ой, вы меня простите, Елена Федоровна…

— Да ничего, — я смахнула короткие волоски с шеи парня. — Теперь вон жених какой!

— Кум, давай, садись, сейчас и из тебя жениха сварганят! — захохотал Афанасий. — Вдовушка Панкратова твоею будет, как только красоту такую узрит!

Тут я особо не заморачивалась, превратив мужчину в «канадского лесоруба» с эффектной, слегка угловатой бородой и чуть-чуть подкрученными усами.

— За бородой ухаживать нужно! Заботиться о ней! — напутствовала я клиентов, пересчитывая деньги. — А у вас один уход — в щах ее полоскать!

— Как же за ней ухаживать надобно? — Афанасий пригладил свой «утиный хвост». — Ежели вы расскажете, будем делать, Елена Федоровна!

— Во-первых, ее нужно мыть почаще! Во-вторых, не тереть абы как, а аккуратно промокнуть, пригладить полотенцем сверху вниз! — я расхаживала перед ними, заложив руки за спину, а они провожали меня завороженными взглядами. — В-третьих, нужно пользоваться маслом, чтобы борода мягкая была, приятная на ощупь!

— Сливочным, что ль? — удивленно поинтересовался Афанасий, а остальные вытянули шеи в ожидании ответа. — Как в кашу класть?

— Так… забудьте о масле. С этим я тоже разберусь. Дайте мне время, — у меня даже руки зачесались, стоило представить, как я смешиваю эфирные масла. — А пока мойте бороды и расчесывайте правильно, ясно?

— Ясно! — щелкнул каблуками Яичкин. — Елена Федоровна, мы же не прощаемся! Теперь чаще видеться станем!

— И знакомых приглашайте к нам в парикмахерскую, — я провела мужчин до самой калитки. — Мы всем рады.

— Всенепременно! — заверил меня Афанасий. — Я на рынке и так вас расхваливал, как мог!

Я слушала его, а мой взгляд не мог оторваться от пары, стоявшей в начале переулка, рядом с магазином, на котором красовалась яркая вывеска: «Модный магазин Мейхера». Мужчина показался мне, очень знакомым… Он слегка повернулся, и я узнала Давида Эристави. Офицера, сопровождавшего нас со своим другом до самой парикмахерской. С ним рядом стояла молодая женщина в пышном платье приятного розового цвета. На плечах незнакомки лежала кружевная накидка, а в руках был белоснежный зонтик. Ее светлые кудри под кокетливой шляпкой трепетали под ласковым ветром, и я скривилась. Кукла.

— Вы не знаете, кто это? — спросила я у квартального, кивая на пару.

— Это сын князя Нузгара Эристави, — ответил Яичкин. — Служит в императорском полуэскадроне. Видать, на побывку приехал к родителям. Его сиятельство сейчас в Москве со всей своей семьей. А с ним дочь генерал-майора Туманова, Софья Андреевна.

Я кивнула, мол, спасибо, поняла. Ага… так он княжич… Вот это дела… Недосягаемая высота. Что ж, каждому своё. Но мне почему-то стало немного жаль. Так, где-то в глубине души слегка кольнуло, но тут же прошло.

— Прошка! — крикнула я, входя во двор. — Ты волосы с пола смёл? Инструменты почистил?!

— Бегу! — мальчишка вскочил со ступеньки, на которой сидел, закинув ногу за ногу, и хрустел яблоком. — Я мигом!

Вот засранец!

Дядюшка обиделся основательно. Он сам поднялся в свою комнату и закрылся изнутри, заявив, что объявляет голодовку. Повариха долго сокрушалась по этому поводу, но я не особо переживала, потому что уже поняла характер Тимофея Яковлевича. Он был истеричен, а это лечилось только полным игнором. Как гласила современная поговорка: «Мужские истерики и нравоучения переносятся легче, если пока он орет, и машет руками, наигрывать в голове мелодию из «Деревни дураков». Некогда мне было носиться с его обидами. Жрать захочет, сам выползет из своей берлоги.

Так и случилось. Через сутки Тимофей Яковлевич потребовал хлеба, и я позволила дать ему еще и каши. Не дай Бог ослабеет, что с ним потом делать? Да и все-таки во мне теплилась надежда, что он возьмется за ум. Помощь в парикмахерской не помешает.

Прошло три дня. Жизнь шла своим чередом, согретая жарким летним солнцем и ароматом травы. Которую, кстати, не мешало бы покосить. Ею заросло все вокруг дома, и к парикмахерской вела лишь узкая тропка, что не лезло ни в какие ворота.

Я занималась каждое утро, с удовольствием надевая свой «спортивный прикид», вызывающий у Акулины приступ веселья. Она прибегала посмотреть на меня и, усевшись на стуле, комментировала происходящее в своей беспардонной манере. Но я уже не обращала на нее внимания, а порой тоже не могла удержаться от смеха.

В эту ночь я долго не могла уснуть, размышляя над тем, какие бы новшества ввести в свой «брадобрейский бизнес». Масло… Да! Но для начала нужно узнать, где его взять, какова цена сего удовольствия, да и вообще…

Целый час я вертелась в кровати, а сон все не шел. Тогда мне в голову пришла мысль, что нужно потренироваться. Не проводить же время впустую? Пусть даже и ночное. Напялив на себя шаровары, я не стала зажигать свечи, чтобы не привлекать внимания. Лунного света вполне было достаточно. В открытое окно залетал свежий ветерок, в котором чувствовался сладковатый аромат ночной фиалки, и я испытывала настоящее удовольствие от тишины, царившей в доме.

Но длилось это недолго. До моего чуткого слуха донеслись голоса. Сначала я подумала, что это поздние прохожие, но голоса не удалялись. Кто-то находился под окнами дома.

— Не поняла… — прошептала я, поднимаясь с пола. — Это еще что такое?

Быть беспечной в моем положении — непозволительная глупость. Во-первых, мы беглые, а во-вторых, придурков вокруг тоже хватает.

Я подошла к окну и, не высовываясь, прислушалась.

— Окно в ее комнате открыто. Тряпку в рот, мешок на голову ей натяну, и делов-то! — говорил мужской голос с неприятными, вкрадчивыми нотками. — А ты принимать ее тушку будешь! Она мелкая, заяц тяжелее!

— И чего потом? Куды ее? — раздался второй голос. — Я ни черта не понял!

— Куды, куды… в трактир! Барин сказал, что девку опозорить надобно! Он там нас ждет с добычей! — тихо засмеялся его собеседник. — Потешится, небось, а опосля на люди ее вытащит! Вот смеху-то будет! Завтра весь город гудеть станет о том, что родственницу Яковлича по трактиру мужики тягали!

— Хорошо быть барином… — с завистью вздохнул второй. — Чего хочу, то и ворочу… И бабы тебе, и вино с картами…

— Ладно, не вздыхай. Давай дело делать. Время-то за полночь перевалило.

Ага… ага… Как интересно…

— Какое хорошее, тихое место… — прошептала я, потирая руки. — Даже матом ругаться не хочется…

Можно, конечно, было столкнуть бандита с окна и поднять шум, но я, как настоящий русский человек, легких путей не искала. И уж точно не собиралась облегчать жизнь этим утыркам, нанятым Жлобинским сынком. Мешок на голову говорите? Ну-ну…

Я засунула под одеяло свою одежду, а сама притаилась рядом в темном уголке, чувствуя прилив энергии от адреналина. Эх, раззудись плечо!

Вскоре в оконном проеме показалась мужская фигура. Бандит осторожно слез с подоконника и направился к кровати. Дождавшись, когда он окажется от меня на расстоянии вытянутой руки, я шагнула из темноты и ударила его в боковую часть шеи.

Да, это удар «ниже пояса», но, как говорится, на войне все средства хороши. Мужик вырубился сразу, потому что я попала точно в сонную артерию.

— Ну что, прынц, посмотрим, кто ты есть.

Но морда этого урки была мне незнакома. Хотя вряд ли сюда бы после нашей незабываемой встречи явились Терентий с Егором.

— Тряпку говоришь в рот? — я выдернула из рук мужчины какую-то ветошь, затолкала ему в рот, а потом надела на голову мешок, уготованный для меня. — Ну что, темный рыцарь, тебя товарищ ждет…

Подтащив бессознательного злодея к окну, я с трудом, но все же перевалила тяжелое тело через подоконник.

— Давай, Фрол! Я туточки! — послышался тихий голос его подельника. — Опускай тушку!

Сейчас я опущу тебе тушку…

Не особо церемонясь, я столкнула бандита вниз. Здесь было невысоко, поэтому ничего с ним, кроме пары синяков, не случится. Под окном громко крякнуло. Видать «тушка» приземлилась прямо на своего товарища.

Забравшись на подоконник, я мягко спрыгнула в густую траву и с улыбкой наблюдала, как под упавшим телом копошится еще одно. Наконец он выбрался и завертел головой, не понимая, что происходит.

— Ку-ку, дядя, — почти ласково произнесла я, прежде чем толкнуть его ногой в грудь. — Дружка своего забирай, и валите отсюда, пока я добрая.

— Шала-ва-а-а… — выдохнул мужик, пытаясь подняться.

Да что ж они все это слово повторяют? Вот зря… Зря же…

— Строг этикет самурая: Кто ругательным словом обзывается — тот сам так называется. Японская мудрость. Ну, чё, банзай, что ли? — я ударила его по темечку и бандит обмяк, завалившись на траву. — Скучно, девочки…

Мне хотелось продолжения, ибо злость на Жлобиных распирала меня изнутри. Опозорить меня, значит, хотели? Мг… мг… Щаз. Но что я могла сделать? Не с войной же идти на купца?

— Еленочка Федоровна, а чево тут?

Я чуть не подпрыгнула, услышав тоненький, заспанный голос.

— Прошка! Ты чего не спишь?! — я обернулась и увидела мальчишку в ночной сорочке.

— До ветру вышел, слышу: тут возня… Потом кто-то говорит «шалава»… Вот и залюбопытничал… — он приблизился. — Ой, Еленочка Федоровна, вы опять кого-то отоварили?

— Жлобинских, похоже. Нужно Селивана разбудить, чтобы он отволок их подальше отсюда, — пошла вокруг дома к главному входу. — А ты спать иди!

— Вот, гады! — зло произнес мальчишка, семеня следом. — Еще и обзываются! Был бы я взрослым, как наподдал бы за вас, Еленочка Федоровна! Вы же меня научите?

— Научу. Спать бегом! — улыбнулась я. — Завтра работы у нас полно.

Селиван долго смотрел на валяющихся в траве мужиков, а потом философски произнес:

— Хорошо взбутетенить кого-то тоже надобно. Оно для ума полезно и разумения. Только я вот в толк не возьму, вы, что ли, барышня их мехом наружу вывернули?

— Услышала, что в окно кто-то лезет и приложила кочергой, — соврала я, на что он ответил:

— Я завтра придумаю, чтобы не лазили. Может за квартальным послать?

— Нет, не нужно. Отволоки их подальше. Что толку от квартального? Они по указке Жлобина сюда явились. Вряд ли Яичкин против него пойдет, — чтобы это понять, много ума не надо было. — Тут нужно осторожнее быть.

Но осторожнее не получилось… Рано утром вся округа гудела от невероятного по своей нахальности события. На Жлобинских воротах здоровенными буквами было написано: «Квашня Шалава!!!».

Это за завтраком рассказала Акулина, которая бегала на рынок за свежим молоком.

— Только и разговору за купеческую дочь! Люди смеются, бегут посмотреть, да там уж все смыли! Говорят, купец рвет и мечет! Даже сказал, что деньгами осыплет того, кто скажет, чьих рук дело!

Но я уже догадывалась, кто этот борец за справедливость. Прошка!

Мальчишка и не отпирался. Он, насупившись, смотрел себе под ноги, пока я отчитывала его, а потом сказал:

— А чево они вас обзывают?! Пущай докажут, что это я!

— Ты где писать научился, горе? — я не могла на него долго злиться.

— Дык, когда мамка еще живая была, работала у попа поварихой. Меня с собою брала… Дьячок и научил букавам, — ответил Прошка, улыбаясь. Он уже видел, что я не злюсь. — Не переживайте, Еленочка Федоровна! Хотите, я им еще под калитку по большой нужде схожу?

— Прошка! Зараза! — в душе хохоча, я замахнулась на него. Но того уже как ветром сдуло.

— Почему девку не доставили? — Борис зло смотрел на двух мужиков, стоящих перед ним. Они явно чувствовали себя плохо, но страх перед хозяином все равно заставил их явиться по первому его требованию. — Что помешало? Или мимо ушей приказание моё пропустили?!

— Барин, так у нее там увальни знаете какие?! Они нас вона как отделали! — Фрол машинально схватился за шею и скривился. — Кто ж знал, что девка под охраною!

Мужики быстро переглянулись. Никто из них не собирался признаваться, что отметелила их баба.

— Вот как? — младший Жлобин криво усмехнулся. — Значит, родственница парикмахера не только под защитой дядюшки?

— Так и есть! Здоровяки у нее в слугах, ой, здоровяки! Таких еще поискать надобно! — Фрол затряс головой и сразу же сморщился от боли. — Не серчай, барин! Мы ведь не виноваты! Головы чуть не сложили, поручение выполняя!

— Ладно, прочь с глаз моих! — Борис махнул рукой, и те с явным облегчением выскочили из кабинета.

В этот момент в дверь вошел Василий Гаврилович. Он с удивлением проводил взглядом уходящих, а потом взглянул на сына.

— Это еще кто такие?

— Да так… служат мне. Все дела грязные исполняют, — ответил Борис, приглаживая брови указательным пальцем, на который до этого плюнул. — Послал их, чтобы парикмахера родственницу мне приволокли, так этих олухов ее слуги поколотили!

— Ишь ты! У нее средства и на слуг имеются? — задумчиво произнес Жлобин. — Явилась сюда совсем недавно, а уже долги раздала… Любопытно…

— Да забрать их цирюльню и делов! — раздраженно произнес Борис. — И не Минодоре земли в приданое отдать, а построить большой магазин, батюшка. На Тверской уже купцы места найти не могут, скоро и в переулок полезут!

— Мысль-то хорошая, вот только ни на приданое, ни на магазин сии земли заполучить не получится, — Василий Гаврилович нахмурил густые брови, похожие на две жесткие щетки. — Узнавал я. Хорошо хоть по закладной деньги вернули.

— А что так? — изумился Борис. — Когда это ты, батюшка, не мог земли к рукам прибрать?

— Бумаги я обнаружил, что Тимофей Яковлевич является владельцем только пятой части парикмахерской и земель, на которой она стоит. Все остальные владельцы померли, а доли перешли их наследникам. Так еще и доли оказались раздроблены! Там концов не найдешь! Тьфу!

— Вот так история… — хмыкнул молодой Жлобин. — Значит никак, да, батюшка?

— Да что ты! Что ты! Мороки больше, нежели выгоды! — отмахнулся купец. — И думать забудь!

— Но девку-то на место поставить надобно! Чересчур уж она горделива! Не положено бабью голодранистому, замашки барские иметь! — Борис выпятил мокрые губы, поглядывая на графины, сверкающие хрустальными гранями под лучами солнца.

— Сегодня Минодору нашу охаяли как… — в глазах Василия Гавриловича промелькнула ярость. — До сих пор в себя прийти бедняжка не может! Что за тварь измываться удумала?! Узнаю, изничтожу подлеца!

— Так то от зависти, батюшка. Все от зависти людской… — вздохнул молодой человек. — Поговорят да успокоятся. А самым прытким наши мужики рты-то поприкроют…

— Все одно узнаю, кто, — угрюмо произнес Жлобин. — Пущай тогда на себя пеняет.

Сегодня в парикмахерской было немного скучновато. Пока не было клиентов, я сидела в кресле, и разглядывала скучные стены дядюшкиного заведения. Нет… с этим точно нужно что-то делать. Например, придумать креативное название. «Барбер-изба»? «Усы и борода»?

Хлопнула дверь и я даже остолбенела, когда увидела нечто, завернутое как восточная красавица. Нет, это скорее было похоже на гутру, которую носили арабы. Она спасала бедуинов от колючего песка. В небольшое отверстие на меня смотрели испуганные глаза, а большие руки комкали уже довольно изрядно помятый подол рубахи.

— Спаси меня, дочь моя! Христом богом молю! — раздался из-под ткани надрывный голос. — Иначе все, позор на мою голову!

— Что случилось? — я с любопытством приблизилась к странному посетителю. — Вы можете толком объяснить?

— Закрой дверь, чтобы особу моего звания чужие глаза в непотребном виде не узрели! — взмолился мужчина. — Доброту твою вовек не забуду! Вот тебе крест!

Странный незнакомец перекрестился, а потом поклонился мне.

— Хорошо, вы не волнуйтесь так… — я закрыла дверь на замок. — Так что же случилось?

— Беда-а-а… — завыл он, стягивая с головы тряпку. — Сра-а-ам…

Мне стоило огромных усилий, чтобы не рассмеяться. Некогда седая окладистая борода мужчины выглядела как гнездо. Причем гнездо, залитое смолой.

— Господи, что это?! — я прижала ладошку ко рту, чтобы скрыть улыбку.

— Не произноси имени Господа, Бога твоего всуе, дочь моя! — строго произнес мужчина, и я только сейчас поняла, что это батюшка. — Спаси! Аки Анион сбрил бороды да обрезал посланным Давидом края одежды, ввергая в посрамление, меня ввергли в ту же пучину!

Мне были совершенно непонятны его речи, но одно я поняла точно — батюшкину бороду нужно спасать. Причем срочно.

— Садитесь в кресло. Будем думать, что с этим можно сделать, — я взялась за ножницы, но он тут же схватился за свое «гнездо»:

— Нет! Не взойдет пострицало на брады твоя!

— Да что же вы от меня тогда хотите? — воскликнула я. — «Браду» только «пострицалом» спасти можно! По-другому никак!

— Горе мне! — взвыл батюшка, напомнив мне Ивана Грозного из «Иван Васильевич меняет профессию». — О, горе! Господь наказал меня за грехи моя-я-я… Чтобы не хаживал к Евлампии Сидоровне! Это она бесстыдница своего слугу подговорила, чтобы он на мои власа смолу вывернул!

— Я все исправлю. Поверьте мне, — принялась я уговаривать священника. — Иначе придется ходить так.

Он убрал руку и закрыл глаза.

— Вверяю себя в руки твои, дочь моя. И Господу Богу нашему! Аминь!

Что можно было сделать? Как сохранить бороду, когда тут такое?

Я осторожно выстригла смолу, помыла белоснежные пряди заметно поредевшей бороды, аккуратно расчесала и тяжело вздохнула. Остатки былого великолепия жалко свисали на грудь батюшки. М-да…

— Плетеная борода викингов? — задумчиво произнесла я и священник встрепенулся.

— Что говоришь, дочь моя?

— Говорю, не вертите головой, святой отец. Я сейчас вернусь.

— А-а-а… Спаси Господи!

Я пошла на кухню и позвала Евдокию.

— Чево случилось, барышня? — женщина оставила таз с тарелками. — Слышу, волнуется кто-то…

Я рассказала ей о случившемся, а потом спросила:

— Нет ли чего у тебя, чтобы батюшке в бороду вставить?

— Ой, не могу! — прыснула повариха. — Это ж надо такому приключится! У меня шерсть есть козья. Может она подойдет?

— Неси!

Я вплела шерсть в батюшкину бороду шерсть, привела в порядок усы, а также прическу. Теперь он напоминал брутального Юлениссе — норвежского деда Мороза.

— Господи Иисусе! — он замер, глядя на себя в зеркало. — И все чины архангельские… Это что же? Спасла власы мои, а дочка? Ох, спасла… Благодарствую! Спаси Господи!

Я провела его до дверей, стараясь не смеяться, чтобы не обидеть. Но когда хлопнула калитка, громко захохотала. Чего здесь только ни увидишь!

Мысли об уходовых средствах для бороды не покидали мою буйную головушку. Рано утром после тренировки я позавтракала и, взяв с собой Прошку, пошла прогуляться по Тверской. Хотелось заглянуть в магазины, чтобы иметь хоть какое-то представление о товарах и услугах этого времени. Я, конечно, понимала, что даже если здесь и удастся найти экзотические масла, то стоить они будут приличных денег. Но в России должны были быть масла из местных растений эфироносов. Увлекаясь всеми этими «пахучками», я всегда интересовалась историей их происхождения.

Мои предположения оказались верными. В аптеке я обнаружила эфирные масла миндаля, мускатного ореха, корицы, кориандра, шафрана, ванили, розы, апельсина, мяты, чабреца и многих других. Естественно, они отличались в цене, но для меня это было не критично. Начинать нужно всегда с малого. По-другому большие дела не делаются.

За базовое масло я взяла конопляное, а к нему мятное и чабреца. Еще купила настойку красного перца, специально для тех бород, которым требовался рост. Батюшке с накладной бородой она точно потребуется.

— А вам для чего маслице-то? — старый аптекарь с улыбкой посмотрел на меня. — Для волос? Они у вас красивые, на золото похожи.

— Для бороды, — ответила я, весело наблюдая, как увеличиваются в размерах его глаза. — Чтобы росла густая и блестящая.

— Вы думаете, что борода украсит ваше милое личико? — шутливо поинтересовался мужчина. — Мой вам совет: оставьте все как есть. Могу предложить средство для отбеливания кожи. Мне кажется, это нужнее молодой девице.

Я понимала, что он шутит, но все-таки прояснила ситуацию:

— У нас с дядюшкой парикмахерская недалеко отсюда.

— Ваш дядюшка Тимофей Яковлевич Волков? — догадался аптекарь.

— Да. Меня зовут Елена Федоровна Волкова, — представилась я, и он вдруг всплеснув руками, воскликнул:

— Стриж? Это о вас говорят?

— Обо мне, — мне не удалось сдержаться тяжелый вздох. Похоже, эта кличка прилипла ко мне навсегда. — Вы уже тоже слышали?

— И видел! Наш Яичкин своими усами произвел в обществе переполох! Экая вы выдумщица, Елена Федоровна! И где только науку эту освоили?

— Что ж я вам все тайны раскрою? — шутливо ответила я. — Приходите к нам красоту наводить.

— Всенепременно! — мужчина протянул мне пузырьки в бумажном пакете. — Меня зовут Никита Мартынович, милая. Вы тоже заглядывайте почаще.

Мы попрощались, я вышла на улицу. Но как только мы с Прошкой отошли от аптеки, меня окликнули:

— Елена Федоровна! Вы настойку красного перца забыли! Чтобы борода росла!

Я обернулась и увидела аптекаря, машущего мне рукой. Вот растяпа!

— Прошка, а ну-ка вернись, — попросила я. — Шустренько.

Мальчишка побежал к Никите Мартыновичу, а рядом со мной совершенно неожиданно прозвучал знакомый голос:

— Добрый день, Елена Федоровна.

Я удивленно обернулась и увидела Сергея Фролова, сына купца. Он стоял в нескольких шагах, глядя на меня веселыми глазами. Мне даже показалось, что он вот-вот рассмеется.

— Добрый день, — я нахмурилась. — Чего это вы на меня так смотрите?

— Еленочка Федоровна! Вот! Настойка ваша для бороды! И чево, от нее прям до пупа волосища вырастут? — запыхавшийся Прошка сунул мне пузырек и только потом увидел Сергея. — День добрый, барин!

Плечи Фролова затряслись от хохота. Молодой человек опустил голову, пряча лицо, а когда поднял, я увидела, что на его глазах выступили слезы.

— Что такое? — мне стало не по себе. Может, у меня грязное лицо? Прошка сказал бы…

— Прошу прощения, Елена Федоровна, — выдохнул Сергей. — Могу я поинтересоваться: для чего вам настойка?

— Бороду отпускать надумала, — ответила я с абсолютно невинным выражением лица. — Знаете ли вы, что бородатые мужчины чаще изменяют супругам, чем бородатые женщины своим мужьям?

Молодой человек пару секунд молча смотрел на меня, а потом захохотал.

— Господи, Елена Федоровна давайте уйдем отсюда, иначе на нас уже обращают внимание!

— Мы уже возвращаемся домой, — я не рассматривала его в открытую, но отметила, что Фролов одет с иголочки. Аккуратный элегантный мужчина больше походил на дворянина, чем на сына купца. Но это, скорее всего, объяснялось тем, что он долгое время находился за границей.

— Позвольте проводить вас, — как и в первый раз предложил Сергей. Посмотрев в его веселые глаза, я не стала отказывать. Пусть идет, если ему так хочется.

Прошка побежал вперед с покупками, а мы не спеша пошли по тротуару.

— Так значит, вы живете у дядюшки? — молодой человек завел разговор.

— Тимофей Яковлевич дядюшка моего покойного мужа, — ответила я, с интересом наблюдая за его реакцией. — После его смерти мы с дочерью переехали к нему.

— У вас есть дочь? — удивился Фролов. — И сколько ей?

— А почему это вас удивляет? Танечка еще младенец.

— Не обижайтесь, Елена Федоровна, — спохватился Сергей. — Просто вы совсем девочкой выглядите.

— Такая уж у меня стать, — мне вдруг снова стало обидно. Вот почему было не засунуть меня в тело видной девицы? Чтобы рост и размах рук были соответствующими… Нет же… рыжий дрищ на кощеевых ножках. Сразу вспомнился прикол из прошлой жизни: «Маша всегда мечтала играть роль Джульетты, но из-за маленького роста и странной формы позвоночника она играла канделябр».

— Что Богом дано, всё прекрасно, — вполне серьезно сказал Фролов. — Себя любить нужно.

— Вы себя, значит, любите? — я взглянула на него, приподняв брови.

— Не путайте любовь к себе с самолюбованием, — Сергей усмехнулся. — Этого во мне точно нет.

У калитки мы на минуту остановились, и я заметила, как он бросил быстрый взгляд на парикмахерскую, из-за угла которой выглядывало мое непрезентабельное жилище.

— Как вам живется с дядюшкой, Елена Федоровна?

— Хорошо мне живется, — меня почему-то задел этот вопрос. В нем чувствовался намек на то, что Сергей увидел. — Не хоромы, но и за это спасибо. Пойду я. Всего доброго.

Фролов что-то хотел сказать, но не стал. Он поклонился и пошел обратно в сторону Тверской.

И тут из парикмахерской раздался громкий рёв. Кто-то так голосил, что в ответ на этот вой слабо залаял Туз. И это притом, что изможденная псина не лаяла, даже когда во дворе шастали чужие.

Я бросилась туда, боясь представить, что могло приключиться.

По залу бегал Прошка, схватившись за лицо обеими руками, и орал как резаный. Мне понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что случилось. На тумбочке стоял открытый пузырек с перцовой настойкой.

— Ох, ты ж! А ну, стой! — я схватила Прошку и оторвав его руки от лица, увидела, что оно пылает как советское знамя. — Не ори! Пошли со мной!

Захватив на кухне кусок мыла, я подтащила мальчишку к бочке с дождевой водой и умыла его. Но лицо продолжало пылать, словно он не просто размазал по нему эту чертову настойку, а втирал ее!

— Морда-а-а гори-и-ит! — продолжал реветь Прошка. — Без кож-и-и-и остану-у-усь! Слезе-е-ет ве-е-едь!

Выбежавшая следом Евдокия испуганно наблюдала за нами, не переставая креститься.

— Водка есть? — спросила я и она кивнула. — Неси!

Повариха вынесла полбутылки, но стоило мне ее взять в руки, как Прошка заголосил еще больше.

— Не стану-у-у пи-и-ить!

— Да кто ж тебя заставляет?! — я смочила тряпку водкой и протерла ему лицо. — Сейчас жечь перестанет!

Этот прием я знала, потому что иногда использовала перцовую настойку при растяжении мышц.

Спирт действует на капсаицин как растворитель.

Когда мальчишка немного успокоился, я поинтересовалась:

— Ты зачем настойку брал?

— Думал быстрее мужиком стану! — обижено всхлипнул Прошка. — Борода полезет!

Мы с Евдокией принялись хохотать, а он опять завыл, зло топая ногами.

— Пойдем со мной, — повариха подтолкнула его к двери. — У меня средство есть хорошее. Чтобы кожа не слезла. Ох, горе луковое! Бестолковое!

Минодора сидела у зеркала, рассматривая себя так пристально, словно видела в первый раз. Приложив к голове искусственный цветок, она через секунду отшвырнула его в сторону прямо на недоеденную булку.

— С ним щеки еще краснее делаются… Нет. Надобно что-то нежное… Вот чтобы как царевна-лебедь…

Девушка тяжело вздохнула, вспомнив статного Сережу. Он вчера проходил под ее окнами, и сердечко бедной Минодоры затрепыхалось с невиданной силой. Ей ужасть как хотелось страстных поцелуев и признаний. Она бы красиво смущалась и говорила: «Ах, Сережа, прошу вас, оставьте! Не дай Бог, кто увидит, разговоров не оберешься!». А он бы отвечал: «Не могу остановиться, милая Минодора! Гляжу на вас, и душа соловьём поет! К ногам вашим весь мир брошу! Сейчас же к Василию Гавриловичу пойду руки просить! Иначе гореть мне в огне неутоленной страсти веки вечные!».

Купеческая дочь прерывисто вздохнула, прижала к груди пухлые ручки и прикрыла глаза. И тут в дверь постучали.

— Да кто там?! — раздраженно отозвалась девушка. — Покоя нет!

В комнату дочери вошел купец Жлобин и с умилением взглянул на Минодору, сидящую у зеркала.

— Ты чего пригорюнилась, голубка моя? Личико смурное, в глазах тоска… Ну, ответь батюшке?

— А чего хорошего? Скукота! — недовольно ответила девушка. — Ни тебе гостей, ни танцев! Совсем вы меня с маменькой измучили!

— Ох, ох, ох! Не серчай, моя красавица! — добродушно засмеялся Василий Гаврилович. — Я тебе хорошую новость принес.

— Какую? — Минодора с любопытством повернулась к отцу. — Не томите, батюшка!

— Виделся я вчера с Иваном Ивановичем Фроловым. Они ведь нас ждут сегодня к ужину. Не забыла? — купец присел рядом с дочерью. — Платье самое лучшее надень.

— Да помню я об ужине, — девушка с надеждой смотрела на Жлобина. — Что за новость?

— Так вот, зашли мы с ним в «Яр», откушать, и я разговор завел о сыне его, Сергее, — неспешно начал рассказывать Василий Гаврилович. — Спросил, отчего не женит он парня? Мол, пора бы Сергею семьей обзавестись, а не по заграницам скитаться. Делом отца интересоваться надобно, так как когда-то все ему перейдет…

— И чего-о? — с придыханием протянула Минодора, слизывая с нижней губы крошку от булки. — Чего сказал Иван Иванович?

— Сказал, что присматриваются они с супругой к девицам из хороших семей, — купец многозначительно кивнул, и девушка покраснела. — Вот только им с их достатками абы кого в дом тащить не пристало. Надобно и красавицу, и умницу, и чтобы приданое имела! А у нас, слава Богу, для тебя много чего припасено! В грязь лицом точно не ударим! Так я ему и сказал…

— Вы меня с ума сведете! — загундосила Минодора, капризно надувая щеки. — Батюшка!

— Ну-ну, моя голубка! Будь терпеливее! Разве я для тебя не расстараюсь? Для родной кровиночки? — Жлобин смачно поцеловал дочь в щеки. — Фролов послушал меня и словно заинтересовался. Спросил, что дам за тобой, а когда я ответил, еще пуще задумался! Дом справлю каменный, несколько магазинов и остального имущества тыщи на четыре!

— И что же Иван Иванович? — девушка затаила дыхание.

— Сказал, чтобы ты на ужине была всенепременно. Присмотреться вы друг к другу должны! — Василий Гаврилович радостно потер руки. — Эх, закатим такую свадебку, вся Москва на ушах стоять будет!

— А что, если Сергей не захочет меня в супруги? — волнуясь, прошептала Минодора. — Что тогда, батюшка?

— И думать забудь! Не захочет! — возмущенно произнес купец. — Как же такую красавицу не захотеть? Вот посмотришь, лебедушка, как увидит тебя Сергей, сразу воспылает! Так что надевай все самое лучшее!

— Батюшка, мне бы по магазинам! — суетливо заерзала Минодора. — Шаль хочу восточную!

— Так поезжайте с матушкой, — лицо Жлобова сияло благодушием. — И шаль купи, и остального, чего твоя душенька пожелает!

Но такое прекрасное начало дня вылилось для Минодоры в очень неприятное происшествие. Они с маменькой еще даже не успели зайти ни в один магазин, а настроение купеческой дочери уже было безнадежно испорчено.

— Матушка, а не Сергей ли это? — девушка остановилась, и Степанида Пантелеймоновна удивленно обернулась.

— Да где? — женщина завертела головой. — Не вижу.

— Не туда смотрите! — зло прошипела Минодора. — Вон же он, с рыжей племянницей цирюльника стоит!

— И правда Фролов… — купчиха нахмурилась. — Говорит ей что-то… улыбается…

— Чего это он к ней прилип?! — девушка скривилась, словно собиралась заплакать. — Ни кожи, ни рожи и жопа с кулачок! Папенька мне Сережу обещал!

— Ну, ежели обещал, так и будет, лебедушка! — Степанида Пантелеймоновна схватила дочь под локоток и поволокла на другую сторону улицы. — Да мало ли, о чем они говорят! Чего ты всполошилась?

— Что, как Сережа с ней полюбовничает? — Минодора даже всхлипнула от такого предположения. — Матушка, что делать-то?! Испортит дрянь рыжая мне все! Ой, испортит! А вы знайте, ежели он с ней, так я в реке утоплюсь! Вот мое последнее слово!

— Успокойся, ладушка моя! — испуганно воскликнула купчиха. — Дурные мысли из головы выкинь! Немедля! Сходим мы к ней, поговорим по душам…

Дядюшка так и не выходил из комнаты. Его демарш меня особо не трогал, но с таким, как у него, характером нам придется нелегко. Я понадеялась, что после визита к Жлобину наши отношения немного наладятся, но, увы, это были пустые надежды. Что ж, пусть сидит как бирюк. Себе хуже делает.

— Елена Федоровна, чево на ужин готовить? — голос Евдокии вывел меня из раздумий.

— Ты ведь вчера готовила. Вроде как Акулинкина очередь, — я подняла голову и увидела в потолке дверцу. Вход на чердак. Интересно, что там?

— Дык животом она мается, — со смехом ответила повариха. — Я ей лекарствы наболтала, чтобы послабило девку-то!

Я удивленно посмотрела на нее. О как! Бедная Акулина.

— Ты смотри, чтобы она в уборной жить не стала от твоей «лекарствы», — мне тяжело было удержаться от смеха. Не семейка, а какой-то цирк, ей Богу!

— Ежели немножко, то ничего, окромя счастия для живота, и не случится! — Евдокия пошла обратно на кухню. — Елена Федоровна, я к сапожнику схожу. Боты забрать надобно.

— Иди, — я снова подняла голову. Где лестница? Чердак манил меня невероятно.

Хлопнула входная дверь, и я обернулась. Оп-па… неожиданно…

Передо мной стояли мамаша и дочурка Жлобины. В парикмахерской сразу стало мало места, так как две дамы были довольно внушительных размеров для такого помещения. Какого их принесло сюда?

— Добрый день, — поздоровалась я. — Чем могу помочь?

Купчиха достала платок и принялась обмахиваться, а Минодора вытирала льющийся по лицу пот. На улице было жарко.

— Поговорить мы пришли, — наконец сказала женщина. — Разговор это важный.

— Может, квасу холодного? — предложила я, решив быть гостеприимной. Мало ли, чего им надо.

— Можно и квасу, — согласилась Минодора, но сделала такое лицо, будто делает мне одолжение, соглашаясь.

— Прошка! — позвала я и, когда мальчишка заглянул в зал, попросила: — Принеси кваса дамам.

Присесть посетительницы отказались, стоя посреди парикмахерской. А мне казалось, что я сейчас задохнусь от сладких духов, которых, видимо, эти мадамы не жалели.

Появился Прошка с подносом. На нем стоял графин и два стакана.

— Прошу-с, — он налил квас, поклонился, а потом степенно вышел.

Господи, кого он опять изображает?

Минодора жадно выпила полный стакан, а потом на выдохе сказала:

— Мы с маменькой предупредить пришли. Не ходили бы вы с чужими женихами.

— Чего-о-о? — я недоуменно нахмурилась. — С какими женихами?

— От сына купца Фролова держись подальше, коза дохлая, — с неё моментально слетела вся напускная вежливость, и Квашня угрожающе шагнула ко мне.

— Голь перекатная, а туда же. А может, он тебя уже оприходовал, а, парикмахерша? — вставила свои пять копеек мамаша. — Приехала сюда и давай хвостом своим облезлым вертеть!

Я устало смотрела на две «горы», колышущиеся передо мной, а в голове проносились мысли. Поколотить их? Но это не бандиты из мужичья, точно жаловаться побегут. Проблем не оберешься…

— Вы чё, страх потеряли? — угрожающе протянула я, топая на Минодору. От неожиданности она подалась назад, а я продолжила наступать, уперев руки в бока. — Чё, смелости попили или ветер жопу напинал? Сделайте так, чтобы вас долго искали, а то сейчас глаз на ягоду натяну.

Женщины явно не ожидали от меня такого. У них открылись рты, а в глазах появился страх. И тут в животе Минодоры громко заурчало. Это было похоже, словно заработал адский котел.

— Матушка… — выдохнула купеческая дочь и снова забурлила. — Ой… О-ой!

Она выскочила в двери, а купчиха помчалась за ней.

— Елена Федоровна, а где лекарство Акулькино? Я с квасом его помешала и в сторонку отставила, — раздался позади меня голос Евдокии. — Вернулась, а его нетути…

Я медленно повернулась и посмотрела на кувшин, стоящий на подносе.

— Да вот оно, похоже…

— Христом Богом клянусь, не знал! — Прошка, не моргая, смотрел на меня чистым взглядом. — Вот вам крест, Еленочка Федоровна! Я дажеть не видел, когда Евдокия свое коричневое зелье в квас подмешала!

Мальчишка перекрестился и поклонился, чем вызывал у меня очередной приступ смеха. Ну, ведь врет же! Врет и не скривится!

— Ладно, беги, — я не стала его больше мучить. Все равно не признается, засранец.

Интересно, добралась ли Минодора до дома или оконфузилась по дороге? Мне не нравилось, что эта семейка лезла ко мне, но что я могла сделать? В угоду им не общаться с Сергеем? Я не то чтобы жаждала этого общения, но когда меня вот так вот пытались «нагнуть», срабатывала защита. Я упиралась еще больше.

Минодора сказала, что он ее жених. Интересно, а Фролов знает об этом? Хотя в эти времена кому и на ком жениться или за кого выходить замуж, решали родители. Тем более, когда у обеих семей имелись большие капиталы. Скорее всего, какой-то договор между купцами все-таки произошел. Девушка точно не пойдет против воли отца, а молодой человек тем более: ведь дети живут за счет родителей. Лишит отец средств к существованию, что делать тогда? А так женился и живи своей жизнью. Но в этом случае Минодора точно не была против сего союза. Даже пищала от желания выскочить замуж. Вряд ли у ее ворот стояли толпы сватов, а тут тебе подарок судьбы в виде богатого, красивого Фролова. Поневоле станешь соперницам патлы драть. Но я ей точно соперницей не была. У меня имелись другие планы, и в них мужиков точно не мелькало. Ближайшие несколько лет.

Я опять посмотрела на чердак и крикнула:

— Прошка! Иди-ка сюда!

— Это не я! — его голова высунулась из-за шторки. — Ни сном, ни духом! Не делал я этого!

— Чего? — я удивленно посмотрела на него.

— А чево случилось? — мальчишка подошел ко мне и подтянул штаны до самых подмышек. — Все одно не я.

Вот же жук! Еще не знает, зачем я его зову, а уже соломку стелет.

— Что на чердаке, не знаешь?

— Старье какое-то, — дернул плечиком Прошка. — Хотите полезу?

— Хочу. Вечером тогда уж, — я бы и сейчас его отправила на чердак, но вдруг клиенты придут?

Клиент пришел, когда из набежавшей тучки брызнул легкий, грибной дождик, переливаясь под солнечными лучами разноцветными искрами. Это был мужчина лет сорока. Но что меня удивило, так это его одежда. Она выглядела богато, из-за чего неожиданный посетитель разительно отличался от обычных горожан. Человек явно не нуждался в деньгах и точно мог себе позволить какой-нибудь модный салон.

Я сразу напряглась. Опять какие-то неприятности? Или дядюшкины долги были намного больше?

Но я ошиблась.

— Добрый день, — вежливо поздоровался мужчина, не снимая цилиндра. — Могу ли я воспользоваться услугами парикмахера?

— Конечно, прошу, — я указала ему на кресло, сгорая от любопытства. Что же тебя сюда занесло?

— Это вы парикмахер? — его темные брови приподнялись. — Женщина?

— Да. Я — парикмахер. Но если вас каким-то образом смущает мой пол, вы всегда можете пойти в другую парикмахерскую, — вежливо ответила я, начиная догадываться, что здесь что-то нечисто, и вряд ли мужчина уйдет.

Так и случилось.

— Да ради Бога… Нет у меня времени по Москве бегать. Вы не могли бы запереть двери? Я не хочу, чтобы меня видели здесь… — незнакомец встрепенулся, когда понял, что, возможно, сказал что-то обидное для меня. — Мой вид этого не позволяет.

Мг… как же знакомо… Сейчас я узнаю очередную «чудесную» историю. Надеюсь, этому денди не понадобится козлиный шиньон, как нашему батюшке.

— Не переживайте, я закрою парикмахерскую, — я кивнула Прошке, и тот метнулся к двери. — У нас небольшой перерыв.

— Благодарю вас, — незнакомец сел в кресло, глубоко вдохнул и снял шляпу. — Вот… С этим я не могу пойти в салон, где меня стрижет Жако. Там всегда знатная компания собирается… Меня засмеют!

Я покосилась на Прошку и незаметно показала ему кулак. Мальчишка таращился на голову мужчины, надувая щеки, чтобы не рассмеяться.

Прическа посетителя действительно выглядела феерично. По бокам и на затылке волосы вылезли клочьями, словно на него напал особо агрессивный лишай. Поэтому нетронутая им шапка волос, наверху казалась чем-то инородным.

— Прошу прощения, но что произошло? — поинтересовалась я. Если это действительно какая-то болезнь, мне придется отказать ему.

— Я купил одно французское средство… «Перуин-Пето» называется… — мужчина старался не смотреть на себя в зеркало. — Хотелось сделать свою шевелюру немного гуще… А ведь в объявлении сказано, что оно лучшее для рощения волос! И вот! Как вам это нравится?!

— Совершенно не нравится, — согласилась я, пытаясь оценить всю степень этого ужаса. — Надеюсь, вы выкинули «волшебное» средство?

— Сразу же! — воскликнул незнакомец. — Лишь потом я узнал, что у горлышка флакона должна быть привешена парижская золотая медаль и приложен аттестат изобретателя Пето! Я приобрел подделку! Могу ли я рассчитывать на вашу помощь?

— Все, кто приходит сюда, могут рассчитывать на мою помощь. И вы в том числе, — я обернула его простыней. Ну что… здесь получится только «гитлерюгенд»… На больше волос не хватит.

Так называлась мужская стрижка с короткими висками. Височная и затылочная часть головы выбриваются. А из волос, оставшихся наверху головы, формируется челка, которая будет короче основной длины. М-да… мужик прослывет оригиналом…

Когда я избавилась от кошмара на голове клиента, то обратила внимание на его лицо. Усы нужно было тоже подправить, чтобы они подходили к новому образу. То, что мне хотелось сделать имело название Хэндлбар. Но возможно я и ошибалась, уж слишком название было мудреным. Аналогичными «хэндлбарами» щеголял бармен из моего любимого караоке-бара.

Такие усы были объемными над верхней губой, а концы короткие, пышные, слегка подвернутые вверх. Благо, что у этого товарища не хватило ума нанести средство на растительность под носом.

Прошло еще немного времени, и внешность мужчины стала совершенно другой. Подвернув ему усы с помощью пчелиного воска, я даже сама восхитилась проделанной работой. Каков красавчик!

— Готовы посмотреть на себя? — спросила я, снимая с него простынь.

— Хуже чем было, уже не будет, — тоскливо произнес незнакомец. Видимо он не верил, что из его облезлой шевелюры можно было сделать что-то стоящее.

Он повернулся к зеркалу, и я испугалась. Мужчина жутко побледнел, стал хватать ртом воздух, а потом просипел:

— Воды… Прошу…

— Прошка, воды принеси! — крикнула я, холодея. Неужели не понравилось? Сейчас точно скандал устроит…

Мужчина залпом опустошил стакан, откинулся на спинку кресла с закрытыми глазами, а потом снова посмотрел в зеркало.

— Вам плохо? — осторожно поинтересовалась я.

— Как вас зовут, дитя? — он повернулся ко мне.

— Елена Федоровна… Волкова… — я приготовилась держать оборону.

— Елена Федоровна, позвольте расцеловать ваши маленькие ручки! — незнакомец схватил мои кисти и принялся целовать их. — Благодарю! Благодарю! Кудесница вы моя! Спасли! Спасли от позора!

— Да на здоровье! — я смеясь отняла свои руки. — Больше не пользуйтесь сомнительными средствами!

— Боже-е-е… как это необычно… Куда там Ипатьеву с его романтичными кудрями! — мужчина находился в полном восторге. — Я впредь буду обслуживаться у вас, Елена Федоровна. Позволите?

— Мы всем рады, — я приняла от него деньги и сразу заметила, что их больше, чем положено. — Здесь много…

— Это моя вам благодарность, — ответил необычный клиент, направляясь к выходу. — Заслужили, голубушка!

Мужчина ушел, а я только сейчас подумала, что не удосужилась познакомиться с ним. Интересно, кто он такой?

— Где эта змеища?! — раздался вдруг недовольный голос дядюшки. — Пущай явится! Разговор есть!

Змеища? Вот хрыч!

Я поднялась на второй этаж и столкнулась с Евдокией, которая несла поднос с грязной посудой.

— Чего он?

— Вас требует, — вздохнула повариха. — Схуднул Тимофей Яковлевич… эх… Елена Федоровна, на одной каше далеко не уедешь. Щец ему хочется, о карпе в сметане грезит, бедный…

Я постучала в дверь дядюшкиной комнаты и сразу же услышала его недовольный голос:

— Кого принесло?!

— Змеищу! — язвительно ответила я, открывая замок. — Чего хотел?

— А-а-а… явилась… — Тимофей Яковлевич сидел в кресле у окна, одетый в одно исподнее, и курил. — Поговорить хочу с тобой.

— Говори, — мне хотелось смеяться, глядя на то, как он корчит из себя важную персону без штанов. Его «три пера» на голове были в беспорядке, словно дядюшка несколько дней не расчесывался. Хотя, скорее всего, так оно и было.

Тимофей Яковлевич пошевелил пальцами, выглядывающими из дырки в носке, а потом изрек:

— Решил я не наказывать тебя своим отказом в помощи. Так и быть, стану стричь бороды, как и раньше. Радуйся, голубушка. Будешь в подчинении у великого брадобрея!

«Великий брадобрей» почесал живот, глубоко затягиваясь. Весь его вид говорил о том, что он был очень доволен собой. Я молчала, и Тимофей Яковлевич удивленно взглянул на меня. Дядюшка, видимо, ожидал, что я или пущусь в пляс, или выполню акробатический трюк, демонстрируя радость. Чтобы не обижать его, мне пришлось подтвердить свой восторг.

— Я радуюсь. Теперь будет кому следить за тем, чтобы все инструменты прожаривались в печи, чтобы простыни были чистыми, зеркала вымытыми… Ах, брить клиентов еще позволю, — я с удовольствием наблюдала, как он выпучивает свои глаза, хмуря при этом густые брови. — Если подходит тебе такая работа, будешь накормлен, одет и обут. Денег пока не дам, чтобы не пропил или в карты не спустил.

— Ты… ты… — Тимофей Яковлевич не мог подобрать слова, чтобы выразить свое негодование. — Гадюка подколодная! Аспид в юбке! Приперлась сюда и давай свои порядки наводить! Ишь ты! Учить она меня вздумала, глиста рыжая!

— Я так понимаю, разговора не получится, — вздохнула я, направляясь к двери. — Ладно, пойду я. Распоряжусь, чтобы Евдокия карпа в сметане приготовила.

— Чтоб тебе мыши пятки погрызли, окаянная! — с надрывом воскликнул дядюшка. — Чтоб у тебя чирей на мягком месте вскочил!

Я вышла в коридор, закрыла дверь на замок и засмеялась. Куда денется, согласится!

Евдокия сидела за столом, положив голову на руки. Но когда я вошла, женщина резко выпрямилась.

— Елена Федоровна, не могу я так сидеть! Привыкла готовить Тимофею Яковлевичу, а сейчас совсем тошно!

— Так, может, мне Акулинку от печи освободить? Пусть чем-нибудь другим занимается, — предложила я. — А ты готовь, раз так хочется. Вот завтра, например, можно и щей, и карпа в сметане…

— Так я на рынок побегу, да, Елена Федоровна? — повариха вскочила на ноги. — Карпа куплю!

— Сходи. Может, и Тимофею Яковлевичу кусочек перепадет, — пообещала я. — Если за ум возьмется.

У Евдокии засияли глаза, на губах заиграла улыбка, будто дядюшка был ей близким родственником. Неужели нравится ей Яковлевич? Очень похоже…

Женщина умчалась, а я еще несколько минут смотрела на двери, в которые она вышла. А что? Женитьба могла сделать Тимофея Яковлевича добрее. Он успокоится рядом с женщиной, перестанет смотреть на весь мир волком. Да и Евдокия смогла бы пресечь его пьянство… Нужно обязательно подумать над этим на досуге.

К вечеру разбушевалась гроза, поливая Москву холодными упругими струями. В такую погоду клиентов можно было уже не ждать, поэтому я отправила Прошку на чердак.

Мы притащили лестницу, и мальчишка ловко взобрался по ней. Открыв дверцу, он нырнул в полумрак, а потом я увидела его лохматую голову в чердачном проеме.

— Свечка нужна! Ни зги не видно!

Я подала ему свечку, после чего услышала, как он топает по скрипучим деревянным полам.

— Ну что там? — нетерпеливо поинтересовалась я. — Прошка!

— Да хлама полно туточки! — в проеме снова показалась его голова. — Может, сами посмотрите?

А почему бы и нет? Взяв еще одну свечу, я взобралась по лестнице и сразу почувствовала запах плесени, затхлости и всего того, чем пахнут захламленные чердаки.

К моему удивлению, чердак оказался просто огромным. Он располагался над парикмахерской, и я догадалась, что ее когда-то пристроили к дому. Поэтому крыша той части, где проживал дядюшка, была выше.

Выпрямившись в полный рост, я осмотрелась. Да здесь можно устроить еще одну комнату! Зачем мне это, я еще не понимала, но уже хотела ее.

— Ноги поломать можно! — проворчал Прошка, грохоча чем-то у дальней стены. — Сундуки какие-то!

Я открыла один из них. Старая одежда… Во втором была посуда, а в третьем лежали стопки пожелтевших простыней. Видимо, отсюда дядюшка нам и выдал постельные принадлежности. Встряхнув одну из них, я внимательно рассмотрела ее. Пожелтевшая, но еще крепкая. Отбелить и сшить пелерины! Чтобы было все, как в настоящей парикмахерской! Льняные полотенца тоже можно было отбелить и использовать!

Все, что имелось в зале, уже потеряло вид, но Тимофея Яковлевича, наверное, все устраивало. А ведь можно было заменить хотя бы этим!

— Прошка, спускай все это вниз, — распорядилась я. — Будет Акулинке работа.

— Ой, осерчает Тимофей Яковлевич! — мальчишка наблюдал, как я достаю из сундука залежалое тряпье. — Жадный он!

— Чего тут жалеть? Оно сгниет скоро, если им пользоваться не будут! — я совершенно не переживала о душевных терзаниях дядюшки по поводу этого «приданого». — Тащи вниз!

Прошка схватил стопку белья и исчез в проеме.

Сундуки тоже можно было использовать. Если снять дверцы, поставить вертикально, а внутрь сделать полки, то можно превратить их в пеналы для парикмахерских принадлежностей.

Я окинула чердак быстрым взглядом и решила, что сюда нужно вернуться днем. Уже стемнело, свеча от сквозняков трепетала, грозя погаснуть совсем, да и от всполохов молний за маленьким окошком было немного жутковато.

— Что-то бледна дочь ваша. Не приболела ли? — Иван Иванович Фролов отвел взгляд от болезненно-желтой Минодоры.

— Это она от волнения! Весь день переживала, голубка наша, как все пройдет, — ответила Степанида Пантелеймоновна, похлопывая дочь по ручке. — Очень она у нас все близко к сердцу принимает. Трепетная душа!

Супруга купца Фролова рассматривала девушку из-под ресниц и явно была недовольна, что не скрылось от глаз матери Минодоры.

— Где же Сергей ваш, Елизавета Родионовна? Ждать нам его или нет?

— А вот и он! — Иван Иванович кивнул на дверь, в которой появился молодой человек. — Иди, Сережа, поздоровайся!

Парень вежливо поприветствовал гостей, но присесть за стол ему не дали.

— Своди Минодору в сад, покажи ей, как пышно цветет гелиотроп! — купец улыбнулся в бороду. — К жареным перепелам вернетесь. Чего вам молодым с нами сидеть, скучные разговоры слушать!

На лице Сергея ничего не отразилось, лишь напряглись скулы.

— Прошу вас, Минодора Васильевна, давайте прогуляемся, — сказал он, и на щеках девушки, наконец-то, появился слабый румянец.

— Иди, дочка, иди, — милостиво разрешил Жлобин. — Познакомьтесь поближе.

Молодые люди покинули столовую, и Сергей вывел девушку в сад через стеклянные двери.

Они остановились возле клумбы с пышными кустиками, усеянными темно-синими мелкими цветками, которые источали аромат ванили.

— У гелиотропа есть интересная особенность: его цветки, как и у подсолнечника, поворачиваются вслед за солнцем… Знали ли вы об этом? — задумчиво произнес Сергей и отшатнулся от неожиданности, когда Минодора схватила его за лацканы.

— Не знала и не ведала! Чего ж ты мне о цветках рассказываешь, Сережа... Я другие слова слышать желаю…

Молодой человек изумленно смотрел на нее, опешив от происходящего, а Минодора все напирала, тяжело дыша и пылая, будто доменная печь.

— Не дичись, Сережа… Бери все, я и слова против не скажу! Все равно ведь свадьбе быть!

Фролов аккуратно отнял ее руки от своих лацканов и отошел в сторону.

— О какой свадьбе речь? Вы о чем толкуете, Минодора Васильевна?

— О нашей! О нашей, Сережа! Давай не будем ждать и сольемся сосцами… ох, устами! — девушка снова заколыхалась в его сторону, и Сергей вдруг заметил, что на ее платье в районе живота расплывается темное пятно.

— Прошу прощения, но вы, похоже, где-то пятно посадили, — молодой человек обошел ее стороной. — Я сейчас позову кого-нибудь.

Сергей быстро направился к дому, оставив пылающую Минодору таращиться на внезапно почерневшее платье.

— Ой, мамочки! — услышал он ее рев и передернул плечами.

— Ну, батюшка! Ну, удружил!

Молодой человек вошел в столовую и сказал:

— Степанида Пантелеймоновна, вы срочно дочери понадобились.

Купчиха удивленно взглянула на него, но все же вышла.

— Чего там, Сережа? — поинтересовался Иван Иванович, но парень лишь развел руками.

— Не наши дела это. Женские.

— Пойдем-ка подымим, Василий Гаврилович, — предложил Фролов своему гостю. — У меня в кабинете ликер есть. По рюмочке пригубим. Вечно эти бабы что-то придумывают!

Мужчины ушли, а следом за Степанидой Пантелеймоновной направилась и Елизавета Родионовна. Но вскоре женщина вернулась, громко похохатывая.

— Вы чего, матушка? — весело спросил Сергей. — Что там?

— Компресс на живот из сенной трухи, отрубей и золы Минодоре делали, вот и проявилось. Узковато-то платье! — она уже смеялась вовсю. — Я поговорю с твоим батюшкой, чтобы выкинул из головы эту женитьбу! Не приведи Господь!

— Кто это вообще придумал?! — раздраженно поинтересовался молодой человек, а потом спросил: — А зачем этот компресс? Больная она, что ли?

Елизавета Родионовна склонилась к своему сыну и зашептала ему что-то на ухо. Брови Сергея поползли вверх, а потом он принялся хохотать.

— Матушка, да я лучше от наследства откажусь, чем с ней к алтарю пойду!

— Ниотчего отказываться не придется. Иван Иванович меня послушает. Это ведь ни в какие ворота! — женщина обняла сына. — Давай-ка блинками полакомимся, пока нет никого. Невестушка ежели наворачивать сядет, не остановишь!

В этот день моя утренняя разминка не задалась. Пребывая в замечательном настроении, я переоделась в свои шаровары, сделала несколько упражнений на растяжку и тут под моими окнами раздался истошный крик. Кричала женщина.

— Помогите! Помогите-е-е! Грабя-я-ят! Люди-и-и-и!

Что опять произошло? Неужели кто-то напал на женщину? Именно это и случилось.

Высунувшись из окна, я узрела неприятную картину: какой-то мужик трепал дородную молодуху, а она отчаянно отбивалась. Спрыгнув вниз, я через минуту была рядом, но бандит уже оставил свою жертву и побежал по тротуару в сторону Тверской.

— Украли! Деньги украли! — кричала женщина, прижимая к груди корзину. — Батюшки, что делать?! Что делать?! Чем я детей кормить стану?! Ох, помираю-ю-ю! В грудях сперло-о-о!

— Отставить помирать! — приказала я ошалевшей бабе и помчалась следом за мужиком. Он особо и не ускорялся, понимая, что неповоротливая бабенка его точно не догонит. А кроме них в такую рань в переулке никого не было. Обувь на моих ногах отсутствовала, двигалась я бесшумно, но все же дернул бандита черт обернуться прямо на углу. Его глаза полезли на лоб, и, скорее всего, мужик даже не понял, что это несется на него в хлопающих на ветру шароварах.

Он снова побежал, а я, войдя в раж, выскочила за ним на Тверскую. Здесь уже открывались магазины, по мостовой гремела повозка водовоза и что-то вяло кричали сонные молочницы. Вот как раз на одну из них и налетел бандит.

— Черт окаянный! — испуганно воскликнула она, с трудом удерживая свои крынки. Зато мне хватило секундного замешательства, чтобы настигнуть свою жертву.

Подобравшись сзади, я наклонилась, схватила мужика руками чуть выше щиколоток. Рванула его на себя и вверх одновременно, толкнув бандита головой прямо в зад. Он рухнул мордой о тротуар, а я запрыгнула на него сверху и выкрутила до хруста руку.

— А-а-а-а! — заорал мужик, выронив кошель, который сжимал в другой руке. — Отпусти! Отпусти!

Подобрав кошель, я встала с него, не забыв хорошенько пнуть ногой.

— Если будешь воровать, найду и шею сверну!

Во мне было столько энергии после преследования, столько радости, что удалось спасти последние средства бедной женщины, что, позабыв обо всем, я воспроизвела «лунную дорожку» Майкла Джексона.

Когда я поняла, что вокруг меня подозрительно тихо, медленно обернулась. Все, кто был в это время на улице, таращились на меня, как будто перед ними возник пятый всадник апокалипсиса. В моем случае поскребыш из их адской семейки.

Мой взгляд упал на витрину шляпного магазина, и внутри все похолодело. В шароварах, босиком, со съехавшим пучком рыжих волос, я выглядела сногсшибательно. Причем и в прямом, и в переносном смысле.

— Чертова гадина! Чтоб тебя! — раздался злой голос. Это была женщина, на которую напал бандит. Она задыхалась от быстрого бега, но все же несколько раз огрела его корзиной. Я протянула ей кошель, и женщина вцепилась в мои руки.

— Спасибо вам! Спасли вы меня! Деток моих спасли! Век не забуду этого! Вот вам крест!

Молодуха так горячо перекрестилась, что я даже запереживал, как бы она себе синяков не наставила.

Мне было неловко от пристальных взглядов, а от ее благодарственных речей хотелось провалиться сквозь землю.

— Так это ведь Стриж! — крикнул кто-то. — Из цирюльни Яковлевича!

— Точно она! Стриж!

Только этого мне сейчас не хватало!

— Дайте пройти! Ну что вы толкаетесь? Расступитесь! — я услышала знакомый голос и обернулась. Аптекарь!

Никита Мартынович подошел ко мне, накинул на плечи халат, после чего повел прочь.

— Пойдем, дочка.

Я слышала, как позади обсуждают то, что произошло, и корила себя за безрассудство. Но ведь у меня не было времени раздумывать!

А еще из остановившегося чуть поодаль экипажа за мной наблюдали темные глаза, но этого, конечно, я уже не видела…

Никита Мартынович завел меня в аптеку, закрыл дверь на замок, а потом сказал:

— Много я на своем веку повидал… Но такого… Я ведь в окно увидел, как вы несетесь сломя голову. Думал, со сна привиделось.

— Этот разбойник у женщины деньги украл! — ответила я, кутаясь в халат. — Вот я его и остановила.

— Очень вы необычная, Елена Федоровна, скажу я вам. И смелая, — аптекарь направился к узкой лестнице, ведущей на второй этаж. — Подождите меня здесь. Я сейчас вернусь.

Вернулся он действительно быстро, неся в руках какую-то одежду и башмаки.

— Вот, возьмите. Это платье моей дочери, — Никита Мартынович протянул мне вещи. — Вы же в таком виде по улице не пойдете… Переодевайтесь, а я пойду чай поставлю.

Какой все-таки хороший человек. Был бы дядюшка таким! Но, увы, Тимофею Яковлевичу далеко до аптекаря.

Я переоделась в простенькое платье из нежно-голубого ситца, которое было мне немного великоватым. Интересно, где дочь Никиты Мартыновича?

— Идите сюда, Елена Федоровна! — позвал меня аптекарь. — Посидим на кухне.

Мужчина уже налил чай и поставил на стол пирог, накрытый чистым рушником. Кухня была небольшой, но очень чистой, что свидетельствовало о присутствии в доме женщины.

— Фекла вчера пирог с рыбой стряпала. Угощайтесь, — он придвинул ко мне плошку с медом. — Поди, не завтракали еще?

— Не успела, — я с удовольствием взялась за еду. — Фекла это ваша жена?

— Нет, служит у меня женщина одна… — ответил с грустной улыбкой Никита Мартынович. — Кто-то ведь должен за хозяйством следить. Я один. Супруга умерла пять годков назад, а дочка в том году ушла… Ее каретой раздавило. Так и живем…

— Мне очень жаль, — искренне произнесла я, всей душой жалея одинокого старика. — Вам если что-то нужно будет, только скажите! Мы все вам поможем!

— Спасибо, дочка, — аптекарь снял круглые очки и сразу сощурился. — Добрая ты душа. Только прошу тебя, больше в таком виде по улице не расхаживай. У нас народ такой, что сразу в душевнобольные запишут. Позволишь себя на «ты» называть? Так оно душевнее.

— Конечно! Я вот себя никак Еленой Федоровной не ощущаю, а как только в зеркало гляну, еще больше сомневаюсь!

Мы засмеялись, и я сделала глоток душистого чая, в котором чувствовались нотки чабреца и зверобоя.

— Как дела в парикмахерской? Уже бороды маслом мажешь? — весело поинтересовался Никита Мартынович. — Поди, нравится мужикам-то?

— Еще не мазала, но скоро начну, — пообещала я, ощущая себя в этом месте как дома. — А вы мне не скажете, где флаконы из темного стекла берете? Ведь масло должно храниться только в таком стекле, чтобы не потерялись его целебные свойства.

— И это она знает! — аптекарь удивленно покачал головой. — Заказываю на стекольном заводе. А тебе зачем?

— Хочу масла смешивать, — призналась я. — Есть у меня некоторые идеи.

— Ежели ты понимаешь в этом деле, почему бы и не заняться? Вот только много тебе пузырьков-то сейчас и не надо. Поэтому из своих запасов выделю. Стоит ящик без дела в подполе. Возьмешь, сколько тебе понадобится, — Никита Мартынович отрезал мне еще кусок пирога. — Ешь. Такая шейка тоненькая, как стебелек!

Мы еще долго беседовали с ним, наслаждаясь ароматным чаем, но нужно было возвращаться. Дома, наверное, уже волнуются, куда я подевалась, да и дел полно.

— Ты заходи завтра, я пузырьки достану, выберешь, — сказал мне напоследок Никита Мартынович. — Может, еще чем с тобой поделюсь.

— Спасибо! — я обняла его, и он ласково похлопал меня по спине.

— Беги уж…

Вернувшись домой я быстро переоделась, чтобы избежать вопросов, и пошла проведать Танечку. Девочка сразу пошла ко мне на руки, что всколыхнуло в душе целую волну нежности. Моя девочка…

— Танечка будет считать вас своей матерью, — с некоторой горечью сказала Прасковья, наблюдая за нами. — Она тянется к вам.

— Я обещаю, что девочка будет знать о своей матери. Не волнуйся об этом, — ответила я и спросила: — Как твоя нога?

— Уже намного лучше, — женщина снова вздохнула. — Я двигаться хочу! Мочи уже нет!

— Сейчас решим эту проблему, — я передала ей малышку и пошла, искать Селивана.

Мужчина ремонтировал козырёк над крыльцом, свесив ноги с крыши.

— Селиван! — окликнула я мужчину. — Прасковье костыли нужны! Сможешь сделать?

— Сделаем… найду подходящие деревяшки и состругаю! — крикнул в ответ слуга. — Сегодня займусь!

Я поблагодарила его и с интересом заглянула за невысокий забор. По соседству точно никто не жил. Все заросло кустарником, сквозь который с трудом можно было пробраться. Когда я поинтересовалась у Прошки, чей это участок, он пожал плечами.

— Бог его знает, Еленочка Федоровна. Я сколько себя помню, там не жил никто. Да и дома там нет.

Ну, раз так, то пока не объявился хозяин можно устроить себе место для занятий спортом на свежем воздухе. В комнате все равно было не так свободно, как мне бы хотелось. Нужно пробраться туда и все хорошенько рассмотреть.

Найденные мною простыни уже висели на улице, сияя белизной. Акулинка полночи кипятила их, а потом подержала в уксусе. Теперь осталось смастерить из них пелерины. Рушники девушка взялась кипятить на улице, потому что на печке это было не совсем удобно. Во-первых, кухня наполнялась паром, а во-вторых, жара распространялась по всему дому.

А еще мне приспичило купить белую краску, чтобы выкрасить облезлую мебель. Парикмахерская станет более светлой, чистой, что непременно сыграет свою роль.

За краской мы, естественно, отправились вместе с Прошкой. Он знал здесь все, поэтому сразу же предложил мне несколько вариантов.

— Есть две лавки, где ваши краски купить можно. Одна далеченько… Туда долго топать придется. Еще у купца Жлобова в лавке красками торгуют.

Идти к Жлобову не очень хотелось. Но, немного поразмыслив, я все-таки решилась. Он что там, дежурит, что ли? Нас и не увидит никто.

Так и вышло. Я спокойно купила краску, а еще красивого ситчика на шторы. Расцветка — светло-коричневые полосы по белому тону. Она как раз будет отлично смотреться на фоне светлых стен парикмахерской и не станет бросаться в глаза. Все-таки это мужская цирюльня, а не дамский будуар.

Выйдя из магазина, я уже было повернула в сторону дома, но вдруг увидела, как за деревьями поблескивает вода.

— Прошка, а что это там?

— Где? А-а-а… так это пруд! — ответил мальчишка. — Хотите посмотреть? Там уточки живут!

— Хочу, конечно! — я решила, что даже если кто-то и придет сегодня в парикмахерскую, то вполне может подождать или прийти позже. С утра нас не посетило ни одного человека.

Мы спустились к небольшому водоему, вода которого была похожа на расплавленное серебро, и присели на толстую корягу.

Здесь оказалось очень красиво. В воде отражались лучи солнца, к ее зеркальной глади склонились плакучие ивы, а на противоположном берегу тихо шелестели заросли камыша.

— Там прячется семья диких уток, — прошептал Прошка, кивая на камыш. — Мама-утка с маленькими желтыми утятами! Они такие хорошенькие!

— Часто приходишь сюда? — спросила я, и он закивал.

— Ежели есть минутка свободная… туточки спокойно…

И тут я услышала странный звук. То ли писк, то ли всхлип. Может какая-то птичка? Но Прошка тоже насторожился.

— Вы слышали, Еленочка Федоровна?

Мальчишка осторожно поднялся и, сняв башмаки, пошел к зарослям ивняка. Его не было несколько минут, но когда он появился, я поняла, что Прошка увидел нечто из ряда вон выходящее.

Его глаза горели, щеки покрылись румянцем, и он почти бежал обратно.

— Еленочка Федоровна! Там это! Эта!

— Да что там такое? — я нетерпеливо уставилась на него. — Что ты увидел?

— Там Квашня на земле лежит! — выпалил мальчишка. — Воет!

— Минодора, что ли? — я поднялась. — А ну-ка, пойдем.

Прошка побежал вперед и, когда я подошла ближе, прошептал:

— Вот она!

Девушка огромной цветастой горой лежала на редкой траве, положив голову на руки. Ее плечи вздрагивали, а те звуки, что она издавала больше походили на гудение трансформаторной будки.

Я шагнула к ней, но Прошка схватил меня за руку.

— Вы бы не трогали ее! Не приведи Господь, подавит нас как котят слепых!

Но мне вдруг стало жаль ее. В душе всколыхнулось что-то из детства, когда меня дразнили в школе. Я ведь тоже была не особо стандартным ребенком.

— Минодора! — тихо позвала я. — Ты чего? Тебе плохо?

Гудение моментально прекратилось. Она медленно подняла покрасневшее, перекошенное от рыданий лицо, но увидев меня, еще больше скривилась.

— Чего тебе надо?! Оставь меня! И сюда приперлась! — девушка снова зарыдала, уронив голову на руки. — Пропади ты пропадом!

Но от меня не так просто было избавиться. Я присела рядом с ней и сказала:

— Если думаешь, что у меня что-то с Сергеем Фроловым, то ты ошибаешься. Честно тебе говорю.

— И что? — она приподняла голову. — Мне от этого ни холодно ни жарко! Не ты, так другая будет! Сереже я постылая! Я!

Ага, ну теперь все начинало проясняться. Похоже, женихом стать Фролов отказался.

— Ты любишь его, что ли?

— Не твое дело! — огрызнулась Минодора, размазывая слезы по лицу. — Замуж мне надобно! Скоро все смеяться станут!

— Дык уже смеются… — тихо сказал Прошка и отскочил в сторону, когда я показала ему кулак. — Чево? Правда ж…

— Во-от! Даже этот негораздок смеется! — заголосила Минодора. — Утоплюсь! Так-то оно лучше будет для всех!

— Пруда маловато будет… — задумчиво произнес мальчонка. — К реке идтить оно разумнее. Там воды поболее. Размах имеется.

— Прошка! — шикнула я на него. — Рот закрой!

Он замолчал, поглядывая на нас хитрыми глазищами. Но вряд ли это молчание продлится долго.

— Успокойся. Хватит плакать. От этого проку не будет, — я положила руку на ее плечо. — Нужно все изменить.

— Как? — Минодора подняла на меня удивленный взор.

— Для начала нужно изменить себя. А потом и жизнь изменится. Это я тебе точно говорю.

Девушка приподнялась на руках, и завертелась по земле, устраиваясь удобнее.

— Чего ты говоришь такое, а? — ее опухшие глаза сверлили меня, как победитовое сверло. — Как себя изменить? Платье, что ли новое купить? Или локоны по-другому завить?

— Этого мало. Нужно красавицей стать. Стройной, как царевна-лебедь. Понимаешь? — я ждала, что девушка сейчас обидится, но Минодора нахмурилась, а потом спросила:

— От булок да расстегаев отказаться? Молочка с медом не пивать? Свиной окорок не откушать?

— Именно так. Если хочешь красивую фигуру и замуж, придется отказаться, — ответила я и тут же равнодушно добавила: — Тут выбирать нужно. Или муж или свиной окорок.

— Муж! — глаза Минодоры загорелись, но ненадолго. Их блеск пропал, стоило ей вспомнить своих родителей. — Не позволят мне голодом себя морить… Матушка и батюшка осерчают. Станут врачей звать…

— Не нужно себя голодом морить! Просто кушать нужно не то, что ты сейчас ешь! — я повернула ее лицо к себе. — Минодора, ты хозяйка своей жизни и своего тела. Представь, какую легкость почувствуешь? Какую радость! Мужчины станут вслед тебе оборачиваться!

— Ты поможешь мне? — она жалобно взглянула на меня. — Прошу тебя! Хочешь, даже денег заплачу?

— Разберемся. Приходи-ка ты завтра к семи утра к нам. Будем твою проблему решать, — я поднялась, а она с трудом последовала за мной. — Придешь?

— Приду! — горячо произнесла Минодора. — Вот тебе крест!

— Все, теперя женихи в ряд выстроятся… — проворчал послушно молчавший все это время Прошка. — Кочергой гнать станем, а они за Минодорой гусями пойдут… Га-га-га… Га-га-га… Дорка просит пирога!

Я схватила его за ухо, но мальчишка вырвался и, смеясь, спрятался за толстой ивой. Ну, вот как с ним бороться?

Домой Минодора пошла в хорошем настроении. Она еще несколько раз заверила меня, что обязательно придет утром и сжала в объятьях, выражая свои искренние чувства. Из нее бы вышла шикарная сумоистка… Вот только в мире сумо арена считается священным местом, которого не должна касаться женщина. Женщины считались «грязными» существами, которые могли осквернить арену, если подойдут слишком близко. Буквально век назад женщинам нельзя было даже смотреть на матч, потому что считалось, что лишь один их «ядовитый» взгляд может нанести вред борцу сумо. Так что, в этом виде спорта Минодоре точно карьеры не построить.

Я даже перестала смеяться от своих мыслей, когда мои кости громко затрещали от «ласковых» объятий новой подруги. Главное, чтобы моя затея не повернулась против меня же… Но не предложить помощь я тоже не могла. Девушке должен кто-то подать руку в этой ситуации! Семья, похоже, не видела проблемы, их все устраивало, и это было страшно. Такой вес убивает не только внутренние органы, но и может спровоцировать бесплодие. А это совсем плохо. Девицу могут упрекать, причем и родственники мужа, и свои в том числе. Не проводя параллель между потчеванием своего чада свиными окороками с булками и проблемой с деторождением. "Эх, топни нога, топни правенькая! Все равно ребята любят, хоть не маленькая!". Увы, это не работало в реальной жизни.

Минодоре предстоит непростой путь. Тяжелый. Но если в ней есть дух и воля, то она пройдет его. А если нет, то я в этом случае бессильна.

Мы тоже с Прошкой пошли домой. Время приближалось к обеду, и, возможно, кто-то все-таки решит заглянуть в парикмахерскую. Деньги нам были очень нужны.

Я оказалась права. Меня ждал молодой мужчина, сидя на скамейке у двери. Он выглядел грустным, его плечи были опущены и я подумала, что, скорее всего, это очередной желающий исправить какое-то недоразумение. Интересно, с ним-то что? Его черная борода выглядела довольно прилично. Густая, блестящая, правда, неухоженная, но это ведь мелочи жизни… Сам он был симпатичным, статным, с темными влажными глазами, опушенными длинными ресницами.

— Добрый день, — поздоровалась я. — Вы меня ждете?

— А вы родственница Тимофея Яковлевича? — он поднялся, одергивая пиджак. — Ежели так, то вас.

— Да, я Елена Федоровна Волкова, — ответила я и поинтересовалась: — Вам подстричься?

— Да! — закивал он. — Говорят, вы настоящие чудеса творите! Прошу вас! Сделайте что-нибудь!

— Давайте зайдем внутрь. Там и поговорим.

Отдав Прошке покупки, я открыла парикмахерскую и с интересом наблюдала, как мужчина неловко переступает порог, а потом застенчиво мнется у одного из кресел.

— Итак, чем я могу вам помочь?

— Вот, — он стащил картуз, демонстрируя лысину, прикрытую тремя оставшимися волосинами. — Жизни нету! Меня все плешивым кличут!

— Вы ведь понимаете, что волос я вам не добавлю? — уточнила я. — Нет у меня таких средств, чтобы у вас на полянке пшеница заколосилась. Да и вообще, ни у кого их нет. Один обман. Но если хорошо поразмыслить, то можно что-нибудь придумать.

— Придумайте! Прошу! — взмолился он. — Мне ведь всего тридцать годков! У моего деда волос на толкушке поболее будет! Надоело!

— Присаживайтесь в кресло, — я подмигнула Прошке, который уже крутился рядом. — Тащи теплую воду и полотенца.

Итак… с плешью ничего не поделаешь. Здесь или оставлять как есть или же избавляться от остатков волос. Кардинально. Ну а что? Сделаем из него эдакого Дуэйна Джонсона…. Красота!

Я специально посадила его спиной к зеркалу, чтобы избежать ненужных мне комментариев. Когда в его сияющей лысине можно было разглядеть мое отражение, пришло время взяться за бороду. Круговая эспаньолка чудесно дополнит образ! Ее отличительные особенности: четкие контуры, тщательно выбритые щеки и короткая аккуратная растительность в области подбородка в форме клинышка.

— Матерь Божья… — протянул Прошка, наблюдая за моими движениями с открытым ртом. — Вот это дела…

Мужчина испуганно дернулся, поднимая на меня жалобный взгляд.

— Чего он там бормочет?!

— Не обращайте внимания. Уже почти все готово, — я нахмурилась, глядя на Прошку. — Пара штрихов, и вы увидите себя в зеркале.

— Ох, Господь Бог мой… — глаза мужчины стали как блюдца, когда он увидел свое отражение. — О-ох… Да я на барина похож! Не-е-ет… на графа!

— Вам очень идет, — у меня от сердца отлегло. Всегда был риск, что мои новаторские идеи кто-нибудь да воспримет в штыки. Я оросила его одеколоном, и он совершенно расцвел. — Приходите к нам почаще.

Клиент ушел, а Прошка язвительно сказал:

— Скоро одни графья да князья к нам ходить станут!

— Давай-ка я тебя подстригу? — предложила я, запуская руку в его шевелюру. — Служишь в парикмахерской, а сам как домовой!

Неожиданно для меня, он согласился. Прошка схватил таз и помчался на кухню.

— Только так, чтобы все ахнули!

— И не сомневайся! — смеясь, крикнула я ему вслед. — Ахнут!

Вымыв шапку густых волос, я расчесала их и задумалась. Как же подстричь мальчишку?

Может сделать ему стрижку как у Махмуда? Мой бывший носил «кроп». Выбривается большая часть височной зоны, сверху оставляется челка и волосы в виде своеобразного горшочка. Прошке эта стрижка, несомненно пойдет.

Мальчишка терпеливо сидел всю процедуру. Он не проронил даже слова. Мне это показалось подозрительным, и когда я заглянула ему в лицо, то не смогла сдержать смех: Прошка сладко спал…

— Эй, проснись! Э-эй!

Он распахнул глаза, несколько раз сонно моргнул, широко открывая рот в громком зевке.

— Заспал я, Еленочка Федоровна…

— Смотри, какой красавчик стал, — я кивнула на его отражение. — Совсем на лохматого Прошку не похож!

Парнишка медленно сполз с кресла и приблизил свое лицо к зеркалу.

— Я ли? Чё ли?

— Ты. Кто ж еще? — мне приносило удовольствие наблюдать за ним. — Совсем другой человек!

— На хлыща похож… — Прошка слез с кресла и приосанился. — Ишь ты… Это вам не это!

— Теперь стричься будешь? — с улыбкой спросила я.

— Буду, Еленочка Федоровна! Теперича буду! — он вдруг крепко обнял меня. — Вы же не уйдете от нас?

— Нет, конечно! Куда же я денусь? — мне был приятен его искренний порыв. — Ах ты, егоза…

— Плохо нам без вас будет, — Прошка вдруг хитро улыбнулся. — И Квашня жрать не перестанет.

— Что ж ты за язва такая! — воскликнула я, прижимая его к себе. — Прошка, тебя язык до добра не доведет!

— А до щец доведет? — он потянул носом. — Пахнет-то как… Небось Тимофей Яковлевич уже слюнкой удавился!

— Пойдем посмотрим, что там Евдокия приготовила? — я подумала, что дядюшка точно сидит в своей комнате и принюхивается. Замечательно. Возможно, еда заставит его пойти на компромиссы?

— Да понимаю я все! Понимаю… — Давид раздраженно отставил от себя бокал с вином. — Вот только ничего поделать с собой не могу!

— Ты начинаешь меня пугать, Датико! — усмехнулся Мамука, наблюдая за медленно прохаживающимися по парку девушками. — Тебя никогда не прельщали женщины не нашего круга. Тем более такие странные! Что ты можешь ей предложить? Стать твоей любовницей?

— Не называй меня Датико! — вспылил Давид, стреляя в друга темным взглядом своих огненных очей. — Ты не моя дидэда![4]

— О чем разговор? — к молодым людям подошла пожилая женщина в темных одеждах. Несмотря на свой зрелый возраст, она выглядела настоящей красавицей. Величественная, будто королева, она несла себя гордо и с достоинством.

— Госпожа Хатуна, мы с вашим внуком обсуждаем женщин, — засмеялся Мамука. — А если точнее сказать, их принадлежность к определенным слоям общества. Может ли благородный молодой человек связать себя с женщиной, не подходящей ему по положению?

— Кто-то из вас увлекся такой женщиной? — женщина внимательно посмотрела на Давида.

— Дидэда, меньше его слушай! — тот предупреждающе посмотрел на Мамуку. — Он такого наговорит!

— Запомните, вы не принадлежите себе. Вы принадлежите роду. Только старшие вправе решать, кто придет в дом в качестве жены, — госпожа Хатуна окинула мужчин строгим взглядом. — Супруга должна принести в дом мужа свое честное знатное имя, приданое и, конечно же, честь своего рода. Вы не безродные, чтобы брать кого попало. Наша фамилия слишком древняя, чтобы быть испачканной неподходящей кровью. Твоя обязанность, Давид, содержать нашу кровь в чистоте!

Если честно, я сомневалась, что Минодора придет. Потому что многим очень трудно что-то начинать, а тем более менять свой образ жизни. Но, к моему удивлению, купеческая дочь явилась в восемь утра, когда я только закончила завтрак. Девушка выглядела заспанной, на ее правой щеке еще виднелись заломы, а волосы, похоже, она укладывала себе сама. Даже пуговки на спине были застегнуты криво. Минодора явно торопилась и, скорее всего, ушла из дома тайно.

Она вошла в дом, огляделась, но ничего не сказала. Даже если наша обстановка и показалась ей бедной, купеческая дочь сделала вид, что ничего не замечает. Это делало ей честь.

— Что решать будем, Елена? — Минодора вся горела от нетерпения. — Я целую ночь глаз не могла сомкнуть, все думала, как по улице проплыву, будто лебедица белая… Талия осиная, платье в красные пионы и парасоль из кружева…

Она на секунду мечтательно прикрыла глаза, а потом снова уставилась на меня в хмуром ожидании.

— Минодора, ты должна понять, что за неделю ничего не добиться. Мы с тобой должны трудиться, чтобы достигнуть отличных результатов. Понимаешь? — я старалась объяснить девушке, что ее ждет. — Легких путей не бывает.

— Я все понимаю, — кивнула она, глядя на свои сцепленные в замок руки. — И готова делать все, что ты скажешь!

— Если ты хоть один раз сорвешься и откажешься, я больше не стану помогать тебе, — предупредила я. — Так что решай.

— Я уже все решила! — горячо заверила меня Минодора. — И от задуманного не отступлюсь!

— Что ж, тогда начнем с самого главного, — я поднялась и заложив руки за спину, стала расхаживать перед ней с умным видом. — Знаешь, что самое главное?

— Может, в сарае ее запрем на месяц? — раздался из-за приоткрытых дверей голос Прошки. — И жрать не давать! Схудает как пить дать!

Я захлопнула дверь перед его любопытным носом и продолжила:

— Так ты знаешь, что самое главное?

— Не-ет… — отрицательно покачала головой Минодора. — А что?

— Питание! — я подняла вверх указательный палец. — Но жрать, к сожалению, гораздо интереснее, чем худеть.

— Матушка говорит, что у нас в роду все сдобные. Не в кого мне худой быть, — изрекла знакомый мне тезис Минодора. — Как с этим быть? Кровь не водица.

— Глупости! Это отговорка тех, кто не желает приложить усилия и заняться собой! — возразила я. — Вот с питания и начнем!

— Голодать придется? — обреченно вздохнула девушка. В ее глазах появилась тоска. — Но я готова! Ты не подумай, что я безвольная! Поясок затяну, слюнку за губу втяну и отмучаюсь как-нибудь.

— Зачем же голодать? — улыбнулась я. — Ни в коем случае нельзя терпеть голод! Кушать нужно пять-шесть раз в день!

— Дак ее батюшка с дому выгонит, — в комнату вошла Акулина со стопкой чистого белья. — Пять раз в день кушать, это ж никаких запасов не хватит! И рулонов на платья.

— Неужто похудеть можно, ежели столько откушивать? — глаза Минодоры стали круглыми. — Я ведь только три раза трапезничаю… ну и пару калачей или булок могу съесть. Мёда плошку или варенья… Молочка кувшин, сметанки… но это ведь малость такая…

— О-о, нет! Никаких булок и калачей! Ничего сладкого! — я рассмеялась, увидев, как она побледнела. — Нам ведь нужно, чтобы дело быстрее пошло, так?

— Так, — согласилась девушка. — И чего же кушать тогда?

— Кору грызть, — захихикала Акулина. — Заодно и зубы покрепчают!

— Иди ты! — огрызнулась Минодора и недовольно посмотрела на меня. — Что-то у тебя слуги больно разговорчивые!

— Это да… распустила я их, — я покосилась на Акулину. — Пороть, наверное, начну.

Служанка фыркнула и вышла, оставив нас наедине. Нужно провести со всеми разъяснительную беседу. Дружба дружбой, но следует следить за языком при посторонних.

— У нас на конюшне порют… — вздохнула Минодора. — Чтоб неповадно было супротив батюшки даже слово молвить! Порют и солью посыпают, порют и солью посыпают…

Я даже не сомневалась, что именно так и делают. Можно было лишь посочувствовать слугам Жлобина.

— Так чего там с едой? — нетерпеливо поинтересовалась купеческая дочь. — Чем же мне лакомиться теперь?

— Запоминай тогда. Соли меньше кушай, приправ всяких, копчений. Все блюда пусть тебе варят, запекают или на пару готовят. От жареного отказаться! Ни булок, ни сладкого. И хлеба один кусочек, не больше! Кушать обязательно в одно и тоже время. И воды пить побольше! — перечислила я. — А еще ходить тебе нужно много…

— Вот так сложности… Я и помыслить не могла, что так оно… — мне показалось, что Минодора начала сомневаться.

— Тело твое, как сломанный механизм, а наша цель его починить, — сказала я, решив, что больше не стану ее уговаривать. Пусть продолжает лопать булки. — Но решать только тебе.

— Выдержу! — Минодора перекрестилась раз, потом другой. — Вот тебе крест! Выдержу!

О как! Посмотрим, посмотрим…

— Ты все запомнила? — уточнила я. — Может, тебе записать?

— Запиши, голубушка! Запиши! — она сжала мои руки. — С Божьей помощью все у меня сладится!

— Конечно. Верить в себя нужно. Завтра снова утром приходи. Начнем тренировки. С ними ты еще краше станешь!

— Хорошо! Как ты говоришь? Тонировка? Приду! С тонировкой-то оно, наверное, совсем другое дело будет, да? Хоть и неведомо мне слово такое!

Ага… «Лада Седан баклажан» с тонировкой!

После того как Минодора свинтила домой, я засобиралась к аптекарю за флаконами. Прошка крутился возле меня, и не нужно было иметь семи пядей во лбу, чтобы понять: мальчишка хочет что-то спросить.

— Прошка, чего ты? — спросила я, и он замялся, а потом прошептал:

— Еленочка Федоровна, вы Квашню хотите голодом уморить?

— С чего ты это взял? — я приготовилась к очередному перлу.

— Так она ж с такой едой завоет… Потом охлянет да упадет. Без сил-то столько салов на себе таскать труд тяжкий! — задумчиво произнес мальчишка. — Может, мы ей лекарства Евдокии целый кувшин намешаем? Выпьет и схуднет! Ежели за это время днище не отвалится…

Тоже мне диетолог нарисовался! Я, хохоча, потрепала его по новой прическе.

— Ничего с ней не случится. Обойдемся без лекарства. Со мной к аптекарю пойдешь?

— А то! Я ж за вами как нитка за иголкой, Еленочка Федоровна! — Прошка подтянул штаны. — Такая вы любая мне!

— Ну ты и подлиза! — он веселил меня и всегда поднимал настроение. — Пойдем уже!

Мы вышли со двора и направились в сторону Тверской. Настроение у меня было отличное, погода тоже радовала ярким солнышком, которое выглядывало из-за пушистых облачков. Хотелось шашлыков, овощей на гриле и купаний в прохладной реке с бьющими подводными родниками…

— Елена Федоровна! Здравствуйте!

Этот акцент я узнала сразу. Давид Эристави!

За своими мыслями я даже не заметила, что рядом со мной остановился красивый экипаж. Княжеский отпрыск вышел из него, демонстрируя в улыбке все свои тридцать два красивых зуба.

— Здравствуйте, — ответила я, останавливаясь. — Рада вас увидеть снова.

Прошка отошел в сторону и, прижавшись к забору, старательно делал вид, что ему не интересно.

— Я тоже рад видеть вас, — он вдруг взял мою руку и поцеловал ее. — Как вы живете?

— Благодарю вас. Все хорошо, — мне было немного неловко под его темным, пристальным взглядом. Большие темные глаза, длинные ресницы еще сильнее подчеркивали этот выразительный взгляд. Так на меня смотрел Махмуд, когда начинал ухаживать. — Как ваши дела?

Я не знала, как правильно обращаться к нему, поэтому решила просто опустить этот момент.[5]

— Я тоже не жалуюсь, — ответил Давид, а потом вдруг спросил, глядя на мои губы: — Позвольте пригласить вас на прогулку у пруда. Сегодня вечером. Когда на него опускаются летние сумерки, там очень красиво.

Ну, конечно. Вечером на прогулку. Наверное, если бы вместо меня стояла какая-нибудь графиня, то ее бы он пригласил в ресторан или хотя бы на дневную прогулку в парк среди людей. А меня можно охмурять вечерком у пруда, под кряканье уток в камышах. Я не была сведуща во всех правилах отношений между мужчинами и женщинами этого времени, но то, что это неправильно, прекрасно понимала. Неприлично. Нет уж, мачо! Перетопчешься!

— Спасибо за приглашение, но вечером у пруда мне делать нечего, — с каменным лицом ответила я. Меня это очень задело. — Не выношу сырости.

— Я обидел вас? — Давид шагнул ко мне, но я шагнула от него.

— Зачем вы спрашиваете то, что и сами знаете? — я усмехнулась. — Когда вы сопровождали нас, я решила, что мне посчастливилось встретить благородного мужчину. Давайте сделаем вид, что мы никогда не встречались. Так будет лучше.

— Елена Федоровна! — я почувствовала на своем запястье его горячие пальцы и угрожающе протянула:

— Руки убрал, дитя гор. Я тебе не фифа из будуаров.

Пока княжич обтекал от моих слов, я махнула Прошке, и мы быстренько завернули за угол.

Моему возмущению не было предела. Нет, нормально? Вряд ли в этом времени вот так свободно женщинам можно ходить с мужчинами на свидания в сумерках! Если бы Давид хотел чего-то серьезного он бы стал ухаживать за мной, возможно, попытался познакомиться с моими родственниками. В данном случае с дядюшкой. По идее он ведь мной опекается после смерти племянника. Но нет… Я была далеко не дурой и прекрасно понимала, что князья не женились на женщинах, социальный статус которых не дотягивал до их положения. Вот и нечего ко мне свои клешни тянуть! Любовницей я точно не буду!

Конечно, когда-то в моей жизни появится мужчина, но он должен относиться ко мне с уважением и всей серьезностью. Репутация очень хрупкая вещь. Если разрушить ее, то восстановить практически невозможно. А еще мне не нужно было лишнее внимание к моей персоне. Я и так скольжу по хрупкому льду. Неизвестно, как обстоят дела с поисками. Меня ведь сто процентов ищут мачеха со своим тухлым сынком Николя!

Единственное, что могло стать проблемой, так это настойчивость Давида. Кавказские мужчины горячие, они не приемлют отказа, стараясь добиться своего различными способами.

Махмуд тому доказательство. Это Дракула в исполнении Герри Олдмана! Уверенный в себе, настойчивый, а как он мог себя подать! Закачаешься! Вот тот самый тестостерон, который из них прет с мощью лавины и привлекает женщин. Мы видим перед собой самца, который знает, чего хочет, который сильнее других. А это очень подкупает, особенно когда ты сама «асфальтовый каток».

Пусть наши отношения с Махмудом начались не с того, что он изначально ожидал, да и вообще моя персона не рассматривалась им на предмет влюбленности. Но я все равно впечатлилась мощным парнем с суровой внешностью. Они с другом сидели в кафе, куда нас занесло с подругой. Кристина, в отличие от меня была длинноногой блондинкой с осиной талией, поэтому все внимание было приковано к ней. Меня это не особо обижало. Во-первых, я привыкла, а во-вторых, как-то не особо стремилась к отношениям. И вот тут началось… Кавказские комплименты выплескивались, будто из рога изобилия. Причем их креативность зашкаливала. «Сэрдцэ в осколки, инфаркт от тебя принял!», «Нэ-эт, ты не чудо, а чудэса на виражах!», «Нефертити с конкрэтной такой буквы», «Афродита рядом с тобой кальян не нюхала!».

Когда мы собрались уходить, Махмуд последовал за нами и попытался схватить Кристину за руку. Ну, я и провела бросок через бедро с захватом шеи двумя руками. Девочка я была немаленькая, мягко сказать, да и эффект неожиданности опять же… После этого Махмуд посмотрел на меня другими глазами. Случилась любовь с первого взгляда.

Он не выпрашивал моего внимания, не уговаривал сходить на свидание, просто прямо сказал, как будут развиваться события. Махмуд обезоружил меня. Я в первый раз в жизни почувствовала себя женщиной.

Вот в этом и была основная опасность. Никаких горцев! Нужно пресекать все попытки поползновения в мою сторону!

Я тяжело вздохнула. Но хорош ведь, подлец! Как хорош!

— А чего это вы так на него посмотрели, будто сейчас отоварите? — Прошка заглянул мне в глаза. — Обидел он вас, поди, чем?

— Тебе показалось. Мы просто поговорили, — ответила я, решив, что нужно выбросить из головы этого ценителя Хванчкары. Или что они там пили в это время? — Этот человек помог нам, когда мы ехали сюда.

— А-а-а-а… — протянул Прошка. — Видно, что из благородных… А глазища — как сажа в печи! Глянет-глянет, аж сердце в пятки опускается! Ежели он стричься к нам придет, крестик надевайте, Еленочка Федоровна и читайте «Да воскреснет Бог, и расточаться врази Его»!

— Спасибо, Прошка. Обязательно так и сделаю.

Пора уже записывать его цветистые фразы.

Мы уже почти подошли к аптеке, когда мальчишка вдруг сказал:

— Это хорошо, что вы к Никите Мартыновичу ходите. Грустно ему видать одному.

— Конечно, грустно. Человеку одному быть нельзя, — согласилась я с Прошкой. — Мы будем его часто навещать.

— Он, наверное, постоянно доченьку свою вспоминает, — парнишка грустно посмотрел на меня. — Саша хорошая была. Добрая, будто ангел небесный!

— Ты знал ее? — с любопытством поинтересовалась я.

— Ее все знали. Саша беднякам помогала, — Прошка забежал вперед и остановился. — А еще она красивая была! Волосы как лен, а глаза словно небо синие!

— Жалко очень ее. Несправедливо когда хорошие люди умирают.

Он оглянулся и, прижавшись к моему боку, зашептал:

— Дык Саша не просто померла! Убили ее!

— Как это убили? Никита Мартынович сказал, что ее карета раздавила, — почему-то тоже зашептала я. — Откуда ты это взял?

— Все об этом говорили! Знаете, чья ее карета раздавила? Ни в жисть не догадаетесь! — мальчишка несколько раз моргнул широко распахнутыми глазами.

— Чья?

— Жлобина Бориски! — выпалил Прошка и замер в ожидании моей реакции. — Ага!

— Сашу переехала карета Бориса Жлобина? — я обалдела от такой новости. — Может, случайно вышло?

— Случайно да не случайно! — хмыкнул он. — Жлобинский сынок проходу ей не давал! А Саша ему отворот-поворот! Вот он и осерчал!

Я, конечно, все могла понять, но раздавить каретой отказавшую тебе женщину — это как-то слишком.

— На сплетни похоже. И что же его в тюрьму не посадили?

— Это рано утром случилось. Саша за молоком шла, а Борька от цыган ехал! Тогда они в «Яру» песни свои распевали! — горячо заговорил Прошка. — Никто не видел, что случилось, а он сказал, что дочка аптекаря сама под колеса бросилась!

— Так, может, задумалась она? Вышла на дорогу… — начала предполагать я, но мальчишка не дал мне развить мысль.

— Никто не видел, а я видел!

— Что ты видел?!

— Я Сашу ждал на той стороне улицы, — он кивнул на булочную. — Тамочки. Медку украл майского, хотел ее угостить. Смотрю, экипаж несется, а рядом с конюхом Жлобинский сынок сидит! Морда красная, в вожжи вцепился и правит! Нажрался он в «Яру»! Увидел Сашу и понесся на нее, окаянный! Потом спрыгнул на землю и оглянулся. Я еле успел за углом спрятаться!

— Что ж ты не сказал никому? — у меня даже во рту пересохло.

— Кому, Еленочка Федоровна? Кто мне поверит? А потом чего? В бега? — Прошка удивленно взглянул на меня. — И меня бы угробил Жлобин!

Действительно, чего это я? Какой из мальчишки-служки свидетель? М-да, дела…

— Только я вам по секрету большому это рассказал! — предупредил Прошка. — Не говорите никому!

— Не скажу. Не бойся… — вот тебе и Жлобины… Убил девушку и живет как ни в чем ни бывало. Бздюлина от будильника! — Ты сам-то больше никому не говори. Понял?

Прошка закивал, и мы пошли дальше. Во мне просто кипела ярость, вот только сделать я ничего не могла. Но уж если мне представиться возможность, пусть готовится.

Интересно, Никита Мартынович подозревал Жлобина? Ведь наверняка аптекарь знал, что к его дочери пристает купеческий сын. Бедный старик! Как он живет с этим?

Он встретил нас радостно и сразу повел на кухню пить чай, где у печи суетилась приятная женщина с раскрасневшимся лицом. Взглянув на Прошку, старик удивленно ахнул:

— Какова красота! Дай угадаю? Тебя Елена Федоровна стригла?

— Да. Еленочка Федоровна, — важно ответил мальчишка, поглядывая на свежий хлеб, который только достали из печи. — Свои власа только ей доверяю теперича.

Мы с аптекарем засмеялись, и Прошка тоже широко улыбнулся.

— Вы меня краюшечкой не угостите? Уж больно пузо отзывается на ароматы.

После чая, Никита Мартынович повел меня в подсобное помещение, где показал ящик с пузырьками из темного стекла.

— Вот, я достал его из подпола. Бери, сколько тебе нужно.

Я не стала наглеть, да мне много и не надо было. Пяти флаконов вполне хватит.

— А еще я хочу поделиться с тобой маслами, — аптекарь подвел меня к старому буфету, в котором они стояли. — Выбирай.

— У вас найдется мерная ложка? — спросила я. — Будет достаточно совсем немного, чтобы добавить в базовое масло.

Он принес мне ложку и, открыв пузырьки, я принялась отмерять нужное мне количество. Миндальное, лимонное, эвкалиптовое, гвоздики и, конечно же, кедра.

— Благодарю вас, — я получала истинное удовольствие, вдыхая ароматы эфирных масел. — Вы даже не представляете, что делаете для меня!

— Видя, как светятся твои глаза, я понимаю как это важно для тебя, — улыбнулся Никита Мартынович. — Занимайся любимым делом, дорогая, и никого не слушай, чтобы тебе ни говорили.

— Есть тут кто-нибудь?! Помогите!

Неожиданно прозвучавший женский голос, казался испуганным. Аптекарь удивленно выглянул из подсобки, а потом быстро пошел в зал. Я тоже осторожно выглянула из-за шторки, предполагая, что кому-то срочно понадобилось какое-то лекарство.

— Принесите стул! Быстрее! — молодая девушка, по виду служанка, бросилась навстречу Никите Мартыновичу. — Я сбегаю за экипажем!

Мне было плохо видно, и я вышла из подсобки, чтобы посмотреть что произошло. Аптекарь усаживал на стул пожилую женщину в темном строгом платье, сжимающую в руке зонт с длинной ручкой. Она была бледна, а по плотно сжатым губам я догадалась, что она испытывает боль.

— Что случилось? — Никита Мартынович перевел взгляд с женщины на девушку. — Может, нужно какое-то лекарство?

— У госпожи что-то с ногой! Мы вышли на прогулку, и возле вашей аптеки ее каблук попал между камнями! — служанка чуть ли не плакала, поглядывая на свою хозяйку. — Я найму экипаж, чтобы отвезти ее домой!

— Шевелись! — процедила женщина, бросив на нее злой взгляд, и мне он показался ужасно знакомым. Не глядя на аптекаря, она попросила:

— Принесите мне воды.

Девушка выскочила из аптеки, а Никита Мартынович пошел на кухню за водой для неожиданной посетительницы.

— Ах, какая неприятность! — прошептала незнакомка, приподнимая подол платья. — Какой идиот делал эти туфли?!

— Вы позволите мне взглянуть? — вежливо поинтересовалась я, догадываясь, что у нее вывих. — Возможно, я смогу вам помочь.

Она подняла голову и уставилась на меня тяжелым взглядом.

— Вы? Сможете мне помочь? Чем?

— По крайней мере, я могу попробовать, — я подошла к ней и присела на корточки. — Снимите чулок.

Вывихи для меня были делом привычным. Господи, сколько я их заработала за свою спортивную карьеру…

— Снять чулок?! — возмутилась незнакомка. — Ты что такое говоришь, девчонка?!

— Сквозь него трудно что-то рассмотреть, — терпеливо ответила я. — А я ведь действительно могу помочь.

В дверях показался Никита Мартынович, но увидев мой предупреждающий взгляд, шагнул назад.

Женщина спустила чулок, что-то ворча себе под нос, и я ощупала ее ногу. Боковой вывих.

Пришлось положить ее конечность на второй стул, чтобы все исправить.

— Сейчас будет немного больно, — предупредила я. После чего отвела пятку в осевом направлении от большеберцовой кости, затем повернула стопу вовнутрь и резко выпрямила ногу.

— А-а-а! Ой-ё-ёй! — закричала она. — Убери руки!

А потом я почувствовала острую боль между лопаток. Что?! Эта старая карга ударила меня зонтом?! Ну, вот почему люди такие? Они что, думают, что бессмертные? От боли меня всегда переклинивало, и близкие друзья знали об этом.

Я выпрямилась, выхватила зонтик из рук женщины и стукнула ее в ответ по плечу. Пусть не так сильно, как она меня, но довольно чувствительно.

Ненормальная старуха замерла, вытаращив на меня свои черные глазищи. Ее ноздри раздувались, губы превратились в тонкую линию.

— Ах ты дрянь… — процедила она, ставя больную ногу на пол и медленно поднимаясь. — Гадкая девчонка…

Я тоже наблюдала за ней прищуренным взглядом, уперев руки в бока. Вот же, старая грымза! Никак не успокоится!

— Я принес вам вино с лекарством. Оно облегчит боль, — в зал вошел Никита Мартынович с подносом, на котором стоял бокал. — Выпейте, госпожа Эристави.

Госпожа Эристави?! Я похолодела. Это родственница Давида?! О-о-о, чёрт…

Тем временем она опустила взгляд на свою ногу и удивленно нахмурилась. Видимо, почувствовала облегчение.

— Нога еще будет болеть, — холодно сказала я. — Нужно наложить тугую повязку и прикладывать холодное.

Женщина протянула руку, взяла вино с подноса, выпила его, а потом вдруг громко рассмеялась. Она хохотала до слез, да так заразительно, что мы с аптекарем тоже не удержались и начали смеяться.

— Давно со мной не случалось подобного… — она вытерла слезы платочком и обратилась к Никите Мартыновичу: — Это ваша родственница?

— Я родственница парикмахера Волкова, — ответила я вместо старика. — Елена Федоровна Волкова.

— Что ж, Елена Федоровна… Благодарю вас за то, что поправили мне ногу, — женщина окинула меня изучающим взглядом. — Только из-за этого и из-за того, что вы рассмешили меня своей непосредственностью, я прощаю вас. Но могу вас заверить, за такое поведение можно получить суровое наказание.

— Прошу прощения, — сказала я, думая о том, что прежде чем лупить всех подряд, нужно хотя бы интересоваться, кто они. А то я уже до княжеского рода добралась. — Позвольте, я наложу вам повязку и проведу до экипажа?

— Только зонт верни для начала, — госпожа Эристави кивнула на свою вещь, которую я все еще держала в руке. — Это подарок моего внука.

Так это бабушка Давида… М-да… Только я могла влипнуть в такую историю. Ольга, нужно быть осторожней! Хватит идти на поводу своих эмоций!

Прибежавшая служанка с изумлением смотрела, как я накладывала на ногу старухи повязку.

— Экипаж ждет, госпожа!

— Подождет, — отмахнулась от нее госпожа Эристави. — Дай извозчику денег!

После того как все было сделано, я помогла ей дойти до кареты, поддерживая под локоть. Она забралась внутрь и вдруг ущипнула меня, высунув руку из окошка.

— Усмири свой характер, девчонка. Иначе тебе трудно в жизни придется.

Экипаж поехал прочь, а я еще долго смотрела ему вслед.

— Ты ходишь по лезвию, гадкая девчонка… — мой голос был так похож на голос госпожи Эристави, что я не удержалась и рассмеялась.

— Она как сквозь землю провалилась! — Мария Петровна выпила успокоительные капли и упала на софу. — Какая же дрянь! Мерзкая, мерзкая дрянь! Совести совсем нет!

— Ольга наверняка уже прочла завещание, в котором говорится, что мать оставила ей все свое приданое! А это земли! Много земель! Позвольте мне еще раз усомниться в здравом рассудке вашего покойного супруга! Он не воспользовался приданым своей первой жены, чтобы она могла передать его дочери! Безумец! — Николя сидел в кресле, закинув ногу на ногу. — Какая ушлая девица… Никогда бы не подумал, что она на такое способна…

— Пока еще не поздно, нужно вернуть ее! — женщина не могла больше лежать и села, обмахиваясь веером. — Николя, сынок, я на грани!

— Матушка, до ее совершеннолетия еще столько времени! Успокойтесь! — усмехнулся молодой человек. — Ольга не сможет скрываться столь долгое время! Это просто невозможно! Замуж ей не выйти без разрешения опекуна, делать она ничего не умеет! Если даже моя сестрица сдохнет в какой-то канаве, нам-то что? Посмотрите на это с другой стороны, матушка!

— С какой? — в глазах Марии Петровны загорелась надежда.

— Тогда нам и беспокоиться, будет не о чем! Других родственников нет! — Николя задумчиво посмотрел сквозь хрустальную рюмку, в которой рубиновым цветом играло вино. — Я нанял человека, который умеет искать беглецов. Он это делает очень умело. Как только мы узнаем, где она, заставим подписать завещание, в котором она все передает в ваши руки, и избавимся от нее!

— Да! И отдадим долги барону! — женщина с гордостью посмотрела на своего сына. — Дорогой, ты такой умный! Что бы я без тебя делала!

— Главное, чтобы барон не прознал о завещании ее покойной матери, — молодой человек нахмурился. — Тогда он женится на ней, чтобы прибрать к рукам все добро!

— Но кто скажет ему? — испуганно прошептала Мария Петровна. — О нем знаем только мы с тобой!

— Да… поэтому держите язык за зубами, матушка.

— Барышня! Барышня, проснитесь!

Я приоткрыла один глаз и сонно протянула:

— Тебе чего, Акулина?

— Там в парикмахерской грохот какой-то! — испуганно прошептала девушка. — Боязно мне! Что, если воры пробрались? А там Прошка один, да Тимофей Яковлевич под замком! Хорошо хоть Евдокия у сестры ночевать осталась!

Меня словно подбросило в кровати. Только не парикмахерская! Если с ней что-то произойдет, я останусь без заработка на неизвестное время! А такой вариант был очень вероятен. Мало сюда являлось бандитов?

— Разбуди только Селивана! — тихо сказала я. — Шум не поднимай!

— Хорошо! — Акулина убежала, а я подошла к окну и, забравшись на подоконник, спрыгнула вниз. Так будет намного быстрее.

Шум я услышала, как только подошла к двери парикмахерской. Окна были задернуты шторами, но даже через них удавалось различить движущиеся силуэты, один из которых выглядел нереально высоким. Что это такое? Плюс к этому парикмахерская озарялась тусклым светом, словно хулиганы и не собирались прятаться. Они там что, вечеринку устроили?

— «У каждого есть дух, который нужно совершенствовать, тело, которое должно быть тренировано, и путь, который должен быть пройден»[6], - прошептала я, повернув в замочной скважине ключ. Ну, нравилось мне пафосно произносить цитаты великих мастеров единоборств, что поделать. Я ворвалась в зал и гаркнула: — Ку-ку, ёпта! Всем лежать, бояться и просить у мамочки пощады!

— А-а-а-а! — раздался громкий вопль, а за ним и грохот. — У-у-у-у! Едрена кочерыжка!

Я с шоком наблюдала, как с высокой стремянки летит Тимофей Яковлевич и падает прямо на пятую точку.

— Еленочка Федоровна, что ж вы так дядюшку испужали?! — послышался звонкий голос Прошки. — У него все косточки в портки посыпались!

— Что вы здесь делаете?! — рявкнула я на них, хотя уже начинала понимать, что здесь происходит. Прошка и Тимофей Яковлевич наводили порядки. Они уже смастерили из сундуков пеналы. И, похоже, дядюшка красил один из них, взобравшись на стремянку.

— Помочь хотели… — мальчишка тяжело вздохнул. — Думали, вы проснетесь и обрадуетесь…

— Вы что, всю ночь здесь провели? — восхищенно спросила я, оглядываясь. — Покрасили всю мебель… Какие молодцы!

— Молодцы! Да только мне теперь ни разогнуться, ни согнуться! — запричитал дядюшка, хватаясь за поясницу. — Что ж ты, будто коршун, залетела?!

— Я решила, что сюда бандиты какие-то забрались! — начала было я объяснять сложившуюся ситуацию, но не успела.

— Порублю иродов! На кусочки порублю! Места живого не оставлю! — в парикмахерскую влетел Селиван с топором. Он был помятым со сна, но готовым к бою. — Барышню мою обижать?!

— Тише! Тише! — остановила я его. — Здесь все свои!

Дядюшка со стоном опустился в кресло, а Селиван недоуменно завертел головой.

— Акулинка сказала, что грабят нас…

— Ошиблась она. Это наши решили здесь порядок навести, — я тоже опустилась в кресло, испытывая облегчение. Слава Богу, в этот раз не пришлось драться. Но тут у меня появился вопрос к дядюшке. — Ты как из комнаты вышел, Яковлевич?

— Это я помог… — Прошка виновато хлопнул глазками. — Тимофей Яковлевич изъявили желание добра вам понаделать…

— Изъявил! — с готовностью закивал дядюшка. — Так и было!

— «Добра понаделать»… это прям как угроза звучит, — проворчала я. — Совсем недавно мне никто помогать не хотел…

— Одумался я, — Тимофей Яковлевич стрельнул в меня недовольным взглядом. — Не зверь, поди, чтобы злобою упиваться…

Похоже, дядюшке надоело его заточение. Да и ароматы, несущиеся из кухни, делали свое дело.

— Ну и замечательно! — я довольно потерла руки. — Значит, поутру начнем доделывать все то, что вы не успели. Сделаем завтра выходной в парикмахерской. А как управимся, так и праздник устроим!

— Праздник! — радостно взвизгнул Прошка. — Я хочу праздник!

— Давайте уже досыпать до рассвета, — я громко зевнула. — Чего уж теперь здесь околачиваться. Вот вы учудили! Молодцы! Слов нет! Порадовали!

Вскоре все разошлись по своим комнатам, и до самого утра в парикмахерских чертогах царила тишина.

Утром, как и обещала, явилась Минодора. Она выглядела бодрой и готовой продолжать, но все же девушка пожаловалась на матушку. Та никак не могла понять, что произошло с ее кровинушкой. Она промолчала, когда дочь отказалась от жирных щец. Но когда та отказалась откушать каши с жареными цыплятами, а после и выпить чаю со сливками, да с сахаром вприкуску, закатила скандал. Купчиха даже поблагодарила Бога, что Жлобин с сыном уехали на целый месяц по каким-то делам и не видели такого непотребства.

Степанида Пантелеймоновна кричала, что ежели Минодора кушать не станет, то отощает, и все женихи мимо проскочат. На это девушка ответила, что ее и так десятой дорогой обходят, потому что из ее платья можно бедной девке целое приданое сшить.

После этого матушка совсем осерчала. Даже пыталась лишиться чувств, но служанка вовремя сунула ей под нос нюхательные соли.

Минодора закончила свой рассказ и тяжело вздохнула. Нелегко ей было. К борьбе с лишним весом присоединилась борьба с непониманием близким. Порой именно это сводило на нет все усилия. Оставалось только верить в силу воли купеческой дочери.

— Что мы делать сегодня станем? — Минодоре не терпелось стать красавицей. — Ты еще слово такое мудреное говорила, да я забыла уж…

— Тренировки, — я задумчиво оглядела ее. — Нет, сегодня обойдемся без тренировок. У тебя наряд неподходящий.

— А какой надобно? — девушка посмотрела на свое светлое платье в розочку.

— Пойдем, покажу.

Мы поднялись наверх, и я продемонстрировала Минодоре свой тренировочный костюм. От изумления у купеческой дочери челюсть отъехала вниз.

— Святые угодники… Да разве можно девице в таком ходить?

— Мы в этом не ходить будем, а тренироваться. Не увидит тебя никто! — успокоила я ее. — Сама сшить сможешь?

— Да чего тут шить-то… Только как-то боязно мне. Что если кто меня в таком непотребном виде узрит? — девушка приподняла мои шаровары, внимательно рассматривая их с таким видом, будто перед ней не перекроенное платье, а наряд венецианской куртизанки. — А?

— Никто тебя не увидит! — снова повторила я. — Мы в таком месте тренироваться будем, где чужих глаз не будет.

— Ладно. Если ты говоришь, значит, так и есть. К завтрашнему утру все сделаю, — пообещала она. — А сейчас мне чем заняться? Я ведь если домой пойду, соблазняться калачами начну.

— Ходить! Два часа! А потом вечером еще два часа. Поняла? — я «пошагала» пальцами по воздуху в сторону Тверской. — Пока ноги не устанут!

— Поняла! — Минодора ринулась к калитке. Возле нее она обернулась и уточнила: — Завтра приду?

— Да. Наряд новый не забудь! — я помахала ей рукой. — Не забудь, что вечером тоже два часа ходить нужно!

— Не забуду!

Перед тем как заняться парикмахерской, я зашла к Прасковье и Танечке. Мое внимание сразу привлекли новенькие костыли, стоящие в углу.

— Селиван тебе костыли сделал?! Теперь двигаться начнешь!

— Боюсь я, конечно, но все одно поднимусь, — твердо сказала Прасковья. — Сил уж нет, обузой быть!

— Да какая ж ты обуза? Вон как быстро с Акулинкой шторы сшили! — я похлопала по аккуратной стопке.

— Что ж там сложного? Подшивай себе, да и все… — женщина посмотрела на свои руки. — Эх, я бы сейчас постирала! Пол бы вымыла!

— Ты давай, бери костыли и начинай по комнате ходить, — я поставила их у ее кровати. — Не бойся, я здесь буду и Селивана позову.

Пока слуга помогал Прасковье встать на ноги, я играла с Танечкой. Мне нравилось легонько щекотать ее животик, целовать сладко пахнущие щечки, и в голову вдруг пришла страшная мысль. Если кто-то узнает о нашем обмане, я потеряю ее. Сердце тут же сжалось от страха. Нет! Только не это!

Единственная угроза исходила от родственников Ольги Дмитриевны. Если они найдут меня, вот тогда случится непоправимое. Нужно быть очень осторожной и очень внимательной.

От дурных мыслей меня отвлекли дела в парикмахерской. К вечеру в ней все сияло белизной! Светлая мебель, аккуратно разложенные в пеналах полотенца и пелерины, сверкающие инструменты и, конечно же, новые шторы на окнах.

— Не узнать… ей Богу не узнать… — вздыхал Тимофей Яковлевич, сидя в кресле. — Аж на слезу пробивает…

— Мне бы одежу новую… чтобы стоял я у дверей и важно говорил: «Пожалуйте в нашу парикмахерскую, господин. Вам кудри завить али плешь прикрыть?». — Прошка мечтательно прищурил хитрые глазки. — Красота-а-а-а…

— Одежу ему! — возмутился дядюшка. — Вот это губу раскатал!

— Нет, нет… а он ведь прав! — поддержала я Прошку. — У нас должен быть достойный вид, чтобы люди понимали, что у нас серьезное заведение, а не дыра какая-то! Я подумаю над нашей одеждой, в которой мы будем работать.

— Истинно говорите, Еленочка Федоровна! — мальчишка расцвел. — У нас не козюльник, а парикмахерская!

Евдокия с Акулиной приготовили шикарный ужин, и мы всей семьей устроились на кухне. Даже Прасковья с Танечкой были здесь. У меня душа радовалась, когда я смотрела на Тимофея Яковлевича. Дядюшка перестал вредничать и вел себя прилично. Даже пытался шутить.

Но серьезную беседу по поводу поведения я со слугами все-таки провела.

— Я хочу поговорить о наших с вами отношениях, — я начала с этих слов, потому что действительно считала, что между нами были дружеские отношения. — Мне не нравится, что порой вы ведете себя очень невежливо, панибратски. Мы с вами можем шутить, можем обсуждать любые вопросы, но при посторонних нужно быть сдержаннее. Иначе чужие люди могут подумать, что вы не уважаете меня. Вы понимаете, о чем я толкую?

— Конечно, понимаем, — ответил Селиван, хотя как раз к нему у меня претензий не было. — Некоторым стоит прикусить языки.

Акулина с Прошкой потупили глаза, прекрасно понимая, что в первую очередь это касается именно их.

— Чего молчите? — мужчина отвесил Прошке легкий подзатыльник. — Вы поняли, что вам Елена Федоровна сказала?

— Да поняли, поняли! — мальчишка обиженно надулся. — Слова больше не скажу! Просить станете, а не скажу!

— Ну не дуйся! — засмеялась я. — Ты ведь умный парень.

На этом наш разговор закончился, потому что в дверь парикмахерской громко постучали.

— Кого это в такое время принесло? — удивился Тимофей Яковлевич. — Время уже позднее для стрижки!

— Я открою, — Селиван поднялся и вышел из кухни.

Я последовала за ним, размышляя, кто бы это мог быть. Может опять кто-то опробовал «чудодейственное» средство для роста волос.

Но это было еще интереснее и неожиданнее. Когда Селиван открыл дверь, я увидела слугу в красивой униформе. Он что-то держал в руках, обтянутых белыми перчатками.

— Это для госпожи Волковой, — сказал мужчина, протягивая то, с чем пришел. — От его сиятельства Давида Эристави.

Когда за посыльным закрылась дверь, я окинула удивленным взглядом нечто, накрытое темным шелком и большую корзину. Ее содержимое тоже было скрыто под красивой вышитой тканью.

— Куда это? — Селиван растерянно взглянул на меня.

— Поставь сюда, — я кивнула на один из столиков. — Сейчас посмотрим, что нам принесли…

Осторожно сняв шелк, я ахнула. Это была красивая клетка с двумя желтыми канарейками. Они сидели на тонких жердочках и смотрели на меня темными бусинами глаз.

— Какая прелесть… — протянула я, приходя в восторг, словно ребенок, но тут же задалась вопросом. Для чего он это делает? Решил подкатывать при помощи подарков?

Я сдернула с корзины ткань и покачала головой. Выпендрежник! В ней лежал букет нежно-розовых роз и фрукты. Яркие лимоны, по-летнему солнечные апельсины, бархатные персики и даже ананас. Сверху всего этого великолепия белел конверт, в котором, видимо, были стихи или романтическая проза. И вряд ли их авторство принадлежало отпрыску грузинского князя.

— Ну, дела… — протянул Селиван, приподняв густые брови. — Барышня, вы думаете, можно принимать эти подарки? Ничего дурного в этом нет?

— Отнеси все на кухню, я сейчас приду, — мне не терпелось прочесть послание, оставленное Давидом. — Мне подумать нужно.

Он кивнул и молча, вышел, прихватив клетку с корзиной.

Я же распечатала конверт и с удивлением обнаружила, что ошиблась. Ни стихов, ни признаний.

«Уважаемая Елена Федоровна. Считаю своим долгом извиниться перед Вами за свое недостойное поведение. Надеюсь, что Вы простите меня и примите в дар этих чудесных птиц, которые станут развлекать Вас своим пением. А с ними и фрукты, дабы Ваша жизнь стала немного ярче. С почтением, князь Давид Эристави».

Что ж… ладно. Если это извинение, тогда я их принимаю. А дальше посмотрим.

На следующий день я встала раньше обычного. Селиван скосил заросли на соседнем участке, и мы с Минодорой станем заниматься именно там. Если, конечно, она придет. Возможно, маменька уже переубедила ее или соблазнила какой-нибудь вкусняхой.

Я обливалась прохладной водой, стянув волосы в пучок на макушке, и только вознамерилась надеть свой «спортивный костюм», как услышала скрип калитки. Посетители в шесть утра?!

Накинув халат, я быстро спустилась вниз и, выйдя на крыльцо, увидела девушку, идущую к парикмахерской. Она была хорошо одета, а на ее голове красовалась элегантная шляпка.

— Вы что-то хотели? — громко поинтересовалась я.

Незнакомка вздрогнула, подняла голову, а потом жалобно спросила:

— Это парикмахерская Стрижа?

Просто отлично! Парикмахерская Стрижа!

— Это парикмахерская семьи Волковых, — ответила я, направляясь к ней. — А я Елена Федоровна Волкова. И да, здесь стригут мужчин.

— Умоляю вас! Помогите мне! — вдруг взмолилась она, хватая меня за руки. — Только вы можете спасти меня! Я слышала о вас!

— Успокойтесь и расскажите, что случилось, — я с трудом оторвала от себя ее цепкие пальцы. — Давайте войдем внутрь.

Я провела ее в парикмахерскую, и девушка с любопытством огляделась.

— Как мило… Даже как-то неожиданно…

— Благодарю. Так что привело вас в столь ранний час?

— Моя служанка испортила мне волосы чересчур горячими щипцами! — девушка развязала ленты шляпки, сняла ее, и темные волосы рассыпались по плечам. — Вот!

— О-о-о… — я обошла ее, разглядывая некогда шикарные локоны. Теперь они были разной длины, а концы выглядели как мочалка. Похоже, щипцы действительно были очень горячими. Волосы просто отвалились.

— Они даже не укладываются в прическу! — всхлипнула девушка. — У меня венчание! Я не могу предстать перед мужем в парике или с накладными прядями!

— Так… не нужно плакать. Я сейчас что-нибудь придумаю, — я повела ее к креслу, совершенно не представляя, что делать. В женских прическах я плохо разбиралась.

— Чево туточки? — из-за шторок показалась заспанная мордаха Прошки. — Ой!

Он моментально проснулся, поправил рубаху и важно поинтересовался:

— Воду несть теплую, Елена Федоровна?

— Нет, Прохор, подай-ка пелерину, — мой взгляд упал на таз, в котором мы мыли бороды мужчинам. М-да… Нужно придумать раковину. Срочным делом.

Перебирая испорченные волосы девушки, я вдруг вспомнила, как одна девчонка на сборах подстригала сама себя. Она собирала волосы в хвост по центру лба, оттягивала вниз, а потом отстригала их до намеченного уровня. Получалась прическа лесенка или каскад. Я точно не помнила, как это называется. Для сидящей в кресле девушки она была бы идеальным вариантом.

Когда хвост был собран, я выделила самую короткую прядь и отстригла остальные волосы, ориентируясь на нее. Потом сделала ножницами рваные кончики, чтобы они не выглядели слишком грубо. Ну вот, осталось узнать мнение клиентки…

— Что это такое? — девушка осторожно потрогала свою шевелюру, которая стала заметно короче, но смотрелась очень живенько. — Как это называется?

— Каскад… — я ждала, когда на меня посыплется шквал обвинений, но она крепко зажмурилась и зашептала:

— Я спасена! Спасена! Спасибо тебе, Господи!

Потом девушка вскочила, принялась рыться в своем ридикюле, нетерпеливо ворча себе под нос.

— Вот, возьмите! — она сунула мне довольно приличную сумму денег. — Елена Федоровна, вы настоящая волшебница! Я не знаю, как вас благодарить! Эту прическу даже жаль собирать в эти надоевшие пучки! Какая красота!

— Я рада, что вам понравилось, — мне, конечно, льстило такое восхищение моей работой, но все-таки женщин стричь я была не готова.

— Если вдруг вам понадобиться помощь, обращайтесь. Мой будущий супруг судья, — девушка надела шляпку и затянула ленты. — Ах, да! Меня зовут Алпатова Ксения Александровна.

Она весело попрощалась со мной и умчалась. А я с улыбкой смотрела на нее из окна. Кто знает, может, ты и пригодишься мне, Ксения Александровна…

Минодора все-таки пришла. Она явилась с корзиной, с которой ходят за покупками, и я догадалась, что в ней наскоро сшитый наряд для тренировок. Чёткая девуля!

— Ну, как дела дома? — поинтересовалась я, все больше проникаясь к ней уважением. — Матушка сильно бесчинствует?

— Лютует, — вздохнула девушка, доставая из корзины вещи. — Грозится, что закроет меня в комнате и станет кормить насильно. Вот только куда ей со мной сладить? Я и у нашего конюха в кулачки выигрываю…

— Думаешь, выдержишь такой напор? — усмехнулась я.

— Выдержу… Меня так просто не сломаешь, скорее маменька сама обломится, — проворчала Минодора. — Помоги пуговки расстегнуть.

Я помогла ей снять платье, и вскоре она уже стояла передо мной в таких же шароварах из платья в полоску. Минодора напоминала Битлджуса из мультфильма. Очень большого Битлджуса…

Акулина при виде нас перекрестилась, но все же держала рот на замке. Мое внушение, видимо, подействовало.

Мы спрятались за густыми зарослями в соседнем дворе. Выкошенная полянка, подсвеченная утренним солнышком, была идеальным местом для тренировок. Есть где развернуться! Тем более с габаритами Минодоры.

— Начинаем разминать мышцы! — сказала я, становясь напротив девушки. — Ходьба на месте! Смотри на меня и повторяй!

Мы зашагали, задавая ритм руками. Минодора старательно топала, впечатывая ноги в землю, и оставалось надеяться, что она не вытопчет окоп. Зато тогда в нем можно будет держать оборону от ее семейки.

Когда дело подошло к подъему коленей к ладоням, она запыхтела, но старательно выполняла все движения. На захлестах голени с разведением рук, Минодора даже захрюкала, а на приседаниях из ее рта вылетало эдакое грозное «пу-уфф… пру-у-уффф». Сейчас она напоминала не квашню, а самовар, с которого сейчас сорвет крышку.

К концу тренировки она была красной и потной, но очень счастливой. С ее лица не сходила довольная улыбка.

— Эх, сейчас бы весь мир перевернула!

— Сейчас нужно отдыхать, — я протянула ей кувшин с водой. — На прогулки ходишь?

— Хожу! — пробулькало из-за горлышка кувшина. — Вчера вечером за мной матушка увязалась! Накупила булок с изюмом и всю дорогу мне под нос их совала!

— Отлично! Если она за тобой каждый раз бегать станет, может, сама постройнеет! — пошутила я. — Потом спасибо скажет!

Мы немного посмеялись, потом Минодора переоделась и отправилась домой. Я же привела себя в порядок и пошла искать Селивана. Нужно поставить душ. Очень неудобно в таких неудобствах полоскаться!

— Я один из сараев разгребу, — пообещал мне слуга. — А под воду можно большой старый таз приспособить. Он как раз в сарае и лежит.

Ну вот! Еще один шаг к цивилизации сделан! Осталось придумать раковину в парикмахерскую. Хотя в этом случае тоже мог сгодиться любой таз, в котором проделано отверстие для слива воды. Сама вода станет вытекать в палисадник и впитываться в землю. Просто вывести слив подальше. А можно и яму выкопать…

— Елена Федоровна Волкова?

Я вынырнула из своих мыслей и изумленно уставилась на вчерашнего посыльного от князя, который вошел в калитку, держа в руках красивую коробку.

— Да, а что такое? — я недовольно нахмурилась. Если вчера я приняла подарок князя, это не значит, что меня можно теперь атаковать и заваливать ими каждый день! Ничего, сейчас я верну его дары с такими пожеланиями, что он на всю жизнь усвоит урок: женщина не игрушка!

— Это вам от госпожи Хатуны Эристави, — сказал посыльный, протягивая мне коробок. — Она очень благодарна вам.

Вот как? Это другое дело… Что ж, прости меня, «величие Кавказа», в этот раз ты ни при чём.

— Посмотри, как хороша дочь барона Ливанова. Мне кажется, что у нее самая прекрасная шейка в мире, — Мамука наблюдал за девушкой в нежном платье цвета шампань. — Да и личико у нее милое…

— Не знаю… как по мне, у нее глаза навыкате, — скучающим тоном ответил Давид, бросив один единственный взгляд на молодую баронессу. — Такое впечатление, будто она все время удивлена.

— Тебе трудно угодить. Или ты все еще думаешь о Елене Федоровне? — усмехнулся Мамука. — Я начинаю беспокоиться о тебе.

— Беспокойся лучше о прелестной шейке барышни Ливановой, — шутливо огрызнулся князь. — Может тебе стоит пригласить ее на танец?

— О не-ет… — на лице Мамуки появилось наигранно-испуганное выражение. — Ее мамаша накинется на меня, как коршун! Разве ты не видишь, что она выслеживает жертву? А я пока не намерен жениться. Даже на самой прелестной шейке. Уж лучше я обращу внимание на какую-нибудь вдовушку…

— Мне тоже начать переживать за тебя? — язвительно произнес Давид, насмешливо поглядывая на друга.

— Не сравнивай! Я ищу развлечений, а ты серьезно увлечен. Это видно невооруженным взглядом, Давид! — возмущенно воскликнул Мамука. — Если честно, мне трудно тебя понять! Если бы она была красавицей, так нет же!

— Ты считаешь, что в женщине важна красота?

— А что в ней может быть еще важного? — удивился молодой человек. — Ах, да! Способность к деторождению! Всё!

— А ум? Характер? — Давид отвернулся от друга и стал смотреть на танцующих.

— Я тебя умоляю! Какой ум? Мне в постели не нужны ее философские рассуждения. А если она будет иметь характер, то брак превратится в пытку! — раздраженно ответил Мамука. — Женщина должна радовать глаз, не лезть с разговорами и быть покорной! Вот истинное счастье!

— Тогда у нас разные понятия о счастье…

— О чем спорите? — к молодым людям подошла госпожа Хатуна. — Неужели вам не нравится бал, который я устроила, швилишвили[7]? Твоя сестра в восторге!

— Еще бы! Где Нино хвастать своими нарядами, как не на балу? — Давид поискал глазами сестру. — Сегодня она блистает, и окружена вниманием.

— Нино скучает по отцу. Девочке нужно развеяться, — госпожа Хатуна тоже посмотрела на внучку. — Она так похожа на меня в молодости… Когда-то я была красавицей…

— Вы и сейчас красавица! — воскликнул Мамука, и женщина ударила его веером по плечу.

— Льстец!

— Как твоя нога, бэбиа[8]? — с беспокойством поинтересовался Давид. — Тебе не стоит много ходить.

— С моей ногой все в порядке. Я почти все время сижу! — госпожа Хатуна покачала головой. — Наверное, мне никогда не забыть, как та рыжая девица схватила меня за пятку! Я думала, что больше никогда не смогу ходить!

— Это очень удивительная история… — задумчиво произнес Давид. — Вы рассказывали, что она была в аптеке. Эта девушка родственница аптекаря? Может, стоит ее как-то отблагодарить?

— Я уже позаботилась об этом, — ответила женщина, осторожно присаживаясь в свободное кресло. — Она родственница парикмахера. Ее фамилия… м-м-м… Волкова! Да, точно. Я отправила по адресу парикмахерской белую турецкую шаль и флакон французских духов. Думаю, это в полной мере продемонстрирует мою благодарность.

— Ее фамилия Волкова? — глаза Давида увеличились в размерах. Мамука тоже удивленно уставился на госпожу Хатуну.

— Да. А что такое? — она нахмурилась. — Эта девица знакома вам?

— Нет, нет… мне показалась знакомой ее фамилия. — Давид прекрасно понимал, что сейчас говорить правду ни к чему. — Но, наверное, я ошибся.

— Ох! Я покину вас! У нас очень важный гость! — госпожа Хатуна поднялась. — Граф Загорский приехал из Франции! Ходят слухи, что у него очень запутанная семейная история! И он здесь не просто так!

Женщина ушла, а мужчины переглянулись.

— Елена Федоровна помогла госпоже Хатуне?! — Мамука захохотал. — Я никогда не верил в провидение, но, по-моему, эта женщина странным образом стала частью твоей жизни!

После бала, когда все гости разошлись, госпожа Хатуна вышла на широкую лоджию, где сидел Давид. Он откинулся на спинку дивана и смотрел на звездное небо.

— Звезды в туманной дымке. Завтра будет дождь, — сказала женщина, присаживаясь рядом. — О чем думаешь, дорогой?

— Да так, ни о чем, — лениво протянул Давид, не глядя на нее. — Иногда хочется вообще ни о чем не думать.

— Когда ты возвращаешься в Петербург? — госпожа Хатуна с любовью наблюдала за внуком.

— На следующей неделе. А вернусь только через месяц, когда приедет отец, — Давид все-таки повернулся к ней. — Ты хотела о чем-то поговорить со мной?

— Да… Мне кажется, тебе пора подумать о женитьбе. Сегодня вокруг вас с Мамукой было много красивых девиц, — мягко заговорила женщина. — Уверена, что среди них есть достойные стать твоей супругой…

— Хватит, дидэда! — раздраженно произнес Давид. — Я не хочу говорить о девицах, которых ты пригласила на смотрины! Мне они не интересны!

— Ладно, ладно! Не злись! — госпожа Хатуна в нервном жесте подняла руки. — Шэсанишнавиа![9] Сказать ничего нельзя! Не интересны, значит, не интересны! Вай мэ-э-э! Словно я их навязываю тебе!

— Разве нет? — усмехнулся молодой человек. — Это происходит постоянно.

— Если не хочешь кого-то из них, можно поискать другую девушку… — словно бы уступила женщина. Она похлопала внука по спине. — Пойду, проведаю перед сном старую Кэто. У нее сегодня сильно болели колени.

— Гхамэ мшвидобиса[10], бэбиа. — Давид позволил поцеловать себя в лоб. — Добрых снов.

Госпожа Хатуна покинула лоджию и направилась в комнату своей свекрови.

Старая Кэто возлежала на горе подушек с книгой. На вид ей было лет сто, не меньше, но казалось, что женщина ощущает себя лет на пятьдесят моложе.

— Как все прошло? — она отложила книгу, когда невестка прикрыла за собой дверь. — Много было девиц?

— Да, но Давид не посмотрел ни на одну из них, — посетовала госпожа Хатуна. — Жаль, что вас не было на балу.

— Мои колени сегодня решили, что лучше провести время в кровати, — хмыкнула старая Кэто. — Может, внук влюблен, и в этом причина его равнодушия к симпатичным барышням? Или очарован легкодоступной вдовушкой?

— О-о! Я прошу вас, дорогая дэдамтили[11]! Что вы такое говорите?! — госпожа Хатуна поменялась в лице. — Только не это! Слышать не хочу!

— Слышать она не хочет… — проворчала Кэто. — Современные молодые люди беспечны! Избалованы! Так что, может быть все, что угодно! И если это так, нам остается только надеяться, что Давид мудрый, и знает все последствия недопустимых отношений!

— Я хочу поговорить с вами, — было видно, что госпоже Хатуне был очень неприятен этот разговор о вдовушках. — Сегодня на балу был граф Павел Васильевич Загорский. Он приехал из Франции по семейному делу. Граф невероятно богат, его положение в обществе блестяще! Его принимают в лучших домах Европы!

— И? Хатуна, ты хочешь выйти замуж за этого графа? — прищурилась старая Кэто, снимая очки в золотой оправе.

— Господь с вами, дэдамитли! О чем вы говорите?! — вспыхнула женщина. — Это касается нашего Давида!

— Каким образом? — ее свекровь даже привстала с подушек. — А-а-а! Ну, говори же Хатуна!

— В молодости граф был влюблен в девушку, и их отношения зашли слишком далеко… Понимаете? — невестка поиграла бровями, глядя на свекровь.

Та раздраженно закатила глаза, давая понять, чтобы она продолжала.

— Их разлучили родители графа, и молодой человек так и не узнал, что у него родилась дочь! Об этом ему сказала мать перед своей смертью. Женщина испытывала душевные муки из-за того, что скрывала эту тайну всю жизнь! — госпожа Хатуна возбужденно заерзала в кресле. — У графа нет детей, нет племянников! Он совершенно один, и хочет найти дочь, чтобы признать ее! Если бы наш Давид женился на этой девушке, а?

— А что если девица ведет ужасный образ жизни? Или уже замужем? — предположила старая Кэто. — Столько лет прошло!

— Девочке всего семнадцать! Возможно, она еще не успела найти мужа! — возразила Хатуна. — И ее мать из приличной семьи! Граф сразу дал это понять, не раскрыв ее имени!

— Князь и не внебрачная дочь графа? — свекровь с сомнением взглянула на невестку.

— Если Загорский признает ее официально, эта девица станет самой желанной невестой в высшем свете! — госпожа Хатуна поджала губы, но потом все-таки сказала: — И грузинский князь это не светлейший князь Российской империи. Вы прекрасно это знаете. Мы богатая семья, но Загорский богаче в несколько раз.

— Но если Давид не захочет ее? Может, девица страшна, как смертный грех? — привела последний аргумент старая Кэто.

— Нузгар может надавить на него. Давид послушает отца, — улыбнулась невестка, понимая, что свекровь сдалась. — Пора думать о будущем! В наших кругах браки совершаются с выгодой, и никто не перечит старшим! Он должен думать о том, что наша фамилия приобретет еще больший авторитет! Потом дети Давида могут породниться с самыми благородными родами Грузии, а уж Нино мы точно отдадим за грузина!

— Какая красотища! — Акулинка восхищенно рассматривала шаль. — Это, наверное, очень дорого…

— Да уж, наверное… — я, конечно, была благодарна госпоже Эристави, но считала, что можно было обойтись и без этого.

Духи были цветочными, нежными, в них чувствовался легкий аромат ландыша. Как же мне хотелось смешивать ароматы! Но, увы, пока у меня не было возможности покупать дорогостоящие масла.

Я сложила подарки и убрала их в шкаф. Возможно, когда-нибудь эта шаль укроет мои плечи. Сейчас это выглядело бы странно. Под такую дорогую вещь нужно надевать соответствующие платья, а у меня они были очень простыми.

Расчистив сарай, Селиван устроил в нем отличный душ. С тазом ничего не вышло, он оказался дырявым в нескольких местах, поэтому его место заняла большая садовая лейка, к ручке которой он привязал веревку. На земляной пол слуга уложил небольшой поддон, сбитый из старых досок, а на стену прибил крючки для одежды и полотенец.

Собрав всех домочадцев, я объявила, что мыться теперь они будут в душе каждый день и после себя снова наполнять лейку. Баня это другое, душа она не отменяет.

— Кто не станет мыться каждый день, будет спать на улице, — предупредила я. — Всем ясно?

— Ясно, — тяжело вздохнула Акулинка. — А зимой тоже туточки охлаждаться станем?

— Зимой что-нибудь придумаем, — успокоила я ее. — Ну, кто первый?

— Чего уж, я пойду, — Селиван почесал бороду. — Я делал, мне и пробовать.

Через пятнадцать минут из душа неслись вскрики и фырканье. Колодезная водичка была холодной.

— Иди, поставь воду на печь, — сказала я Акулинке. — Селиван мужчина, а нам можно и потеплее.

Девушка с облегчением выдохнула и помчалась выполнять мое распоряжение.

К вечеру я совершенно вымоталась. Клиент пошел косяком, и я только и успевала стричь бороды, смазывать их маслом да подкручивать усы. Оказалось, даже простые горожане хотели быть модными, насмотревшись на уже побывавших в парикмахерской мужчин. Нужно отдать должное дядюшке и Прошке. Они помогали во всем, что существенно облегчило мне работу.

Выпроводив последнего клиента, я только собралась присесть, чтобы хоть на минутку снять неудобные туфли, дверь открылась, и в зал вошел незнакомец.

Я сразу обратила внимание на его укладку, на тонкие усики, а еще странную манеру поведения. Жеманный, будто женщина! Фу!

— Добрый вечер, — поздоровался он, рассматривая меня в монокль. — Как я понимаю, вы и есть Стриж?

У меня уже не было сил огрызаться, поэтому я просто спросила:

— Вам что, усы завить?

— О, нет! — усмехнулся он. — С этим вполне могут справиться в моем салоне. Он находится на Тверской. «Красота от Жюля», может, слышали?

— Нет, не слышала, — мне хотелось отдыхать, а он как назло тянул резину. — С чем вы пожаловали, могу я узнать?

— Конечно, конечно! Я пришел сказать, что наслышан о ваших талантах и хочу предложить вам работать у меня за приличное жалование, — выдал этот «заковыристый» Жюль. — И поверьте мне, это прекрасное предложение.

— Может быть, но я собираюсь работать в своей парикмахерской. Зачем мне трудиться в вашей? — я начинала понимать причину его прихода. Чай не дура. — Позвольте, угадаю? Вы боитесь потерять клиентов? Что они станут ходить сюда?

— Ах, не смешите меня! — наиграно весело произнес мужчина, обведя взглядом зал. — Разве можно сравнить вот это, с моим салоном? Просто мне захотелось помочь вам… Несомненно у вас есть способности к парикмахерскому искусству. Внемлите моему дружескому совету: оставьте попытки прыгнуть выше головы.

— Благодарю вас, но я все же останусь на своем месте, — оборвала я его язвительную речь. — Это все?

— Что ж, я вижу, вы не хотите прислушаться к советам умного человека… — масляные глазки Жюля зло сверкнули. — Всего хорошего.

Он скривился и, взявшись за ручку двери двумя пальцами, вышел.

Вот козлина! Но его появление говорило о том, что я все делаю правильно. Во мне увидели конкурента. В то же время в будущем это грозило неприятностями, которые могли мне устроить вот такие вот Жюли… Так что впереди меня ждала веселая жизнь. Борьба и еще раз борьба практически со всем миром.

Мне снилось, что я на балу. Кругом сияли огни, переливался хрусталь, блестел начищенный паркет… За мной тянулся кружевной шлейф, в глубоком декольте неожиданным образом появилась грудь, и вообще, я была настоящей красавицей! Передо мной расступались танцующие пары, восхищенно перешептывались мужчины, но я знала себе цену. Со мной мог танцевать только настоящий принц! И он появился… В конце зала я увидела темный силуэт, резко контрастирующий со светлыми нарядами и сиянием бального зала. Мужчина словно ждал меня… Высокий, стройный, с идеальной осанкой, он невыразимо манил своей загадочностью… Но было в нем и что-то неуловимо знакомое, бередящее душу…

Но тут я почувствовала, как моей руки касается что-то мокрое и влажное. Мой взгляд метнулся вниз. Что-о?! Жлобин Борис облизывал мою руку, а потом вдруг слегка укусил ее.

— Ах, ты! — я ударила его веером и… проснулась. В окно заглядывала луна, освещая мою кровать призрачным светом, от которого становилось не по себе. Нужно было задернуть шторы… В этот момент моей руки снова коснулся горячий язык. Я резко села, абсолютно не готовая увидеть Бориску Жлобина, облизывающего мои пальцы, но тут же облегченно выдохнула, это был Туз.

— Ты как сюда попал? — я потерла глаза, прогоняя остатки сна. — Неужели двери забыли закрыть?

Пес заскулил, а потом вдруг схватил меня за сорочку и потянул.

— Да что такое?! Ты что, зовешь меня куда-то? — я поднялась. — Ну, пойдем.

Мне не было страшно, а скорее любопытно. Куда он звал меня?

Туз выскочил на крыльцо, я следом, и вот тут до моих ушей донеслись приглушенные голоса. Кто-то находился у парикмахерской.

Стараясь не шуметь, я подкралась ближе, готовая защищать свою собственность. Голос дядюшки заставил меня замереть. Не поняла…

— Яковлевич, бери деньги, и поехали в трактир! Там сегодня такая игра намечается!

— Да где ж я их возьму? — расстроено произнес дядюшка. — Все деньги у Еленки! Нет у меня ничего! Ни копейки!

— Что ж ты позволил так над собой измываться? — насмешливо произнес его собеседник. — Баба тобой помыкает, а ты и рад!

— На место ее поставить надобно! Возьми палку, да отходи ее хорошенько! — послышался еще один голос. — Чтобы рот открыть не смела! Ты здесь хозяин али кто?

Ага, ну, ясно… Друзья к Яковлевичу пожаловали… Конечно, дядюшка вряд ли рискнет на меня палкой замахнуться, но вот на кражу они его подбить могут. Начнут спиртное таскать, уговаривать…

Я оглянулась и увидела поломанный держак от лопаты. Его с остальным хламом выкинул из сарая Селиван. Палкой говорите меня отходить? Не, ну чего… дело стоящее и совет знатный.

Взвесив держак в руке, я вышла из-за угла и поинтересовалась:

— А чего это у вас тут? Свидание, что ли, ночное? Девчата, вы бы постеснялись.

— Чего?! — один из дружков дядюшки повернулся ко мне. — Это кто, Яковлевич? Приживалка твоя, что ли?!

— Выступает белокурая Жози[12]! — я перетянула его палкой по ключицам, чувствуя, как поднимается настроение. Грех было не исполнить куплетик из романса.

— Еще хочется в трактир, а?

Жариков сразу направился в Москву, понимая, что в большом городе спрятаться легче, чем в какой-нибудь провинции. Раствориться в толпе именно то, что сделал бы нормальный человек. Доехав до знаменитого придорожного трактира, он узнал очень любопытную историю и очень подозрительную ко всему прочему. В нем останавливались интересные постояльцы. Молодая девушка с ребенком, трое слуг и офицеры. Как раз они и привезли всю компанию в трактир.

Почему Жариков заинтересовался именно ими? Да потому что девица уж слишком подходила под описание Ольги Дмитриевны Черкасовой. Сыщик показал ее портрет и служащий трактира подтвердил, что это была именно она. Оставалось узнать, что за люди путешествовали с ней. Двое из них беглые крепостные, а остальные? Откуда они взялись?

Служащий трактира вспомнил, что девицу звали Елена Федоровна. Значит, барышня Черкасова скрывается под чужим именем. Жарикову не составило труда посмотреть регистрационную книгу на заставе, в которой он нашел запись, что такого-то числа в такое-то время в Москву въехала Волкова Елена Федоровна с младенцем в сопровождении слуг.

Ну а дальше все было совсем просто. Отыскав старика по фамилии Волков, Жариков нашел и девушку. Он некоторое время наблюдал за ней, но, несмотря на то, что ее внешний вид соответствовал описанию, сыщик немного сомневался. Барышня уж никак не походила на кроткую, милую девицу. Это был ураган в юбке!

Даже если предположить, что это Черкасова Ольга Дмитриевна, то откуда у нее младенец? Документы? И ведь парикмахер считает ее своей родственницей… Странно. Может Елена Федоровна, просто сильно похожа на беглую барышню? Но чтобы узнать правду, нужно было отправиться в то место, откуда прибыла Волкова. Расспросить людей. Хотя бы узнать какую внешность имела молодая мать!

Но Жариков решил еще немного понаблюдать за странной девицей. Вдруг проколется? Пару дней не сыграют никакой роли. А зря ехать черт-те куда тоже не хотелось.

Если честно, сыщик все же склонялся к тому, что она не имеет ничего общего с беглой барышней. Да любой человек сказал бы тоже самое! Так девушек из хороших семей не воспитывали. А эта мало того, что дралась, ругалась, расхаживала в странных портках, так еще и мужикам бороды стригла. Последнее вообще не вязалось с Ольгой Дмитриевной. Где бы она такой науке выучилась? Ерунда, да и только!

Жариков принялся расспрашивать о родственнице парикмахера Волкова. Одни хвалебные оды. Умница, мастерица, руки золотые! Стрижет так, словно ее сам Бог на это дело благословил. Нет, точно он не по тому пути пошел. Нужно снова все начинать сначала.

— Еленочка Федоровна, поговорить бы надобно…

Я пересчитывала деньги, сидя в одном из кресел для клиентов. Хотелось понять смогу ли я купить новые инструменты и заказать униформу.

— Давай поговорим, — мальчишка всегда вызывал у меня улыбку. Такой милый шалопай. — Что ты хочешь?

— Признаться сначала желаю, — важно произнес Прошка и так тяжело с подвыванием вздохнул, что сразу стало понятно — виноват.

— Признавайся, — я старательно сдерживала улыбку. — Не бойся. Не съем я тебя.

— Без спросу кашу таскал. Хлеб брал, два пирожка намедни спёр, три картофелины, молока крынку и сала кусок, — мальчишка поднял на меня глаза. — Вот вам мое признание.

— Так, хорошо, что признался. А воровал-то зачем? Если хочешь есть, просто скажи Евдокии она тебя покормит. У нас здесь голодом не морят, — спокойно ответила я. Наверное, он думал, что я начну его ругать, поэтому в его глазах появилось изумление.

— Что и за ухо таскать не станете?

— Не стану. Так зачем воровал?

— Не для себя! Вот вам истинный крест! — Прошка перекрестился. — Для Машутки!

— Это еще кто? — я взяла его за руки и подтащила к себе. — Прохор, я ведь тебе всегда говорю: не скрывай ничего. Рассказывай мне. Я пойму, и мы вместе найдем выход.

— Я хотел, а потом подумал, зачем вам это… Вы и так вся в заботах, — он виновато взглянул на меня.

— Ладно, рассказывай, что это за Машутка, которой ты кашу таскаешь?

— Она в конце переулка живет. У нее мамка померла месяц назад. — Прошка жалобно шмыгнул носом. — А Машутка мелкая совсем. Пять годков ей. Помрет ведь с голоду…

— Господи… чего ж ты раньше молчал?! — я встряхнула его. — Взрослый ведь парень, а ума совсем нет! Как же она там сама живет? Чей это дом?

— Так, когда мамка померла, хозяйка, у которой они угол снимали, Машутку на улицу выставила. Пока она новых квартирантов не привела, Машутка в дыру в заборе пролазит и живет там, — объяснил Прошка. — Вот я и таскаю ей еду, чтобы не голодала… Много ли напопрошайничает?

— Иди-ка Тимофея Яковлевича позови, пусть за парикмахерской присмотрит, а мы с тобой пойдем, — я подтолкнула мальчишку к двери.

— Куда пойдем? — Прошка вытаращил на меня глаза.

— За Машуткой твоей… Куда ж еще, — вздохнула я. — Нельзя ребенка в беде оставлять.

— Какая вы добрая, Еленочка Федоровна! — он бросился ко мне и прижался, обхватив руками. — Она много не ест, честное слово!

— Беги уже! — засмеялась я. — Липучка!

Прошка скрылся за шторками, но через секунду его личико снова заглянуло в комнату.

— Так я вам не все рассказал!

— По дороге расскажешь! — отмахнулась я. — Не тяни время, у нас еще работы полно!

Когда Яковлевич спустился в зал, мы с Прошкой отправились за Машуткой. Отойдя от калитки шагов на десять, мальчишка вдруг сказал:

— Я мужика видел. Туточки.

— Какого еще мужика? — насторожилась я.

— Худой такой, длинный… Он здесь третий день ошивается, — ответил Прошка. — Станет вот за этим кустом и таращится на наш двор!

Так, так, так… Это еще кто такой? Меня охватили подозрения. Думать можно было на кого угодно.

— Как он выглядел?

— Хмурый, весь в черном, в руке трость, — прошептал мальчишка, оглядываясь. — А глаза такие… такие… словно он все на свете знать хочет!

— Разберемся, кто этот мужик в черном, — я прищурилась, предвкушая как поймаю его за наблюдением. Ведь всю душу вытрясу… — Он тебя не видел?

— Видел, наверное! Только вот я притворился, что его не замечаю, — хитро усмехнулся Прошка. — Еленочка Федоровна, у меня котелок хорошо варит!

И чтобы я делала без него? Не парень, а находка!

Тем временем мы подошли к калитке, за которой тоскливо смотрел на улицу невзрачный домишко.

— Вот здесь! — Прошка повел меня вдоль забора, после чего нырнув в кусты, заскрипел отодвигаемой доской. — Подождите меня здесь!

Не было его минут пять, а потом кусты зашуршали, послышались приглушенные голоса и вскоре показались две головы.

Мальчишка вытащил из кустов белобрысую девчушку с торчащими в разные стороны косичками, прижимающую к себе грязную тряпичную куклу.

— Вот, это Машутка.

— Ну, здравствуй, — я присела рядом с девочкой. — Давай знакомиться?

— Машутка… — тоненьким голоском произнесла она, глядя на меня голубыми озерами глаз. — Сотникова.

— А я Елена Федоровна. Пойдем к нам?

— В гости? — девочка взмахнула длинными ресницами. — Али насовсем?

— Как захочешь. Но мне бы хотелось, чтобы ты осталась, — я встала и протянула ей руку. — У нас все лучше, чем здесь.

Машутка доверчиво вложила свою маленькую ладошку в мою.

— Пойдем. А у вас покушать есть?

— Конечно! Наша Евдокия сегодня пирожки с капустой затеяла. На всю округу пахнут! — я подмигнула Прошке, который выглядел радостнее, чем сама Машутка. — Почаевничаем!

— Еленочка Федоровна хорошая, не бойся, — мальчик взял ее за вторую ручку. — И накормит, и напоит, и по ушам надает.

— Я не хочу по ушам… — испугалась девочка, но Прошка успокоил ее:

— Она только всяких разбойников лупит! Чтобы они к нам не совались!

Кстати… Сегодня нужно устроить наблюдение, чтобы вычислить подозрительного мужика, отирающегося возле нашего дома. И задать ему хорошей трёпки!

Вся семья собралась посмотреть на Машутку, когда мы вернулись домой. Девочка совершенно не смущалась от столь пристального внимания и спокойно пила молоко с пирожком, болтая грязными босыми ножками.

— Машутка, а кроме мамы у тебя родственники есть? — спросила я. — Дяди, тети?

— Не-а, никого нет. Мы с мамкой вдвоем были, — ответила девочка. — Сиротинушка я.

Так, значит, девочка никому не нужна, и вряд ли ее кто-то будет искать. Что ж, будет жить у нас.

— Вкусно тебе? — Евдокия погладила ее по торчащим в разные стороны волосам.

— Вкусно, тетенька. А можно еще? — Машутка улыбнулась, демонстрируя мелкие зубки. — У меня с утра маковой росинки во рту не было.

— Конечно, голубка моя! — повариха подсунула к ней блюдо с пирожками. — Кушай!

К моему удивлению Тимофей Яковлевич ничего дурного не сказал, хотя, если честно, я ожидала, что он станет возмущаться. Дядюшка лишь умиленно улыбался, глядя на малышку. Машутка очаровала всех.

— Нужно ей платье справить, — сказала Акулинка, разглядывая старую, штопаную одежду девочки. — Не будет же она в таком ходить.

— Найдем, из чего перешить. Можно взять одно из моих платьев, — предложила я, наклонившись, чтобы посмотреть на ноги Машутки. — А вот обувь купить придется.

После того, как малышка поела, я отправила ее под присмотр Акулины и Прасковьи, поэтому скучно девочке точно не было. А мы снова погрузились в работу. Клиенты шли, шли и шли, словно весь город в этот день решил заняться своим внешним видом.

Но из моих мыслей не выходил рассказ Прошки о странном мужчине, наблюдавшем за домом. Меня настораживало его описание. Весь в темном, с тростью… Это не простой мужик, нанятый, чтобы припугнуть наглую вдовушку. Для этого не нужно было наблюдать за мной несколько дней к ряду. Этот человек хотел что-то узнать обо мне. Итак, похоже, ниточки тянутся из прошлой жизни. Мачеха нашла меня? Плохо. Очень плохо.

Я стригла бороды, улыбалась клиентам, принимала благодарности и плату, а сама все думала. Вряд ли бывшие родственнички уже что-то знают обо мне. Видимо, их сыщик собирает информацию. И что я могу сделать в этом случае? Затащить его в дом и закрыть в подвале? Так себе вариант.… Но все перевернулось совершенно неожиданным образом. Да еще таким, что я несколько дней после не могла удержаться от смеха, вспоминая произошедшее.

Жариков Артемий Осипович задних не пас. Сыщик решил переодеться в мужицкую одежду, чтобы не привлекать к себе внимания и последить еще пару дней. На него уже могли обратить внимание, хотя он и вел себя очень осторожно.

Он купил на рынке простые вещи, в которых ходили обычные мужики, картуз, чтобы тот скрывал его волосы, и прицепил бороду. Теперь на него точно никто не взглянет. В этот раз Артемий Осипович решил пойти к парикмахерской вечером, когда там не ошиваются мужики, желающие привести в порядок свои бороды. Возможно, именно в это время удастся увидеть что-нибудь более интересное. А если ему будет сопутствовать удача, то получится и поговорить с проживающими в доме Елены Федоровны. Деньги все любят, особенно слуги.

Но Жариков не принял во внимание тот факт, что всегда что-то может пойти не так. Он просто не знал закона Мерфи: «Если есть вероятность того, что какая-нибудь неприятность может случиться, то она обязательно произойдёт». А если в процессе замешана Минодора, эта вероятность увеличивалась в несколько раз…

Купеческую дочь все же заставили выйти к гостям. Минодора решила не скандалить с матушкой и согласилась присутствовать на ужине, дабы сохранить флюиды спокойствия. Они были залогом успеха на ее тяжелом пути к стройной фигуре.

Павлуша Колодников сидел за столом и не сводил взгляда с жареного поросенка, приготовленного специально к этому случаю. Обычно так смотрят на женщину, к которой испытывают нешуточную страсть. Павлуша в этот момент был волком, хищником, зверем во плоти… И неважно, что эту плоть еле удерживали широченные штаны, с трудом сходившиеся на животе.

— А вот и наша красавица! — защебетала Степанида Пантелеймоновна, подталкивая Минодору к столу. — Задержалась немножко. Красоту для гостей наводила.

— Хороша… Чудо как хороша! — пожилая розовощекая женщина растянула тонкие губы в фальшивой улыбке. Она была в чепце, отделанном лентами и цветами, который затягивался широкими кружевными завязками под подбородком. — Лебедь наша!

Минодора моментально напряглась. Да это же сваха! Пастелинья Ананьевна!

— Павел Терентьевич, посмотрите, какая девица! — женщина обратилась к «жениху», который продолжал гипнотизировать поросенка. — Статная! Белая! Одно платье целое состояние стоит!

Молодой человек нехотя оторвал бессмысленный взгляд от блюда и уставился на Минодору.

— Добрый вечер, Минодора Васильевна. Это мне за вами волочиться надобно?

— Павлуша! — тихо воскликнула его матушка. — Стоит говорить «ухаживать», а не волочиться!

— А она чего, больная, что за ней ухаживать надобно? — Павлуша явно не отличался ни умом, ни сообразительностью. — Пущай за ней мамка ходит.

— Да ну что ты! Что ты! Ухаживать, значит, внимание проявлять к девице! — матушка покраснела, поглядывая на хозяйку дома. — Я же уже объясняла тебе.

— А-а-а-а… внимание… — равнодушно протянул он. — Внимание можно…

— Садись, садись рядом с Павлом Терентьевичем, бриллиантовая наша! — засуетилась сваха, усаживая Минодору рядом с молодым человеком. — Обзнакомитесь, может, дело и сладится!

Девушка послушно присела, понимая, к чему дело идет. Если Сережа Фролов сразу в отказ пошел, то этот и слова против не скажет. Павлуше было все равно на ком жениться, лишь бы пузо набить. И это было плохо.

Женщины заговорили о своем, поглядывая на молодых, а купеческий сын снова переместил свой взгляд на поросенка. Но потом, видимо, до его не тронутого интеллектом мозга все-таки дошло, что нужно уделить девушке внимание.

— Минодора Васильевна, любите ли вы жареные говяжьи кишки? Я вот больше предпочитаю с яичком внутри, нежели с гречей. — Павлуша облизнулся. — Несомненно, от них большая польза организму имеется.

— Не люблю. Сейчас овощами питаюсь да фруктами. Кашу без масла тоже откушиваю, — заявила Минодора, и у молодого человека отвисла челюсть.

— Как же это, без масла? Она и в горло-то не полезет… Овощами сыт не будешь! Баловство, однако!

— Да уж куда полезнее, чем кишки с яйцом, — хмыкнула девушка. — И мужа своего кормить только пустыми щами прикажу и винегретом.

— Нельзя мне винегрет! — испуганно воскликнул Павлуша. — Вспучит ведь! Греха потом не оберешься!

— Чего это вы там? — Степанида Пантелеймоновна настороженно посмотрела на молодых людей, в особенности на свою дочь.

— Ох, не знаю, матушка! — купеческий сын повернулся к матери. — Что это вы мне за девицу сватаете, которая только траву ест да кашу без масла?! Хотите, чтобы сгинул я, ссохся?!

— Что ты говоришь, Павлуша? — женщина растерянно развела руками. — Это кто ж тебе такое сказал?

— Она и сказала! — он ткнул в Минодору толстым пальцем. — Мол, прикажет мужа своего пустыми щами кормить!

— Так мужа, а не тебя. Ты-то чего расходился? В мужья ты мне точно не подходишь! — с улыбкой произнесла Минодора, а потом зло добавила, обращаясь к сватье с купчихой Колодниковой. — Пришли мне тут своего сынка навязывать! Вечно к нашему берегу не плывет бревно, а все говно да щепка! Не пойду я за бздуна вашего капустного! Не пара он мне!

После этих слов за столом началось настоящее светопреставление. Сваха охала, Колодникова причитала, Степанида Пантелеймоновна хваталась за сердце, а Павлуша наливался краской, как спелый помидор.

Минодора не стала слушать этот концерт и, схватив шаль со спинки стула, выскочила из комнаты. Она выбежала из дома, чувствуя, как внутри бушует и радость, и страх, и гордость за саму себя.

— Пускай хоть в лепешку теперь разобьются! — прошептала она, направляясь к парикмахерской. — Не взять меня голыми руками!

Девушка завернула в проулок, чтобы не идти по дороге. Матушка ведь и слуг могла вдогонку отправить. Выйдя с другой стороны, Минодора увидела в окошке силуэт Елены, которая расчесывала волосы и тут же заметила мужика в кустах, который тоже смотрел на окно. Он явно следил за хозяйкой дома, прижавшись к соседскому забору.

— Ах, ты ж га-а-ад… — протянула Минодора, чувствуя, как горящему внутри пожару несправедливости присоединяется праведный гнев. — Ну, держись.

С пасмурного неба начал накрапывать мелкий дождь. Он то затихал, то снова, взбодрившись, начинался, оставляя на каменной мостовой быстро исчезающие следы. Девушка развернулась и быстро нырнула в узкий проулок, из которого можно было выйти на эту же улицу, только чуть ниже. Ее возмущению не было предела. Мужик под окнами у женщины отирается! Видать, чей-то слуга из ближайших домов. Совсем совесть потерял!

— Портки спустить и выпороть! — проворчала она, размахивая руками. — Чтоб неповадно было!

Наверное, если бы в этот момент Минодору увидели те самые пресловутые ниндзя, они бы точно потеряли дар речи. Или обзавидовались. Это была грация тучи, крадущейся из-за кромки леса, плавность астероида, скользящего в глубине вселенной, величественность комбайна, выплывающего из-за дрожащего от жары горизонта… Обернись в этот момент ничего не подозревающий Жариков, его бы точно хватил удар.

Минодора увидела спину бесстыдника, зло прищурилась, чувствуя непреодолимое желание выплеснуть всю свою ярость. Она неслышно приблизилась к занятому наблюдением мужчине и посмотрела на свои руки, словно размышляя как лучше схватить его. Девушка сжала-разжала пальцы, примеряясь к шее. Не-е-ет… Сожмешь чуть сильнее и всё, пиши пропало. Потом она подняла кулак над головой мужчины, представляя, как опустит его прямо на маковку. Эх, не пойдет… А вдруг помрет? Минодора плюнула и, перекинув руку через его голову, сжала шею незнакомца так, что он испуганно засучил ногами. Когда у него уже стало багроветь лицо, девушка разжала руку, позволяя негодяю рухнуть на землю. Мужик закашлялся, держась за горло, не в силах вдохнуть, а Минодора принялась колотить его по горбу, громко приговаривая:

— Ах, ты ж паскудник! К порядочным женщинам в окна заглядывать?! Чтобы у тебя глаза повылазили! Чтоб у тебя морду перекосило! Да я тебя изничтожу! Всю жизни будешь помнить Минодору Жлобову!

Бедняга перевернулся, чтобы уклониться от довольно ощутимых ударов, и растянулся на тротуаре, раскинув руки. В этот момент его борода съехала в бок, а картуз слетел, обнажая шнурок, на котором она держалась.

Минодора застыла, пораженная увиденным. Ее рука, занесенная для очередного удара, зависла в воздухе, но ее замешательство длилось недолго.

— Ты еще и личину свою скрываешь?! Бороду прицепил?! — рявкнула она, хватая мужчину за грудки. — Сейчас разбираться станем, откуда тебя занесло в наши места! Ряженый!

Жариков же не мог отвести взгляд от бушующей, словно ураган красавицы. Ее волосы немного растрепались, грудь высоко вздымалась, а на щеках пылал яркий румянец. Более шикарной барышни сыщик на своем веку еще не видывал.

— Валькирия… — восхищенно прошептал он, пожирая ее глазами. — Диана-охотница!

— Это я дурная скотница?! — девушка разъяренно уставилась на него. — Еще и обзываться удумал?!

Это было последним, что услышал сыщик. Ее кулак впечатался в лоб Жарикова, и он потерял сознание.

— Эй! Бесстыжий! Ты чего глаза прикрыл? — Минодора испугалась. — А ну, вставай! Я кому говорю!

Но мужчина не шевелился. Девушка присела рядом, посмотрела на его лицо, которое оказалось довольно симпатичным.

— А ведь и на морду недурен… Эх…

Я уже готовилась к отдыху, расчесывая волосы у окна. Подозрительный наблюдатель так и не появился, но нужно было быть настороже. Он мог прийти ближе к ночи. Я собиралась сегодня следить за обстановкой, а не спать. Ничего, высплюсь завтра.

Но как только я положила расческу на столик, с улицы послышались какие-то странные звуки. Что-то происходило под моими окнами. Отодвинув шторку, я посмотрела вниз и мои брови удивленно приподнялись. Тряслись кусты, словно в них ворочался бегемот.

Спрыгнув вниз, я осторожно приблизилась к забору. Знакомый голос… Минодора?! А она что здесь делает?! Купеческая дочь явно находилась в ярости: это легко было понять по рычащим ноткам, издаваемым ею.

Перемахнув через невысокое ограждение, я увидела невероятную картину. Минодора возвышалась над поверженным ею противником, сжимая в кулаке… бороду. Мужчина, лежащий на тротуаре, находился без сознания. Неужели она его притоварила?! Я присела рядом, чтобы пощупать пульс. Слава Богу, жив!

— Ты что делаешь здесь?! — прошептала я, переводя взгляд с мужика на Минодору. — Кто это?

— А я почем знаю? Под окнами отирался! Подглядывал! — она швырнула на него накладную бороду. — А меня дурной скотницей обозвал!

И тут до меня дошло. Так это же и есть тот самый незнакомец! Вот только в этот раз он сменил образ, переодевшись в мужика!

— Нужно его унести отсюда! Не дай Бог, кто увидит! — я кивнула на мужчину. — Давай его через забор перекинем!

Через несколько минут бедняга, попавший под горячую руку купеческой дочери, валялся в траве по ту сторону штакетника.

— Милые дамы, вы не объясните мне, что здесь происходит?

У меня моментально онемели ноги, когда я услышала до боли знакомый голос с легким акцентом. Какого черта ты здесь делаешь?! Под моим домом что: сходка?!

Я медленно обернулась и увидела Давида, который стоял в метре от нас. От его взгляда моя кожа превратилась в гусиную.

— Прошу прощения, если напугал.

Хотелось сказать, что если мне страшно, то кому-то может стать больно, но я благоразумно промолчала. Итак влипли по самые не могу.

Минодора тоже молчала, тараща на князя глаза. Вот она как раз испугалась не на шутку.

Поняв, что мы отвечать не собираемся, Давид перепрыгнул через забор и склонился над «приголубленным» Минодорой мужчиной. Он порылсяв карманах у “потерпевшего”, достал какие-то бумаги, после чего внимательно изучил их.

— Как интересно… Жариков Артемий Осипович, полицейский надзиратель… Сыщик?

Князь посмотрел на нас, приподняв красивые брови.

— Елена Федоровна, что здесь произошло?

— Нам не было известно, что это сыщик, — охрипшим голосом произнесла я. — Он крутился у дома, заглядывал в окна…

— Любопытно… Среди документов описание девушки, которую он разыскивает… — Давид окинул меня внимательным взглядом, от которого мне стало дурно. Нет… только не сейчас…

— Он кого-то искал здесь? — с любопытством поинтересовалась Минодора, а потом испуганно протянула: — Матерь Божья… меня ведь в холодную отправят!

— Да, все это грозит вам огромными неприятностями, — князь засунул документы обратно в карман мужчины. — Может, расскажете мне, что действительно здесь происходит? Я готов помочь. Елена Федоровна, доверьтесь мне.

Я прекрасно понимала, что он что-то заподозрил. Дураком Давид точно не был. Тупик. Ловушка захлопнулась.

Полицейский застонал, и я приняла решение. У меня не было другого выхода.

— Хорошо, мы поговорим, но что делать с ним? — я кивнула на полицейского.

— Подождите меня здесь, — князь опять с легкостью перемахнул через забор и быстро пошел вниз. Через пять минут из-за угла показался экипаж.

Здоровенный детина, управляющий им, с легкостью поднял сыщика, не проронив при этом ни слова. Он делал все с холодным равнодушием, что говорило о его преданности хозяину.

Давид что-то тихо сказал ему, и слуга кивнул. Как только экипаж уехал, князь повернулся ко мне:

— Итак?

— Давайте пойдем в парикмахерскую, — предложила я. — Там спокойнее.

Дом был полон народу, а в зале можно было закрыть двери, ведущие в жилые помещения.

— Мне как быть? — Минодора держала себя в руках, но тоже переживала.

— Иди домой. Завтра утром увидимся, — сказала я, тепло улыбнувшись ей. — Все будет хорошо. Не переживай.

— Ежели что, это я его приговорила! — заявила девушка, обращаясь к князю. — Елена Федоровна ни при чем!

Она так и не поняла, что здесь происходят куда более серьезные события.

— Идите домой, — повторил за мной Давид. — Я обещаю, что ни с кем из вас ничего дурного не произойдет.

— Благодарю вас, ваше сиятельство! — Минодора попыталась исполнить что-то наподобие книксена, но передумала, запутавшись в цветастом подоле. — До свидания! До завтра, Елена Федоровна!

Она ушла, а мы направились к парикмахерской. Я так остро чувствовала князя рядом, что мою кожу будто покалывали тысячи тоненьких иголочек. И нет, это был не страх… а… о, нет! И думать об этом не хочу! Оглянувшись, я встретилась с ним взглядом и вспыхнула. Здрасьте приехали! Никогда в жизни мужчины не вызывали во мне смущение! Скорее его в них вызывала я… а тут… Сразу вспомнилась цитата, на которую я случайно наткнулась в интернете:

«И тут мы действительно обменялись с ней взглядами — эротическими по форме и порнографическими по содержанию».[13]

Захлопнувшаяся ловушка становилась горячей.

Мы с Давидом вошли в парикмахерскую, и я закрыла обе двери, чтобы из одной не появился дядюшка, а из второй — кто-нибудь из домочадцев.

— Прошу вас, присаживайтесь, — я указала князю на кресло. — Это будет долгий разговор.

Давид с интересом рассматривал окружающую его обстановку. Прошелся мимо пеналов с полотенцами и пелеринами, окинул внимательным взглядом инструменты, аккуратно разложенные на мягких ковриках из фетра.

— У вас уютно… и чисто.

— Благодарю, — в этот момент мне было не до вежливостей. — Мы с домочадцами стараемся улучшить это место. Давайте уже начнем!

— Вы нервничаете? — князь остановился в шаге от меня. Высокий, красивый, уверенный в себе мужчина. Мужчина из другого мира, к которому, увы, не дотянуться.

Нервничаю? Нервы у меня как канаты, воля железная, а язык острый. Так что смотри, чтобы я тебя не зацепила, не оглушила и не скрутила в бараний рог… Нет, конечно я не была столь уверена в своих силах, но тем не менее больно сделать могла. Он злил меня своей идеальностью и недосягаемостью. Выбешивал.

Я молчала, и Давид усмехнулся.

— Осмелюсь предположить, что это связано с девушкой, которую разыскивает сыщик? Рыжие волосы, карие глаза, миниатюрное телосложение, невысокий рост… Черкасова Ольга Дмитриевна. Дочь потомственного дворянина Черкасова Дмитрия Фадеевича. Покойного генерал-майора. Правильно?

Я продолжала молчать, понимая, что он догадался, что я не Елена Федоровна Волкова.

— Что ж, я с интересом выслушаю вашу историю, барышня Черкасова, — князь все-таки присел в кресло. — С таким я сталкиваюсь в первый раз и мне просто интересно, как вам удалось одурачить такое количество людей. Особенно дядюшку.

— Все просто. Он никогда не видел супругу своего племянника, — ответила я, присаживаясь в соседнее кресло. — Вы вправе осуждать меня, но все, что я делала, имело свои причины. Я защищалась.

Пока я рассказывала Давиду свою историю, он внимательно смотрел на меня темными глазами. Казалось, будто князь изучает меня, пытается разобраться, что происходит у меня внутри.

Когда моя история подошла к концу, он заговорил не сразу. Мне было трудно понять, о чем думает Давид, потому что его лицо оставалось непроницаемым. Я уже приготовилась к тому, что придется завязывать со своей новой жизнью, но в голове все равно начал формироваться очередной план побега. Так просто я не сдамся.

— Я сохраню вашу тайну, Елена Федоровна, — наконец произнес князь, и я недоуменно нахмурилась. Что он сказал?

— Прошу прощения…

— Никто не узнает о том, что вы не родственница парикмахера, — повторил Давид. — Продолжайте жить своей жизнью.

— Но сыщик…

— А что сыщик? Мне придется поговорить с ним и объяснить некоторые нюансы, — он усмехнулся. — Конечно, придется оговорить вас, но это меньшее из зол.

— Оговорить? — я напряглась. — Что это значит?

— Я скажу, что вы моя любовница. Кстати это объяснит мое появление у вашего дома в такое время, — ответил князь, с легкой насмешкой наблюдая за моей реакцией. — И да, вполне естественно, что я разгневался, обнаружив у дома странного мужчину, подглядывающего за моей женщиной.

В его устах это прозвучало так… так… Эу! Красотка! Остановись! Сейчас решается твоя судьба, и нужно быть очень внимательной ко всем словам. Но только не к таким! Угомонись, девица! Хотя что здесь удивительного? Тело молодое, и обычно у девушек в таком возрасте нарастает интерес к представителям противоположного пола. Формируются различные… кхм… фантазии… Господи, хорошо хоть мозги у меня старше этого тела! И вообще, в древнем Израиле я бы в этом возрасте уже кормила третьего ребенка…

— Вы понимаете, о чем я говорю? — голос Давида вывел меня из раздумий.

— Да… конечно… Но то, что я ваша… ваша… — я не могла произнести это слово. — Ладно. Это не мешает мне быть самозванкой.

— Ну почему же? Я скажу ему, что вы моя уже долгое время. Наше знакомство случилось, когда вы еще были замужем, — пожал плечами князь. — Лучше быть в глазах сыщика неверной женой, чем подозреваемой. Это убедит его в том, что он ошибся. Вряд ли Жариков усомнится в словах князя. Если вы переживаете о своей репутации, то не стоит. Я дам ему понять, что все разговоры на эту тему будут иметь для него печальные последствия.

Нет, ну идея была неплоха… Вот только у меня назревал вопрос: зачем Давид это делает? И, по-моему, я начинала догадываться о его намерениях. Как удобно…

— Что ж… все что вы предлагаете, звучит интересно, но позвольте задать вам вопрос, — я чувствовала, что во мне нарастает злость.

— Да, конечно, — князь улыбался. И мне эта улыбка показалась уж очень подозрительной.

— Что вы потребуете от меня за свою помощь? Ведь есть какое-то условие, да?

— Есть, — спокойно ответил он. — И мне кажется, я имею право требовать от вас небольшую благодарность.

Ну вот как? Как в этом человеке сочетается благородство с низменными желаниями? Все-таки мужик обмельчал уже очень давно… Тому доказательство сидит передо мной.

— Какую же благодарность вы ждете от меня? — процедила я, попутно размышляя над тем, как стану выпутываться из щекотливой ситуации.

— Обещание. Мне нужно от вас обещание, — вдруг сказал Давид. Его улыбка стала шире.

— Обещание? — я уже представляла, как гордо отказываю ему, пресекаю все поползновения на корню, пылая праведным гневом, а тут такое…

— Да, всего лишь, — князь, похоже, прекрасно понимал, о чем я думаю, и это веселило его. — Итак. Вы должны пообещать мне, что до своего совершеннолетия не вздумаете выйти замуж. Как Елена Федоровна Волкова естественно. Она ведь была старше, чем Ольга Дмитриевна?

Я совершенно не понимала, зачем ему это надо. Замуж я точно не собиралась, но требование князя выглядело странным.

— Это очень необычная просьба. Вы не объясните мне, почему я не должна выходить замуж? — поинтересовалась я, на что он задал встречный вопрос:

— А вы хотите замуж?

— Нет, рано мне ещё в замужество торопиться, стрекозлиться. У меня ещё лето красное в душе не допело, — протянула я, не сводя с него взгляда. — Я прекраснее зари, и где мне такого же взамуж сыскать?

Это была шутка. Ну а что? Шутила, как могла…

Но князь понял и рассмеялся, отчего в уголках его глаз появились лучики морщинок.

— Ме минда, ром чвен эртад викот[14]! — воскликнул он с улыбкой, но мне показалось, что в ней сквозила легкая грусть. — Вы удивительная жен… девушка.

— Что вы сказали? Ваша первая фраза? — я терпеть не могла, когда представители другой нации говорят на своем языке в присутствии не понимающих его людей. С этим я боролась, когда встречалась с Махмудом и вот опять.

— Простите меня. Я не сдержался, — князь все еще посмеивался. — Я сказал: «Какая веселая девушка». Ничего такого, что могло бы обидеть вас.

Ага, как же… столько слов и такой короткий перевод.

— Приятно было поговорить с вами, ммм… Елена Федоровна, — князь поднялся. — Но мне пора. Как только я разберусь с сыщиком, дам вам знать. Благодарю, что доверились мне.

Словно у меня был выбор.

— Я надеюсь на вашу порядочность, — ответила я, и он вдруг взял меня за руки, ласково сжимая кисти.

— Вы должны пообещать мне. Слышите? Обещайте, что не выйдете замуж.

— Я обещаю, — мне не стоило труда сделать это. Чего-чего, а замужества я точно не желала. Ближайшие лет десять.

— Вы в моей власти, помните это, — вроде бы шутливо произнес Давид, но было в его глазах нечто такое… — Доброй ночи.

Князь пошел к двери и уже взялся за ручку, когда я спросила:

— А что вы делали у моего дома?

— Всего лишь проходил мимо. Мне нужно было навестить одного человека, живущего в самом конце переулка, — глядя на меня чистым искренним взглядом, сказал он, открывая двери. — Я не слежу за вами. У меня есть более интересные дела, поверьте.

— Верю. Доброй ночи, — я скептически хмыкнула. Как же. Ага…

Не знаю почему, но я верила Давиду. Этот человек не производил впечатления лжеца. Если он решит проблему с сыщиком, я буду очень благодарна ему. Единственное, что смущало меня, так это его странная просьба. Почему я не должна выходить замуж? Что он хотел этим сказать? Явно это намек на наши с ним отношения, но разве они могли быть? Князь никогда не женится на мне, а я никогда не соглашусь стать его любовницей. И дело было даже не в том, что я слишком правильная, а в том, что в этом времени все-таки стоило придерживаться правил. Иначе общество может растоптать тебя. Мне же хотелось подняться намного выше, а для этого нужна чистая репутация. Нет, теоретически можно было это сделать за счет князя, но вот в таких вещах, я была действительно принципиальна. Только своими силами, без протекции любовников и иже с ними. Иначе пострадает мое чувство собственного достоинства.

Полночи я вертелась в кровати, размышляя над перипетиями своей судьбы, а потом все-таки заснула, плюнув на все с высокой колокольни. К чему мне переживать о заведомо несбыточных мечтах?

Утро выдалось пасмурным и серым. Летнюю жару сменила прохлада после вчерашнего дождя, и воздух стал намного «вкуснее», избавившись от пыли, а вместе с ней от знойной сухости.

Танечка стала реагировать на мой голос, улыбаться, а еще она любила путешествовать по дому на моих руках. Я же чувствовала к ней такую нежность, что порой даже наворачивались слезы. Пусть простит меня покойная Елена Федоровна, но я уже считала ее ребенка своим. Эта милашка украла мое сердце.

А еще меня удивила Машутка. Девочка уже с утра крутилась на кухне, помогая Акулине по хозяйству. Малышка не доставала до стола, поэтому забралась на табурет и мыла посуду в большом тазу, напевая какую-то песенку.

— Акулинка, ты зачем ее заставляешь работать? — спросила я девушку, на что она весело ответила:

— Машутка сама вызвалась. Ежели хочется ей, пущай моет.

— Вы, барышня, на Акулинку не ругайтесь, — деловито изрекла девочка. — Я всегда мамке своей помогала. А как же? Бабе дорога — от печи до порога. Мне еще замуж идтить. А как, ежели руки из одного места растут? Нет, надобно уму-разуму набираться.

Такого я от детей точно никогда не слышала. Ну что ж, мать приучала дочь к труду с детства, чтобы в дом мужа она пришла с умением вести хозяйство. Вот только мне было немного жаль ее. Машутка еще совсем ребенок, ей бы детских игр, а не взрослых забот.

— Оставь, — я сняла ее с табурета. — Беги, поиграй. К вечеру я освобожусь, посмотрим, из чего тебе можно платье сшить.

Минодора в этот день не пришла. Я подозревала, что у нее дома неприятности, и переживала за девушку. Если она не придет и завтра, нужно будет разведать ситуацию. С ее матушки могло статься закрыть Минодору, чтобы сломить характер. А когда домой вернется Жлобин, деве вообще будет мало места.

Пасмурное небо становилось все тяжелее, и к обеду снова пошел дождь. В такую погоду клиентов можно было и не ждать, поэтому я решила сходить к аптекарю, справиться о его здоровье.

Но аптека оказалась закрытой. Скорее всего, Никита Мартынович куда-то отлучился. Может, подождать?

Но как только я спустилась с крыльца, то сразу услышала голос аптекаря. Он доносился из-за здания аптеки. Интересно, что Никита Мартынович там делает? Я завернула за угол и с удивлением обнаружила, что у аптекаря есть свой садик, с растущими в нем лекарственными растениями. Мужчина вырывал сорняки, ласково разговаривая с большим рыжим котом.

— Добрый день, Никита Мартынович! — громко сказала я, и он поднял голову.

— Ах, моя дорогая! А вот и ты! Добрый день.

— Как у вас хорошо здесь! Вы используете эти травы? — я прошлась мимо аккуратных грядок, рассматривая ухоженные кустики. Некоторые растения были мне знакомы. Например, такие как череда, зверобой, тимьян, чистотел, валериана…

— Да, из них я готовлю настои, сиропы, чаи, отвары, мази, порошки, — ответил Никита Мартынович. — Да и вообще, мне нравиться работать в саду.

Мое внимание вдруг привлек красивый цветок бледно-пурпурного цвета. Не может быть! Откуда он здесь?

Я подошла ближе и изумленно присела рядом с грядкой. Так и есть! Это монарда! Тонкие, зазубренные листья, трубчатые соцветия, с узкой верхней и широкой нижней каёмкой. Махровые. Невероятно!

— Никита Макарович, откуда у вас этот цветок? — спросила я, осторожно касаясь нежных лепестков. Интересуясь маслами, я естественно была в курсе замечательных свойств масла монарды. Я использовала его для лица. Просто смешивая несколько капель и небольшое количество любимого крема, наносила на лицо. Небольшое покалывание, легкая краснота, но все это быстро проходило, а эффект был потрясающий! Все мои высыпания прошли самым удивительным образом. Монарда работала! Но у цветка было очень много и других свойств!

— А-а-а-а… — Садовый бергамот! — аптекарь подошел ко мне. — Семена этого цветка мне прислал мой брат, Царствие ему небесное. Евлампий всю свою жизнь провел на чужбине. Так и помер там… Красивое растение, но бесполезное. Держу как память о брате…

— Вы не правы. У монарды масса полезных свойств! — воскликнула я, понимая, что нашла нечто такое, чего здесь уж точно не было. — Чай из нее помогает при болезнях сердца, отваром полоскают горло, монарда помогает при кашле, боли в горле, животе, почечной колике!

— Откуда ты все это знаешь, дочка? — Никита Мартынович изумленно взглянул на меня.

— Я… я… много читаю… — ответила я первое, что пришло мне в голову. — Масла это моя слабость…

— Как удивительно… — аптекарь поднял на меня близорукие глаза. — Вы еще молодая девушка, и такие увлечения…

— Вы позволите мне собрать монарду? — попросила я, уже представляя, как сделаю из нее отличное средство. — Пожалуйста.

— Бери, дочка… мне не жаль. Только… ты уверена в ее лечебных свойствах? — аптекарь стал очень серьезным. — Некоторые растения — яд. А полезные свойства садового бергамота только с твоих слов.

— Позвольте мне взять монарду только для себя. Я не стану применять ее к другим людям, — снова повторила я. — Обещаю.

— Я же сказал, что ты можешь взять ее, — улыбнулся Никита Мартынович. — Только прошу тебя, расскажи мне о ней подробнее.

Я рассказала все, что когда-то читала, но из глаз аптекаря не пропадало недоверие. Он не знал об этом растении и, естественно, не рискнул бы применять незнакомое растение в своих препаратах. И я его прекрасно понимала. Мне же не за что было переживать, я была уверена в себе.

Вернувшись домой, я даже не успела переодеться, как прибежал Прошка и радостно выдохнул:

— Еленочка Федоровна, там от князя прибыли!

Неужели новости о сыщике? Но почему Давид не приехал сам?

Я ошибалась. Это был слуга из дома Эристави. Он принес послание от госпожи Хатуны.

«Дорогая Елена Федоровна. Прошу Вас завтра к двум часам пополудни, явиться в дом князя Нузгара Эристави, чтобы привести в порядок внешний вид наших слуг-мужчин. Ваша работа будет достойно вознаграждена. Госпожа Хатуна Эристави».

Отлично. Если старухе хочется таким образом отблагодарить меня в который раз, то я не буду против. Подстричь бороды за «достойное вознаграждение» — что может быть лучше?

— Передайте госпоже Хатуне, что я приду, — сказала я слуге, предвкушая шикарный заработок. Никакого смущения, никакого стеснения. Это моя работа.

Моя душа все-таки не выдержала, и к вечеру я отправила Прошку на разведку к дому Жлобиных. Чувство, что с Минодорой что-то не так, не покидало меня. Ну не могла она вот так просто пропасть. Купеческая дочь показала характер, силу воли, и на нее это было не похоже.

Мальчишка вернулся быстро. Он перевел дыхание, а потом протянул замогильным голосом:

— Ревёт, аки медведица. Аж жуть берет. Я, грешным делом, подумал, что в нее бес вселился и бесчинствует!

— Как ревёт? Может, ты какие разговоры слышал? — я схватила свои спортивные шаровары, висящие на спинке стула. Нужно было как-то попасть к Минодоре и выяснить, что происходит.

— Ничего не слышал. Только рёв, — тяжело вздохнул Прошка. — Видать, сильно волнуется Дорка-то…

— Сейчас со мной пойдешь. Будешь на страже стоять, пока я к ней пробраться попытаюсь, — я кивнула на дверь. — На улице меня жди.

Прошка умчался, а я, переодевшись, выпрыгнула из окна, чтобы не попасть на глаза домочадцам.

Мы быстро пошли по темной улице к дому купца, и вскоре я услышала полные ярости вопли Минодоры. Бедные соседи… У девушки глотка была луженой. Прошка даже сжался, скривив лицо. И я его прекрасно понимала. Этот звук был чем-то средним между звуком иерихонских труб и ревом голодного гризли. Если такое услышать в лесу, то можно и от разрыва сердца умереть.

— Стой здесь и смотри по сторонам, — приказала я Прошке. — Если что, свисти.

Мне ничего не стоило взобраться по стене, хватаясь за выступы и щели в кирпичной кладке. Когда мое лицо оказалось на уровне окна, я вцепилась в карниз и замерла. Створки были открыты, что позволяло в полной мере «насладится» выступлением Минодоры.

— Будет тебе кричать! Будет, я сказала! — послышался сквозь ее рев женский голос. Я подтянулась и увидела Степаниду Пантелеймоновну, которая стояла у кровати дочери, уперев в крутые бока полные руки. — Ничего уже не изменить! Батюшка весточку прислал, что одобряет ваш с Павлушей союз! Ты еще спасибо скажи, что Колодниковы вольности твои простили! Добрейшей души люди! Эко ты их приложила в последнюю встречу! Стыдобища! Еще и Павлушину неприятность отметила! Позор, да и только! То, что живот у него слабоват, свадьбе и житию не помеха!

— Не пойду-у-у за него-о-о-о! — пуще прежнего заревела Минодора. — Не заставите-е-е!

— Да почему не пойдешь-то?! — в сердцах воскликнула купчиха. — Чем он плох?!

— Все-е-е-ем! Не люб он мне-е-е-е! — девушка схватила подушку и швырнула ее прямо на трюмо, с которого тут же посыпались баночки да скляночки.

— Да что ж он, крендель медовый, чтобы его любить?! — раздраженно произнесла Степанида Пантелеймоновна. — Главное спокойствие да достаток! А детки пойдут, может, и слюбится! Авось, он в постелях тебя радовать станет…

— После того как изюма нажрется-я-я?! — завыла Минодора. — Нет уж, матушка! Мне такого счастья не надобно-о-о-о!

— Надоело мне тебя уговаривать! Пойдешь за Павлушу, как миленькая! — похоже, у женщины лопнуло терпение. — Слышать более ничего не желаю!

— Я ему в глаза-а-а скажу-у-у! А ежели не отстанет, в церкви такое устро-ю-ю-ю, всем места мало буде-е-ет! — не сдавалась девушка. — Так и знайт-е-е-е!

— Вот, значит, как ты отблагодарить нас с батюшкой решила?! За то, что мы тебя в любви да ласке растили?! Пылинки сдували?! — Степанида Пантелеймоновна говорила это зло, почти с шипением. — Тогда знай! Батюшка сказал, что придумаешь артачиться, он тебе от стола откажет! Ни платьев более, ни украшений! Работать пойдешь, как беднота! Ежели живешь на отца деньги, то слушаться его обязана! А нет — сама себе на пропитание зарабатывай!

— И заработаю! — рявкнула Минодора, вскакивая с кровати с легкостью газели. — Лучше уж руки от работы в кровь стереть, нежели за такого замуж идти! Пущай голубей в других постелях выпускает!

— Посидишь взаперти, поумнеешь! — купчиха вышла из комнаты, и в двери повернулся ключ. Значит, девушка теперь под арестом… Плохо, очень плохо…

— Минодора! — тихо позвала я ее. — Минодора! Это я, Елена!

Девушка сначала нахмурилась, не поняв, откуда слышит голос, а потом бросилась к окну. Она увидела меня и изумленно прошептала:

— Как ты здесь оказалась?!

— Переживала, что ты на наши занятия не пришла! — ответила я. — Как же быть теперь?

— Сбегу! Я решила! Не принудят они меня! Кишка тонка с Минодорой воевать! — зло сказала она и добавила: — Я тут подумала, к тебе опасно… Отец проведает, изживет ведь тебя…

В этом она была права. Если Жлобин узнает, что я скрываю его дочь, проблем у меня точно прибавится.

— Но куда ты пойдешь? — мне хотелось помочь ей, но я не знала как. — На что жить станешь?

— Пойду в модистки! К госпоже Жевуар в ученицы! — горячо заявила Минодора. — Поживу пока с другими модистками, а опосля комнату себе арендую! Сбегу пока батюшка не приехал. Завтра же сбегу.

Идея, конечно, была хорошая, да и смелость девушки меня впечатлила, но я не особо верила, что купец так просто отпустит дочь.

— Батюшка твой не позволит такому случиться. Он и твоей госпоже Жевуар жизнь испортит, — сказала я, на что она лишь усмехнулась.

— Да что ж мне теперь, руки сложить и ждать своей участи? — подбородок Минодоры упрямо выдвинулся вперед. — Ты бы что, замуж пошла?

— Нет, не пошла бы… — честно призналась я. — Ты просто хорошо подумай. Нужно быть готовой ко всему.

— Подожди! — девушка бросилась к столику и, схватив шкатулку, протянула ее мне. — Пусть у тебя храниться! Ежели чего, продам свои украшения!

Мы попрощались, договорившись, что увидимся, как только она сбежит из дома. Я спустилась вниз и, окликнув Прошку, сказала:

— Никому не говори, что мы сюда ходили.

— Да что ж я дурак? — возмутился мальчишка. — Держи собаку на цепи, а язык на семи! Это я раньше болтал, потому, что глупый был, а сейчас поумнел да закрыл роток.

— Правильно, Прохор. Ты же мужчина, а они зазря языком не треплют, — я взяла его за руку. — Пойдем домой. Молочка выпьем, да спать.

— А Дорка чего ревела? — он поднял на меня свои круглые глазенки.

— Замуж идти не хочет.

— Как это не хочет? — удивился Прошка. — Ей бежать туда надобно. Это ж удача какая!

— Не нравится ей жених, — терпеливо объяснила я. — А насильно мил не будешь.

— Словно она ему нравится… Кто ж по доброй воле Дорку взамуж возьмет? Я бы ежели ею был, сразу мужика за портки и в постелю, а потом к батюшке. Так, мол, и так. Соблазнил, душу девичью чистую опорочил. Словами заговорил сладкими…

— Ты где этого нахватался? — я остановилась и грозно посмотрела на него. — Прохор детям так нельзя говорить!

— Не нахватался, а размышления у меня имеются, — как всегда, — деловито ответил мальчишка. — Оно ж тыковка для этого на плечах и держится.

Я, как всегда, отвесила ему подзатыльник, тщательно сдерживая смех. Этот парень чересчур уж смышленый для своего возраста.

Но Минодора не выходила у меня из головы. Очень уж я сомневалась, что девушке удастся осуществить задуманное. Не так это просто… Как бы Жлобин ни угрожал дочери, вряд ли он позволит ей модисткой работать. Плюс браки в купеческом кругу все с выгодой. Чтобы дела иметь совместные, по-родственному… Так что выдать Минодору замуж — это не просто прихоть родителей, а вполне себе выгодная сделка. И никому не интересно, что чувствует молодая женщина, идя под венец с неприятным ей человеком. А судя по рассказам Минодоры, Павлушу терпеть можно было только под наркозом. Господи, как же тебе помочь, дорогая моя девочка?

Утром я рассказала домочадцам об истории с Минодорой, в надежде, что кто-то из них поможет советом. Но то, что решение нашей проблемы найдет Акулинка, никто не ожидал.

— А ежели узнать чего он не любит? Авось боится чего-то жених этот? — девушка хитро улыбнулась. — Пущай дочь купеческая ему все и вывалит. Павлуша посмотрит да сбежит.

— Да ты молодец, Акулинка! — восхищенно воскликнула я. — Это отличная идея! Вот только как узнать?

— Я могу с их прислугой поговорить. У них девушка из деревни прачкой работает. Очень хорошая, в разговоре приятная. Я с ней на рынке обзнакомилась! Анисья ее кличут, — радостно заявила служанка. — Вот у нее узнать можно!

— Займись этим делом, — распорядилась я, загораясь надеждой. — Все выведай у своей новой знакомой!

Акулина взяла корзинку и, поправив платочек, сказала:

— Зайду к ней. Скажу: мимо шла, да надумала повидаться!

Она умчалась, а я пошла в парикмахерскую. Скоро начнут подтягиваться клиенты, и нужно успеть обслужить хоть человек пять. К двум часам нужно было быть уже возле дома князя.

Я стригла бороды, а сама нетерпеливо поглядывала в окно. Прошло не меньше часа, а Акулинка все не возвращалась. Господи, хоть бы она хоть что-то узнала! Личное счастье Минодоры висело на волоске!

Как только девушка появилась у калитки, я попросила дядюшку подменить меня. Ничего сложного делать не нужно было, поэтому он мог справиться и в одиночку.

— Ну что, узнала что-нибудь? — выдохнула я, нетерпеливо глядя на улыбающуюся Акулинку.

— Узнала! — девушка подошла ближе и прошептала: — Павлуша пьяных страсть как не любит! Боиться пуще неволи! Говорят, что когда купеческому сыну было осьмнадцать годков от роду, его тетка родная разобидела! Осрамила на людях! У них гостей был полон дом!

— Как? — удивилась я.

— Дык под мухой была! Припивала старая! Налакалась она, полезла к Павлуше целоваться, не удержалась на ногах, да и поехала вниз вместе с его портками! Стоит он, значит, а все на его петушка смотрят да посмеиваются… Ну… это… видать, петушок совсем дохлый, — смущенно сказала Акулинка, хохоча. — Такие дела.

История, конечно, была занимательной, но как она могла помочь спасти Минодору? Хотя…

— Прошка! — позвала я мальчишку. — Прошка, сюда иди!

Он выскочил из парикмахерской и звонко крикнул:

— Чево, Еленочка Федоровна?!

— К Минодоре проберешься?

— Запросто! А зачем? — он помчался ко мне, подпрыгивая на ходу.

— Записочку ей передать нужно, — я обратила внимание, что его башмаки «просят есть». Нужно и мальчишке обувку справить.

— Передам, не сумлевайтесь, — важно заявил мальчишка. — Пишите свою записку.

Я поднялась в комнату и написала Минодоре послание: «Павлуша пьяных не любит. Как огня боится. Покажи ему, что с тобой его ожидает не жизнь, а настоящая мука. Сбежать из дома всегда успеешь».

Минодора глупой не была, поэтому поймет все правильно.

— Через час мы к Колодниковым отправляемся. Собирайся, — Степанида Пантелеймоновна раздраженно рассматривала растрепанную дочь, которая так и не вставала с кровати. — Ты слышишь меня, Минодора?!

Девушка молчала, отвернувшись к стене.

— Ежели ты не встанешь сейчас, я позову слуг, и тебя силою поднимут! — рявкнула купчиха, продолжая буравить спину дочери гневным взглядом. — Пять минут тебе на всё про всё!

Степанида Пантелеймоновна выходя из комнаты, громко хлопнула дверью, но Минодора даже не пошевелилась.

— Дорка! Слышишь! Эй! Барышня!

Вот на этот голос она отреагировала сразу. Резко сев в кровати, девушка радостно уставилась на окно, в котором торчала голова Прошки.

— Ты что здесь делаешь?

— Вести принес! — мальчишка положил на подоконник записку. — От Елены Федоровны!

Минодора схватила сложенный вчетверо листок бумаги и, развернув его, пробежала глазами по написанному.

— Чево передать-то хозяйке? — нетерпеливо поинтересовался Прошка. — Не дай Бог, сейчас застукают меня!

— Передай, что я все сделаю, — ответила Минодора и вдруг поцеловала мальчишку. — Спасибо тебе!

— Фу-у-у… — скривился тот. — Я что, дитенок, чтобы меня облизывать? Мужчина я!

Он полез вниз, ворча какие-то ругательства, а Минодора порвала записку на мелкие клочья, после чего швырнула их в печь. Если Павлуша от нее откажется, то спросу никакого!

Девушка бросилась к шкафу, а потом развернулась и пошла к двери.

— Фенька! Сюда иди!

Степанида Пантелеймоновна заглянула в комнату дочери и изумленно застыла. Девушка сидела у зеркала в красивом платье, а служанка колдовала над ее волосами.

— Чего это ты? За ум взяться решила? — подозрительно поинтересовалась купчиха. — Или еще какая вожжа под хвост попала?

— А что мне делать, ежели оговорено все? — пожала плечами Минодора. — Противься не противься, а как вами с батюшкой решено, так и будет. Не к чему сердце рвать.

— Вот и правильно! Умница моя! — радостно воскликнула Степанида Пантелеймоновна. — Батюшка-то как рад будет! Ничего… ничего… все перемелется, может еще и полюбишь!

Девушка кивала на слова матери, но в ее голове уже созрел план… Дикий, совершенно безумный, но способный спасти ее от навязанного жениха. Причем все это он сделает своими собственными руками.

Вскоре, разряженные в пух и прах, они уже тряслись в экипаже. Купчиха сияла от счастья, с умилением поглядывая на дочь, а девушка отвечала ей такой же улыбкой, демонстрируя свое смирение.

В доме Колодниковых их уже ждали. Купчиха усадила Минодору подле Павлуши, а сама устроилась рядом со Степанидой Пантелеймоновной.

— Ну что, сватья? Сговоримся в этот раз али нет?

— Да куда ж нам теперь деваться?! — хохотнула она. — Сговоримся, да дело сладим!

Павлуша же сидел, будто кол проглотил. Он опасливо косился на Минодору, словно боялся, что она снова взбунтует, и его руки нервно подрагивали. Но молодой человек даже не подозревал, что в прошлую встречу это были лишь цветочки, а сегодня вместо них появятся ягодки. С пьяным привкусом.

Минодора принялась за еду. Она ела и ела, и ела, а Степанида Пантелеймоновна умиленно наблюдала за ней. Женщина поверить не могла, что блажь дочери закончилась.

После очередного пирожка с яично-луковой начинкой, девушка громко икнула и откинулась на спинку стула.

— С вами все в порядке, Минодора Васильевна? — Павлуша осторожно положил свою ложку и почмокал жирными губами. — Вкусная еда коварство имеет… Ежели много откушаете, она кирпичом становится.

— Ничего, я средство от икоты знаю. Мне всегда помогало… — девушка потянулась к графину с анисовкой. — Сейчас икотку как рукой снимет.

Под обалдевшими взглядами женщин и Павлуши, она плеснула, не жалеючи, себе водки в чайную чашку, после чего, недолго думая, вылила ее в себя. Скривившись, Минодора схватила кувшин с морсом и жадно запила анисовку.

— Доча-а-а… — испуганно протянула Степанида Пантелеймоновна. — Да ты что?!

— Вот так девица… — купчиха Колодникова схватилась за сердце. — Эко она анисовки приложила.

— Да, может, дочка с водой спутала? — попыталась оправдать Минодору матушка. — Всяко бывает…

А тем временем глаза девушки медленно соловели, съезжаясь к переносице. Она встряхнула головой, и ее взгляд сфокусировался на патефоне, накрытом кружевной салфеткой.

— Танцевать желаю!

Минодора поднялась, уперла руки в бока и гаркнула:

Девушка несколько раз ударила ногой по полу, отчего вся посуда в буфете издала жалобный звон. Потом подошла к патефону, скинула на пол салфетку и покрутила ручку, чтобы сжалась пружина. По комнате поплыла душераздирающая песня.

Минодора прикрыла глаза, покачиваясь под звуки романса, а потом рявкнула:

— К цыганам хочу! В табор!

Павлуша испуганно вздрогнул, его матушка находилась в предобморочном состоянии, а купеческая дочь вошла в раж. Она плясала, пока не закончилась песня, после чего сняла туфель и несколько раз ударила им по столу.

— Цыган требую! Немедля!

Плавающий взгляд девушки переместился на репродукцию картины «Даная». Она нахмурилась. Секунда и туфель полетел прямо в обнаженную мать Персея.

— Развели срамоту! Смотреть противно!

После этого раздался грохот. Павлуша потерял сознание.

К условленному времени мы с Прошкой уже стояли у дома князя Эристави. Это был каменный трехэтажный особняк, главный фасад которого украшали приставные колонны и треугольный фронтон.

— Шикарное местечко… — прошептала я, разглядывая светлые стены. На что Прошка проворчал:

— А сколько туточки порядка наводить? А топить его как? Это ж, какие деньжища! Представить страшно…

Мы поднялись по широким ступеням к парадному входу, и я постучала, удивляясь тяжести дверного молотка. Мощная штуковина…

Через некоторое время дверь отворилась, являя нашим глазам высокого мужчину лет пятидесяти. Он был в ливрее с эполетами, расшитой галунами, а на его лице застыло надменное выражение. Мажордом, не иначе.

— Слушаю вас, — слуга покосился на Прошку, держащего сумку с инструментами. — Чего надобно?

— Нас ждет госпожа Эристави, — ответила я, не отводя глаз и спокойно выдерживая его пренебрежительный взгляд. — Я, Волкова Елена Федоровна.

— А-а-а-а… парикмахерша… — протянул мажордом и кивнул в сторону. — Вон туда идите, сейчас вам откроют.

Недолго думая он закрыл перед нашим носом дверь, после чего Прошка возмущенно прошептал:

— Ну и гадкий мужик! Морда кирпича просит! Весь прилизанный, глаза как у жабы и говорит, будто присвистывает!

Похоже, слуга считал себя на порядок выше нас. Еще бы! Служить в княжеском доме да на такой должности!

— Пойдем, — я потянула мальчишку вниз. — Наверное, нам нужно во-он к той дверце.

Видимо, это был вход для слуг — неприметная дверь, углубленная в стену. Нет, ну все-таки странно было ожидать, что нас поведут через весь особняк.

Не успели мы постучать, как дверь открылась, и на нас взглянули любопытные мальчишеские глаза. Парнишка лет семнадцати широко улыбнулся, демонстрируя неровные зубы.

— Проходите. Ждут вас.

Мы вошли в темную узкую переднюю, и юноша повел нас по коридору. Здесь чувствовались ароматы готовящейся пищи, слышались приглушенные разговоры и смех. Да это же служебные помещения, которые находились именно на цокольных этажах! Я оказалась права.

— В прачечную пожалуйте, — наш сопровождающий остановился и распахнул дверь. — Здесь и места побольше и вода есть. А я пойду мужиков позову.

Пока Прошка раскладывал инструменты, я огляделась. Прачечная состояла из двух помещений: в одном находилась печка, на которой стояли несколько котлов, а в другом расположились каток, столы для глажки, а также полки для готового белья. Чисто, пахнет мылом и свежим бельем, которое здесь, похоже, и подкрахмаливали.

— Да туточки жить можно… — восхищенно протянул Прошка. — Хорошо быть богатым…

— Главное быть честным и благородным человеком, — поправила я его. — Запомни это.

— А вы считаете, что богатые люди не могут быть честными и благородными?

Я повернулась и увидела стоящую у двери госпожу Эристави. Она пристально смотрела на меня, ожидая ответа.

— Ну почему же… Всегда бывают исключения, — спокойно ответила я. — Но к сожалению наличие денег не является залогом ни благородства, ни моральности. Богатые люди эгоистичны и жестоки. Они привыкли получать все, что хотят, и не заботятся о других. За редким исключением. Богатые люди используют свои средства для того, чтобы получить привилегии и власть, вместо того, чтобы использовать его для благородных целей.

— Не соглашусь с вами, — госпоже Хатуне видимо не понравилась моя речь. — Я знаю достаточно меценатов, которые строят школы, помогают бедным и устраивают праздники для их детей. Что это если не благородство?

— Стали ли они после этого считать их равными членами общества? — я понимала, что становлюсь на опасную дорожку. Но что поделать, если у меня был такой характер?

— Мне кажется, что это уже совершенно другая тема. Я не считаю нужным обсуждать столь провокационные вещи, — женщина, возможно, сказала бы что-то еще, но тут в прачечную начали заглядывать мужики, оглаживая свои бороды. — Что ж, занимайтесь своими прямыми обязанностями, голубушка. Это у вас получается лучше, чем философствовать на тему равноправия.

Старая кобра. Шипи, шипи… я все равно права.

Нервничая после неприятного разговора, я с таким рвением взялась за дело, что по всей прачечной летали клочки бород. Мужики выходили от меня один лучше другого, изумляясь тому, во что превратилась их внешность. Из причесок: «горшков, скоб, ерошек и под кружало» получались новомодные: «цезари, маллеты, канадки и кропы», а из лопатообразных бород я делала: «викингов, чинстрапы, утиные хвосты и, конечно же, французские вилки».

Княжеские слуги имели все шансы прослыть самыми модными в Москве.

Когда последний мужик вышел из прачечной, я опустилась на стул и облегченно выдохнула. Сегодня мы с Прошкой прилично заработали. А значит можно заняться униформой служащих в парикмахерской.

— Елена Федоровна, можно?

Мое сердечко сделало кульбит, и это меня разозлило. Нет, бороться нужно! А то ты посмотри… Растаяла!

«Ах, оставьте меня Фима, я холодна как рыба!.. — Ну что вы, мадам, холодная рыба да под Киндзмари[15] — это же деликатес!»

Старая пословица, но теперь она вызывала смех еще больше. В первоначальном виде вместо «Киндзмари» употреблялось «старый хрен». Но Давида вряд ли можно было назвать таким образом… А вот грузинский соус под рыбку… м-м-м… Я всегда заказывала лосось под этим необычным соусом.

— Да, конечно, это ваш дом, — ответила я, не в силах стереть с лица широкую улыбку. Холодная рыба под Киндзмари…

Давид вошел в прачечную. Его черные, как южная ночь, глаза скользнули по мне, вызывая легкую внутреннюю дрожь. Ну что ж ты смотришь так, султан моего сердца? Не положено. Ни мне, ни тебе.

— Могу ли я попросить вас подстричь и мою бороду? — вдруг спросил он, продолжая смотреть своими «темными омутами». — Если в моем доме столь шикарный мастер, зачем мне ехать к Жюлю?

— Если не боитесь, прошу, — я указала ему на стул. — Присаживайтесь, ваше сиятельство.

Князь опустился на стул и чтобы не накрывать его одной из пелерин, которые я использовала по нескольку раз для слуг, взяла с полки чистую простынь.

— Какие новости о сыщике? — спросила я, заправляя ее края за его воротник. — Он больше не побеспокоит нас?

— Нет, можете не переживать об этом. Он все понял и просил передать, что очень извиняется перед вами, — князь усмехнулся. — Но если быть честным, Жариков был немного шокирован, узнав о наших с вами отношениях.

— Это еще почему? — я обработала ножницы спиртом и замерла, глядя на него.

— Потому что вы не особо похожи на любовницу князя.

— Ах, ну конечно… — иронически произнесла я, поднося расческу к его бороде. — Князья любят совершенно других женщин… Что ж, вы могли сказать ему, что у вас особенные предпочтения.

— Зачем я должен что-то говорить ему? — в голосе Давида появилась легкая хрипотца. — Я всегда имел безупречный вкус. В вашем случае это тому доказательство.

Все это конечно было волнительно, но я решила промолчать. Пусть думает, что мне все равно.

Борода князя не требовала какого-то особого ухода, поэтому мне хватило десяти минут, чтобы придать ей аккуратный вид. Капнув на ладони масла, я осторожно, мягко касаясь лица Давида, нанесла его на бороду, и это выглядело чувственной лаской, а не уходом после процедуры.

— Ваши руки… — тихо начал князь, но его прервали.

— Давид, к тебе приехал Мамука. Какие-то вести из Петербурга.

Я с любопытством посмотрела на пожилую женщину, одетую в красивое платье, туго стянутое по талии бархатным поясом. Она была немолода, но высокий рост, статность и гордая осанка скрадывали немалые годы. Глаза незнакомки были такими же пронзительными, как у Давида. Интересно, кто это?

— Иду, — князь поднялся, снимая простынь. Он посмотрел на меня и тихо сказал: — Благодарю вас, Елена Федоровна. У вас золотые руки.

Я ничего не ответила, ощущая на себе буравящий взгляд незнакомки. Холод, идущий от нее, был настолько ощутим, что хотелось поежиться.

Давид ушел, а она приблизилась ко мне и медленно обошла по кругу. Когда мы оказались напротив друг друга, женщина протянула мне кошель и сказала:

— Вот. Здесь оплата ваших услуг. Можете не пересчитывать, мы вас точно не обидели.

— Спасибо, — я взяла кошель, чувствуя, что это еще не все и, конечно же, не ошиблась.

— Наверное, мне еще нужно заплатить за то, что вы обслужили моего правнука? Сейчас я прикажу, чтобы принесли деньги.

— Не стоит. Это был мой подарок его сиятельству, — я кивнула Прошке, чтобы тот собрал инструменты. — Я потратила на князя всего лишь пару минут.

— Ой, ли? — язвительно поинтересовалась незнакомка. — Только вот мне почему-то кажется, что ваше знакомство длится не пару минут… Вы прикасались к моему Давиду так, словно между вами есть близость…

— Вы ошибаетесь, — я не собиралась слушать ее домыслы, тем более уже было понятно, чем они закончатся. — Прошу прощения, но мне пора. Еще раз благодарю за приглашение в ваш дом.

— Послушай, наглая девица, — она схватила меня за руку и резко дернула. — Я прожила уже больше века и уж поверь, могу понять, когда мужчина желает женщину. Но спешу предупредить тебя: Давида таким, как ты, не видать. Даже в виде любовника.

— Не для вашего Давида мой ландыш цвел, не под ним и завянет, — от злости у меня даже челюсть свело. — Не нужен мне мамкин пирожок. Прощайте.

Я вырвала руку из ее цепких пальцев, и мы с Прошкой вышли из прачечной.

Минодора, нахохлившись, сидела в экипаже и пыталась сфокусировать взгляд хоть на чем-нибудь. Но пока ей это плохо удавалось. Матушка что-то причитала, расположившись напротив, и от этих горестных стенаний у девушки начинала раскалываться голова.

— Да хватит уже! Будто преставился кто-то, ей Богу… — проворчала Минодора, заплетающимся языком. — Чего убиваться-то так?

— Молчи! Молчи, бесстыжая! — всхлипнула Степанида Пантелеймоновна. — Так опозорить! Уму непостижимо! Всё! Не быть свадьбе! Что я Василию Гавриловичу скажу?! Он ведь хороших вестей ждет!

— Скажите, что отказался жених… что ж его, силком под венец тащить? — Минодора икнула и растянула губы в довольной улыбке. — Пущай другую невесту ищут… А мы пока и без кавалеров обойдемся… Не велика потеря!

— Ежели батюшка узнает, что ты устроила, то так осерчает, что никого не помилует! Ни тебя, ни меня! — купчиха снова залилась горючими слезами. — Натворила дел! А расхлебывать кто будет? Я?!

— Нечего было мне этого Павлушу подсовывать! — зло воскликнула девушка, обмахиваясь веером. — Сказала: не люб он мне! Не пойду и все тут! И за других не силуйте! Мучители!

Степанида Пантелеймоновна охнула, хватаясь за сердце уже который раз за день.

— Ничего, батюшка с тобой поговорит, как приедет! Только ко мне за помощью не беги! Я и бровью не поведу!

— Обойдусь! — фыркнула Минодора, отворачиваясь. — Сама себе помощница!

После этого разговора до самого дома они ехали молча, лишь иногда это гнетущее молчание прерывали жалобные всхлипы Степаниды Пантелеймоновны.

Минодора поднялась к себе в комнату и упала на кровать, раскинув руки. Все плыло перед глазами, хотелось смеяться, и она, не выдержав, расхохоталась. Эх, хорошо… Пока батюшка домой вернется, много воды утечет… Она не заметила как уснула, довольно улыбаясь и причмокивая губами. Через минуту по комнате разлилось мягкое похрапывание, медленно превращаясь в звук хорошо отлаженного мотора…

Проснулась Минодора от жажды. Пить хотелось неимоверно и, поднявшись с кровати, она, покачиваясь, подошла к графину. Девушка поднесла его губам, жадно напилась, а потом вдруг услышала тихий голос:

— Минодора Васильевна! Минодора Васильевна-а-а!

Сначала она подумала, что ей показалось, но когда увидела в окне чью-то голову, всполошилась. Это еще кто?! В девичьи покои?! Через окно?!

— А ну, прочь! Иначе слуг позову! — рявкнула она, толкая незваного гостя. — Срамник!

И лишь в тот момент, когда Минодора увидела лицо мужчины, ее осенило: да это же сыщик!

Но было уже поздно… Бедняга взмахнул руками и полетел вниз, глядя на нее испуганными глазами.

— Матерь Божья… — прошептала девушка, вывалившись по пояс из окна. — Неужто в этот раз точно убила?

Она выскочила из комнаты, стараясь не шуметь, спустилась по лестнице и выскользнула во двор. Мужчина лежал в палисаднике, раскинув руки и ноги, а его широко раскрытые неподвижные глаза были устремлены в небо.

— Мама… — Минодора закусила губу, испытывая все оттенки страха. — Ой, мамочки-и-и…

Девушка присела рядом с сыщиком и легонько похлопала его по щекам, надеясь привести в чувство.

— Эй! Очнитесь же! Ну прошу вас!

Хорошо, что ночь была лунной и светлой. В ее серебристом сиянии все виделось словно днем. Мужчина несколько раз моргнул, а потом его голова медленно повернулась в сторону Минодоры. На бледном лице заиграла слабая улыбка, и он восхищенно протянул:

— Минодора Васильевна, как же вы хороша под лунным светом… Будто ангел…

Девушка вспыхнула, отворачиваясь от сыщика. Таких слов ей еще никто не говорил. Сердце бешено заколотилось, предательская дрожь охватила тело, и Минодора выдохнула:

— Да что ж вы, в окно ко мне полезли, чтобы сказать, как я хороша?

— Я каждую ночь готов падать с вашего окна, лишь бы слышать ваш голос и видеть ваше милое лицо… — прошептал мужчина, беря ее за руки. — Прошу вас, скажите, что ни с кем не связаны обещанием?

— Каким обещанием? — Минодоре не хватало дыхания от волнения.

— Обещанием стать чьей-то супругой…

— Нет… Нет! — девушка почувствовала как кружится голова. — Прошу вас, встаньте… Вы не расшиблись?

Сыщик сел, поправил волосы, после чего широко улыбнулся.

— Я в порядке. Не переживайте обо мне… Мне приходилось столько падать в этой жизни, что вам и не снилось, Минодора Васильевна!

В этот момент из дома послышался взволнованный голос Степаниды Пантелеймоновны:

— Минодора! Ты куда запропастилась?! Отвечай немедля!

— Уходите! — девушка поднялась на ноги и оглянулась. — Сейчас же!

— Пообещайте, что я увижу вас еще раз! — взмолился пылкий сыщик, окидывая Минодору жадным взглядом.

— Завтра у озера в семь вечера! — быстро сказала она и, не оглядываясь, пошла к дому.

— Что ж ты глаза на все закрыла, а, Хатуна? — старая Кэто хмуро смотрела на свою невестку, которая курила, сидя у открытого окна. — Давид не в ту сторону поглядывает… Чтобы беды не вышло!

— Вы это о чем? — госпожа Хатуна сдвинула брови, поворачиваясь к свекрови.

— О том, как твой внук на брадобрейку, тобой нанятую, смотрит! Глаз не сводит! И это не просто страсть, это что-то большее! — старуха раздраженно толкнула тростью стул и тот упал. — Если бы он ее желал, то смотрел бы как на чабанский шашлык, приготовленный на виноградной лозе! Но наш Давид смотрит на нее рассеянно, с теплом! Он пьян от нее! Э-э, Хатуна, он готов ради этой парикмахерши на битву с тигром!

— Что вы говорите, дэдамтили?! Давид и эта маленькая рыжая девчонка?! — возмущенно протянула госпожа Хатуна. — Да разве он когда-нибудь обращал внимание на таких девиц?! Вы уж меня простите, но вкус своего внука я знаю! Видела его любовницу!

— Поэтому я и говорю, что он влюблен, а не испытывает всего лишь быстропроходящую страсть! — фыркнула старуха. — И да, его любовницу я видела тоже… Кроме выдающихся форм, никакого содержания! Она глупая кукла!

— Вай Ме-е-е-э! — охнула госпожа Хатуна, делая большие глаза. — Вы не должны так говорить!

— Это еще почему? Мне столько лет, что я могу говорить что угодно! — недовольно возразила старая Кэто. — Это ты еще не доросла, что перечить мне! И вот что я тебе скажу! Рыжая девица совсем не глупа. У нее острый ум и такой же острый язык. Она опасна!

— Чем? Даже если Давид и почтит ее своим вниманием, это закончится через месяц! Нельзя любить того, кто никогда не будет тебе соответствовать!

— Значит, ты тоже глупа, Хатуна! — процедила свекровь. — Хотя ты и по-молодости не отличалась сообразительностью!

Женщина резко поднялась, но ничего в ответ не сказала, сдержав свои эмоции. Да и неприлично было спорить со старшими. Госпожа Хатуна вышла из комнаты, а старая Кэто проводила ее прищуренным взглядом, не скрывая улыбки. Она подошла к окну и увидев пачку египетских папирос «LeCair»[16]. Оглянувшись, Кэто достала одну и закурила, с удовольствием затягиваясь ароматным дымом. Ей так хотелось стать хотя былет на шестьдесят моложе… Эх… Она вспомнила, как Давид смотрел на рыжую пигалицу. Господи… отведи от греха…

У меня внутри начинала кипеть ярость, стоило вспомнить слова старой горгоны из дома Эристави. Ты посмотри, какая аристократка выискалась! Какие же они надменные, готовые вот-вот лопнуть от распирающей их гордости за свое высокое происхождение!

— Тоже мне, цаца носатая! — проворчала я, наводя порядок в инструментах. — Я прям, мечтаю стать подстилкой для вашего внука, ага, как же!

— Ничего, Еленочка Федоровна, они потом еще сами за вами бегать будут! — Прошка, как всегда, легко считал все мои настроения и мысли. — А мы им скажем: «Видит собака молоко, да рыло коротко!». Да?

— Именно так и скажем, — с улыбкой согласилась я. Ну, конечно, будут они за мной бегать… Я для них не та дичь для охоты. Им явно нужна утка пожирнее. А то и целая лебедь. — Пойдем-ка, Прохор посмотрим, что там Акулинка Машутке сшила. У девчонки обнова, а мы и не похвалили.

Машутка сидела на стульчике возле Танечкиной колыбельки и боялась лишний раз пошевелиться. Акулинка сшила ей платьице из моего ситцевого в голубенький цветочек. Ткань уже немного потеряла цвет, но все равно оно выглядело куда лучше, чем те обноски, которые девочка носила до этого.

— И кто это у нас тут такой красивый? — восхищенно воскликнула я, и девочка довольно зарделась.

— Это же я, Машутка! Не признали, что ли?

— Да где уж тут признаешь! — поддержал меня Прошка. — Я вообще подумал, что к нам случаем, барская дочка заглянула! Красавица — глаз не отвесть!

— Барская дочь! — захихикала Машутка, морща курносый нос. — Графинюшка Машутка!

Дети принялись звонко смеяться, и мне пришлось их увести, чтобы они не разбудили Танечку.

— Прошка, у тебя есть еще какая обувка? — спросила я, когда мы спустились вниз.

— Не-а… откель ей взяться? — мальчишка посмотрел на свои ноги. — А зачем вам?

— Не босиком же нашей графинюшке идти, — задумчиво произнесла я, глядя на маленькие ножки, на которых не было живого места от шрамов.

— Дык я ей свои отдам, а сам и босиком похожу! Я привычный! — Прошка стащил свои боты и протянул их девочке. — На!

— Ну что сказать? Прохор у нас настоящий мужчина, — я подмигнула Машутке. — Как-нибудь дойдем до обувной лавки, а обратно уже в новых пойдете.

— У нас будут новые башмаки?! — взвизгнула девочка и обхватила меня ручонками. — Совсем новые?!

— Новее не бывает, — я погладила ее по голове, испытывая острую жалость к этому осиротевшему ребенку. — Под такое платье обязательно нужны новые башмачки.

— И у меня? — в глазах Прошки загорелась робкая надежда.

— И у тебя. Я ведь обещала, — я присела, чтобы быть примерно на одном уровне с ними. — Мы ведь одна семья. Помните?

— Да, — закивали они, радостно переглядываясь.

— Тогда хватит разговоров. И вперед, за обновами! — я подтолкнула их к двери. — Нам еще к портнихе нужно зайти.

Хозяин обувной лавки явно был удивлен происходящим, но молча, подыскал Прошке и Машутке подходящую по размеру обувь. Когда я уже расплатилась с ним, он не выдержал и спросил:

— Прошу прощения, вы родственница нашего цирюльника?

— Да, Тимофея Яковлевича, — подтвердила я.

— Передавайте ему мое почтение. Как он поживает? Не хворает ли? Давно я его не видел… Мы в одном месте частенько встречались раньше… — похоже, мужчина говорил об игральном заведении.

— Нет, не хворает. И не играет, — я не привыкла ходить вокруг да около. — Работает Яковлевич, ему дурью маяться некогда. Всего доброго.

Я кивнула детям, чтобы они шли на выход и сама пошла следом, слыша, как хозяин ворчит мне в спину:

— Истинно говорят, что девка эта цирюльника в черном теле держит… Не приведи Господь такую напасть себе на шею посадить… Взвоешь!

Но мне было совершенно не обидно. Вот пусть так и думают. Нечего мне дядюшку с пути истинного сбивать.

Всю дорогу к доходному дому, где арендовала квартиру портниха, дети, не отрываясь, глазели на свои ботинки. Для них это был настоящий праздник, а я была счастлива, что смогла подарить им такие эмоции. А сколько еще предстояло сделать! Но это лишь подзадоривало меня. Кстати, адрес портнихи мне дал Тимофей Яковлевич. Она шила хорошо, брала недорого: в общем, то, что нужно в нашем случае.

Доходный дом находился рядом с салоном Жюля, возле которого стояли дорогие экипажи. Красивая витрина, шикарная вывеска, у дверей зазывала в красивой ливрее… Да уж, по сравнению с парикмахерской Волковых — это небо и земля. Тогда что ему неймется? Мне до такого уровня еще столько идти, что ноги до колен сотрутся!

Мы завернули во двор, и я обратилась к Прошке:

— Смотри за Машуткой. Я быстро.

— Глаз не спущу, — пообещал мальчишка. — Еленочка Федоровна, вы ж меня знаете!

Я поднялась на второй этаж, нашла дверь под номером четыре и постучала. Мне открыла угловатая женщина лет сорока с узким, немного отрешенным лицом. Она ничего не спросила, а сразу пригласила войти, видимо, к ней ходили только клиенты.

Звали портниху Клавдия Прокопьевна, что очень не вязалось с ее внешностью. Казалось, такое имя должна носить пышная и дородная женщина с румянцем на всю щеку. Она внимательно выслушала меня и пообещала прийти к нам завтра поутру, чтобы снять мерки и обсудить детали.

Вот теперь я была довольна полностью. Мои идеи начинали воплощаться в жизнь, что не могло не радовать.

Гневные крики Прошки и испуганный визг Машутки я услышала сразу, как только покинула квартиру портнихи. Мое сердце сделало кульбит, руки затряслись, а ноги просто понесли меня вниз по скользкой лестнице.

Трое мальчишек, крупнее Прошки напали на моих беззащитных ребят. Двое колотили мальчишку, который отчаянно отбивался, а третий остервенело рвал платье на ревущей Машутке.

Недолго думая, я схватила его за шиворот и припечатала лбом об стену. Хулиган взвыл, схватился за нос и вдруг жалобно заплакал, растирая по лицу кровь.

Второму я вывернула руку, повалила на землю, после чего надавала затрещин открытой ладонью. Мне хотелось выбить из его башки остатки мозгов, но я сдержалась, не в силах больше выносить испускаемый им вой. С третьим Прошка справился сам, смачно приложив кулаком под глаз.

— Это кто такие? — переведя дыхание, поинтересовалась я. — Чего им надо было?

Машутка подбежала ко мне, и пришлось взять ее на руки, чтобы успокоить. Девочка дрожала, из царапин, оставленных малолетним гадом выступала кровь. Только сейчас я заметила, что напавшие на них мальчишки были хорошо одеты, а их золотистые волосы, словно кто-то завил щипцами. Уж очень подозрительная у этих причесок была форма.

— Так это сынки Жюля, — шмыгнул разбитым носом Прошка, замахиваясь на орущего от боли мальчишку. — Они на Машутку напали! Кричали: «Попрошайка платье на помойке нашла! Попрошайка на пятак, получи от нас тумак!».

— Да ты что? — у меня внутри все клокотало от гнева. Девочкины горячие, по-детски горькие слезы обжигали шею. — А ну, пойдем!

Я передала Машутку Прошке, а сама схватила того, что был ближе, и поволокла из двора на улицу. Он и не пытался сопротивляться, моментально превратившись из «героя» в ноющего обрюзгшего увальня. Двое остальных семенили следом, не решаясь приблизиться.

Подойдя к салону, я так посмотрела на зазывалу, что тот практически отскочил в сторону. Толкнув стеклянную дверь, я заволокла хулигана прямо в зал, где вкусно пахло духами, шли неспешные разговоры, а из кухни доносился аромат кофе. Моментально воцарилась тишина.

Жюль, щебетавший над клиентом, изумленно уставился на меня, потом его взгляд переместился на сына и, бросив ножницы, он бросился к нему.

— Mon cheri[18]! — тонким голосом воскликнул он. — Что случилось?! Кто посмел это сделать с тобой?!

— Я, — мне хотелось наподдать и папаше, но по понятным причинам я этого не сделала.

— Вы?! — он медленно поднялся. Его щечки затряслись, на лбу выступили капли пота. — Вы понимаете, с кем связались, милочка?! Это дитя! А вы избили его!

— А вот это, мои дети, — я указала на Машутку и Прошку, прижавшихся друг к другу. Мой голос превратился в угрожающее шипение. — Если еще раз ваши напомаженные, рыхлые телепузики тронут хоть кого-то из моей семьи, я снова изобью их. Еще сильнее.

Взгляд парикмахера переместился на остальных сыновей, которые замерли у двери. В салоне продолжала царить практически космическая тишина.

Сидящая в одном из кресел госпожа Эристави внимательно наблюдала за происходящим, но вдруг ее брови резко взметнулись вверх, дыхание участилось, а пальцы унизанные перстнями задрожали.

А вот я увидела родственницу Давида, лишь, когда Жюль немного отошел в сторону. Ну, конееечно… Куда ж без вас?..

— Я брошу тебя в тюрьму, грязная цирюльница! — тихо процедил Жюль, глядя на меня полными ненависти глазами. — А теперь убирайся отсюда! Чтобы духу твоего и твоих щенков подзаборных здесь не было!

— Никто никого и никуда не бросит, — холодный голос госпожи Эристави заставил его испуганно замолчать. — Эта женщина защищала детей, избитых твоими отпрысками. Не так ли, Жюль?

— Да, но… — парикмахер суетливо оттолкнул сына, чтобы стать поближе к ней. — Это даже не ее дети! Это слуги… местная рвань…

— Никто не смеет избивать беззащитных. Даже твои сыновья, — в голосе госпожи Эристави прозвучал металл. Она повернулась ко мне и добавила: — Следуйте за мной, Елена Федоровна.

Сказать, что я была удивлена, значит, ничего не сказать. Что ж, если ей есть что сказать мне, я послушаю. Госпожа Эристави заступилась за моих детей, и это делало ей честь, но что ей нужно от меня? Высказать, что девицы так не поступают? Что нельзя устраивать сцены на глазах у нежных дам, распивающих кофе в салоне Жюля?

Я подтолкнула детей к выходу и перед тем как выйти, смерила испуганного парикмахера гневным взглядом, в котором сквозило презрение. Такие люди никогда ничего не поймут. Вся их жизнь заключается в холуйстве перед теми, кто занимает ступеньку выше.

Мы вышли на улицу, и госпожа Эристави кивнула на экипаж, стоящий напротив.

— Садитесь, я отвезу вас домой. Не идти же ребенку до самой парикмахерской в таком виде. Девочка напугана.

— Благодарю вас, — я повела ребят к карете, понимая, что для Машутки так будет действительно лучше. Может, она отвлечется на поездку в шикарном экипаже и перестанет плакать.

Как я и предполагала, Машутка сразу заинтересовалась красивым убранством салона. Ее слезки высохли, а на лице появилась улыбка. Прошка усадил ее у окна и принялся что-то нашептывать на ухо, отчего девочка тихо хихикала, прикрывая рот ладошкой. Детские горести скоротечны. И это хорошо…

— Я попросила кучера, чтобы он немного покатал нас, прежде чем ехать к вашему дому, — сказала госпожа Эристави, когда заняла свое место напротив меня. — Вы не против?

— Думаю, детям понравится, — уклончиво ответила я, понимая, что все это не просто так. Она хотела что-то сказать мне.

— Вы справедливо наказали сыновей Жюля. Если бы я не знала вас, то даже могла бы предположить, что это ваши дети, — женщина посмотрела на Машутку, а потом погладила ее по голове. — Мой вам совет: не привязывайтесь к таким детям, ведь впереди их ждет совершенно другая жизнь, и этого не изменить. Но сейчас не об этом… Я хотела задать вам один вопрос… Возможно, он покажется странным… Если так, то вы можете не отвечать на него.

Я даже немного заволновалась. Что она ходит вокруг да около?

— Хорошо. Если у меня не будет ответа на ваш вопрос, я просто промолчу.

— Вы помните времена Советского Союза? — госпожа Эристави пристально смотрела на меня, а ее пальцы, сжимающие платок, почему-то дрожали.

— Нет… я родилась после того, как он распался, — я пожала плечами. — Но слышала об отрезке этого времени много хорошего. От бабушки, от мамы…

Стоп! Мое сердце бешено заколотилось. Что? Что-о-о?!

— Господи… я так и думала! Так и думала! — госпожа Эристави откинулась на спинку сидения, побледнев так, что я даже испугалась за ее состояние.

— Откуда вы знаете о Советском Союзе?! — прошептала я, поглядывая на детей, но они были заняты созерцанием того, что происходило за окошком экипажа.

— Я родилась в тысячу девятьсот шестьдесят девятом году в Магнитогорске, — волнуясь, ответила женщина. — Работала учителем русского языка и литературы…

Это было невероятно! Просто взрыв мозга! Встретить человека из своего мира здесь! Да еще кого! У меня не было слов… я не знала, как реагировать на такое…

— Но как вы здесь оказались и когда? — наконец, выдавила из себя я, стараясь держаться спокойно, чтобы не привлекать внимание детей.

— Очень давно… — усмехнулась госпожа Эристави и шепнула: — Я попала в тело молодой княжны, прямо в ее первую брачную ночь…

— О-о-о… — я изумленно взглянула на нее. — Расскажите мне свою историю?

— Мы должны встретиться и поговорить в каком-нибудь тихом спокойном месте, — женщина мягко улыбнулась. — Без лишних ушей. Давайте завтра?

— Да, конечно! — я жаждала подробностей. Мне хотелось прикоснуться к этой тайне. Что, если госпожа Эристави знает какие-то нюансы? Знает, как и почему происходит столь странное перемещение душ? — Я буду ждать.

Когда экипаж подъехал к парикмахерской, и дети вышли на улицу, бабуля князя взяла меня за руку и сказала:

— Дорогая, я всегда помогу вам, но и вы должны понимать, что в некоторых вопросах я бессильна. Нам нужно смириться с уготованной для нас судьбой.

— Я прекрасно понимаю, о чем вы говорите, — грустно улыбнулась я. — И можете мне поверить, что никаких видов на вашего внука я не имею.

— Как бы мне хотелось, чтобы все было иначе… — она вдруг обняла меня. — Девочка моя… увы, мы должны быть благоразумны. Ну, не будем, не будем сейчас об этом. Поговорим обо всем завтра.

Госпожа Эристави уехала, а я вошла в калитку, задумчиво глядя себе под ноги. Вот так дела…

— Еленочка Федоровна! Там вас какой-то важный барин ожидает! — Прошка подскочил ко мне так неожиданно, что я чуть не упала.

— Господи, Прохор! Ты меня заикой оставишь!

— Я ж не виноват, что вы в глазья туману напустили… — обиженно протянул мальчишка, но потом опять затрещал, часто моргая длинными ресницами: — Он толстый, красномордый, губища аки вареники Евдокии… ну, знаете, те, что с картохой да салом пережаренные…

— Прошка! — воскликнула я, прерывая его диетические мечтания.

— Барон! Представляете? Лапин Григорий Алексеевич! Во! — выпалил мальчишка и я похолодела. Лапин?! Жених Оленьки?!

— Ты не слышал чего ему надо? — я шагнула за куст сирени, чтобы меня не было видно из окна.

— Он что-то Тимофею Яковлевичу о земле толковал, — ответил Прошка. — Мол, заплачу, не обижу… А дядюшка ему, мол, не могу решать, ибо отписано ужо все моей родственнице по закладной!

Ффух… Значит не по мою душу… Но легче от этого не становилось. Как я покажусь ему на глаза?!

— Прохор, помнишь, где коробка с румянами лежит? — шепнула я. — Те, которые мы по негодности убрали?

— Ага! А зачем они вам? Вы и так красивая… — Прошка скривился. — Они же старые, вы сами сказали. Воняют.

— Неси. Не нужно, чтобы барон этот узнал меня, понимаешь? — я не знала, как объяснить ему свое нежелание появляться перед Лапиным в первозданном виде. — Еще муж мой жив был, так он приставать удумал. Еле отбилась. А сейчас увидит, что я овдовела, и снова начнет.

— Да вы что? — парнишка насупился. — Ишь ты… как губищу-то баронскую раскатал… Сейчас все принесу, Еленочка Федоровна! У-у-у-у, гад какой… Бесстыдник!

— И дядюшке шепни! — предупредила я.

— Хорошо!

Он помчался выполнять мое поручение, а я, мелкими перебежками добралась до дома, где меня уже ожидали испуганные слуги. Савелий с Акулиной сидели на кухне и, когда хлопнула дверь, бросились кто куда.

— Да это я! Я! Успокойтесь! — я задвинула засов и сказала. — Никому из дома не высовываться. И ничего не бояться. Акулинка, за мной.

Мы поднялись на второй этаж, и я объяснила ей, что требуется.

— А может, просто сказать ему, что вас не будет сегодня? — Акулинка закусила губу. — Авось уедет, а?

— И завтра снова приедет. Нет, Лапин явился не за мной. Похоже ему земли нужны. Сразу от него отделаться нужно!

Из своей комнаты выглянула Прасковья и сказала:

— Правильно Елена Федоровна говорит, вот только одной краски мало будет. Формы нужны.

— Где ж их взять, формы-то? — всплеснула руками Акулина. — Что Господь дал… Селедку в белорыбицу не превратить…

— Дык пусть в свои шаровары мудреные подложит чего… — предложила Прасковья. — Да и в пазуху можно.

— Принес! — в дверях появился запыхавшийся Прошка. — Нате, Еленочка Федоровна, мажьтесь! Тимофею Яковлевичу сказал, он теперича гостя разговорами да наливкой развлекает!

Итак, пришло время чудесного превращения, от которого зависело мое будущее. Но я не переживала. Десять минут, и меня даже домочадцы не узнают, не то что барон Лапин…

Я натянула шаровары, увеличила себе зад с помощью тряпья, в декольте засунула несколько льняных полотенец, скрученных в тугие валики. Волосы прикрыла чалмой, соорудив ее из легкого шарфа и броши, найденной в шкатулке Минодоры. Напудрив лицо, начернив брови, я нанесла румяна и, посмотрев на себя в зеркало, ужаснулась.

— Матерь Божья…

Из него смотрело нечто отдаленно похожее на меня. Эдакая эфиопская царица с пышным бюстом. Казалось, что голова в тюрбане росла прямо из него. Зад вообще поражал своими размерами, но особенно формой, которая напоминала тот самый пресловутый «бампер». Оказывается, была даже классификация этой части женского тела. Об этом я естественно узнала от Махмуда: сердечко, трактор, африканка, бампер, лопата, блины, творожок…

Гордо неся свой «бампер», я вышла из дома и направилась в парикмахерскую, где меня уже заждался барон Лапин.

— Еленочка Федоровна! Погодите!

Я обернулась и увидела бегущего ко мне Прошку.

— Что случилось?

— Может, надо чего? Так я завсегдась рядом! Ежели что, просто кликните!

Я задумчиво посмотрела на него. Нет, ну а что? Вполне может пригодиться. Так сказать запасной вариант.

— Прохор, спрячешься за шторой и станешь подслушивать. Если я скажу, что у меня трое детей, сразу беги домой, бери Танечку и Машутку. Приведешь их прямо в зал. Понял?

— Чего уж непонятного! — захихикал мальчишка. — Сделаю! Устроим вам детей, Еленочка Федоровна!

Тимофей Яковлевич ответственно выполнял свою миссию. Он что-то рассказывал вальяжно сидевшему в кресле барону, подливал ему наливки, подсовывал соленый огурчик и тоненько нарезанное сальцо.

Лапин угощался, кивал, слушая «соловьиные трели» дядюшки, но его глаза пристально рассматривали окружающую обстановку. При виде его неприятного лица, по спине пробежали мурашки отвращения, но я взяла себя в руки. Сейчас главное — не выдать себя.

При моем появлении мужчины мягко сказать опешили. Особенно дядюшка. Видимо, он сначала не признал в этом колобке свою родственницу, но мой взгляд привел его в чувство. Тимофей Яковлевич наблюдал за мной, приоткрыв рот, а я вдруг заметила на одной из тумбочек пачку его папирос. О, это тоже подойдет!

Выудив из пачки папиросину, я чиркнула спичкой и затянулась. Матерь Божья… Мои легкие чуть не выскочили наружу, но лицо оставалось равнодушно-отстраненным. Если бы хоть кто-то мог знать, чего мне это стоило…

Зато барон смотрел на меня как на богиню, спустившуюся с небес. Его глазки масляно заблестели, лоб вспотел, а губы затряслись. Похоже, его милость поплыл при виде сбивающей с ног красоты, идеал которой я и являла.

— Неужто это и есть ваша родственница, Тимофей Яковлевич? — протянул он, не сводя с меня взгляда.

— Она и есть, ваша милость, — подтвердил дядюшка. — Волкова Елена Федоровна.

— Очень приятно! — барон вскочил с кресла и пошел на меня враскоряку. — Я так рад познакомиться с вами!

О нет, дружок, так не пойдет. Мне еще твоих ухаживаний не хватало!

Я протянула ему руку для поцелуя, внутренне содрогаясь при виде того как к ней тянутся толстые мокрые губы.

Барон облобызал мою конечность, выпрямился, и я выдохнула ему в лицо струю серого вонючего дыма.

— Я тоже очень рада, ваша милость. Что привело вас в мою парикмахерскую? — я старалась говорить намеренно хрипло, грубым голосом, что получалось вполне неплохо. Потому что от дядюшкиных папирос пробирало даже до тех органов, которые участвовали в деторождении.

— Это серьезный разговор… — Лапин скользнул прищуренными глазами по моей фигуре. — Давайте присядем.

Он помог мне устроиться в кресле, словно бы ненароком касаясь всех выпирающих мест. Старый развратник!

— Не примите за грубость, Елена Федоровна, но я просто сражен вашей красотой.

Да что ты! Я и так вижу! Вон, слюна как у бешеного пса катится… Сражен он…

— Вы смущаете меня, ваша милость… — я стрельнула в него глазками. — Беззащитную женщину в наше время обидеть может каждый…

— Ваш дядюшка сказал, что вы вдова… Соболезную вашей утрате. Да, в наше время очень уж тяжело женщине без мужа, да еще и с малым ребенком… — барон сделал печальное лицо. — Мне очень жаль. Но вы еще молоды, Елена Федоровна и можете найти себе достойную пару.

— Вы думаете? — я кокетливо повела плечиком. — Да разве кто захочет взять вдову?

— Вы не правы! Ох, как вы не правы, Елена Федоровна! — горячо возразил Лапин, неожиданно хватая меня за руку. — Такой женщине, как вы, только поманить стоит! Враз желающие примчатся!

— Совсем меня в краску вогнали! Я горю от смущения! — я снова выпустила ему в лицо клубы дыма, стараясь больше не затягиваться. — Так зачем вы пожаловали, ваша милость?

— Я? — растерялся барон. Он, видимо, уже позабыл, зачем явился сюда. — Ах… да… Я пришел, чтобы сделать вам деловое предложение. Ежели вы, Елена Федоровна, решите продать мне свои земли, то я не поскуплюсь! Еще и сверху дам! Вы сможете купить себе прелестный домик под Москвой и жить в свое удовольствие!

Ага как же… Бегу, волосы назад.

— Увы, ваша милость, но эти земли принадлежат не только мне, но еще некоторым родственникам со стороны дядюшки, — я мило улыбнулась ему. — Так что, продать их не получится.

— Как жаль… как жаль… — Лапин расстроено вздохнул, но тут же в его глазах появился затаенный огонек. Старый барон что-то задумал. И, похоже, я догадывалась, что именно. — Ну, на «нет и суда нет», как говорят в народе. Вы позволите угоститься?

Он кивнул на графин с наливкой.

Тимофей Яковлевич бросился было прислужить, но я остановила его:

— Идите, дядюшка. Я сама.

Тимофей Яковлевич удивленно взглянул на меня, но все же вышел. Зато барон воспрял духом. Его лицо залоснилось, на губах заиграла самодовольная улыбка. Он почувствовал, что ему дают зеленый свет.

Я же наблюдала за ним и размышляла. Отказать прямо, не особо церемонясь? И что? Можно нарваться на неприятности. Мужчины не любят такого. Пусть барон не граф и не князь, но вес имеет, тем более он богат. Лапин вполне способен испортить мне жизнь. Но если ко всему подойти с умом… Сделать так, чтобы он сам бежал отсюда «роняя тапки». Вот это — совершенно другое дело!

Покачивая «бампером», я обошла барона и налила из графина рубиновой наливки, после чего подала ему рюмку.

— Прошу вас, ваша милость.

— Благодарствую! — он выпил, а потом громко хлопнул в ладоши. — Эх, хорошо!

Я присела в свое кресло и снова запыхтела папиросой, надеясь, что это тоже отпугнет его. Хоть я и не затягивалась, но едкий дым, как стая бездомных котов, раздирал горло.

— Тяжело вам, Елена Федоровна? — Лапин всем своим видом пытался показать, что его заботит моя «нелегкая» жизнь. — Разрываетесь, небось, между парикмахерской и младенцем?

— Ой, тяжело… Григорий Алексеевич… Ой, как тяжело! — покачала я головой, горестно закатывая глаза. — У меня ведь не один младенец. Трое деток… Трое…

— Как трое? — лицо барона вытянулось. — Да откуда?

— Разве вы не знаете, откуда дети появляются? — я хрипло и громко захохотала. — Ох, уморили, ваша милость! Ей Богу!

— Тимофей Яковлевич будто бы сказал, что дочь у вас… — растерянно произнес Лапин. — Младенческого возраста…

— Здравствуйте, добрый дяденька! Вы пришли к нашей матушке свататься?

Барон испуганно обернулся, а я следом за ним. Боже мой… Хохот рвался из меня наружу, стоило только увидеть эту троицу!

Взъерошенный Прошка держал на руках Танечку в мокрых пеленках. Ее личико почему-то было грязным, а в тоненьких волосиках, торчащих из-под чепчика, запуталась куриная косточка. На удивление малышка не кричала, лишь хмуро наблюдала за происходящим, но это было обманчивое спокойствие. Машутка в рваном платье несколько секунд смотрела на нас большими оленьими глазами, а потом затянула:

— Дяденька, а вы конфет нам принесли? Мы дюже конфеты любим… Матушка ругается на нас, что мы едим много. Говорит, скоро появится дяденька у нас, вот тогда жизнь хорошая начнется! Это вы? А когда жизнь начнется? Сегодня? Или как свадебку сыграете?

И тут заорала Танечка. Она испускала такой ультразвук, что хотелось заткнуть уши. Я взяла ее у Прошки и принялась тихонечко покачивать, легонько хлопая по спинке.

Лапин не знал, куда себя деть. Он натянуто улыбался, кашлял, а потом вскочил.

— Елена Федоровна, вы уж простите меня, но мне идти надобно. Запамятовал, что встреча назначена!

— Ой, как жаль… — протянула я с жалостью, подойдя к нему почти впритык с орущим ребенком. — Ну, вы, если что, заходите! Мы рады будем!

— Всенепременно! — барон резво отпрыгнул от нас с Танечкой и помчался к двери, схватив на ходу шляпу. — Как буду в ваших местах, обязательно загляну!

Он выскочил из парикмахерской, будто за ним гнался рой пчел, а мы засмеялись. Танечка тоже моментально успокоилась, и я с подозрительностью поинтересовалась у ребят:

— А что в ее волосах делает куриная кость?

— Так то для пущего испугу, — радостно ответил Прошка. — Пусть думает, что мы тут дюже едать любим. Зубов еще нет, а кур уже за обе щеки уплетаем. Чего уж мелочиться…

Происшествие с бароном лишний раз подтвердило давно известную истину — мир тесен. Слишком уж я расслабилась, поверила, что затерялась в большом городе. Ан, нет… Враги намного ближе, чем кажется. Я как настоящий эквилибрист балансировала на грани, но, черт возьми, мне это нравилось! Такой уж у меня был характер.

Остаток дня прошел в домашних заботах. Я привела себя в порядок, мы даже еще приняли несколько клиентов. А в это время Акулинка с Прасковьей шили новое платье для Машутки. Евдокия напекла «калитки»[19] с картошкой, и вечером мы всей семьей знатно почаевничали.

А вот когда наступила ночь, я снова оказалась один на один со своими мыслями, которые постоянно вели меня по одной дороге — к Давиду Эристави. Как я ни старалась выкинуть его из головы, у меня ничего не получалось. Это бесило невероятно. Но и иллюзий я не испытывала — запретный плод, сладок ровно до тех пор, пока его не надкусишь. Это как азартная игра, которая затягивает до определенного времени. Потом постепенно теряешь к ней интерес, становится скучно… То, что нам недоступно, по закону жанра всегда желаннее всего. Но разумные доводы все равно почему-то не успокаивали моих внутренних переживаний. Как же все не вовремя! Попался же ты на моем пути!

Раздраженно отвернувшись к стенке, я накрылась одеялом с головой, словно это могло мне как-то помочь не думать о черноглазом князе. Он все равно маячил перед глазами. У-у-у, назойливый джигит! Оставь меня в покое!

На следующий день я отправилась к аптекарю, чтобы собрать монарду. После этого мы с Прошкой решили попробовать пробраться к Минодоре, чтобы разузнать все подробности ее заточения. Особенно меня интересовало, как прошел ужин в доме Павлуши. Кто знает, может купеческая дочь теперь под таким присмотром, что придется применять «тяжелую артиллерию», чтобы спасти ее. Не могла же я бросить подругу на произвол судьбы?

Никита Мартынович как всегда встретил меня радушно. Прежде чем отправиться в сад мы выпили ароматного кофе с булочками и немного поговорили о всяких мелочах. Аптекарь с любопытством расспрашивал меня как я собираюсь использовать монарду. Его это действительно интересовало.

— Это древний метод. Процесс долгий, но оно того стоит, — я с удовольствием отвечала на его вопросы, потому что мне самой нравилось заниматься этим. — Для него потребуется пара стекол и жир. Его нужно нанести на стекла, а потом на одном из них разложить собранный материал, а вторым прижать так, чтобы он полностью погрузился в жир. Потом все это обернуть в бумагу, положить в мешочек и отправить в теплое место на несколько дней.

— Очень интересно! — воскликнул Никита Мартынович. — Я слышал об этом методе!

— И чем больше раз провести эту процедуру, добавляя свежий материал в жир, тем выше будет концентрация эфиров. Эту смесь называют цветочной помадой, — гордо объявила я. — Ее растворяют в спирте, охлаждают и медленно выпаривают до получения абсолюта!

— Какая ты умница! Мне приятно беседовать с тобой! — аптекарь похлопал меня по руке с отеческой нежностью. — Светлая головушка! Пойдем собирать твою чудодейственную монарду! Я с удовольствием помогу тебе.

Домой я возвращалась в отличном настроении. В компании Никиты Мартыновича всегда было так. От него распространялась аура тепла, согревая всех, кто находился рядом. Такие люди встречались очень редко, и мне посчастливилось подружиться с одним из них.

— Еленочка Федоровна, посмотрите! — я не успела войти в калитку, как ко мне бросилась Машутка, сияя от счастья. — У меня еще одно платье! А то, что порвали мальчишки, Акулина быстро починит!

— Какая красота… — восхищенно протянула я, разглядывая очередной наряд девочки. — А воротничок вообще выше всех похвал!

— Это мне тетушка Прасковья свой отдала! — Машутка аккуратно поправила белоснежный выбитый воротничок и коснулась тугих косичек. — И ленты…

— Ты настоящая красавица! — я погладила ее по голове. — Будь аккуратной, старайся не пачкать свою одежду.

— Акулинка сказала, что пошьет мне передник! — похвалилась Машутка. — Тогда я смогу помогать ей!

— Замечательно, — я протянула ей корзинку с монардой. — Отнеси-ка на кухню.

Подпрыгивая, девочка побежала к дому, а я повернула было к парикмахерской, но тут меня окликнули:

— Елена Федоровна, день добрый!

Я обернулась и увидела у калитки мужчину в уже знакомой мне униформе. Такую носили в доме Эристави.

— Добрый день. Я слушаю вас.

— Госпожа Эристави распорядилась привезти вас к ней, — ответил слуга. — Если вы желаете переодеться, я подожду.

— Мне нужно предупредить, что я отлучусь, — переодеваться я не собиралась. Для чего? Не на бал ведь еду.

Вскоре экипаж вез меня по улочкам Москвы, а я сгорала от нетерпения. Мне хотелось услышать историю госпожи Эристави.

Проехав по широкой аллее до двух небольших прудов, вокруг которых были разбиты красивые цветники, экипаж остановился, и мне помогли спуститься с подножки. До моих ушей донеслась легкая музыка, льющаяся из ротонды, расположившейся у изумрудной каемки высоких деревьев. Похоже, в ней находились музыканты. По берегу пруда прогуливались компании, а некоторые парочки медленно рассекали серебристые воды, сидя в остроносых лодочках. Княгиня ждала меня в этом прекрасном месте.

— Прошу вас, следуйте за мной, — слуга провел меня к беседке, увитой плющом. — Госпожа Эристави ждет вас.

Бабушка Давида сидела за небольшим столом, на котором стоял самовар, чайные приборы и вазочки с вареньем и медом. Еще я заметила блюда со сладостями и бутылку вина. Госпожа Эристави подготовилась к встрече основательно.

— Добрый день, — поздоровалась я, заходя в беседку. — Рада видеть вас снова.

— Присаживайся, Леночка, — улыбнулась мне женщина, указывая на подушечку рядом с собой. — Мне всегда нравилось это место. Здесь я могу побыть наедине со своими мыслями.

Я присела рядом с ней, мы немного помолчали, а потом она налила нам немного вина.

— Не против, что я так фамильярна с тобой? — госпожа Эристави показалась мне немного грустной.

— Нет, так даже лучше, — я приняла из ее рук бокал. — Душевнее, что ли.

— Лена, кем ты была в прошлой жизни? — она с тоской посмотрела на меня. Легкий ветерок выбил из ее идеальной прически непослушный локон, и тот затрепетал, будто живой.

— Я спортсменка. Занималась борьбой, — ответила я, пробуя немного терпкое вино.

— Как интересно… — госпожа Эристави усмехнулась. — Вот значит, откуда такой бойцовский характер. Это, несомненно, плюс в такой ситуации. Когда я оказалась здесь, то долго не могла прийти в себя. Слава Богу, у меня хватило ума не устраивать истерик и не кричать, что я из будущего.

— Как вы оказались здесь?

— В тот день мне исполнилось сорок лет… Мы с подругами отмечали это событие в ресторане, который находился недалеко от моего дома. После праздника я отправила всех на такси, а сама решила пройтись под дождиком. Всю неделю до этого стояла жуткая жара, и мне, хотелось ощутить свежесть и прохладу тихого вечера, — глаза женщины затуманились. В этот момент она переживала тот самый день. — На меня напали. Наверное хотели ограбить… Сначала я услышала за собой чьи-то шаги, которые становились все ближе, а потом почувствовала резкую боль в затылке и потеряла сознание. Очнулась в чужом месте, в чужом времени, еще и будучи женой кавказского князя.

— Вы говорили, что это была первая брачная ночь? — я волновалась сильнее, чем госпожа Эристави. Значит, выходит, что и она, и я умерли в том мире, чтобы возродиться в этом? Но где же тогда хозяйки, тела которых мы заняли? Закончили свой земной путь? Вопросы, вопросы…

— Да! — женщина вдруг засмеялась, и грусть из ее глаз исчезла, уступив место теплому веселью. — И подняла крик, увидев склоненного надо мной черноглазого красавца! Молодая невеста потеряла сознание и ударилась головой о край кровати. Видимо для нее брачная ночь была тоже стрессом…

— И что случилось потом? — мне даже представить было страшно, что бы я отчебучила, окажись на ее месте. Наверное, князь надолго бы запомнил эту ночь…

— А потом я несколько недель пролежала в постели, а Вахтанг ухаживал за мной, — госпожа Эристави мечтательно улыбнулась. — Я влюбилась в него и через год родила сына Соломона. Правда он умер, не дожив до своего трехлетия, всего несколько дней… Нузгара я родила через два года. Это отец Давида… Моя новая жизнь оказалась намного лучше прошлой. Я не жалею, что так случилось. Превратиться из сорокалетней старой девы в юную княжну, имеющую красавца мужа — не самое ужасное, что могло случиться… Ну, не считая некоторых нюансов. Один из которых — моя свекровь… Дай Бог ей долгих лет жизни.

— Видимо, это ее я видела в вашем доме, — догадалась я, вспомнив строгую старуху, отчитывающую меня, как школьницу.

— Да, это была старая Кэто. Она очень щепетильна в вопросах чистоты крови, а в Давиде просто души не чает, — вздохнула госпожа Эристави. — Мы все любим его, а свекровь боготворит внука. Но кто посмеет ей что-то сказать? Только Давид и может сладить со старой Кэто. Теперь она мечтает женить его на достойной девушке. И уж поверь, выбирать она будет очень щепетильно. Но что говорить… мы все желаем Давиду достойной партии. Он будущий князь, и с ним рядом должна быть идеальная женщина.

Да, меня задели ее слова. Отрицать это было глупо, но я прекрасно понимала, что обижаться на правду не стоит. Можно было сколько угодно мечтать о красавце Давиде, ближе от этого он не станет.

Мы еще долго разговаривали с ней, пили чай, смеялись. Вот только между нами все равно была проведена черта. Дружба дружбой, а правила общества незыблемы. И никакое общее прошлое, никакая тайна этого не изменит.

Минодора ждала вечера. Она волновалась, нервно теребила выбившийся из причёски локон, перебрала весь свой гардероб, но всё в нём казалось не тем. Теперь в её глазах цветастые платья выглядели вызывающе и безвкусно. Девушка искренне недоумевала, как ей вообще могло прийти в голову, что это красиво?

Матушка ни разу не зашла к ней, демонстрируя своё недовольство. Она даже не послала за дочерью служанку, когда Минодора не спустилась к завтраку. Но девушке было всё равно. Все её мысли занимал напористый сыщик, не побоявшийся забраться в окно. Минодора вспоминала его лицо с полными губами и краснела, млея от предчувствия какого-то призрачного счастья. Господь услышал её. А то, что он следил за Еленой, могло быть простым недоразумением. Ведь если его отпустил князь Эристави, значит ни в чем он не виноват… Разобрались и забыли…

На обед девушка тоже не пошла, лишь попросила служанку, чтобы та принесла воды и варёное яичко. Минодора не собиралась отступать от намеченных планов, да и не лезло ничего от волнения, которое терзало её девичью душу.

Когда время стало приближаться к семи, девушка надела самое простое платье, заплела косу и накинула на плечи шаль. Осталось незамеченной выбраться из дома.

Она прошлась по комнатам, вежливо поздоровалась с матушкой, пьющей чай в гостиной, после чего присела рядом с ней.

— Может, помириться нам надобно?

— Чего мне с тобой мириться? — проворчала Степанида Пантелеймонова. — Батюшка приедет, с ним и веди разговоры. Хочешь, кайся, хочешь, препирайся, я лезть не стану. Ежели ты мать не слушаешь, на родительские наказы плюешь, то и беседовать нам с тобой не о чем.

— Что ж, хорошо. Так, да и так, — Минодора встала и направилась к двери. — К себе пойду.

— Ты это, подготовилась бы… Я посыльного к Василию Гавриловичу отправила. — Передала ему письмецо. Пускай дела свои бросает и домой едет, пока поздно не стало!

Минодора на секунду замерла, ошарашенная заявлением матери. Если отец домой вернется, то ей точно не сдобровать.

Она ничего не ответила и покинула гостиную, не обернувшись на Степаниду Пантелеймоновну. Девушке не хотелось видеть довольное лицо матушки, которая решила взяться за дочь со всей силой своей родительской любви. Она взяла корзинку и, выйдя из дома, не спеша пошла к калитке.

— Минодора Васильевна, а куда это вы? — к ней подошла служанка, держа за шею жирного гуся. — Матушка с вами разве не пойдет?

— В пекарню я, — холодно ответила купеческая дочь, недовольно поджав губы. — Уж очень мне пирогов с маком охота. Вас-то не допросишься, чтобы испекли!

— Дык сказали бы, барышня… — обиженно протянула служанка. — Разве мы бы для вас пирогов не затеяли?

— Вот и затейте на завтра с ягодами, — отрезала Минодора. — А сегодня я из пекарни пирогов поем.

Она хлопнула калиткой и медленно пошла по улице, гордо приподняв голову. Но как только девушка зашла за угол дома, куда и делась ее показная неспешность. Минодора оглянулась, подобрала юбки, после чего помчалась в сторону пруда, благодаря Бога, что все получилось.

Бесстрашный кавалер уже ждал ее под густыми косами большой ивы. Увидев Минодору, Жариков заволновался, шагнул ей навстречу, но девушка толкнула его обратно.

— Не приведи Господь, увидит кто!

— Да, да… я понимаю вашу осторожность… — закивал мужчина и тут же обижено добавил: — Вот только я ведь с серьезными намерениями! Или вы не верите мне?

— С серьезными намерениями сразу к родителям идут, а не в кустах разглагольствуют! — язвительно произнесла Минодора. — Вы зачем меня позвали?

Сыщик растерялся, его щеки вспыхнули, выдавая крайнюю степень смущения.

— Вы, конечно, правы, Минодора Васильевна. Не хорошо это. Не подумал я… Что ж, тогда мне придется нанести визит и поговорить с вашим батюшкой.

Девушка почувствовала, как у нее перехватило дыхание. Неужели? Случилось! Случилось, Господи!

— И зачем вам мой батюшка? — кокетливо поинтересовалась она.

— Буду просить вашей руки. Я как увидел вас, так и загорелся тем самым пламенем, которое во все времена опаляет сердца влюбленных! — выдохнул сыщик, осторожно беря Минодору за руки. — Вы согласны стать моей, Минодора Васильевна?

— Да! — воскликнула купеческая дочь, но тут же испуганно отступила от него. — Ох… не бывать этому… Не позволит батюшка! Он ведь мне богатого жениха ищет, а у вас что? Небось, на одном жаловании сидите?

— Вот значит как… — Жариков нахмурился, но на его лице появилось упрямое выражение. — Только вы меня плохо знаете, Минодора Васильевна! Я отступать не привык! И от вас я не откажусь!

— Да что же вы сделать сможете? — от волнения у девушки закружилась голова. — Против батюшки-то?

— А это вы мне оставьте. У меня свои способы имеются, — сыщик прищурился. — Обещаю вам клятвенно! Моей будете!

Он вдруг впился в ее губы страстным поцелуем, а потом быстро пошел прочь, заложив за спину длинные руки.

А Минодора прижалась спиной к толстому стволу ивы и прикрыла глаза. От счастья ей было нечем дышать, перед глазами плавали разноцветные круги, но страх за свое будущее все равно червячком точил девичью душу. Разве батюшка согласится? Плюнет на такого жениха да разотрет…

— Ваше сиятельство, госпожа Хатуна просит вас спуститься в гостиную, — слуга неслышно вошел на лоджию, где молодой князь пил чай, глядя на золотую маковку церкви.

— Что за срочность? — Давид повернулся к нему. — Не знаешь, чего ей понадобилось?

— Нет, ваше сиятельство. Но к вам гости прибыли. Генерал-майор Туманов, с дочерью Софьей Андреевной, — ответил слуга и, поклонившись, вышел.

Давид недовольно поморщился, но ничего не поделаешь. Нужно проявить уважение.

Он сбежал вниз по лестнице и уже в холле услышал звонкий девичий голос. Софья что-то весело рассказывала. Генеральская дочь всегда отличалась своей немного детской непосредственностью. В обществе ее считали милой.

— А вот и Давид! — госпожа Хатуна с улыбкой поднялась навстречу внуку. — Дорогой, Андрей Илларионович с дочерью почтили нас своим визитом!

— Добрый день, ваше сиятельство, — девушка кокетливо взмахнула длинными ресницами. — Сегодня удивительно прекрасная погода. Жара спала, и солнце стало ласковым. Мы с батюшкой уже успели прогуляться в парке.

— Добрый день, Софья Андреевна, — вежливо поздоровался Давид, прекрасно понимая цель всех этих визитов, ставших в последнее время очень частыми. — Да, вы правы, погода радует.

Князь окинул быстрым взглядом ее стройную, ладную фигурку. Хороша… Но ей никогда не стать той, которая заняла все его мысли. Эти влажные оленьи глаза никогда не посмотрят на него с упрямством и вызовом… Эта девушка никогда не сможет постоять за себя… Слишком много «никогда».

Он присел рядом с Нино и сестра сразу шепнула ему на ухо:

— Генеральская дочь в княгини метит. И Хатуне нашей она, похоже, нравится. Точно женят тебя!

— Не дождешься, — шепнул ей в ответ Давид. — Скорее ты отправишься в холодную крепость к седовласому джигиту из древнего рода.

— Прекрати! — Нино вскинула на него большие испуганные глаза. — Ты специально пугаешь меня!

— Уверен, что старая Кэто уже занимается поиском мужа для тебя. — Давид шутливо поиграл бровями. — Среди своих ровесников. В этом возрасте мужчины уже полны мудрости, как правило, богаты и опытны… Тебе повезло.

— Ах ты… — возмущенно выдохнула Нино, но ее глаза тут же хитро блеснули. — Ну, ничего, посмотрим, как ты запоешь, когда все наши родственники станут настаивать на твоей женитьбе на незаконнорожденной дочери графа Загорского! Как только он найдет ее, девица станет самой желанной невестой в обществе!

— Ты это о чем? — князь медленно повернулся к сестре. — Какая еще незаконнорожденная?!

— А это ты у бабули спроси! — Нино поднялась и подошла к Софье. — Пойдем в нашу оранжерею. Там расцвел очень необычный цветок!

Давид провел девушек хмурым взглядом, а потом посмотрел на госпожу Хатуну. И что же вы затеяли, старые интриганки?

Домой я вернулась в приподнятом настроении, несмотря на некоторые не особо приятные для меня моменты нашего с госпожой Эристави разговора. Чем быстрее я приму правила этого мира, тем легче мне будет в будущем. А вот такие друзья, как бабушка князя, точно не помешают. К ней можно будет обратиться за помощью. Все-таки мы связаны одной тайной и одним миром.

— Еленочка Федоровна, я уж заждался…

Я повернулась на тоскливый Прошкин голос и увидела мальчишку, который сидел на старой бочке у забора.

— Случилось чего? — я моментально насторожилась. У нас постоянно что-то происходило, поэтому нужно было быть готовой ко всему.

— Нет. Мы ведь к дому Жлобиных собирались, — напомнил мне Прошка. — Чтоб узнать о Минодорке-то… Поди, ее уж замуж отдали и перекрестились, что кормить больше не придется… И жалко мне ее чево-то…

Точно! Как я могла забыть! Нужно пойти к Минодоре и разведать обстановку.

— Стемнеет и пойдем. Не по свету же нам идти, — я поманила его к себе. — Клиенты были?

— Были, — важно ответил мальчишка, подходя ко мне. — Тимофей Яковлевич пару бород поправил, а остальным сказал, чтобы завтра приходили. У Стрижа они красоту наводить хотят, хоть кол им на голове теши!

— Это правильно. Нечего браться за то, чего не умеешь, — похвалила я их за рассудительность. — Беги в парикмахерскую, если кто явится, позовешь.

Сама же я отправилась на кухню заниматься монардой.

Когда на московские улицы опустились вечерние сумерки, мы с Прохором отправились к дому купца Жлобина. Подкравшись к окну Минодоры, я приказала ему стоять на шухере, а сама полезла вверх, к открытым створкам.

Если честно, я ожидала увидеть все что угодно. Начиная от убитой горем подруги до какой-нибудь няньки, приставленной к ней, но точно не такого…

Минодора сидела за туалетным столиком, расчесывала волосы и мечтательно смотрела куда-то в потолок. На ее пухлых щечках играл румянец, грудь высоко вздымалась, и все говорило о том, что девушка приятно взволнована. Неужели Павлуша все-таки к душе пришелся?

— Минодора! — позвала я ее, вцепившись в подоконник. — Это я, Елена!

Затуманившийся от мечтаний взгляд девушки сфокусировался на мне. Она вскочила со стула и бросилась к окну.

— Елена! Как хорошо, что ты пришла!

— У тебя все в порядке? — спросила я, но могла бы и не спрашивать:. у горюющих о своей доле девиц таких счастливых лиц не бывает.

— Ты не представляешь, что произошло! — горячо зашептала она, одной рукой втаскивая меня в комнату. — Господь обратил внимание на мои мольбы! Пожалел рабу свою Минодорушку!

— Ты это о чем? — я потерла плечо, которое чуть не вылетело из сустава. Дури и силушки у Минодоры было хоть отбавляй.

— Помнишь сыщика, которого князь увез? — девушка покраснела.

— Жариков? — уточнила я. — И что?

— Влюблен он в меня. А я словно бы и сама воспылала взаимностью… — она смущенно подняла глаза. — Руки моей просил… Поцелуями соблазнял. Ой, подстрелил лебедь белую!

— Вот так дела… — сказать, что я удивилась, значит, ничего не сказать. — Когда он влюбиться успел?

— Наверное, когда я его кулаком приложила, — Минодора кокетливо взмахнула ресницами. — У меня ведь рука тяжелая… Может, мозги-то ему и повернуло к любви. Тут главное, в какое место попасть. Вот я и попала… В любовное.

Сначала я немного напряглась, ведь этот человек разыскивал меня. Но потом мне в голову пришла мысль, что ведь не зря люди говорят, что: «Держи друзей близко, а врагов еще ближе».

В нашем времени это выражение немного переиначили, и Махмуд иногда повторял его как тост:

«Дэржи друзэй близко, врагов эщё ближе, а жэнщину вообще из-под надзора нэ выпускай!»

— Я рада за тебя, но что скажет твой отец? — мне было тяжело представить, как отреагирует купец на такого претендента на руку его горячо любимой дочери.

— А я положусь на мужское плечо. Пускай докажет, что я по зубам ему, — вдруг заявила Минодора, горделиво поведя белым плечом. — Мужик, он ведь с характером должен быть. Зачем мне кисель, ежели я сама волю имею?

И возразить же нечего!

— А как же украшения твои? — напомнила я подруге, на что она ответила:

— Пускай шкатулка пока у тебя побудет. Мало ли, куда жизнь повернет.

Да уж, жизнь была действительно штукой непредсказуемой, что она мне и доказала в который раз. Прямо на следующий день.

Машутка проснулась с кашлем и температурой. Она была вялой, ее щечки горели и, оставив ее на Прасковью, мы с Акулиной пошли на рынок за редькой. С медом она прекрасно помогает при кашле. Еще я собиралась зайти в аптеку, чтобы Никита Мартынович дал мне какое-нибудь средство от жара.

Пока Акулина выбирала редьку на овощных рядах, я подошла к лавке молочника. Горячее молоко с кусочком масла тоже могло помочь при кашле.

— Это Стриж! Она! Слышали, какие разговоры о ней ходят?

Шепоток за моей спиной заставил меня превратиться в одно большое ухо. Это еще что такое?

— Я слышала! В цирюльне ее грязь стоит, насекомые бегают, а мыши всё тряпьё прогрызли! — ответил второй голос. — А еще, говорят, что вчерась она кому-то бороду так оболванила, что бедный мужик чуть умом не тронулся!

Ого! А это уже настоящий хэйт!

Я повернулась к стоящим за мной женщинам и поинтересовалась:

— И кто же этот горемыка? Кого это я так оболванила?

Они стали посмеиваться, пряча глаза, а меня начала разбирать злость. Нет, я точно не позволю так унижать себя.

— А вы это у Жюля спросите, — вместо женщин ответил мне молочник. — Это из его салона вышло. А место ведь дорогое, знаменитое, люди сразу и поверили. Такой человек точно врать не станет.

Возле лавки начала собираться толпа. Все хотели стать свидетелями назревающего скандала.

Та-а-ак… Стоп! Нужно успокоиться. Никаких поспешных решений. Набить морду Жюлю — точно не выход. Усугублю ведь свое положение…

А вот публично вызвав этого ландыша занюханного «на дуэль», я точно навсегда отобью у него охоту распространять обо мне гадости. Шпаги и пистолеты мне не понадобятся, как и кулаки. Может, позже, так сказать, закрепить победу хорошим пинком или броском через бедро. Я даже представила как тщедушное тельце Жюля корчится на полу у моих ног. И, конечно же, зловеще улыбнулась.

— Вряд ли Жюль сможет подстричь хоть одну бороду так, как я. У него руки не из того места растут. Только кудри и может завивать. А языком трепать много ума не надо. Если не побоится, так я всегда готова с ним умениями померяться. Ах, да… В воскресенье у нас акция: «Кто бороду стричь придет, пусть родственника бесплатно ведёт!».

— У Волковых ацкия какая-то! — пронеслось по толпе.

— Что за ацкия? Говорят, сам бороду стрижешь, а второй с тобой забесплатно!

— Это что, меня за деньги, а жинке моей задарма усы состригут?

Толпа взорвалась хохотом.

— На халяву, Калина! У твоей Сидоры и борода растет такая, что не разберешь, у кого гуще у тебя или у нее!

— А ежели не станет Жюль силами мериться?! — крикнул кто-то. — Чево тогда?!

— Значит, трус. И уважения ему никакого нет, — язвительно сказала я. — Трепло.

— Пойду хозяйке своей расскажу! — женщина в цветастой юбке подхватила корзину с продуктами. — Она у него прически делает! Ох, и разговоры пойдут!

— Я быстрей добегу! — баба с крынкой молока рванула вперед. — Мой-то барин ближе живет!

Они затолкались, пытаясь вырваться вперед, а я лишь довольно улыбнулась. Ну-ну…

Нино сидела у открытого окна и смотрела на ночное небо, в котором холодно сверкали равнодушные звёзды. У девушки из головы не выходил разговор, произошедший в оранжерее между ней и Софьей.

Когда они остались наедине, Нино усадила дочь генерала на ажурную скамейку, после чего деловито поинтересовалась:

— Ты хочешь замуж за Давида?

— Конечно, хочу! Я постоянно говорю тебе об этом! — обиженно протянула Софья. — Вот только он этого не хочет!

— Скажу тебе больше! Я подслушала разговор бабушки и старой Кэто, когда они обсуждали его будущее! — Нино придвинулась к подруге поближе. — Для тебя у меня нет хороших новостей.

— Но почему? Госпожа Эристави пригласила нас с отцом… Я думала она бы хотела видеть меня своей невесткой… — девушка чуть не плакала. — Твоя бабушка не раз намекала мне…

— Софья, да как ты не поймешь! Конечно, бэбиа была бы рада видеть тебя в нашей семье, но ее внимание распространяется и на других барышень! — воскликнула Нино, возмущенно закатывая черные глаза. — Если бы Давид уделял тебе внимание, все был бы по-другому! Но он равнодушен к твоей красоте! Теперь у моих родственниц на примете дочь графа Загорского!

— Кто это? — Софья приложила к глазам кружевной платочек. — Я ничего о ней не слышала…

— Естественно! О ней вообще никто не слышал! — Нино нравились все эти тайны и интриги. Она сразу становилась веселой, живой, а ее глаза просто сияли. — Граф приехал из Европы специально, чтобы найти ее!

— Он что, не знает свою дочь? — девушка даже грустить перестала, услышав такую новость.

— Там какая-то очень запутанная история… Эту девицу воспитывал другой человек, и она считала его своим отцом, — нетерпеливо объяснила Нино. — Но даже не это самое главное!

— А что? — Софья совершенно ничего не понимала.

— Похоже, Давид влюблен в парикмахершу! — выпалила Нино. — Представляешь? Если об этом говорит старая Кэто, значит, это правда! Кошмар! Князь влюблен в парикмахершу!

Софья секунду смотрела на нее непонимающим взглядом, а потом скривилась, готовая разрыдаться.

— Погоди! Не вздумай плакать! — приказала ей подруга, раздраженно взмахнув руками. — У меня есть идея! Если ты сделаешь все, как я скажу, то станешь женой моего брата к Покрову! Софья, милая, ты ведь знаешь, что я очень хочу, чтобы ты стала моей родственницей! Мы будем сестрами!

— Я тоже этого хочу! Но теперь уже ничего не исправить! — все-таки всхлипнула Софья. — Мое сердце разбито!

— Ты должна соблазнить Давида! — шепнула ей на ухо Нино, и та моментально замолчала, вытаращив на нее голубые кукольные глаза.

— Что-о?

— Господи, да не делай ты такое лицо, будто я тебе предложила невесть что! — Нино вытерла слезы со щек подруги. — Помнишь скандал, в который попала дочь статского советника Рогозина Людмила?

— Конечно, помню! Ее застали обнаженной в постели молодого барона Вревского! — щеки Софьи моментально вспыхнули. — Это такой позор! Такой позор!

— Позор не позор, а замуж она за него вышла, — хитро улыбнулась Нино. — Общество поговорило-поговорило и успокоилось. Теперь никто и не вспоминает, как она стала баронессой Вревской! А вчера я узнала, что Людмила родила своего первенца и очень счастлива!

— Я не смогу, Нино… Что скажет батюшка? — руки Софьи задрожали. — И как вообще возможно соблазнить Давида?

— Проще, чем тебе кажется! — Нино не переставала давить на нее. — Ты только подумай, как хорошо нам будет! Мы станем одной семьей! А после того, как вы с Давидом поженитесь, ты постараешься свести меня со своим кузеном!

— Я не знаю… не знаю… — Софья хоть и не соглашалась пока, но уже была близка к этому. — Что мне нужно сделать?

— Твоя подруга уже все придумала! — Нино схватила ее за подрагивающие пальчики. — Давид на днях уезжает обратно в Петербург и приедет только к именинам отца! В конце августа! По этому поводу будет прием, на который, я уверена, ваша семья тоже будет приглашена! Это твой звездный час, Софья! Понимаешь? Твоя задача красиво раздеться, а уж обнаружить вас в неприглядном виде я помогу!

— Ты думаешь, Давид станет спокойно смотреть, как я пытаюсь соблазнить его? — недоверчиво поинтересовалась Софья. — Он даже не подумает уединиться со мной!

— А вот в этом и заключается хитрость! — Нино замолчала, посмотрела по сторонам, а потом продолжила: — Давида можно опоить лекарством от бессонницы, которое пьет старая Кэто! Он очнется, когда дело уже будет сделано!

— Но он поймет, что его одурачили! Давид будет зол на меня! — в Софье заговорил рассудок. — Мне бы не хотелось попасть под его горячую руку!

— Да что ж ты такая трусиха?! — раздражение Нино становилось все сильнее. — Позлится и успокоится! Ты станешь его женой, пройдет время, и Давид посмотрит на тебя другими глазами! Или ты думаешь, что все семейные пары создавались по великой любви? Софья, у тебя появится возможность показать брату, какая ты на самом деле! Окутаешь его любовью и лаской, станешь послушной супругой, готовой исполнить любое желание своего господина! Давид поймет, что лучше тебя никого нет!

— Да? — Софья, словно зачарованная слушала подругу. — Это было бы чудесно…

— Так и будет! Просто доверься мне! — Нино поняла, что дожала ее. — Ну а потом ты поможешь мне устроить семейное счастье.

— Нино, но мой кузен женат… — Софья растеряно улыбнулась.

— Давай будем честными. Вряд ли его супруга доживет до Рождества, — дернула плечиком Нино. — Наталья больна. Она уже не выходит из дома. У них нет детей и, оставшись вдовцом, твой кузен через какое-то время непременно захочет создать семью. А ты все время будешь рассказывать ему обо мне, чтобы мой образ засел у него в голове. Софья, он такой красивый…

Девушка на секунду мечтательно прикрыла глаза, но потом в них снова появилась решимость.

— Если мы сами не станем строить свое будущее, его построят за нас. И поверь мне, в таком случае оно будет ужасным!

— Почему? — испуганно прошептала Софья.

— Потому что нас могут выдать замуж за стариков, у которых дурно пахнет изо рта, а нос похож на сливу! — Нино сделала большие глаза. — Такого счастья хочешь?

— Нет! — затрясла головой ее подруга, приходя в ужас от такой перспективы. — Только не старик!

— Вы бы меньше слушали эти сплетни! Не нужно близко к сердцу принимать, что всякие злыдни несут! — пыталась меня успокоить Акулина, когда мы возвращались с рынка. — Оно ж язык без костей: что хочет, то и лопочет!

— Ничего, этот Жюль сам себе яму вырыл, — зло ответила я. — У меня тоже есть чем ему ответить. В обиду я себя и свое дело не дам! Вот только отвечать я не сплетнями, а делом буду!

— Ежели помощь, какая нужна, я завсегда готова, — заявила Акулинка. — Горой встанем за вас!

В этом я ни минуты не сомневалась.

Мы завернули в аптеку и, подождав, когда хозяин отпустит покупателей, подошли к прилавку.

— Здравствуйте Никита Мартынович! Нам бы от жара лекарство, — попросила я. — Машутка приболела.

— Сейчас, Леночка… Сейчас дам тебе лекарство, — аптекарь открыл ящик стола и зазвенел пузырьками. — Вот. Полную ложку на стакан молочка. Хорошая микстура. Чего это она болеть надумала?

— Может квасу холодного напилась, — ответила я, кладя пузырек в корзину. — Не уследили.

— Ты вот что… Скажи слуге: пусть ее принесет ко мне, чтобы остальные дети заразу не подхватили. Может, и не от кваса это… Осторожнее нужно быть, — предложил Никита Мартынович. — Я за ней присмотрю. Мы здесь быстро Машутку на ноги поставим, а у тебя и так забот полон рот.

— Вам правда не сложно будет? — я была благодарна ему за помощь.

— Дочка, мне только в радость за дитем поухаживать. И опять повторю: кто знает, что за болячка на нее напала, а у тебя младенец в доме, — ответил аптекарь. — Так что несите Машутку сюда.

— Спасибо вам большое! — я обняла его. — Чтобы я без вас делала!

— А что и со мной… Ты сильная. Со всем справишься, — улыбнулся старик, поглаживая меня по спине. — Но если друзья хотят заботы твои разделить, не отказывайся. На себе все тащить тоже не дело. Так и сгореть можно на ходу. Ох, чуть не забыл!

— Что такое? — я удивленно посмотрела на него.

— В субботу ко мне в аптеку один купец заглянет. Возит он дорогие масла из-за границ. Чего у него только нет! Если хочешь, приходи с утра. Может, чего выберешь? В его сундуке можно все найти: от сандала до амбры.

— Откуда у меня такие деньги? — горько усмехнулась я. — Сейчас весь заработок на семью идет. К зиме готовиться нужно…

— Выберешь, что тебе нужно, а я в долг под себя возьму. Он человек хороший, всегда мне навстречу идет, — аптекарь хитро подмигнул мне. — Чую я, что пойдет дело. И к зиме подготовишься, и долги отдашь.

Вернувшись домой, я первым делом пошла к Машутке. Девочка спала, прижимая к себе тряпичную куклу-мотанку, которую ей смастерила Прасковья. Ее глазки бегали под голубоватыми прозрачными веками, похоже малышка видела какой-то сон.

— Ну как она? — шепнула я и Прасковья покачала головой, давая понять, что порадовать меня нечем.

— Кашель мучает бедняжку. Хорошо хоть жар прошел. Уснула.

Словно в подтверждение ее словам, Машутка надрывно закашлялась и сонно заплакала.

— Пойду, молока ей согрею, — сказала я, а Прасковья бросилась утешать девочку.

Сегодня же нужно отнести ее к Никите Мартыновичу. У него знаний все-таки больше, да и лекарств полно. Но если к завтрашнему утру Машутке не полегчает, начну искать доктора.

Селиван сразу же поддержал эту идею.

— Это вы хорошо придумали. В аптеке-то всяких снадобий хоть обпейся. Как проснется Машенька, отнесу ее к Мартыновичу.

Я посмотрела на редьку с медом и грустно улыбнулась. Теперь не понадобится. Но тут раздался приглушенный кашель, и я удивленно посмотрела по сторонам. Это еще что такое?

Кхык-кхык, кхык-кхык… Это кхыканье доносилось из-за печки. Мы с Селиваном переглянулись. Прошка!

Заглянув за печной закуток, я нахмурилась. Мальчишка сидел на корточках и старательно прикрывал рот ладошкой.

— Та-а-ак… Ты, что тут делаешь?!

— Не виноват я! — сразу же запричитал сорванец, прижимая руки к груди. — Я говорил ей: не пей! Да кто ж такое лакомство пить не будет? Евдокия квас на меду сделала, а я его с погреба укра-а-ал!

— Машутку квасом напоил? — я пощупала его лоб. Слава Богу, жара не было.

— Напои-и-ил… — всхлипнул Прошка. — Наказывайте меня, чего-о-о у-у-уж…

— Марш в постель! — я хотела дать ему подзатыльник, но передумала. Ему и так плохо. Все воспитательные беседы проведу потом. — Сейчас теплое молоко с маслом пить будешь!

— Я не люблю молоко с маслом! — скривился Прошка и снова закашлялся. — Не стану пить!

— Селиван, а ну-ка выпори его хорошенько! — с полной серьезностью приказала я. — Чтоб штаны не смог надеть!

— Это я сейчас… — Селиван принялся закатывать рукава, посмеиваясь в бороду. — Скидай портки, засранец!

— Изверги-и-и! Мучители-и-и! — громче прежнего завыл мальчишка, отступая к двери. — Давайте-е-е, травите своим молоком, все вытерплю-ю-ю! Измывайте-е-есь над Прошенькой!

Ну, вот и редька с медом пригодится.

Разобравшись со своим «лазаретом», я пошла в парикмахерскую, где меня уже ждали клиенты. Кто-то обратился к дядюшке, но те, кому нужна была именно моя помощь, терпеливо ждали, сидя на лавочке.

Среди них был и Семен Степанович Яичкин. Он увидел меня, пригладил усы, поправил мундир, а после сказал:

— Разговор имеется, Елена Федоровна.

— Проходите, Семен Степанович. Пока я вас буду в порядок приводить, вы мне все и расскажете, — я поздоровалась с остальными. — Добрый день. Не устали ждать?

— Да мы бы и еще подождали, Елена Федоровна! — с улыбкой ответил один из мужчин. — Я тут сказать хотел… Возьмите мою бороду!

— Зачем мне ваша борода? — засмеялась я, не понимая, о чем он толкует.

— Дык я хочу, чтобы вы ею Жюля за пояс заткнули! Когда станете с ним умениями мерятся, я свою бороду отдам, еще и нахваливать буду!

— И мы тогда придем! — загалдели другие мужики. — Слышали ведь, что несправедливость такая! Что оговаривают вас!

— Что ж, тогда сегодня я вас стричь не стану, — у меня даже сердце защемило от благодарности к этим простым людям. — Если согласится Жюль на мое предложение, я вас там и подстригу. А если откажется, приходите в воскресенье и родственников ведите. Кто с вами придет, я тому бесплатно парикмахерскую услугу окажу.

После разговора с мужчинами я как на крыльях впорхнула в парикмахерскую, где меня ждал квартальный надзиратель.

— Итак, о чем вы хотели поговорить со мной? — спросила я, надевая на него пелерину.

— Из того места, где вы жили, до того, как приехать в Москву, пришел запрос… — Семен Степанович понизил голос. — Вас разыскивает кузен. Он интересуется, проживаете ли вы у дядюшки покойного мужа.

Кузен?! Какой, к черту, кузен?! Прасковья говорила, что Елена Федоровна никаких родственников не имеет! Хотя… в жизни всякое бывает. Мало ли, почему она скрывала своего родственника. Но мне-то теперь что делать?!

Тем временем квартальный надзиратель продолжал:

— Я пришел к вам, чтобы узнать: кто этот человек. Дурных людей хватает. Ежели это правда, кузен ваш, Елена Федоровна, я немедля ответ и отправлю.

— Нет у меня никаких кузенов, — я решила держать оборону до последнего. — Не знаю, кто это родственником представляется. Страшно мне стало, Семен Степанович. Вдруг и правда кто-то дурное замыслил?

— Истинно так и есть! — неожиданно поддержал меня дядюшка, прислушивающийся все это время к нашему разговору. — Мне и племянник мой, упокой Господь его душу, писал, что у супруги его никакой родни и в помине нет! Такую и искал! С выгодой к браку подходил, чтобы родственников, окромя жены не кормить!

— Ну, ежели так, то отпишусь ему, что нет здесь такой! Никто в цирюльню Волкова не приезжал и на житье здесь не оставался! — возмущенно заявил квартальный надзиратель. — Вот сразу у меня душа ёкнула! Как только письмо это в руки взял! Ишь, ты! Повадились людей приличных окручивать!

— И правильно! — Тимофей Яковлевич, потряс ножницами. — Нечего сюда всяких приблуд зазывать!

Вроде бы проблема и разрешилась, но на душе у меня скребли кошки. Этот кузен уж точно не с неба упал.

Когда на улице запели сверчки, встречая приближающуюся ночь, я вышла на улицу, чтобы побыть в одиночестве. Хотелось посидеть в мягких сумерках, наслаждаясь тишиной.

Этот день был чересчур насыщенным. Он оставил неприятное липкое чувство, от которого хотелось отмыться.

Мое внимание привлек цокот копыт. Кто-то ехал по улице. И чем громче становился цокот, тем сильнее у меня колотилось сердце. Никогда я не имела такую чувствительность к происходящему, но теперь могла похвастаться отменной интуицией. Возможно, это особенности нового тела или…

Темный силуэт всадника появился перед калиткой и на какую-то секунду замер. Потом мужчина легко спрыгнул на землю, вызвав во мне целую гамму чувств. Давид.

Я не шевелилась и даже прекратила дышать, чтобы не выдать своего присутствия. Он тоже не спешил войти во двор. Давид некоторое время стоял у калитки, потом отвернулся, словно бы желая взлететь в седло и умчаться прочь. Но проиграл душевную борьбу.

Я резко поднялась, когда Давид вошел во двор. Нужно уйти! Сейчас же! Князь даже не заметит моего присутствия!

— Что вы здесь делаете? — мой язык как будто жил своей жизнью.

— Елена Федоровна? — Давид шагнул ко мне. — Почему вы на улице?

— Захотелось подышать свежим воздухом, — я ощутила его аромат, который донес до меня легкий вечерний ветерок. — А вот что здесь делаете вы, можно узнать?

— Я пришел сказать, что уезжаю… Мне нужно на место службы, — голос князя прозвучал хрипло и немного взволнованно. — В Москву я вернусь в конце августа.

— Желаю вам счастливого пути, ваше сиятельство, — произнесла я, стараясь, чтобы мой голос звучал ровно.

— Благодарю вас, — Давид в один шаг преодолел расстояние между нами и схватил меня за плечи. — Скажите, что всегда будете помнить о своем обещании. Сейчас же! Господи, что я делаю…

В свете луны его глаза выглядели черными провалами, а черты лица казались жесткими и немного пугающими. Страсть делала его хищником.

Я тоже не понимала, что со мной происходит. Внутри взрывались салюты, горели костры, но я не имела права дать всему этому выход.

— Конечно, я помню о своем обещании. В мои планы замужество не входит.

— Что ж, прощайте. Или скорее, до встречи… — князь отпустил меня, и на месте его горячих рук я почувствовала вечернюю прохладу.

— Да, до встречи… — выдохнула я, желая лишь одного: убежать прочь. Забраться под одеяло, чтобы отгородиться им от реальной жизни хотя бы до утра.

— Гулши чагикра[20]… - рука князя вдруг легла на мою шею, и его губы коснулись моих, подливая в бушующие костры бензин, масло, чачу и остальные легковоспламеняющиеся жидкости.

Но поцелуй продлился недолго. Давид оторвался от меня, а потом быстро пошел к калитке, с каждым шагом увеличивая пропасть между нами. Я не знаю, почему, но предчувствие говорило, что это конец…

После нашей встречи с Давидом прошло несколько дней. Я старалась не думать о нем, чтобы лишний раз не расстраиваться. Благо, что у меня было достаточно своих проблем. Они не давали пробраться в голову грустным мыслям.

Машутка переехала к Никите Мартыновичу, и я каждый день навещала девочку, чтобы справиться о ее самочувствии. Прошка, в отличие от нее, болел не сильно. Его мучил только кашель, а вот температура если и была, то небольшая.

Приходила портниха, чтобы снять мерки. Я объяснила ей, какую именно униформу хочу видеть на своих сотрудниках, на что Клавдия Прокопьевна удивленно вскинула брови.

— Очень необычно, Елена Федоровна. Может что-то попроще придумаем?

— Нет. Будем шить именно такой фасон, — твердо заявила я. — Наша парикмахерская должна отличаться от остальных.

Мне ужасно хотелось иметь униформу, однажды увиденную в одном из барбершопов. Я тогда даже на несколько минут остановилась перед большим окном, за которым работали парни и девушки, чтобы понаблюдать за ними. На ребятах были черные кители с тонкой красной каймой по краю и воротником стойкой, строгие брюки, а еще удобные фартуки с многочисленными карманами. В них прекрасно помещались аксессуары, инструменты и остальные нужные мастеру вещи.

Чтобы не провоцировать лишние разговоры, я попросила портниху, чтобы мои брюки она сделала по другой выкройке. Палаццо отлично подойдут! Они настолько широки, что их трудно отличить от юбки. Зато мне в них будет удобно. Клавдия Прокопьевна, скорее всего, была в шоке от моих странных запросов, но возражать не стала. В конце концов, хозяин — барин.

А пятничным вечером явился посыльный из салона «Красота от Жюля». Если честно, я уже решила, что никакой реакции от женоподобного парикмахера не будет. Но, видимо, мои слова задели его за живое. Письмо, которое мне передали с таким видом, будто это невесть какое одолжение гласило:

Вот это наглость! Никакого уважения, высокомерие, сквозящее в каждой строчке… Не дождешься, что я сдамся!

Меня просто распирало от гнева. Я порвала письмо на мелкие клочки и швырнула их в урну. Нужно сказать Тимофею Яковлевичу, чтобы он пригласил на воскресенье мужчин, которые предложили свою помощь. Посмотрим кто кого, парикНахер в кудрях!

В субботу я уже с утра не могла найти себе места. Мне не терпелось встретиться с купцом, который должен был нанести визит Никите Мартыновичу. У меня даже руки чесались, стоило представить, как в них окажутся флаконы с драгоценным эфирным маслом.

Прошка рвался пойти со мной, но я приказала Акулинке не сводить с него глаз. Этот шалопай такой ушлый, что и в окно вылезет. Без него я была как без рук, но таскать за собой больного ребенка уж точно не собиралась. Лечиться, лечиться и еще раз лечиться.

Никита Мартынович, как всегда, напоил меня вкусным чаем, после чего порадовал новостью: Машутке стало легче. Жар уже не терзал малышку, остался лишь кашель. Я проведала ее и отметила, что девочка чувствует себя хорошо не только физически, но и душевно. Она улыбалась, играя в кровати с целым ворохом игрушек.

— Это от Сашеньки осталось, — объяснил аптекарь. — Они долгое время на чердаке лежали, а теперь вот пригодились.

Было видно, что Никите Мартыновичу нравилось присутствие Машутки в его доме. Но мои домочадцы тоже привязались к малышке, и я немного забеспокоилась. Что, если он захочет оставить ее у себя? Но тут все-таки нужно в первую очередь прислушаться к желаниям девочки. Если Машутка решит, что здесь ей лучше, неволить я ее точно не стану.

— Тебе нравится здесь? — спросила я ее, поглаживая по головке.

— Да, дедушка хороший, — с улыбкой ответила Машутка. — Он добрый. А как там Прошка? А Туз?

— А что с ними станется? Тебя ждут. Велели передать, что скучают.

— И Туз передал? — малышка хитро посмотрела на меня.

— Конечно! Он даже со мной хотел пойти, вот только кто дом охранять будет? — я поцеловала ее маленькие ручки. — Прасковья пообещала, что как только ты выздоровеешь, она тебе новое платье сошьет.

— Фрол Львович приехал! — в комнату заглянул аптекарь. — Пойдем, Леночка, я вас познакомлю!

Я попрощалась с Машуткой и пошла за Никитой Мартыновичем, слыша густой бас, доносящийся с первого этажа. Ох, как же хотелось побыстрее заглянуть в тот самый пресловутый сундук!

Купец оказался именно таким, как я себе и представляла. Высокий, крупный с окладистой бородой и круглым животом, на котором он постоянно скрещивал свои большие руки.

— Познакомься, Фрол Львович, это Елена Федоровна Волкова. Ее очень интересует содержимое твоего сундука! — весело сказал Никита Мартынович. — У тебя там всегда много всего!

— Добрый день, — я протянула ему руку, и он, похохатывая, ее пожал. — Рада знакомству.

— И что же вы хотите найти в моем сундуке? — купец жестом приказал подтащить сундук, обтянутый кожей. Двое слуг поставили его перед нами и сразу же отошли.

— Для начала посмотреть бы… — я уже ощущала тонкий аромат, идущий от сундука. — Вы позволите?

Фрол Львович откинул крышку, весело поглядывая на меня.

— Прошу.

— О-о… — я опустилась на колени, чтобы поближе рассмотреть его содержимое. — Невероятно…

Каждый флакон был подписан, но я могла по запаху определить, что за масло у меня в руках.

— Пускай Леночка выбирает, а ты на меня запиши, — сказал аптекарь, указывая купцу на кресло. — Присаживайся, по рюмочке анисовки пропустим.

Мужчины оставили меня «чахнуть» над сундуком, но я даже не заметила, как они удалились, поглощенная практически медитативным созерцанием.

Что же выбрать? В моей голове моментально пронеслись все варианты. Может, начать с не очень сложных композиций? В две тысячи четырнадцатом году Кельвин Кляйн выпустил фланкер[21] своей легендарной «Эйфории». «Euphoria Liquid Gold», которая состояла всего из трех нот, сменяющих друг друга. Корица, черная орхидея и сандал. Этот аромат мне казался очень красивым: томным, густым, я бы сказала тёмным… Для тех, кто любит восточные оттенки в парфюмерии.

Итак. Масло корицы, орхидеи и, конечно же, сандала. Мои руки слегка подрагивали, когда я ставила флаконы на столик. Нужно взять еще что-нибудь, что можно соединить с уже выбранными мною маслами и получить новый аромат. Diptyque L'eau! О, да!

— Какая ты молодец, Оленька… — прошептала я, вспоминая, как пахнет этот шедевр парфюмерного искусства. Верхние ноты: роза, корица, средние: герань, базовые: гвоздика, сандал. Масло гвоздики у меня уже было, я взяла его у Никиты Мартыновича. Осталось масло розы и герани. Ко всему этому я взяла немного амбры, с ужасом представляя, сколько все это будет стоить.

Когда я показала мужчинам то, что выбрала, Фрол Львович удивленно покачал головой.

— Я, конечно, не стану торопить тебя с расчетом, Мартынович, но это влетит вам в копеечку… Елена Федоровна, вы хоть скажите, зачем вам такие дорогие масла и амбра? Герань и роза пусть будут от меня подарком.

— Благодарю вас, — я с трудом отвела взгляд от темных флаконов. — Мечтаю создать духи.

— Духи? Вы? — купец рассмеялся. — Ну не знаю… Мартынович, ежели охота вам за такую блажь платить, дело ваше. Но лучше бы духи у меня купили, да успокоились. Такое добро я тоже привез.

— Пускай занимается. Я в нее верю, — ответил аптекарь, весело наблюдая за мной. — Господи, да беги уже дочка, беги! Вижу ведь, что не терпится пузырьками своими натешиться!

— Спасибо вам огромное! — я обняла старика, а потом быстро пожала руки купцу. — Я забегу завтра!

Моя мечта начинала сбываться.

Всю дорогу я размышляла над тем, как бы мне побыстрее заполучить желанные ароматы. Но чтобы сделать хорошие масляные духи нужно настаивать их не менее трех недель, спиртовые тоже… Но можно ведь сделать твердые! Используя для этого пчелиный воск, который придаст духам тонкую медовую нотку. Ими можно пользоваться сразу после того, как они застынут. Хотя если все делать по правилам, даже твердые духи должны вызреть, чтобы все ароматы соединились в один. В свежем виде духи будут резковаты.

В парикмахерской меня уже ждал Тимофей Яковлевич.

— Всех собрал, Леночка! Никто от своих слов не отказался! Завтра мужики поутру к салону Жюля придут.

— Вот и хорошо. Спасибо тебе, что помог, — я совершенно не переживала по поводу завтрашнего «соревнования». Ну, никоим образом Жюль не мог меня обставить. И его высокомерие сыграет с ним плохую шутку. — Я пойду, займусь кое-чем, а ты, если сам справиться не сможешь, зови.

— Конечно, иди. Я пока и сам здесь поработаю, — дядюшка кивнул на инструменты. — Пойду в печь закину. Пусть прожарятся.

Я вошла в дом, и только сейчас до меня дошло, что мне нужна отдельная комната для изготовления ароматов. Не у печи же, где готовится пища, это делать?

Выбрав себе под работу небольшую комнату возле кухни, я попросила Селивана, чтобы он поставил там старый стол и стул. Этого пока было достаточно. Скорее всего, в этом месте когда-то была дополнительная кладовая.

У Никиты Мартыновича я выпросила два флакона для глазных капель с притертой крышкой-пипеткой и бутылочку спирта.

Таких флаконов мне нужно было иметь с десяток точно, а пока придется их мыть после каждого эфирного масла, чтобы ароматы не смешивались. Пипеток, которыми мы пользовались в будущем, увы, еще не изобрели.

Для начала я растопила восковую свечу, после чего добавила в жидкий воск базовое масло. У меня им было миндальное. Оно сделает мои духи мягче, и их будет легче наносить на кожу. А дальше началась самое любимое мною действо — смешивание ароматов.

Я подготовила несколько старых кружек без ручек для смешивания ингредиентов, а еще емкость и мыло, чтобы мыть флаконы. И начала отмерять капли, так как главное при смешивании ароматов последовательность: сначала добавляют базовые, затем средние и, наконец, верхние ноты. Идеальное соотношение: тридцать процентов верхних, пятьдесят средних и двадцать базовых нот.

Для меня это было настоящим волшебством. Именно так я ощущала происходящее, погружаясь в мир сладких, свежих, горьковатых, а порой и таинственных запахов.

Сейчас рождалась та самая «Эйфория», которая могла странным образом в жару раскрыться на моей коже цветами и горьким шоколадом. Мне хотелось танцевать, ибо ароматы воспринимались мною как музыка. Верхние ноты — изысканные аккорды корицы. Средние — вибрато черной орхидеи с ореолом таинственности. И фортиссимо древесной базы с тем самым головокружительным дыханием сандала.

Духи получились немного резковатыми, но это пройдет через некоторое время, как только ароматы подружатся между собой. Их я перелила в старую пустую пудреницу, найденную Прошкой на чердаке парикмахерской среди прочего хлама.

После того, как мои твёрдые духи отправились застывать, я занялась их масляными и спиртовыми аналогами. Заполнила флакон основой, добавила эфирных масел, взбалтывая после каждого, а потом к ним «присоединилась» амбра для стойкости аромата. Сама по себе она привносила в духи теплый, сладкий и сексуальный аромат, обладающий нотами ванили, мускуса, сандалового дерева и других пряностей. Хорошенько встряхнув флакон, я убрала его в темное место, чтобы дать настояться.

С третьим вариантом я спешить не стала, решив сначала настоять амбру на спирту. По истечении десяти дней добавлю туда эфирные масла и вуаля, стойкий аромат обеспечен!

Перед тем как отправиться спать, я попросила Прасковью, чтобы она завила мои волосы на папильотки[22]. Красоты много не бывает, тем более на поле боя.

Стоило моей голове коснуться подушки, по телу моментально разлилась сладкая нега. Все-таки дай человеку заняться любимым делом, и сразу все начинает видеться в другом свете. Перед тем как погрузиться в глубокий сон, я вспомнила о Минодоре. Завтра вечером обязательно загляну к ней…

Проснувшись рано утром, я была готова к бою. Даже начинающая портиться погода не могла повлиять на мое чудесное настроение. Размявшись на прохладной травке, я приняла душ и, позавтракав, уселась перед зеркалом. Сегодня я должна быть хороша не только в своих умениях, но и в остальном тоже!

— Давайте красиво волосы уложим? — предложила Акулина, освобождая мои рыжие локоны от папильоток. — Вам гордиться надобно такой копной, а не в узел ее собирать. «Домашний ангел»… назвали-то как! Тьфу!

— Давай, — весело согласилась я. — Покажем этим снобам, что Стриж не простая птичка!

Вскоре отражение в зеркале разительно изменилось. Мою головушку украшали мягкие локоны, красиво струящиеся по плечам и спине огненной лавиной. На щеки я нанесла немного румян. Совсем чуть-чуть, чтобы придать внешности задорности. Кстати, щечки вместе с остальными частями тела округлились, и я уже не была похожа на бледную козявку с тонкими ножками. Молоко, деревенское масло и пироги Евдокии сделали свое дело. Теперь главное — не увлекаться.

Надев светлое платье в нежный цветочек, я нанесла духи на точки пульса: запястья, внутреннюю поверхность локтя и на заднюю сторону шеи. Ведь аромат усиливается если нанести его на те места, где кровь пульсирует близко к коже. Теперь все.

Подержав на руках Танечку, я заглянула к Прошке. Мальчишка моментально сел в кровати.

— Еленочка Федоровна, так не честно! Я тоже хочу посмотреть, как вы этого Жюля за пояс заткнете!

— Ты еще болен. А на улице дождь собирается. Что я с тобой буду делать, если сляжешь совсем? — я улыбнулась ему. — Ты ведь не чужой для меня мальчик.

— Все равно это неправильно… — надулся Прошка. — Ежели хочется!

— Итак, запомни. Елена Федоровна всегда права — раз, — я загнула указательный палец, а потом и средний. — Два: если Елена Федоровна не права, возвращаемся к первому пальцу.

Я погрозила им мальчишке, но тот обиженно отвернулся. Куплю ему на обратном пути леденцов, и он тут же растает. Положив в ридикюль масла для бороды, я спустилась вниз, где меня уже ждали домочадцы.

Они пожелали мне удачи, Прасковья перекрестила меня и я вышла за калитку, тихо напевая:

— Начинаю я с пробежки. Вольная борьба! Разминаю шею, уши, Вольная борьба! Околдован я тобою, Вольная борьба! Проход в ноги выполняю,

Вольная борьба! Вольная борьба, Вспоминаю — умираю! Вольная борьба, Я только о бросках мечтаю! Вольная борьба, Самая прекрасная, Вольная борьба! Вольная борьба! Вольная борьба-а-а-а!

А над крышами домов росла большая темная туча, похожая на чёрную папаху горца. Впереди нее клубились белёсые, плотные облака, и луч солнца, пробившийся сквозь них, мягко скользнул по лицу. Взметнувшийся вихрь поднял с дороги пыль, и я пошла быстрее. Вымокнуть под дождем не входило в мои планы.

У салона Жюля меня уже ждали мои бородатые «модели». Мужикам явно было неловко, но они стоически переносили сие неудобство: стоять возле богатого салона. Но их стойкость делала им честь.

— Доброе утро, Елена Федоровна! — в один голос поздоровались они, снимая картузы.

— Доброе! — весело ответила я. — Спасибо, что пришли!

— Дык, обещали! Как можно… Слово мужика твёрже камня!

— Подождите меня здесь. Я сейчас вернусь, — попросила я, направляясь к двери. — Предупрежу, что мы пришли.

Стоило мне войти внутрь, как взгляды всех присутствующих в салоне с любопытством вперились в меня. Ого! Похоже, Жюль постарался и собрал всех своих клиентов! Ну а что? Представление ожидалось не хуже, чем дают в Большом!

— О-о… а вот и наша гостья! — хозяин салона выплыл из-за горшка с фикусом. — Я уж думал, что вы не придёте!

В этот день Жюль выглядел еще «шикарнее», чем обычно. Он явно готовился.

Разделенные на ровный пробор волосы модный мастер завил в упругие кудри, которые почему-то начинались от ушей. Верх же был напомажен и прилизан, что делало его похожим на пуделя. В монокле отражался красный плафон керосиновой лампы, и он выглядел как глаз бедняги терминатора, с которого полицейские в стычке сорвали светофильтр. Жилет невероятно голубого цвета с яркими птицами практически ослеплял… Боже… он так вырядился, чтобы внушить ужас врагу в моём лице, вселить в меня страх и отчаяние? Это напоминало боевую раскраску индейцев, которую они наносили перед схваткой. Чингачгук прилизанный…

— Почему вы так решили? Может из-за письма, которое прислали мне намедни? — сладко улыбнулась я. — В котором просили не приходить? Ну не стоит так переживать, я всё понимаю… Каждый может запаниковать, когда на кону его репутация. Особенно, когда кудри выходят из моды, а больше ничего и не умеешь…

Люди в зале зашептались. Кто-то приглушенно засмеялся.

— Начнём? — Жюль покраснел от гнева. — Хватит веселить народ, пора показать свои умения!

— Начнём, — я открыла дверь и крикнула: — Мужчины, проходите!

В салоне воцарилась тишина, иногда нарушаемая перешептыванием собравшихся в нем. Любопытство просто зашкаливало. Мне даже казалось, что я чувствую на физическом уровне эту жажду стать свидетелем какой-то сенсации или скандала. Общество не менялось ни в какие времена.

Мужчины вошли в зал и неловко затоптались у порога, сжимая в рабочих руках головные уборы.

— Итак, Елена Федоровна, это и есть ваши клиенты? — насмешливо произнес Жюль. — Как интересно… Осталось пригласить моих моделей. Мишель, прошу вас!

Я с интересом наблюдала, как из-за красивых парчовых штор появляются молодые люди такой же наружности, как и хозяин салона. Они выстроились в ряд перед обычными работягами, не особо скрывая своей брезгливости. Господи, где он их набрал? Вряд ли бы в этом мероприятии стали участвовать люди с положением… Скорее всего, напомаженные мужчины принадлежали к более низким слоям общества, но стремящиеся выглядеть как московские «денди».

В глазах Жюля мелькнуло превосходство. Видимо, он считал, что находится в заведомо выигрышном положении. Но вот я была другого мнения.

— Предлагаю всем зрителям пересесть на приготовленные для вас стулья у дальней стены, — сказал он, обращаясь к клиентам. — Чтобы вы могли насладиться этим представлением, которого так жаждала мадам Волкова!

Фу! Он и меня назвал на иностранный манер! Вот же мерзкий мужичонка!

— У меня нет никакого желания становиться «мадам», — холодно произнесла я. — Русской женщине не пристало отзываться на заграничные обращения.

— Да уж… это моя оплошность… — скривился Жюль. — Мадам вы не станете, даже если вас удочерит король Франции!

Я окинула его надменным взглядом, но ничего не ответила. Еще не хватало опускаться на его уровень.

Тем временем зрители пересели на стулья, которые слуги расставили так, чтобы центр салона оставался на виду и Жюль манерно вскинул свои беленькие ручки.

— Начнем же! В одно кресло садится моя модель, во второе модель цирюльницы Волковой! И так все три человека! Прошу вас, Елена Федоровна, займите свое место слева.

Из подсобного помещения показались несколько помощников, и я удивленно поинтересовалась:

— Вы будете пользоваться их услугами?

— А как ты думала? — оскалился он в неприятной ухмылке. — Мне по статусу положено. Нужно соображение иметь, прежде чем затевать что-то!

— Прошу прощения! Разрешите? Благодарствую!

Услышав знакомый голосок, я медленно повернулась к дверям. Ё-маё… Между мужчинами лавировал Прошка с деловитой мордашкой. Его волосы были идеально уложены, а чистая рубаха все еще хранила на себе складки от хранения в сундуке. Он ее при мне еще ни разу не надевал, пояснив, что рубаха для серьезных мероприятий. В церковь на большие праздники или на чьи-то похороны. Штаны Прошки с лоснящимися коленками Акулинка видимо выгладила чугунным утюгом, и они засияли пуще прежнего, складками ложась на новые боты.

Он подошел ко мне, взял за руку, после чего непонятно зачем поклонился во все стороны.

— Прохор Лукьянович Лобяшкин. Помощник Елены Федоровны.

По залу пронесся хохот, но мальчишка совершенно не смущался. Он осмотрел столик с инструментами, таз и проверил полотенца. Я же находилась в таком шоке, что не могла вымолвить и слова. Ну, вот как? Как бороться с ним? Хотя, наверное, делать этого и не стоило. Такого парня, как Прохор, еще поискать нужно.

— С таким-то помощником вы, несомненно, одержите победу! — неестественно высоко засмеялся Жюль. — Желаю удачи!

— И не сумлевайтесь, — спокойно произнес Прохор. — Удача сама не приходит: ее работа за руку приводит.

Мне хотелось его расцеловать.

И началось…

Жюль пригласил в кресло Мишеля со странной прической с косым пробором и все теми же неизменными кудрями.

— Сейчас я покажу вам прическу под названием «Елисейские поля»! — объявил хозяин салона, демонстрируя в улыбке мелкие зубы. — Она популярна во Франции, и ее носит даже сам король Луи Наполеон третий!

Ага, как же! Ходит король в буклях. Вот кому он это заряжает?

Тем временем Жюль повернулся ко мне, давая понять, что я тоже должна анонсировать свою предстоящую работу.

Мой взгляд за долю секунды оценил «что почём». Я жестом пригласила самого заросшего мужчину и весело объявила:

— Сегодня я хочу познакомить вас с прической под названием андеркат! Она относится к числу стрижек, не требующих укладки, что будет очень удобно для мужчин с прямыми волосами, которым надоело устраивать на голове «Елисейские поля»! К ней подойдет конусообразная борода, например такая, как «утиный хвост». Это настоящая находка для ярких мужчин, но она требует ухода. Для этого есть специальные масла. Их я тоже использую после того, как приведу бороду в порядок.

Мы взялись за работу и головы зрителей только и успевали поворачиваться то влево, то вправо. Прошка оперативно подавал мне горячие полотенца, носил воду и все это с таким видом, будто обслуживал того самого пресловутого Наполеона третьего.

Со стороны Жюля несло палеными волосами, какими-то сладковатыми отдушками. Он что-то шипел своим помощникам, требовал сахарную воду и явно нервничал.

— Я закончил! — он махнул рукой, отгоняя слуг. — «Елисейские поля», дамы и господа!

Мишель встал, и хозяин салона повел его ближе к зрителям.

— Пусть меня Господь милует… — прошептал Прошка, наблюдая за ними. — Такое на башке носить…

Теперь пробор на голове Мишеля начинался возле уха, накрывая голову кудрями, которые походили на покореженную горячим пластмассу. Сахарной воды Жюль не пожалел и такую прическу можно было смело носить вместо головного убора.

— Шикарная волна! Шикарная! — повторял Жюль, получая удовольствие от своего шедевра. — С такой прической вы будете вызывать восхищение во всех модных салонах Москвы и Петербурга!

Кто-то даже начал хлопать ему, выражая восторг. Ну а как? Естественно у модного парикмахера были свои поклонники. Да и мода как раз подразумевала такие вот кандибоберы. Это я со своим новаторством наглым образом ворвалась в их кудрявый мирок.

Они, наконец, вернулись на свое место, и я подбадривающее улыбнувшись своему клиенту, шепнула:

— Не смущайтесь. Вы отлично выглядите.

И это было действительно так. Молодой мужчина сам по себе оказался с приятной внешностью, а модная прическа вообще преобразила его. Надень на него стильные шмотки из двадцать первого века и все, брутальный красавчик готов!

— Невероятно! — воскликнула женщина в шляпке, украшенной цветами. — Это нечто совсем необычное! Но как фасонисто!

— Вы только посмотрите! — произнес следом мужчина с тростью. — Это ведь садовник Разумовских! Господь свидетель, встреть я его на улице, подумал бы, что передо мной англичанин!

Я покосилась на Жюля. Тот покраснел до корней своих напомаженных волос, излучая ярость. Но ему все же удалось взять себя в руки.

— Продолжим! Анатоль, прошу вас! — он пригласил вторую модель, швыряя слугам пелерину после Мишеля. — Вторая прическа «Рандеву на берегу Сены»! Очень романтичная! Она не оставит равнодушной ни одну барышню!

Жюль стрельнул в меня злобным взглядом. На его лбу выступили капли пота, и он смахнул их кружевным платочком. Похоже, все пошло не так, как он себе представлял.

Я же снова посмотрела на своих мужчин и обратила внимание на то, что у одного из них волосы волнистые. Романтики, говоришь, отсыпать тебе? Так держи!

Кивнув молодому человеку, я повернулась к зрителям.

— Небрежный боб. Идеальный вариант, который понравится всем. Такая прическа сделает любого мужчину непосредственным, творческим и романтичным. А так как у этой модели тоже есть растительность на лице, то ее можно подстричь на манер «лощеной бороды».

Работа закипела. Мы с Прошкой действовали слаженно, а вот Жюль покрикивал на своих помощников. Они от этого волновались еще сильнее: роняли инструменты, спотыкались. И мне было жаль их. Перед тем как закончить свое «Рандеву» парикмахер умудрился прижечь щипцами ухо Анатолю. Тот тоненько вскрикнул, но тут же замолчал, вытаращив глаза.

— «Рандеву на берегу Сены»! — как-то чересчур визгливо объявил Жюль, подталкивая молодого человека вперед. — Французский шик! Шарман!

Теперь кудри были собраны вверх, открывая некрасивые уши модели и крупный нос Анатоля стал еще сильнее бросаться в глаза. Ко всему парикмахер подстриг ему челку так коротко, что я, не выдержав, прыснула. Такая была у меня в четыре года, когда я оболванила сама себя. Я начинала подозревать, что все эти прически со странными названиями он выдумал сам. Креативность Жюля зашкаливала, но все эти «прогрессивные веяния» в мире парикмахерского искусства давались ему из рук вон плохо. Завивал бы себе кудри дамам, предлагал бы им пудру и помады, так нет же…

Боб с «лощенной бородой» вызвали овации. Некоторые мужчины даже подошли ближе, чтобы лучше рассмотреть мою работу. К Мишелю и Анатолю не подходил никто.

И тут случилось то, чего я, в принципе, и ожидала. Такие люди не могут соревноваться честно.

— Ах, ты гаденыш! — вопль Жюля заставил всех обернуться.

Он держал за ухо Прошку, оттопырив мизинец, и выворачивал его так, что у мальчишки выступили слезы на глазах.

— Он украл мои запонки! Я снял их, чтобы подвернуть рукава и положил на столик!

Я бросилась к ним, стараясь хоть что-то разглядеть сквозь красную пелену гнева, застилающую глаза. Схватив Жюля за мизинец, я выгнула его так, что тот завопил дурным голосом и отпустил Прохора.

— Он не мог взять чужое! Не смейте оговаривать мальчика!

— Ну, конечно! Что вы еще могли сказать! — парикмахер посмотрел на одного из помощников. — Егор видел, как он стащил их и положил под полотенце!

Мужчина закивал, пряча глаза.

Я подошла к столику и, подняв полотенце, увидела запонки.

— Я не брал! Не брал! — воскликнул Прошка. — Еленочка Федоровна!

— Зовите полицейского, — процедил Жюль. В его глазах промелькнула насмешка. — Пусть заберет этого гаденыша.

— Никто никого не заберет! — я толкнула Прошку за спину. — Вы мерзкий, трусливый человек! Разве можно оговаривать ребенка?!

— Пришли сюда из своей грязной конуры и пытаешься убедить всех, что ни в чем не виноваты? — парикмахер посмотрел на собравшихся, ища поддержки. — Нищета. Воры!

— Аккуратнее со словами, Жюль!

Женский голос показался мне знакомым. И когда девушка вышла из-за мужских спин, я непроизвольно улыбнулась. Ксения Александровна Алпатова. Та самая девушка, что приходила ко мне перед венчанием с судьей.

— Что такое? Разве я не имею права защищать свое имущество? — Жюль побледнел. — Ксения Александровна…

— Я видела, как твой слуга положил запонки под полотенце, — неожиданно заявила она, хмуря красивые брови. — Как не стыдно!

Теперь парикмахер вспыхнул. Его глаза забегали, но сказать в свое оправдание ему было нечего.

— Пойдемте, Елена Федоровна, — девушка взяла меня под локоть. — Здесь нам нечего делать.

Я повернулась к оставшемуся без прически мужчине и сказала:

— Приходите после трех к нам. В цирюльню Волковых. Я все сделаю.

После чего взяла Прошку за руку, и мы покинули салон.

Экипаж Ксении Алпатовой стоял неподалеку от салона Жюля. Кучер увидел нас, потом посмотрел на небо и накинул на голову глубокий капюшон плотного плаща. Супруга судьи предложила мне проехать в ее экипаже, и я не отказалась. Хотелось скрыться от чужих глаз. В душе бушевала буря. Да и на улице тоже. Гроза все-таки разразилась нешуточная. Если до этого с неба падали одинокие прохладные капли, то стоило нам забраться в карету, как начался ливень.

Ксения порылась в ридикюле и протянула Прошке маленькую жестяную коробочку с «Монпансье».

— Держи. Ты сильный мальчик.

— Конечно. Потому что я будущий мужчина, — Прошке хотелось плакать, я видела это по его глазам. И скорее всего от обиды, а не от боли.

— Ты уже мужчина, — улыбнулась ему девушка. — Самый настоящий.

Мальчишка немного приободрился и занялся конфетами. Он положил один леденец в рот, блаженно сощурился, а потом засунул коробочку в карман штанов. Я была уверена, что он помчится с «Монпансье» к Машутке.

— Вы тоже не принимайте близко к сердцу случившееся, — Ксения посмотрела на меня добрыми глазами. — Все прекрасно поняли, что произошло. Жюль сам себе наступил на павлиний хвост.

— Я не из обидчивых, — усмехнулась я. — Такие люди вызывают во мне гнев и брезгливость.

— Думаю, Жюль получил хороший урок. Вопрос лишь в том: понял ли он хоть что-то… Если честно, я сомневаюсь, — с грустью произнесла девушка. — Это такая порода людей. Не обращайте внимания на его выпады, живите собственной жизнью и добивайтесь успехов несмотря, ни на что.

— Благодарю вас за поддержку, — ответила я, чувствуя, как гнев спадает. Действительно, кто он такой, чтобы из-за него портить себе настроение? Слизняк.

— Елена Федоровна, разрешите поинтересоваться, что у вас за духи? — вдруг спросила Ксения. — Я никогда ранее не слышала этого аромата… Очень необычно.

— Я сделала их сама. Они называются «Эйфория», — мне было очень приятно, что она обратила внимание.

— Сами? — удивилась девушка. — Неожиданно… Вы умеете смешивать ароматы?

— Да. Мне нравится это делать. Жаль, что из-за дороговизны эфирных масел не получается создавать много других запахов, — ответила я, и Ксения вдруг поинтересовалась:

— А вы могли бы создать уникальный аромат именно для меня?

— Да. Конечно, — я внимательно посмотрела на нее. Брюнетка с карими глазами, в которых тепло светились янтарные крапинки. — Я даже знаю, как он должен звучать.

Шанель номер пять. Классика!

— Что вам нужно, чтобы создать для меня аромат? — было видно, что Ксения загорелась идеей заполучить духи, которых ни у кого еще нет.

— Мне нужно масло лимона, бергамота, нероли, ванили, иланг-иланг, жасмина, ландыша, ветивера и обязательно немного мускуса. Сандал, роза и амбра у меня есть, — на удивление быстро, я вспомнила составляющие Шанели. Хотя в этом не было ничего странного. Их я из эфирных масел создала самыми первыми.

— Я куплю вам эти масла. Сколько вы возьмете за свою работу?

От радости я чуть не подпрыгнула на сидении. Мой первый заказ!

— Нисколько. Но с условием, что вы оставите мне эфирные масла, — ответила я, приходя в восторг от того, что у меня могут появиться новые ингредиенты для моих экспериментов.

— Да ради Бога! Мне-то они зачем? — засмеялась Ксения. — У меня есть еще одно пожелание.

— Да, я слушаю вас.

— Если духи мне понравятся, назовите их моим именем, — девушка сложила руки в умоляющем жесте. — Прошу вас! Мне будет так приятно!

Что ж, прости меня Эрнест Бо[23], но твои духи теперь будут называться «Ксения». Возможно, это было нечестно по отношению к знаменитому парфюмеру, но я быстро себя успокоила. Нет, я не украла его аромат, а дала ему возможность создать что-то новое! Мало ли… может, в будущем появится нечто куда более вкусное, чем Шанель № 5. Да и вообще, вряд ли моя «Ксения» будет полностью идентична со знаменитыми духами. Эрнест Бо использовал альдегиды[24], которые помогали добиться более выгодного тона, яркого и одновременно чистого.

— Я не против. Духи должны носить имя той, кому они изначально предназначались, — ответила я, вызвав у супруги судьи настоящий восторг. Она радовалась, как ребенок, получивший долгожданную игрушку.

Перед тем как мы с Прошкой покинули экипаж, Ксения сказала:

— Елена Федоровна, я пришлю к вам слугу. Передайте ему список с маслами.

— Хорошо, — ответила я, чувствуя к ней расположение. — До скорой встречи.

Уже на крыльце парикмахерской, я поняла, что внутри что-то происходит. Кто-то громко разговаривал, ему отвечал визгливый голос дядюшки, и у меня появилось подозрение, что нагрянули очередные неприятности. Таким тоном Тимофей Яковлевич изъяснялся, находясь во взволнованном состоянии.

— Ох, не нравится мне это… — прошептал Прошка. — Еленочка Федоровна и улица наша тесной стала… Вона карет сколько!

Витая в облаках я даже не заметила этого и, оглянувшись, убедилась, что Прохор прав. Четыре экипажа стояли по ту сторону улицы, загромождая проезд.

Приготовившись дать отпор всем, кто пришел со злом в мой дом, я почти ворвалась в зал. Прошка влетел следом и встал передо мной, будто это не ему недавно накрутили ухо. Но я ошиблась. В парикмахерской происходило совершенно другое! Это были клиенты! Они примчались сюда быстрее меня, и бедный Тимофей Яковлевич не знал, что со всем этим делать.

— А вот и она! — облегченно воскликнул дядюшка. — Елена Федоровна, господа хотят, чтобы ты их обслужила!

— Да? — я растерянно посмотрела на шестерых мужчин, толпившихся в небольшом зале. — Что ж… это хорошо…

Желающие парикмахерских услуг были людьми совершенно другого положения, чем обычные мои клиенты. Видимо, они пришли из салона Жюля после наших с ним соревнований. Значит, нужно обслужить их на высшем уровне.

— Тимофей Яковлевич, усадите мужчин, чтобы они не мешали мне работать, — я быстро пришла в себя и начала раздавать распоряжения. — Предложи им чай или кофе, Прохор…

Но Прошке не нужны были мои указы. Мальчишка уже умчался на кухню за горячей водой.

Пока я подготавливала рабочее место, заметила, что мужчины с интересом рассматривают парикмахерскую. На их лице не было ни грамма брезгливости и презрения. Да и откуда им был взяться? Я могла гордиться своим детищем. В зале было чисто, пахло свежестью. В шкафах-сундуках сияли белизной полотенца и пелерины. Зеркала сияли. Мебель, натертая воском с добавлением лимонного сока, тоже. А инструменты были аккуратно сложены в чехлы. Никаких мышей, тараканов и грязи. Ложь Жюля становилась все более явственной. А приход этих людей лишь повышал мой рейтинг.

Бывшие клиенты Жюля ушли от меня без кудрей, без блеска помады для волос, но, похоже, им это нравилось. Думаю, мужчинам пришлось по душе чувствовать под рукой живые пряди, а не черствый блин. Один из них носил небольшую бородку, и я предложила ему оформить ее в стиле классической эспаньолки. От масла он вообще пришел в восторг и пел мне дифирамбы целых пять минут, пока его не увели более сдержанные друзья.

Когда парикмахерская опустела, я устало опустилась в кресло. Но никакой разбитости я не чувствовала, мне нравилось все, что происходило. Мне хотелось работать!

Домочадцы собрались вокруг меня, принялись поздравлять, радуясь от всей души. По-простому, но так открыто и чисто… Видимо, Прошка им рассказал все, что произошло в салоне Жюля.

— Нам нужен праздник! — вдруг заявил дядюшка. — Отметим так, чтобы ноги от пляски болели!

— Ого! — засмеялась я. — Мы еще, и плясать станем?

— Станем! — Прасковья стукнула костылем. — Еще как станем!

— Ну, значит, завтра и устроим себе выходной! — согласилась я. — А почему бы и нет?

— Эх, я такой стол накрою, что даже господа позавидуют! — Евдокия тоже раздухарилась. — Запеку гуся, напеку пирогов! Окуньков пожарю!

За окном снова загрохотало, а вместе с раскатом грома раздался тревожный стук в дверь. Это почувствовали все без исключения. Прошка отодвинул задвижку, и в парикмахерскую вошел посетитель в мокром плаще. Никита Мартынович! У меня защемило сердце при виде его глаз. Он вдруг опустился в кресло и зарыдал, сжимая в руке очки.

— Нет больше дома у меня… Где мы с Сашенькой жили… И аптеки нет…

— Что случилось?! — я бросилась к нему, и он протянул мне какую-то скомканную бумагу.

Я пробежала по написанному быстрым взглядом. Ах, ты ж… Семейство Жлобиных выкупило земли, на которых стоял дом и аптека. Теперь они прислали оповещение, чтобы Никита Мартынович покинул их собственность завтра к обеду. Пока мне было трудно что-то понять, кроме одного: несомненно, это какая-то афёра! Но что мог сделать простой аптекарь против влиятельного купца?

Купец Жлобин вошел в дом и, окинув недовольным взглядом супругу, вместо приветствия спросил:

— Ты что ж, мать, совсем девку распустила, а?

— Василий Гаврилович, дорогой, да я и помыслить не могла, что она, охламонка эдакая, сотворит такое! — охнула Степанида Пантелеймоновна. — Какая муха ее укусила, не пойму!

— Разберемся… — купец направился в гостиную. — Скажи, чтобы на стол накрывали! Опосля дороги перекусить хочу! А потом и к дочери на беседу… Ты посмотри на нее… Вздумала супротив родной семьи голову поднимать? Ничего… ничего… я ей устрою…

Степанида Пантелеймоновна помчалась на кухню, не заметив, что на самом верху лестницы стоит Минодора, прислушиваясь к происходящему. Девушка испуганно закусила губу, а потом быстро пошла в свою комнату.

Жлобин налил себе рюмку водки, облизнулся, бросив взгляд на тоненькие пластиночки сала на темном ржаном хлебе. Но только он поднес рюмку ко рту, как в дверях появился слуга.

— Чего тебе? — купец недовольно взглянул на него.

— Василий Гаврилович, к вам гость, — слуга растерянно развел руками.

— Какой еще гость? С дороги отдохнуть не дадут! — Жлобин поставил рюмку на стол. — Кто?!

— Говорит, что сыщик! Жариков Артемий Осипович. О!

— Сыщик? — удивился Василий Гаврилович. — Ну, проси. Чего уж… Сыщик, етить-колотить…

Через несколько минут в столовую вошел молодой человек приятной наружности и, вежливо склонив голову, поздоровался:

— Добрый день, Василий Гаврилович. Позвольте к вам обратиться.

— Чего это от меня сыщику понадобилось? — купец нахмурился.

— Я о Минодоре Васильевне поговорить пришел, — молодой человек смело уставился на него упрямым взглядом.

— А с ней-то что? — Жлобин напрягся. — Присаживайтесь, Артемий Осипович, да поведайте, наконец, с чем пришли!

— Жениться я на ней хочу, — выпалил сыщик, усаживаясь на краешек стула. — И настроен я решительно.

Василий Гаврилович, несколько секунд молча смотрел на него, а потом громко захохотал, хлопая себя по коленям.

— Ты? Ты-ы?! На купеческой дочери?! Совсем ополоумел?!

— А вы меня не оскорбляйте, Василий Гаврилович… Я ведь и ответить могу… Только мой ответ вам, ой, как не понравится! — Артемий скривил губы в хищной ухмылке. — Я ведь пока ожидал вашего приезда, не поленился, да узнал кое-что.

Жлобин перестал смеяться, и в его глазах полыхнула злость.

— Ты мне угрожать надумал, прыщ? Псина легавая?

— А я ведь знаю, какие вы махинации со спитым чаем устраиваете. Скупаете в трактирах и ресторанах использованную заварку, сушите ее и продаете по цене нормального чая, — сыщик говорил спокойно, даже немного насмешливо. — О масле и говорить, наверное, не стоит, да, Василий Гаврилович? Как вы в бочки камни для весу кладете… Продолжать?

— Ах, ты… — Жлобин побагровел. Его кулаки сжались. — Да я тебя…

Но вдруг он рассмеялся. Хохотал долго, раскатисто, после чего сказал:

— Ну и ловкач… ловкач… Давай-ка выпьем.

Он плеснул водки в кружку, приготовленную для чая, и мужчины выпили.

— А может, и обсудим дело-то твое, с которым ты заявился… — Василий Гаврилович внимательно посмотрел на наглого сыщика. — Пригодишься ведь. Рвач.

Артемий довольно ухмыльнулся. Похоже, все сработало. Прощай, бедность. Он ведь о Минодоре знал все. Интересовался, с кем полюбовница князя грузинского дружбу водит. Мысль пришла неожиданно, и какой же сладкой она была… Корову эту окрутить — много ума не надо. Зато потом всю жизнь как сыр в масле катайся!

Минодора не могла усидеть на месте. Она ходила по комнате из угла в угол и отчаянно переживала о своем будущем. Интересно, о чем говорят батюшка и маменька?

Девушка не выдержала и все же покинула свое убежище. Осторожно спустившись по лестнице в переднюю, Минодора вдруг остановилась, услышав голоса. Это точно не маменька… Разговаривают двое мужчин.

Она тихо вошла в гостиную, потом приблизилась к приоткрытой двери столовой и заглянула внутрь. Сыщик! Он здесь! Сердце девушки заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Господи, помоги! Как же он быстро прознал, что батюшка приехал! И часа не прошло!

Минодора прислушалась. Мужчины говорили о ней! И отец не злился… Как странно… Батюшка потчевал гостя водкой, смеялся своим густым раскатистым басом и все это выглядело как посиделки двух давних друзей.

— Сейчас прикажу, чтобы Дору позвали, — вдруг сказал Василий Гаврилович. — Небось, обрадуется-то девка.

Девушка испуганно отпрянула от двери и помчалась обратно в комнату. От волнения у нее темнело в глазах. Казалось, еще секунда, и она потеряет сознание.

Забежав в комнату, Минодора бросилась к зеркалу, быстро припудрила раскрасневшееся лицо, поправила волосы и схватила книгу. Как только она села на кровать, в дверь постучали.

— Да, кто там?!

Вошла служанка и радостным голосом объявила:

— Минодора Васильевна, вас батюшка видеть желают! Немедля!

— Иду, — девушка отложила книгу, не спеша поднялась, огладила юбку и лишь потом вышла в коридор. Волнение не покидало ее.

— А вот и голуба наша! — воскликнул батюшка, когда она вошла в столовую. — Ну что, Дорушка, вот и жених явился. Говорит, жить без тебя ему невмоготу. Что скажешь?

Счастье затопило ее горячей волной, и Минодора кивнула, не глядя на Артемия.

— Я согласна, батюшка.

— Вот и отлично. Присылай сватов, Артемий Осипович, — купец звонко хлопнул в ладоши и крикнул слугам: — Несите водки еще и закуски поболее! Да Степаниду Пантелеймоновну покличьте!

Девушка подняла глаза, чтобы взглянуть на возлюбленного. Как же это батюшка согласился? Что такого сказал ему сыщик? И тут ее словно кипятком обдало. Артемий смотрел на нее, как-то странно… Минодора сначала не могла найти определение его взгляду, а потом похолодела. Он смотрел на нее с брезгливостью! Именно ее она видела во взгляде Сергея Фролова, когда пыталась взять молодого человека нахрапом в саду.

Но как только их глаза встретились, взгляд Артемия моментально изменился. В нем появилось восхищение, нежность и нечто такое приторное, отчего сводило скулы.

— Иди, дочка, к нам, — позвал ее Василий Гаврилович. — Чего ты в дверях замерла? От счастья дар речи потеряла?

Сыщик поднялся и направился к ней, а Минодора не могла сдвинуться с места. В ее душе бушевало такое смятение, что на глаза выступили непрошеные слезы. Нет, она не могла ошибиться… Артемий брезговал ею. Для него она была той же Квашней, как и для остальных. Но тогда зачем все это? Зачем он говорил слова любви? Зачем целовал?

— Прошу вас, Минодора Васильевна, — новоиспеченный жених подал ей руку. — Пожалуйте к столу. А это что у вас на шее? Неужто склаваж[25] с бриллиантами?

Девушка машинально положила руку на украшение. Его и серьги с жемчугом она оставила, чтобы отсутствие украшений не бросилось маменьке в глаза.

— Я за него целое состояние отдал! — с гордостью произнес Василий Гаврилович. — Дочь моя ничем не обижена!

Минодора не понимала, что происходит. Алчность во взгляде Артемия совсем испугала ее. Она нахмурилась, а потом ее брови взлетели вверх.

Ах, вот зачем я понадобилась… Вот тебе и влюбленный! А какие слова говорил! Соловьем заливался! Ну, ничего… Даже если удалось батюшку уговорить, то с ней так просто не сладить!

Сердце девушки разрывалось от боли, перед глазами стоял туман от слез, и она судорожно вздохнула, сдерживая рыдания. Жизнь не переставала бить ее. Да все по тому же месту.

Артемий помог Минодоре устроиться за столом, ухаживая, как заправский джентльмен. Василий Гаврилович некоторое время наблюдал за ними, а потом сказал:

— Что-то я радости на твоем лице не вижу, Дорушка. Жених твой говорит, что полюбили вы взаимно, а у тебя глаза на мокром месте.

— Это от волнения! — быстро ответил вместо нее сыщик. — Не верила, что вы нам позволите венчаться!

Минодора приготовилась было сказать пару ласковых, но вдруг замерла, изумленно глядя на Артемия. Господи… нужно срочно бежать к Елене. Только она сможет помочь! Беда!

— Да, папенька. Артемий прав. Волнуюсь я… Сердце заходится… — она улыбнулась отцу. — Ничего, пройдет скоро.

— Пройдет, пройдет! — захохотал купец. — Любовь — дело проходящее! Пролетит, будто лебедь мимо! Крылом по лицу чиркнет, и поминай как звали!

В столовую вошла Степанида Пантелеймоновна. Она не понимала, что происходит, взволнованно кутаясь в легкую шаль.

— Звал, Василий Гаврилович?

— Иди, мать, познакомься. Будущий зять, — купец поднялся и похлопал Артемия по плечу. — Будем к свадьбе готовиться.

— Как это? — опешила бедная женщина. — Откуда жених?

— Это ты у дочери спроси! — Василий Гаврилович вернулся на место. — Где эти молодые только и успевают снюхаться! Одному Богу известно!

А Минодора не сводила взгляда с Артемия. Ее руки под столом нервно комкали салфетку. Когда же все это закончится?! Как же ей нужна была Елена! Возможно, скоро случится что-то дурное, чего уже невозможно будет исправить… Как бы под стол заглянуть, чтобы ноги сыщика увидеть? Вот правда и вскроется!

Евдокия принесла аптекарю мятного чая, и пока он пил, я размышляла. Понятно, что мы его в беде не оставим. Вот только нужно не только дать Никите Мартыновичу крышу над головой, но и сделать все, чтобы аптека не прекратила свое существование.

— Никита Мартынович, мы завтра утром поможем вам переехать к нам, — сказала я, приняв решение. — На улице вы точно не останетесь.

— Да что ж я буду только место занимать? — грустно спросил он. — Без дохода я просто старый человек. Обуза.

— Не говорите так! — строго сказала я. — Вы для нас не обуза! А аптека никуда не денется. Мы ее откроем здесь!

— Как это здесь? — удивился Никита Мартынович. — Где?

— А в доме, — улыбнулась я. Эта мысль пришла мне в голову совершенно неожиданно. — На первом этаже. Там два выхода. Из одного можно выйти на другую улицу, но он сейчас заколочен. Выделим вам большую комнату, которая выходит окнами в сад. В ней поставим прилавок и стеллажи.

— Мне неудобно. Я не могу так бесцеремонно пользоваться вашей добротой… — начал было отнекиваться аптекарь, но тут встрял дядюшка:

— А чего? Сдается мне, что дело это выгодное…

— Это как? — удивился Никита Мартынович.

— Да очень просто! Будете с Леночкой ее масла для бороды варганить, да в аптеке продавать, — Тимофей Яковлевич неожиданно продемонстрировал деловую хватку. — Человек придет в парикмахерскую, мы ему бороду смягчим, расчешем, а он спросит: «Да где ж мне такое добро купить, чтобы дома самому за красотой ухаживать?». А мы ответим: «Дык, в аптеку нашу загляните. Там такого добра пруд пруди!».

— Вот это я понимаю, голова работает! — удивленно воскликнула я. — Тимофей Яковлевич, да ты молодец!

— А то! — засмущался дядюшка. — Это когда я водку пил, мне ничего не надобно было, а сейчас пыл к работе появился.

С таким размахом можно было и мыло варить… Я тут же приструнила себя. Начинать нужно с малого, а не хвататься за все подряд.

— Идите домой, к Машутке, — обратилась я к Никите Мартыновичу. — Завтра, как только рассветет, мы придем и перенесем все ваши вещи, чтобы к обеду успеть. Может, еще мужчин с собой позовем. Не думаю, что нам кто-то откажет.

Аптекарь ушел более спокойным. Конечно, в его душе творилось непонятно что: ему было больно, терзала обида. Но он хотя бы чувствовал поддержку. А это дорогого стоит.

Когда закончился дождь, от Ксении Алпатовой прибыл слуга. Я передала ему список и только собралась вернуться домой, как услышала голос Минодоры:

— Елена! Погоди!

Обернувшись, я увидела, что она быстро идет по улице. Щеки девушки раскраснелись, она задыхалась, но темпа не сбавляла. Еще я обратила внимание, что Минодора немного похудела. Особенно это было видно по лицу. Молодец, девчонка!

— Случилось что? — спросила я, когда она подошла ближе. — Я уже хотела к тебе идти. Ни слуху ни духу.

— Случилось, — выдохнула Минодора. — Ко мне нечистый сватается.

— Чего-о-о? — протянула я и потянула носом. — Ты не пила? Я тебе раз сказала остаканиться, чтобы от Павлуши отделаться, а не постоянно прикладываться!

— Зря смеешься! — девушка вдруг заплакала. — Мне еще нянюшка рассказывала, что бывало к невестам чёрт в виде жениха приходит. Девица замуж за него выходит и помирает! Потому что нечистый ее душу высасывает!

— И в какого жениха чёрт вселился? — уточнила я, стараясь не смеяться. — Кто на твою душу зарится?

— В Жарикова! Артемия! — всхлипнула Минодора. — А я думаю, что не так? Глаза злые стали, жадные… Все моим склаважем интересовался! И чёртова отметина на шее! Родимое пятно копытом! У настоящего Артемия его не было! Еще я хотела на его ноги посмотреть, авось вместо них копыта? Но нечистый не дурак, боты носит!

Вот тут мне стало не смешно. Вырисовывалась какая-то нехорошая история. А на них у меня был нюх.

— Пойдем в дом, расскажешь все с самого начала.

В чертей я не верила. Если только они не были людского рода.

Внимательно выслушав сбивчивый рассказ Минодоры, я для начала поинтересовалась:

— Ты уверена, что на шее Жарикова раньше не было родимого пятна? Ты просто могла не обратить на него внимания.

— Уверена! — твердо заявила девушка. — Слава Богу, вижу я хорошо!

— А в предыдущие встречи Артемий интересовался твоими украшениями или достатком вашей семьи?

— Нет! Он интересовался только мной! — всхлипнула Минодора. — И взгляд его был совершенно другим! Говорю же, черт в него вселился! Старые люди учили, что защититься от него можно только крестом, молитвами, а еще все комнаты ладаном окурить. Не переносит нечистый этого запаха! Или же сесть на улице и грызть семечки, а когда черт спросит: «Что делаешь?», ответить: «Вшей грызу». Противно ему станет и уйдет он восвояси! А еще…

— Так, остановись! — засмеялась я. — Никто вшей грызть не будет. Давай мы по-другому сделаем. Говорил ли Жариков, где остановился?

— Да… На квартире… В соседнем переулке, а что? — девушка внимательно смотрела на меня в нетерпеливом ожидании.

— Мы должны в его жилище попасть и все выяснить, — заговорщицким тоном произнесла я. — Думаю, там найдутся ответы на все наши вопросы. Главное, чтобы Жарикова в этот момент дома не было.

— Батюшка пригласил его в «Яр» завтра вечером, чтобы с друзьями познакомить, — взволнованно прошептала Минодора.

— Отлично! Значит, начинаем расследование! — я подмигнула ей. — Выведем твоего черта на чистую воду!

На лице Минодоры отразилась душевная борьба, и мне на секунду показалось, что она откажется от такой авантюры. Но пора бы уже было изучить характер купеческой дочери. Оказывается, она просто мысленно решала, как ей лучше уложить женишка.

— Ежели в Жарикова и правда нечистый вселился, я его святой водой окроплю! А ежели он от подлости душевной, то придется управу искать или же за ноги, об стену да в пруд.

Я изумленно взглянула на Минодору, и она звонко рассмеялась.

— Да шучу я! Шучу! А там… кто знает…

Ну и Дорка Жлобина! Вот как ее после этого можно Квашней называть?

— Только расследование наше тайное! Нам нужно внешность изменить! — я окинула подругу пристальным взглядом. — Станем-ка мы с тобой мужчинами!

— Как это мы ими станем? — девушка нахмурилась, но сообразила быстро. — А-а-а-а… Давай! Я могу брата одежу на себя надеть!

— Отлично! А я что-нибудь у дядюшки возьму попроще! Будем барин и слуга!

По комплекции я как раз подходила на роль мальчишки, а Минодора сыграет важного господина. Мало ли, что там за дела с Жариковым творятся. Нечего нам отсвечивать.

— А мне нравится! — радостно воскликнула девушка, чуть ли не хлопая в ладоши. — Обидно, конечно, но ничего… У меня воля такая, что ух! И рука крепкая!

Договорившись, что она придет сразу же, как только отец с женихом уедут в ресторан, мы попрощались. Я сходила в душ и стала готовиться ко сну. Завтра предстоял тяжелый день.

Рано утром все домочадцы, кроме Прасковьи, собрались к аптекарю. Тимофей Яковлевич вечером обошел клиентов, и те, кто располагал свободным временем, сразу согласились помочь. Селиван приготовил телегу для вещей Никиты Мартыновича, и мы отправились перевозить еще одного жильца. Наша семья росла в геометрической прогрессии, но это было хорошо! Вместе выжить легче. А еще легче держать оборону, стоя плечом к плечу.

Аптекарь уже не выглядел таким расстроенным, как вчера. Видимо, он размышлял всю ночь и пришел к правильным выводам. Можно бесконечно жалеть себя и идти на дно или собраться с силами, чтобы бороться с ударами судьбы.

Фёкла уже одела Машутку и, усадив ее на стул, гремела котелками, укладывая их в большой холщовый мешок.

— Ну что, готовы? — я улыбнулась старику, который снял очки и смотрел близоруким взглядом на пустые стеллажи.

— А куда нам деваться? — он тоже грустно улыбнулся мне. — Начинаем новую жизнь, Леночка… Мне стен этих не жаль, ей Богу. Памяти жаль…

— Память всегда с вами. А еще с вами вся наша веселая компания, — ободряюще сказала я. — Все у нас будет хорошо.

— Спасибо тебе, дочка. Видно мне тебя ангелы послали… Или Сашенька… — он смахнул слезинку и снова надел очки. — Ну что, станем добро выносить?

Пока мы укладывали в телегу вещи, я думала о том, что нужно не тянуть резину с открытием аптеки. А еще дать объявление в газету, чтобы люди знали куда идти.

То, что не влезло в телегу, пришлось нести в руках. Благо, парикмахерская находилась недалеко. В последнюю очередь из аптеки вывезли мебель, и к обеду весь двор был завален шкафами, столами, стульями и прочей утварью. Тяжелый дубовый прилавок сразу занесли в комнату и поставили его напротив пока еще заколоченной двери.

Мы вымыли пол, окна, побелили стены и потолок, после чего установили стеллажи. Неоценимую помощь оказали наши помощники и весёлый дружеский настрой. Теперь Никите Мартыновичу осталось только расставить в них свои пузырьки да коробочки.

Евдокия с Фёклой отправились на кухню готовить торжественный ужин в честь нового члена семьи, а мы с Акулиной, Прошкой и Савелием продолжали заносить вещи в дом.

— Леночка, мебелью распоряжайся, как тебе вздумается, — сказал Никита Мартынович, когда мы занесли большой стол. — Мне-то ее куда теперь? А у тебя комнаты пустые.

Вот так у нас появилась настоящая гостиная, которую мы решили использовать и как столовую. Комнат было не так много, поэтому мне это показалось идеальным вариантом.

Стрелки часов показывали пять часов вечера, и я, уставшая, упала на кровать. Но полежать мне не удалось. Скоро ведь придет Минодора!

Нужно встать и идти к дядюшке за вещами. Но немного подумав, не стала обращаться к нему. Меньше знает — крепче спит. Пришлось звать Прохора. Тот выслушал меня с горящими глазами и сказал:

— Притащу я вам дядюшкины вещи, Еленочка Федоровна. Только вы меня с собой возьмите.

— Ладно! Куда уж без тебя!

Мальчишка умчался и вернулся через десять минут, держа в руках узел.

— Тимофей Яковлевич на кухне пробу с пирогов снимает, а я тем временем в его шкафу порылся!

В узле были чистая рубаха, штаны, жилет и картуз. Отлично!

Прошло чуть больше часа, когда в мою комнату заглянула Акулинка. Я сидела перед зеркалом, пытаясь стянуть волосы таким образом, чтобы их не было видно из-под головного убора.

— Там это, вас какой-то господин важный спрашивает!

— Что еще за господин? — я отложила расческу.

— Говорю же, важный! Большой такой! Наверное, хочет с бородой что-то сотворить, а то ведь смех один! Клочок на клочке! И усы кривые!

Ну, это точно мой клиент. Как же не вовремя! У нас вообще-то сегодня выходной, да и Минодора должна прийти с минуты на минуту.

Возле калитки действительно стоял крупный мужчина в мягкой фетровой шляпе с высокой сужающейся тульей и большими опущенными полями. Подойдя ближе я заметила, что одет он в сюртук, который казался узковатым. Под ним был бархатный жилет, вышитый цветами, из кармашка которого свисала золотая цепь часов.

— Добрый вечер. Вы пришли подстричься? — спросила я, начиная подозревать, что здесь что-то нечисто. Незнакомец прятал лицо. Наверное, нужно приготовиться. Возможно, придется драться.

— Нет, я пришел познакомиться… Вы так хороши… — вдруг сказал он странно высоким голосом и поднял голову. — Я перестал спать и есть! Я брежу вами!

Улыбающееся лицо с редкой растительностью, которая ко всему еще и росла клочками. Усики странного гостя были похожи на пушистую бабочку, устроившуюся под носом крылышками в бок.

— Минодора?! — я была в шоке. — Это ты?!

— А кто ж еще? — девушка нырнула во двор. — Как я подшутила над тобой, а?

— Откуда у тебя эта борода?! — я начала хохотать, рассматривая подругу. — О Боже… Как ты ее сделала?!

— Состригла себе немного волос и приклеила на мёд, — продолжая улыбаться, ответила Минодора. — У нас такой мёд, пальчики оближешь! Густой, тягучий… и бороду отлично держит!

Мы начали хохотать вдвоем и не могли остановиться пока усы «барина» совсем не съехали на щеку.

— Одевайся! У нас времени, поди, немного! — девушка поправила растительность над губой. — Меня тоже дома хватиться могут!

На переодевание ушло не более десяти минут. И вскоре мы уже шли по улице в своих новых образах. Минодора важно постукивала тростью, хмурила брови и периодически чихала, потому что усы щекотали ей нос. Я же с трудом сдерживала смех. Вот это приключение! Прошка с Тузом следовали за нами на некотором расстоянии, словно они сами по себе.

Придя по адресу, мы остановились у калитки и огляделись. Кроме идущей по тротуару усталой булочницы, никого не наблюдалось. Молодая женщина поравнялась с нами и монотонно произнесла:

— Купи пряник, барин… Сдобный, сунуть в рот удобно. Сладкий, мягкий аки пух! Угостишь-ка молодух!

— Не надо нам! Иди! — шикнула я на нее. — Не доставай барина!

— Будет мне еще какой-то мелкий прыщ указывать! — шепнула она мне и ткнула под нос кукиш, после чего снова прилипла к купеческой дочери. — Барин, купи пряник!

— Давай свой пряник! — Минодора порылась в кармашке и сунула ей монету.

Глаза булочницы стали как блюдца. Она быстро спрятала деньги, сунула Минодоре корзинку с пряниками, а потом поиграла бровями, кокетливо поглядывая на Минодору.

— А барин не хочет к пруду прогуляться?

— Нет! — в один голос рявкнули мы, и испуганная женщина отошла от нас.

— Ну, нет и нет, чего орать-то?

Когда булочница скрылась за углом, мы открыли калитку и прошмыгнули во двор.

Домишко, который арендовал Жариков, имел не очень презентабельный вид. Заросший травой и кустами сирени, он выглядел как пристанище для маньяка. Потемневшие от сырости сараи и холмик уличного погреба с маленькой полукруглой дверцей лишь усиливали это ощущение.

Дверь дома естественно была закрыта и, подергав ржавый амбарный замок, я подошла к окну.

— Нужно разбить стекло и забраться внутрь.

— Ты маленькая, вот и полезешь, а я посторожу! — прошептала Минодора, и тут залаял Туз.

— Прошка! — я вытаращила глаза, грозя ему кулаком. — А ну тише там!

Мальчишка подбежал к нам и возбужденно заговорил:

— Еленочка Федоровна, там в погребе кто-то! Туз учуял!

Это еще что за дела? Переглянувшись с Минодорой, мы, не сговариваясь, рванули к погребу, возле которого лаял пёс.

— Тихо, Туз! Тихо! — приказала я, и тот глухо зарычал, не сводя с дверцы взгляда.

Минодора отодвинула толстый засов, который заскрежетал так, что Прошка даже перекрестился. А потом медленно открыла дверь. Когда из темноты показалась рука, мы взвизгнули, но тут же замолчали, увидев лицо, цепляющегося за стены человека. Жариков!

Сил у сыщика хватило, только на то, чтобы достигнуть первой ступени. Он застонал, падая на пол, а потом прошептал:

— Помогите… прошу… Остановите Арсения… он… он…

Мужчина не договорил, потеряв сознание.

Мы некоторое время тупо смотрели на Жарикова, а потом Минодора упала перед ним на колени.

— Артемий! Прошу вас, придите в себя!

Сыщик не шевелился. Она подняла на меня полные слез глаза и прошептала:

— Что делать? Что же делать, Еленушка? Помрёт ведь! Что я тогда делать стану?!

— Да кто ему позволит помереть? — возмутилась я, после чего повернулась к Прохору. — Прошка, беги за мужчинами! Пусть немедленно сюда идут!

— Глазом моргнуть не успеете, Еленочка Федоровна! — мальчишка тихо свистнул. — Туз, за мной!

Он умчался, а я взволнованно посмотрела на калитку. Хоть бы самозванца не принесло! Нет, дать ему по щам я, конечно, могла. Или, как говаривал один мой знакомый каратист: «с вертухи щи помять», но тогда неизвестно, чем дальше дело закончится. Куда мы его денем? Все-таки лучше уйти незамеченными, чтобы посеять в противнике страх и сомнения. После чего применить умственные способности. Да и послушать Артемия для начала не мешало бы. Оставалось надеяться, что Жлобин будет долго угощать своего новоиспеченного зятя в лучшем ресторане города.

Тем временем Жариков снова застонал, и его глаза открылись. Минодора вскрикнула, а потом принялась неуклюже целовать, попадая то в щеки, то в глаза, то лоб.

— Юноша, мы знакомы? — слабо произнес Жариков, не в силах избежать яростного напора. — Не хочу вас обидеть, но такая радость выглядит немного странно… Особенно в свете того, что мы незнакомы… и вы… мужчина!

— Господи, Артемий, это я! Минодора! — всхлипнула девушка. — Мы вытащим тебя отсюда! Потерпи немного!

— Дорочка? — моментально возбудился сыщик, пристально разглядывая ее. — Это действительно вы… Моя валькирия…

Его руки сомкнулись на шее купеческой дочери, и он страстно поцеловал ее. Откуда и силы взялись.

Я отвернулась, чтобы не смущать молодых. Но на душе было радостно. Минодора заслуживала счастья. Но что теперь делать с самозванцем? Судя по тому, что сыщик назвал его Арсением, я могла предположить, что он являлся ему родственником. Близнецы? М-да… ситуация…

Вскоре Прошка привел Селивана и Никиту Мартыновича. Они прикатили с собой тачку, на которую и был возложен стонущий Артемий Жариков. Наша странная процессия, наконец, покинула неприятное место, являя собой незабываемую картину. Впереди Прошка с Тузом, за ним Селиван и Никита Мартынович, толкающие тачку с сыщиком, а рядом с тачкой семенила Минодора, с нежностью глядя на своего суженого. Ее усы повисли где-то в районе щеки, клочья «бороды» съехали в одну точку, но девушку это мало заботило. Все ее внимание занимал Артемий. Я же замыкала процессию, засунув руки в карманы. На душе было светло и спокойно.

— Василий Гаврилович! Да вы в своем уме?! — молодой человек испуганно оглядывался, стараясь не упустить из виду ни одного из окружающих его мужчин. — Вы что затеяли?!

— А ты как думаешь? — Василий Гаврилович насмешливо скривился. — Или думал, что я перед тобой на задних лапках прыгать стану? Угрожать он мне придумал… тварь… Не с тем связался, сопля…

— Я знаю о вас всё! — неуверенно и визгливо выкрикнул пленник купца. — О делишках ваших!

— И молодец. Вот и знай, — согласился Жлобин. — Только рассказать уже ничего не сможешь.

— Не смейте трогать меня! — закричал схваченный под белы рученьки мужчина. — Что вы дочери своей скажете?! Любит она меня и никогда не простит вас, ежели со мной чего приключится!!

— Глупости. Я ведь согласился на ваше венчание? Согласился. Отнесся к тебе как к родному… Так? — Василий Гаврилович выпил вина прямо из бутылки, которую ему подал один из его людей. — Так, Артемий… В ресторан пригласил… А ты не пришел. И потом не придешь. Дорочка, конечно, ждать тебя станет, но все бестолку… Сбежал ты. Поплачет кровинушка моя, да успокоится. Пару платьев, украшения подарю, и сотрется все из девичьей памяти… Ошибку ты сделал, когда с угрозами ко мне пришел. Так что, прощай, сыщик.

— Нет! Не-ет! Прошу вас! Уеду я! Слово даю! — закричал молодой человек, стараясь вырваться из крепких рук угрюмых мужиков.

— Кончайте его. Да побыстрее, сегодня в «Яру» сам Лихой выступает! — купец отвернулся и пошел к экипажу, который стоял на лесной дороге. На его лице появилась брезгливая ухмылка, когда, подражая голосу несостоявшегося зятя, он насмешливо произнес: — Я ведь знаю, какие вы махинации со спитым чаем устраиваете… Тьфу, шваль голозадая…

Мария Петровна чувствовала себя как черт на горячей сковороде. Она так отчаянно улыбалась гостю, что, казалось, еще чуть-чуть и у нее заклинит челюсть. За что же ее так наказывает Бог? За что такие испытания?! Как могло такое случиться, что у Ольги отец граф Загорский?! Вот же шалава, мать ее! Нагуляла приплод, а им с Николя теперь расхлебывай!

— Мария Петровна, с вами все в порядке? — граф нетерпеливо постучал тростью, и на его пальце зловеще вспыхнул кровавый рубин. — Я жду ответа. Где Ольга?

— Ваше сиятельство, маменька просто не может прийти в себя от такой новости! Но мы невероятно рады, что вы оказались отцом нашей Оленьки! — заговорил вместо матушки Николя, изображая восторг. — Если бы мы знали, что случится такое удивительное событие, что вы нанесете нам визит, то, конечно же, не позволили бы Ольге уехать! Она отправилась навестить нашу родственницу и приедет через две недели! Оленьке очень хотелось повидать свою пожилую тетушку. Бедняжка больна и ее дни сочтены… Пусть попрощается с ней.

— Я остановился в гостинице «Бристоль» и надеюсь, что как только Ольга вернется домой, вы оповестите меня, — граф Загорский поднялся с кресла. — Всего доброго.

— Позвольте вас проводить! — Николя бросился к нему, и Марья Петровна последовала его примеру.

Они заискивающе заглядывали графу в глаза, семеня рядом.

— Может, вы останетесь на ужин, ваше сиятельство?

— Нет, благодарю вас, — Павел Васильевич говорил холодно и отстраненно. — Меня ждут дела.

Когда мать с сыном вернулись в гостиную, на Марье Петровне лица не было. Она упала на софу и, прикрыв глаза, положила на лоб дрожащую руку.

— О-о-о, какой кошмар… Проклятая Ольга! Кто бы мог подумать, что ей выпадет счастливая карта! Николя, зачем ты обманул Загорского?! Что мы теперь будем делать?! — женщина застонала, хватаясь за сердце.

— Нужно было сказать ему правду? — язвительно поинтересовался молодой человек. — Вы в своем уме?!

— Но Ольга не вернется через две недели! — надрывно воскликнула Марья Петровна. — Что ты станешь врать в следующий раз, дорогой?!

— Возьмите себя в руки, маменька! — вспылил он. — Все можно решить! Граф встретится со своей дочерью. Но то, что она ему не дочь, будем знать только мы с вами.

— Это ужасный обман! — женщина побледнела. — Николя…

— Подумайте, какую выгоду мы поимеем с этого, — вкрадчиво произнес молодой человек. — Войти в высшее общество — это настоящий подарок судьбы!

— Но что если найдется настоящая Ольга? — Мария Петровна все еще сомневалась.

— Пусть объявляется. Это и к лучшему. Я ведь уже говорил вам, — глаза Николя превратились в щелки. — Мы отправим ее на тот свет, чтобы не путалась под ногами. Вы только представьте, какая жизнь у нас начнется… Загорский наверняка будет уважительно относиться к людям, от всего сердца любящим его дочь.

— Но где ты найдешь девушку, которая сможет сыграть эту роль?

— Положитесь на меня, матушка.

Мужчины затащили Артемия в дом и положили на кровать Савелия. Он был слаб, но все равно улыбался Минодоре, которая не могла сдержать слез, глядя на него.

— Вы не переживайте так. С ним все будет хорошо, — тихо сказал ей аптекарь. — У него на затылке я обнаружил шишку. Видимо вашего возлюбленного ударили чем-то тяжелым. А еще Артемий некоторое время не ел. Отсюда слабость. Кушать начнет, поправится!

— Кто это сделал? — девушка присела рядом с ним. — Скажи мне!

— Мой брат… — ответил сыщик и заволновался. — Только прошу вас, не наказывайте его… Мы с Арсением близнецы, и кроме него у меня никого нет…

— Но почему он так поступил с вами? — спросила я, немного не понимая трепетной заботы Жарикова о человеке, который не задумываясь, влез в его жизнь. Причем сделал это очень грязно. Хотя разве могла я судить о том, чего не понимаю? У меня ведь не было ни братьев, ни сестер.

— Арсений всегда хотел жить красиво. Ему не нравилась служба, он мечтал о шикарной жизни, — с грустью ответил сыщик. — Брат сразу загорелся идеей окрутить Минодору, но я предупредил его, что полюбил Дорочку… Арсений ударил меня по голове и запер в погребе. Смеялся… говорил, что я потом скажу ему спасибо… А ведь мы вместе разнюхали, что темными делами твой отец занимается, Дора. Я умолял отпустить меня, отказывался от еды, а брат лишь злился. Он не понимал, как можно любить женщину…

Минодора пуще прежнего залилась слезами, а я подумала, что спасение Артемия не решало всех проблем. Теперь его нужно было предъявить Жлобину, а еще что-то делать с Арсением… Ситуация довольно сложная. Жариков явно не хочет навредить брату, только вот я сомневалась, что он относится к нему с таким же трепетом.

— Мне нужно идти. — Минодора поцеловала сыщика в лоб. — Меня скоро хватятся. Но я приду завтра. Обязательно приду!

— Я буду ждать тебя! — горячо заверил ее Артемий. — Будь осторожна!

Какие страсти…

Я вышла вместе с Минодорой и сказала:

— Веди себя как обычно. Смотри, чтобы никто ничего не заподозрил! От этого зависит успех нашего дела!

— Я знаю, Елена. Виду не подам, обещаю! — прошептала девушка. — Спасибо тебе! За все спасибо!

— Друзья для того и существуют, чтобы помогать друг другу. Все, беги! Может Прохора с тобой отправить?

— Нет, я сама. Не переживай. — Минодора ушла, а я отправилась к себе в комнату. Нужно было переодеться. Из головы не выходил этот бессовестный Арсений. Мне было трудно понять, как можно так поступать с родными людьми? Ничего святого…

Но как приятно наблюдать за светлыми чувствами Доры и Артемия. Девушка заслужила счастье, а сыщик оказался замечательным человеком. Если жизнь соединит их, то они будут чудесной парой. В этом я была уверена. А еще я была уверена в том, что просто им не будет. Придется еще побороться…

Минодора пришла на следующий день под вечер, когда я занималась духами для Ксении Алпатовой. Ее слуга еще утром привез все нужные ингредиенты.

Мне не терпелось узнать, что произошло в доме Жлобиных за это время, но девушка рассказала, что Арсений так и не появился. Купец же ошарашил ее новостью, что будущий зять не приезжал и в ресторан. Как странно…

— Почувствовал что-то Арсений… не дошел до ресторана, вернулся, а дома сюрприз. Он увидел, что брат освободился, и сразу в бега подался. Такие люди не привыкли отвечать за свои гадкие поступки, — предположила я.

— Скорее всего, так и случилось, — согласилась Минодора. — И хорошо. Предъявлю батюшке настоящего Артемия, он ничего и не заподозрит. Скажем, что захворал он, дома отлежаться надобно было.

Вроде бы версия выходила стройная, но меня все равно что-то мучило. Сначала я пыталась понять, что именно, а потом забила. Зачем голову зря ломать?

Прошло три дня, но Арсений так и не появился. Мы уже были уверены, что он сбежал. Кстати купец намекал Минодоре, что жених передумал. Мол, неровня она ему, вот он и испугался. Даже предлагал дочери съездить на квартиру к коварному обманщику, но Дора отказалась. Роль она играла отменно.

— Ежели сбежать решил, скатертью ему дорога, — ответила она батюшке. — Купеческая дочь бегать ни за кем не станет.

На том все и успокоилось.

А еще из дома Эристави принесли записку. Госпожа Хатуна снова пригласила меня, чтобы я подправила слугам бороды и прически. Если честно мне не очень хотелось идти туда из-за неприятной особы — прабабки Давида. Но деньги лишними не бывают. Тем более молодого князя нет в городе, а мой труд его родственницами оплачивался очень достойно. Возможно, я даже не увижу старую мегеру.

Моим домочадцам нужно было подготовиться к холодам. Купить одежду, обувь, а это требовало немалых расходов. Поэтому решение я приняла очень быстро.

Госпожа Хатуна встретила меня тепло. Она провела нас с Прошкой в гостиную, предложила чай, а сама пошла, предупредить слуг, чтобы они через полчаса собирались в прачечной.

Мы с Прохором с удовольствием попробовали вкусное печенье, съели по конфете, а госпожи Хатуны все не было.

Я поднялась со стула и подошла к окну, чтобы посмотреть какой за ним открывается вид и вдруг услышала голоса. Они доносились из-за открытой двери, которая вела на узкую веранду, опоясывающую дом. Похоже, кто-то находился прямо за углом. Подслушивать я никогда не любила, да и не делала этого. Вот только услышав имя князя, не могла устоять. Тем более о нем щебетали девичьи голоса. Но сколько я не напрягала слух, кроме отдельных слов ничего не слышала. Что же они говорят о Давиде?! В душе зашевелился червячок ревности.

— Прошка! — окликнула я своего помощника. — Иди-ка сюда!

Он подбежал ко мне с полным ртом вкусностей и, вытерев руки о штаны, хлопнул глазами.

— Иди и послушай, что говорят девицы на веранде, — попросила я. — Только внимательно!

Прошка кивнул, после чего с трудом проглотив нажёванное, исчез за дверью.

Прошло несколько минут. Раздались легкие шаги, и в гостиную вошла госпожа Эристави.

— Вы меня простите, пришлось немного задержаться на кухне. А где ваш мальчик, Елена Федоровна? — спросила она оглядываясь.

— Он на веранде, смотрит на сад, — соврала я.

— Да… Вот что я хотела сказать. В присутствии других людей я не стану фамильярничать с вами, чтобы ни у кого это не вызвало подозрений, хорошо? — женщина улыбнулась. — Пусть наши добрые отношения останутся в тайне.

— Конечно, я все понимаю! Слуги уже собрались? — я покосилась на дверь. Проша-а-а, вернись…

— Да, вы можете позвать своего помощника и идти в прачечную, — взгляд госпожи Хатуны скользнул в сторону. — А вот и он.

Фф-у-ух… Прохор стоял рядом, улыбаясь во весь рот.

— Я готов, Еленочка Федоровна!

О своей просьбе подслушать разговор на веранде, я вспомнила только по дороге домой.

— Прош, что-нибудь интересного услышал на веранде? — спросила я, и мальчишка радостно кивнул.

— Да! Глупые курицы! — фыркнул он. — Говорить такое девицам негоже! Дочка генерала Туманова, Софья, в княгини метит! Только не честно это!

— И что же они говорили? — у меня внутри все похолодело.

— Сговаривались они, как на какой-то там праздник, князя вокруг пальца обведут! Софья за него замуж хочет, ажно пищит, а вторая, сестра княжеская, только тому и рада! — Прошка сплюнул сквозь зубы. — Да разве ж можно с людьми так?

— Это как вокруг пальца? — я испытала чувствительный укол в сердце. — Можешь нормально объяснить, Прошка?!

— Как… как… у постелю ляжет девица эта, а потом народ прибежит и все! Куда князю деваться? Только в церковь весть, Софьюшку! — тяжело вздохнул мальчишка и затянул:

Что? Но это ведь подло! Пусть мне и не видать князя как своих ушей, но я не могла позволить, чтобы ему вот таким образом жизнь испортили! Меня взяло такое зло, что Прошка испуганно прошептал:

— Еленочка Федоровна, а что это вы так смотрите? Будто дьявол? Неужто лупить кого-то станете?

— Не исключаю такого поворота событий… — процедила я. — Не люблю подлости.

Чем бы я ни занималась, из моей головы не выходил заговор двух взбалмошных девиц. О каком празднике они говорили? Давид сказал, что вернется в конце августа, значит, эта загадочная тусовка должна состояться именно тогда. Еще есть время, чтобы разузнать о мероприятии, которое могло обернуться для князя очень неприятной неожиданностью. Как девушки собирались провернуть столь опасную аферу, оставалось только догадываться. Но, как говорится: было бы желание.

Может, рассказать госпоже Хатуне? Вряд ли она одобрит такой подлый поступок. Что ж, нужно все хорошо обдумать, прежде чем что-то предпринимать.

Тем временем в нашем шумном доме произошло много чего интересного. Портниха прислала посыльного, который сообщил, что мой заказ готов, и я могу забрать его в любой день. Мне не терпелось увидеть нашу униформу, поэтому отправилась к Клавдии Паучковой незамедлительно.

Моему восторгу не было предела. Мастерство швеи просто поражало! Аккуратные швы, из которых не торчали нитки, а отступ от кромки выглядел одинаковым и ровным. Срезы красиво обметаны, никакой бахромы на концах и обметка не стягивает ткань. Швея приходила к нам несколько раз для примерки, но готовые изделия я видела впервые. Расплатившись с ней, я помчалась домой, сгорая от желания примерить обновы.

Отражение в зеркале заставило меня восхищенно замереть. Это было похоже на сквозняк из будущего, залетевший в узкий портал между мирами. Строгий китель, широкие брюки палаццо делали образ немного строгим. Но зато было видно, что я парикмахер, а не случайно забежавшая в зал девица.

Мой восторг разделили и остальные. Дядюшка чуть ли «копытом не бил», разглядывая себя в зеркало. Он подкручивал усы, выпрямлял спину, закладывал руки за спину и делал лицо, как у императора на небольшой репродукции, висящей на стене. Прошка вообще потерял дар речи. Мне даже показалось, что он сейчас расплачется, но мальчишка лишь сдавленно прошептал:

— Ежели меня Господь раньше времени приберёт, в этом и схороните.

— Типун тебе на язык! — прикрикнула я на него. — Нет, ну как ляпнет что-нибудь!

— А ну-ка пойдем со мной, — я сползла с него и поднялась на ноги с высоко задранным носом: уж больно неловкая поза у нас была. — Давай, давай, иначе сейчас мужиков позову!

Парень поднялся и упрямо сказал:

— Никуда я не пойду, пока Елену Федоровну не увижу! Кого хотите, зовите!

— Да я не выгоняю тебя, а поговорить хочу! — я прекрасно понимала, что если сейчас подниму гвалт, придется многое объяснять. Особенно дядюшке. А вот разобраться по-тихому не такой уж плохой вариант. — У нас парикмахерская здесь. Там и поговорим.

— Вы мне скажите, что с Елюшей все в порядке. Прошу вас, — вдруг взмолился он, и я тяжело вздохнула.

— Ты-то ей кем приходишься? Только честно.

— Люблю я ее. И она меня любит! — горячо заявил молодой человек. — Жениться я на ней хочу!

— А, ну ясно… Примерно так я и думала, — мне хотелось заорать от злости. Вот же влипла я со всей этой историей! — Сейчас снова дождь начнется. Так что лучше под крышей все эти вопросы решать. Иди за мной.

Парень больше не стал противиться и поплелся следом, что-то ворча себе под нос. Я открыла парикмахерскую со стороны кухни, чтобы не привлекать внимания.

— Входи.

Когда огоньки свечей затрепетали, рассеивая темноту комнаты, я внимательно посмотрела на «кузена». Лет двадцать пять на вид, интеллигентный, с близоруко щурящимися глазами и немного неуклюжими движениями. Его даже можно было назвать милым, если бы не угловатость фигуры.

— Посиди здесь, я сейчас кое-кого приведу, — я кивнула на стул. — Хорошо?

— Я подожду, — пообещал он, видимо, надеясь, что сейчас увидит свою возлюбленную. — Мне можно вам верить?

— В этой жизни никому верить нельзя, — вздохнула я, с сочувствием глядя на него. Пылкий, наивный, витающий в романтичных далях… Откуда ж ты взялся на мою голову? — кроме меня, естественно.

Я оставила парня, но все-таки закрыла на ключ. Мало ли…

Теперь нужно было отвести к нему Прасковью. Пусть с ней говорит.

Быстро поднявшись в свою комнату, я взяла леденцы и спустилась на кухню.

— Еленочка Федоровна, а что это у вас платье грязное? — внимательный Прошка с любопытством уставился на мой подол.

— На улицу выходила. Ветер калитку распахнул, — соврала я. — Где-то и обтерла грязь подолом. Держите леденцы.

Дети радостно схватили угощение, а я обратилась к Прасковье:

— Мне с тобой обсудить кое-что нужно и показать. Давай в мою комнату поднимемся.

Женщина оставила шитье и встала, опираясь на палочку.

— Случилось чего, Елена Федоровна?

— Да нет, мне по хозяйству совет нужен, — беззаботно ответила я. — Пока ужин готовится.

Мы вышли из кухни. И когда я, вместо того, чтобы подняться по лестнице, повернула к входной двери, Прасковья недоуменно спросила:

— Дык, куды вы собрались-то? Неужто на улицу?

— В парикмахерскую. Нас там один человек ждет, — шепнула я, и ее глаза испуганно расширились.

— Да кто?

— Возлюбленный Елены Федоровны! Хозяйки твоей! Знаешь такого?

Прасковья схватилась за сердце, а потом привалилась к стене.

— Матерь Божья… Принесла нелегкая!

Значит, женщина знала этого человека. Что ж, возможно это и к лучшему. Ей он поверит.

— Ему правду рассказать надо! — сказала я. — И желательно, чтобы он понял все! Иначе нам всем несдобровать!

— Поговорим сейчас, — Прасковья решительно направилась к двери. — Вы не переживайте.

Мы вышли на улицу, и я спросила:

— Между ними и правда что-то было?

— Было… Ох, вот никогда бы не подумала, что все так обернется! — нервно воскликнула Прасковья, сжимая рукой концы шали. — Эмилий Семенович учителем служил в гимназии. В дом к нам вхож был… Хозяин покойный с ним беседовать любил о науках… Как оно закрутилось, одному Богу известно… Только вот я всегда говорила, что старое с молодым не свяжешь! Молодое оно к такому же и тянется! Елена Федоровна свежая вся была, будто цветок, а супруг, как шмель старый… Прости Господи… Не зря говорят: «Пожилой на молодой женился — в оба теперь гляди».

— Танечка, чья дочь? Уж не этого ли Эмилия Семеновича? — такой поворот событий меня совершенно не устраивал. Если пылкий учитель решит забрать дочь, то может и дел наворотить. Например, начнет шантажировать. Но Танечку я точно ему не отдам.

— Нет. Волкова она, — успокоила меня женщина. — Хозяин как узнал, что супруга молодая к учителю неравнодушна, так сразу в гимназию отправился. С директором они дружили шибко. Что там произошло, никто не знает, но после этого выгнали Эмилия Семеновича к чертям собачьим. В город ему вообще заказано было возвращаться. Словно бы все после этого успокоилось. Ежели и горевала Елена Федоровна, то виду не показывала. Танечка родилась, заботы одолели, ну а дальше вы знаете.

Мы вошли в парикмахерскую, и молодой человек резко поднялся. Он так смотрел за спину Прасковьи, надеясь, что за ней появится его возлюбленная, что мне стало жаль его.

— Ну, здравствуйте, Эмилий Семенович, — женщина опустилась на стул. — Нашли, значит…

— Прасковья, где Елена Федоровна? — он не сводил с нее взгляда, словно пытался прочесть по ее лицу ответ на свой вопрос.

— Вы присядьте, разговор у нас длинный будет, — Прасковья подняла на него грустные глаза. — Непростой…

Учитель покачнулся, словно предчувствуя страшное известие, но присел, положив руки на колени.

Я же полезла в буфет за водкой. Она ему точно понадобится.

Плакал он долго и горько. Парень закрыл лицо ладонями, и я видела, как между его пальцами катятся слёзы, пропадая в широких рукавах пиджака. Он действительно любил Елену Федоровну Волкову. Любил всей душой.

— Ну, будет, будет вам… — Прасковья подошла к нему и стала гладить по голове, словно ребенка. — Ничего ведь уже не исправишь… Жизнь она такая…

— Если бы я знал… если бы только знал… — выдохнул молодой человек. — Как же так…

— Битого, пролитого да прожитого не воротишь… — Прасковья подвинула ему стопку с водкой. — Вы выпейте, легче станет. И ради ребеночка Елены Федоровны, держите язык за зубами, Эмилий Семенович. Чтобы у дитя жизнь, аки оглобля, не сломалась.

Учитель одним махом выпил полную стопку, закашлялся, а потом сказал:

— Не скажу я ничего. Сберегу вашу тайну. Не враг я кровинушке Елюшиной… И вот еще что… — молодой человек полез во внутренний карман и достал узелок. Он развязал его дрожащими руками, после чего положил на стол. — Это душа моя мне передала, перед тем, как я уехал. Мол, храни их. Они как мое обещание, что все равно вместе будем.

На носовом платке лежали рубиновые серьги.

— Ах, ты ж! — воскликнула Прасковья. — Эти серьги Елене Федоровне супруг подарил! Они в их семье по наследству передавались! Окромя серёжек этих ничего ценнее в доме и не было… А потом сказала она, что потеряла их. Такой скандал был, вспомнить страшно…

— Возвращаю. Они должны Танечке принадлежать, — учитель поднялся. — Вы позвольте мне иногда малышку навещать. Я здесь у тётки живу, думаю работу найти…

— Конечно, приходите, — позволила я, глядя в его красные от слез глаза. — Мы рады будем.

Эмилий Семенович попрощался с нами и, сгорбившись, вышел из парикмахерской. Но его боль все еще наполняла комнату. Я чувствовала ее почти на физическом уровне.

Прасковья снова завязала серьги в узелок и вдруг протянула его мне.

— Вы бы продали их и чего путное на эти деньги придумали.

— Да ты что! Они ведь Танечке принадлежат! — возразила я. — Она им хозяйка!

— Не будет добра от них. А вы барышня хваткая, найдете им применение. От украшения какой прок? А вот ежели вы Танечке достойную жизнь обустроите, да в будущем у нее капитал свой будет — совсем другое дело. Цацки цацками, а когда за душой кое-что имеется, да крыша над головой своя, сразу понимаешь, что важнее, — философски размышляла Прасковья. — Ну, это я так думаю. Решать вам.

Я взяла узелок и спрятала его в декольте. Пусть лежат серьги. Они есть не просят.

После визита Эмилия у меня на душе еще долго было неуютно. Я постоянно думала о том, как несправедлива жизнь. Два человека могли быть счастливы и пройти свой путь рука об руку, но случилось то, что случилось. А сколько таких сломанных судеб, разбитых о правила, условности, жизненные обстоятельства или непреклонность родителей?

Я всегда верила в предопределенность судьбы. Что от нее не уйти. Ведь бессмысленно же прыгать на рельсах, чтобы остановить мчащийся поезд. Даже тот, кто сидит в кабине машиниста просто не в состоянии остановить состав, или увести его в сторону. Но после того как меня занесло в чужое тело и в чужой мир, я стала думать иначе. Пытаться что-то изменить все-таки стоит… Если бы Эмилий не сдался, возможно все было бы иначе. Осужденная обществом за связь с учителем Елена Федоровна могла остаться живой. А это самое главное.

Все еще находясь под влиянием трагической истории двух влюбленных, я написала записку госпоже Хатуне. В ней я попросила ее о встрече. Все-таки нужно предупредить семью Давида о том, что затеяли глупые девчонки. Ведь это тоже могло обернуться сломанными судьбами.

Она приехала сама, и слуга пригласил меня в экипаж, который остановился прямо у парикмахерской. Мы тепло поздоровались с госпожой Эристави, после чего она спросила:

— Что-то случилось? О чем ты хотела поговорить со мной?

— О вашем внуке, — ответила я, заметив, как она сразу поменялась в лице. — Мне кажется, им хотят воспользоваться в своих эгоистических целях.

— Давидом? Воспользоваться? — вдруг рассмеялась госпожа Хатуна. — Леночка, это невозможно! Ты плохо знаешь моего внука! Откуда такие фантазии?

— Когда я находилась в вашем доме, то случайно услышала разговор двух девушек… — мне было неловко говорить об этом, но я не могла иначе. — Одной из них была сестра Давида.

— Нино? — женщина нахмурилась, вспоминая. — В тот день у нас гостила Софья, дочь генерала Туманова… И что же ты услышала?

Я рассказала ей всё, что узнала от Прошки, но когда увидела на ее лице улыбку, поняла, что сделала это зря.

— Милая моя Леночка, мне кажется, Давиду уже давно пора попасть в такие сети. Конечно же, нам со старой Кэто хочется для внука самого лучшего, но если Софье удастся женить его на себе, мы не будем против. Признаюсь у меня были другие планы на Давида, но все это пока так зыбко и неясно, что полагаться на них я бы не стала.

— То есть вы позволите, чтобы вашего внука чем-то опоили и обманом заставили жениться?! — у меня просто не было слов. — Но что будет с ним? Да, как честный человек князь жениться на Софье, но во что превратится его жизнь рядом с женщиной, которая женила его на себе не самым честным способом?

— Со временем он смирится со своей судьбой. Леночка, ты в плену иллюзий. Пора бы от них избавиться. Брак это не романтические мечтания малахольных девиц, а объединение капиталов, укрепление деловых связей… В конце концов отец Сонечки генерал, — госпожа Хатуна посмотрела на меня с понимающей улыбкой. — Что, звучит дико? Тебе это кажется несправедливым? Но я считаю, что все правильно.

— Но вы ведь любили своего мужа… — я окончательно поняла, что все мои попытки достучаться до нее бесполезны. Госпожа Хатуна стала частью нового мира. — Почему же отказываете в этом чувстве своему внуку?

— Он тоже со временем полюбит ее, а если нет, то не случится ничего страшного. Многие семьи живут и без этого чувства. Мужчины всегда находят себе увлечения и Давид не исключение, — ее взгляд стал пристальным и холодным. — Леночка, я надеюсь твоя забота о молодом князе…

— Нет! — резко ответила я, догадавшись, на что она намекает.

— Вот и чудесно, — взгляд женщины потеплел. — Но я ценю твою заботу. Мы ведь подруги, да?

— Да, конечно, — я взяла себя в руки. Еще не хватало унизить себя. — Мы подруги…

— Ах, да… Внук вернется в Москву в конце августа, на именины отца. В честь этого события мы хотим устроить настоящий прием, — госпожа Хатуна взяла меня за руки. — Я хочу предостеречь тебя. Не стоит рассказывать Давиду то, что ты рассказала мне. Избегай с ним любых встреч.

— С чего вы взяли, что мы видимся с князем? — у меня внутри все клокотало от возмущения. Мне было очень трудно сдерживать свои эмоции.

— Просто сделай, как я прошу, Леночка, — в ее голосе зазвучали властные нотки.

Вернувшись домой, я закрылась у себя в комнате. На душе скребли кошки. Ну не могу я все оставить вот так! Не могу! Давид заслуживал лучшего! И даже если он женится по расчёту, то должен выбрать себе жену сам! Очнуться на глазах любопытной толпы с девицей в своей постели — это унижение для такого мужчины! Неужели госпожа Хатуна этого не понимает?!

В дверь постучали, и я недовольно отозвалась:

— Кто там?!

— Это я, Минодора, — раздался голос подруги. — Леночка, все в порядке? Я видела экипаж князя.

Я впустила ее в комнату, усадила на кровать, а сама принялась нервно расхаживать по комнате.

— Нет, не все в порядке! Ты только послушай!

Минодора внимательно выслушала меня, а потом почему-то шепотом спросила:

— Что если всё равно рассказать князю при личной встрече? Когда он приедет?

— Но может случиться такое, что мы не увидимся! — возразила я. — Кто знает, когда именно Давид вернется в Москву? Что если именно в день отцовских именин?

— Тогда мы должны что-то сделать! — девушка схватила меня за руку. — Да остановись ты! У меня уже голова кругом идет!

— Например? — я удивленно взглянула на нее. — Заявимся к князю на именины?

Меня даже смех разобрал, стоило представить, как мы с Минодорой стоим в центре богатого холла с букетом подвявших флоксов и пирогом в картонке.

— Нет, мы проберемся в особняк и спасем князя! — заявила подруга, а потом со злостью добавила: — Да разве можно так над человеком измываться?! Каждый волен сам свою судьбинушку выбирать! Была бы я императрицею, враз бы такой закон издала, чтобы все только по любви под венец шли! А ежели кто силует или обманом заманить хочет, тех в холодную да вожжами! Вожжами! А потом подсоленной водкой… И неповадно тогда было бы!

— Ты обещал мне найти работу, Николя! — блондинка, едва прикрытая простыней, хмуро наблюдала за молодым человеком, который наливал в бокалы шампанское. — Я уже несколько месяцев сижу в этой проклятой квартире! Неужели у твоих знакомых нет никого, кому нужна гувернантка?

— Зачем тебе работать, душенька? — Николя протянул ей бокал. — У меня для тебя есть куда более беззаботное занятие…

— Быть твоей любовницей это конечно приятно, но я ведь не глупая девочка, дорогой. Прекрасно понимаю, что как только твоя страсть угаснет, я останусь без средств к существованию. Лучшее, что ты можешь сделать для меня — это рекомендовать в богатый дом, — девушка приняла бокал и игриво улыбнулась. — Ты ведь знаешь, любовь моя, что со своим образованием я могу устроиться где-нибудь в Москве или Санкт-Петербурге. В этом городишке я остаюсь только из-за тебя.

— Или из-за моей щедрости, — парировал молодой человек. Но сказал он это без злости, даже весело. — Конечно, я знаю о твоем образовании, душенька… Ты красива, умна и если бы не склонность твоего покойного отца к картам, могла бы выйти замуж за достойного человека. Как можно было всё промотать… Безумец…

— Я потратила последние деньги, которые удалось выручить от продажи мебели, — блондинка поежилась. — Ненавижу его…

— Так вот… ты должна сыграть одну роль… — Николя прилег рядом с ней, играя упругим локоном. — Если всё сделаешь правильно, получишь деньги, драгоценности, положение в обществе…

— Разве так бывает? — глаза девушки загорелись. — А какую роль мне нужно сыграть?

Ксения Алпатова не выпускала флакон духов из своих пальчиков. Она постоянно подносила его к носу, блаженно прикрывала глаза и улыбалась.

— Елена Федоровна, вы настоящая волшебница! Какой аромат… Я не могу надышаться им! Хочется нюхать его бесконечно!

— Духи не нюхают, а слушают, — поправила я ее, и девушка удивленно взглянула на меня.

— Почему же?

— Один знаменитый парфюмер сравнил сочетание ароматов духов с музыкальным произведением. Как мелодия состоит из отдельных нот, так и духи состоят из отдельных ароматов, образующих в сочетании единое целое, — объяснила я. — Он разложил их на ноты и любил повторять, что как один фальшивый звук способен испортить всё впечатление о мелодии, так и один неправильный ингредиент или неверно подобранная пропорция способны разрушить идеальное звучание...

Правда пришлось умолчать, что парфюмер по имени Джордж Уильям Септимус Пиесс, напишет об этом в своей книге лишь через десять лет.

— Как интересно… Вы действительно мастер своего дела, — в глазах Ксении Алпатовой появилось уважение.

— Я рада, что вам понравились духи, — мне льстило, что моя работа была оценена по достоинству. — Я сделала для вас несколько вариантов: масляные, спиртовые и твердые на основе воска.

— Замечательно! — девушка открыла флакон и аккуратно нанесла духи на запястья.

— Мне кажется, мой Роман придет в восторг от этого аромата! Кстати, Елена Федоровна, мне кажется, вам стоит поехать со мной к нам домой.

— Зачем? — удивилась я, на что она ответила:

— Как зачем? Супруг объяснит, как узаконить ваше изобретение!

Стоп! А ведь действительно! Прошлое прошлым, но ведь в эти годы уже должно быть патентование. Как же вовремя она напомнила мне об этом!

— Благодарю вас, Ксения Александровна! Конечно, я поеду с вами! — я попросила ее подождать меня за чашечкой чая и умчалась переодеваться.

Супруг Ксении Алпатовой, Роман Данилович, был молодым мужчиной, лет тридцати пяти. Серьезный, с приятной внешностью и умными глазами, он чем-то напоминал актера Ливанова. Эдакий Шерлок Холмс.

Он заинтересовался моими ароматами и не один раз подносил к носу флаконы с «Ксенией-Шанелью» и «Эйфорией».

— Какие необычные, красивые духи… Со всей ответственностью заявляю — вы творец прекрасного, Елена Федоровна! Теперь я горю желанием иметь мужской аромат, изготовленный вашими руками!

— С удовольствием сделаю его для вас! — пообещала я, приходя в восторг от того, что займусь изготовлением одеколона. — Это не займет много времени.

— Тогда присаживайтесь, и мы поговорим, как узаконить ваше исключительное право на производство духов под вашим именем, — судья жестом указал мне на кресло у большого стола красного дерева, декорированного латунью. Он улыбнулся жене и попросил: — Дорогая, распорядись, чтобы нам принесли чай или может немного вина, Елена Федоровна?

— Я не против. Это очень сложная процедура? — спросила я, хотя внутренне уже была готова пройти этот путь. — Узаконить право на производство духов?

— Сначала нужно подать прошение о выдаче привилегии на изобретение, в Мануфактурный совет при Департаменте мануфактур и внутренней торговли Министерства финансов. Оно должно содержать описание изобретения. Потом оплатить пошлину за весь срок действия предполагаемой привилегии и получить охранное свидетельство о приеме прошения и уплате пошлины. Министерство рассмотрит его, после чего вынесет решение. В случае, если оно будет отрицательным, вам вернут потраченные на пошлину средства. А при положительном исходе, проект решения отправят в Госсовет.

— Голова кругом, — мне было тяжело понять все эти бюрократические дела с документами, но Роман Данилович успокоил меня:

— Этого для вас пока достаточно. Я помогу составить прошение и передам его в совет, а дальше уже будем отталкиваться от принятого министерством решения.

— Я даже не знаю, как мне отблагодарить вас… — я действительно чувствовала себя неловко.

— Ну-у, будет вам, Елена Федоровна! — засмеялся судья, с любовью глядя на свою молодую жену, которая вернулась в кабинет вместе со служанкой. Девушка несла поднос с графином вина и бокалами. — Ксения все рассказала мне. Как вы спасли ее волосы перед венчанием. Теперь даже сонная и растрепанная она выглядит очень мило! А названные в честь моей супруги духи? Разве это не благодарность? Тем более я уверен, что вас ждет успех на этом поприще. Уж очень необычно звучат созданные вами ароматы.

И только дома меня вдруг посетила разумная, но не очень радостная мысль. На чье имя я буду оформлять патент? На имя погибшей? Здесь было два варианта: либо оставить это дело, либо вычеркнуть из жизни Ольгу и навсегда остаться Еленой Федоровной Волковой.

Нужно просчитать все выгоды. Но если быть честной, у Елены шансов на взлет было куда больше… Если же я в конце концов признаюсь, что являюсь Черкасовой Ольгой Дмитриевной, то потеряю всё. Пора бы признать это. Как ни крути, для меня прошлое Черкасовой ничего не значило. Я и побыла-то ею всего лишь несколько дней. В общем, обо всем нужно хорошенько подумать. Время у меня еще было.

Бытовые проблемы тоже требовали внимания. Чтобы ни происходило вокруг и в моей душе, дом оставался главным местом, где я могла отдохнуть и расслабиться. Мы купили краску и выкрасили его вместе с парикмахерской в белый цвет, хотя нам предлагали взять желтую или серую. Но от желтых фасадов уже рябило в глазах, а серая казалась унылой. Вычищенный двор, белоснежные постройки и такой же белый забор привлекали внимание своей свежестью. Я представляла, как весной высажу цветы, которые придадут двору яркости. Но до весны еще так далеко… Дождливая осень и долгая, холодная зима…

Давид спешился и с интересом огляделся. Неплохое имение. Ухоженное, с небольшим парком и цветниками. Так вот где родилась Елена… вернее Ольга Дмитриевна Черкасова.

— Значит, отсюда ты бежала, милая… — прошептал он. — Что ж, посмотрим, что с этим можно сделать…

К князю подбежал слуга и взял из его рук поводья.

— У моего коня слетела подкова. У вас есть кузнец? — спросил Давид, похлопывая жеребца по лоснящемуся боку.

— Да, барин, есть! Кузьма всё сделает! Как вас хозяевам представить?

— Князь Давид Нузгарович Эристави, — ответил Давид, и, поклонившись, мужчина окликнул женщину, которая несла корзину с бельём:

— Дунька, немедля барыне доложи, что его сиятельство прибыли! Князь Эристави!

Служанка удивлённо хлопнула глазами, и ее рот медленно приоткрылся. Такие гости здесь явно были редкостью. Но она вовремя спохватилась и, бросив корзину, побежала к дому.

Парадная дверь распахнулась еще до того, как Давид подошел к лестнице. Из них выпорхнула невысокая полная женщина в каких-то совершенно немыслимых кружевах и, присев в книксене, защебетала:

— Какой неожиданный визит, ваше сиятельство! Мы так рады, так рады! Черкасова Мария Петровна! Вдова генерал-майора Черкасова Дмитрия Фадеевича! А это мой сын, Николай Павлович!

Она затрясла локонами, отступая в сторону, и князь увидел высокого молодого человека. Прилизанные волосы, бегающие глазки, нервные движения… Он облизнул губы, после чего растянул их в подобострастной улыбке, демонстрируя желтые зубы.

— Приветствую, ваше сиятельство! — молодой человек согнулся пополам. — Это такая честь принимать вас в нашем доме! Прошу, входите!

Князя провели в гостиную, и Мария Петровна суетливо забегала вокруг гостя, шипя на слуг:

— Вина! Принесите лучшего вина! Шевелитесь! Нерасторопные!

Наконец, она присела и жеманным жестом поправила волосы.

— Ваше сиятельство, вы останетесь на ужин? Мне кажется, погода начинает портиться.

— Если я вас не стесню своим присутствием, — ответил Давид, замечая каждую мелочь. Семья производила неприятное впечатление. Похоже, Ольге действительно здесь жилось нелегко.

— Да что вы! Что вы! — Мария Петровна всплеснула руками. — Все соседи с ума сойдут от зависти, когда узнают, что в нашем скромном жилище гостил князь!

— У вас чудесное имение. Очень уютное, — Давид выпил вина, которое оказалось довольно неплохим. — Вы живете здесь вдвоем с сыном?

— Благодарю вас, ваше сиятельство! У меня уходит столько сил, чтобы следить за порядком в доме! За слугами! Иногда у меня от них начинается мигрень! — Мария Петровна удрученно покачала головой. — Но что делать, что делать… Такова наша женская доля…

— Так значит, у вас больше нет детей? — снова спросил Давид. — Дочери, например? Которая могла бы помогать вести хозяйство.

— О-о… у меня есть падчерица, — словно нехотя ответила женщина. — Оленька… Она сейчас с визитом у больной тетушки. Но на днях должна вернуться домой. Мы с Николя очень скучаем по ней!

Должна вернуться на днях? Как интересно… Может, они говорят это, чтобы не распространяться о побеге падчерицы? Все-таки она бросила тень на всю семью.

— Жаль, что мне не посчастливилось познакомиться с нею, — вежливо сказал Давид. — Передавайте ей наилучшие пожелания.

— Всенепременно! Но возможно, вы еще познакомитесь с Оленькой, — вдруг заявил Николай. — Не хочу забегать вперед, но в скором времени она вполне может посетить Москву!

— Вот как? — князь приподнял брови, не зная даже, как реагировать на это заявление. — Что ж, надеюсь, девушке понравится Москва, хотя я считаю, что Петербург куда более интересный город, обладающий целостностью архитектуры и имеющий свой неповторимый стиль.

— Несомненно, несомненно… — закивала Мария Петровна. — Мы с Николя такого же мнения.

Давид вежливо улыбнулся, но его не покидало чувство, что во всём этом кроется какая-то грязная тайна. Да что же здесь происходит?

После ужина князю предложили остаться в гостиной у камина, чтобы выпить вина и перекинуться в карты, но он вежливо отказался, сославшись на усталость. Хозяйка дома была разочарована, ей хотелось светских сплетен и пикантных историй из высшего общества.

Давида проводили в комнату, и он облегченно выдохнул, оказавшись в одиночестве. Мария Петровна с сыном могли утомить кого угодно.

За окном бушевала непогода, в доме было темно и тихо. И лишь раскаты грома нарушали эту давящую тишину. Но что это? Князь прислушался. Не иначе звук подъехавшего экипажа? Кто же это мог приехать в столь позднее время да в такую погоду?

Давид осторожно приоткрыл дверь, и выглянул, чтобы удостовериться, что в коридоре никого нет. Он сам не знал, что он хочет обнаружить в имении Черкасовых, но чувствовал, что если копнуть глубже, можно узнать много интересного.

Князь спустился вниз, решив, что если его все-таки заметят сказать, что передумал и желает присоединиться к хозяевам дома за карточным столом. Но в гостиной никого не было.

Тихие голоса слышались из открытых дверей, ведущих в столовую. Видимо за ней находился кабинет.

Давид направился туда и с интересом прислушался, опершись спиной о стену.

— Матушка, вы очень мнительны! Своими переживаниями вы мучаете не только себя, но и меня! — немного раздраженным голосом говорил Николя. — Ольга не выходила из дома несколько лет. Даже наши соседи забыли, когда видели ее вблизи! С чего вы решили, что кто-то догадается о подмене? Затворница наша никому не нужна. Кроме как неожиданно объявившемуся отцу!

Князь нахмурился. О ком он говорит?

— Ну, не знаю… — взволнованно ответила Мария Петровна. — Ты так легко ко всему относишься, а я от страха места себе не могу найти!

— Успокойтесь, маман, я вас умоляю! — воскликнул молодой человек. — Елизавета прекрасно справится со своей ролью! Она умна, образована, воспитанна и, заметьте, она наш единственный шанс оказаться в высшем обществе!

— Николя прав, Мария Петровна, — к их беседе присоединился еще какой-то мужчина. — Мы все поимеем с этого выгоду.

— Только вот вы, Григорий Алексеевич, станете нас в кулаке держать! — недовольно произнесла женщина. — Потому что в нашу тайну посвящены!

— Так и есть, Мария Петровна, так и есть, голубушка… — довольным голосом ответил поздний гость. — Но ежели мы ссориться не будем, чего вам бояться?

— И, правда, матушка, что это вы барона уже врагом сделали, — хохотнул Николя. — Все пройдет без сучка ибез задоринки. Я женюсь на Оленьке и стану зятем графа Загорского! А его милость получит деньги, которые мы ему задолжали.

— Да разве церковь даст на это добро? — ахнула Мария Петровна. — Вы ведь с Ольгой сводные брат и сестра! Грех это!

— Истинно так, — поддержал ее поздний гость. — По церковным правилам, степени в сводном родстве исчисляются так же, как и в кровном родстве. Сводный брат не может жениться на своей сводной сестре ибо это вторая степень родства.

— Так если граф признает нашу Оленьку своей наследницей, то никакой я ей не брат, — торжествующе произнес молодой человек. — Что ж вы, маман, об этом не подумали?

— Вот только граф может воспротивиться, чтобы ты на ней женился, — процедил барон. — Не того полета птица…

— Зря вы так говорите, Григорий Алексеевич, — недовольно возразил Николя. — Загорский жаждет Оленьку дочерью назвать и станет к каждому ее слову прислушиваться. А Лизонька моя уж уговорит графа отдать ее за любимого.

— Ну, может, может… — протянул барон, но потом все же предупредил: — Но смотри, Коленька, я ведь с тебя не слезу. У меня планов много, запомни это. Помогать мне будешь во всех начинаниях, иначе тайну вашу мигом раскрою.

Дальше Давид не стал слушать. Этого ему было вполне достаточно. Он бесшумно поднялся по лестнице и уже через пару минут был у себя в комнате.

— Вот так дела… — прошептал князь, падая на кровать. Закинув руки за голову, он довольно усмехнулся и прошептал: — В этот день судьба явно благоволит молодым офицерам. Оленька… моя Оленька… Капризная фортуна улыбнулась вам, ваше сиятельство.

Последние несколько дней Минодора только и говорила о том, как она представит Артемия отцу.

— На Медовый Спас у нас застолье намечается. Пироги с маком, сбитень, пряники медовые! — подруга блаженно прикрыла глаза, но заметив мой хмурый взгляд, быстро добавила: — А я кашей с медком оскоромлюсь, и будет. Батюшка медовухи выпьет, подобреет, а тут и Артемий заявится.

— Ты точно уверена, что нужно это делать? — я все еще сомневалась в этой затее. — Может, стоит еще подождать?

— Да чего ждать-то, Леночка? — Минодора смущенно покраснела. — Я женою его стать желаю.

Но произошло нечто такое, что разрушило все ее планы одним махом.

Дора явилась, как обычно, после ужина. Но не почему-то не пошла сразу к Жарикову, а позвала меня.

— Что такое? — я приветливо улыбнулась ей, но вдруг заметила, что девушка как-то странно выглядит. — Дора… что?

Она дрожала, ее глаза были полны слез и страха.

— А ну-ка, пойдем, — я потащила Минодору на скамейку, стоящую у душа. Там нас никто не услышит. — Рассказывай.

— Борис приехал… — всхлипнула девушка. — Они с отцом в кабинете сидели, пили анисовку, а я мимо проходила… и… и… услышала-а-а…

— Что ты услышала? — я напряженно смотрела на нее. — Ну?

— Батюшка приказал Арсения убить! — выдохнула Минодора, закрывая лицо руками. — Так и сказал: «Приголубили его, чтобы под ногами не валандался. Угрожать мне надумал, гад. Еще и на купеческую дочь позарился, голь перекатная! Минодору ему подавай… Разбежался!».

— О Боже… — мне стало дурно. — О нет… Как же теперь с Артемием быть? Твой отец ведь думает, что именно его убили!

— Да! Артемий никогда не простит мне!

— Да ты тут причем?! — я оторвала ее руки от лица. — Посмотри на меня!

Минодора подняла на меня заплаканные глаза.

— Ты ни в чем не виновата. Артемий не тот человек, чтобы не понимать разницу между тобой и твоим отцом! — мне было тяжело говорить это, я еще сама не пришла в себя от шока. — Страшное кроется в другом! Если Василий Гаврилович узнает, что Артемий жив, он может…

— Нет! — девушка затрясла головой. — Я не позволю ему отнять у меня Артемия! Господи, Елена, как мне отцу в глаза теперь смотреть? Он убийца…

Что я могла ответить ей?

— Давай успокоимся и все обдумаем, — сказав это, я скептически закатила глаза. В последнее время слишком часто мне требовалось что-то обдумать.

— Да что ж тут придумать-то можно? — Минодора горько вздохнула. — Скажу Артемию, пущай уезжает отсюда. Видать, судьба у меня такая, бобылихой жизнь прожить!

— Успокойся! — я схватила ее за плечи и сильно встряхнула. — Хватит! Значит так, думаю, что кроме как бежать, выхода нет. Бери шкатулку с драгоценностями, Артемия и уезжайте подальше отсюда. Если уж отец твой на убийство пошел…

— Да, да… ты права… Бежать нужно… — девушка моментально взяла себя в руки. Характер победил страх. — Нельзя страхом жить. Не квашня я! Не квашня!

— Конечно, не квашня! — поддержала я ее. — Поэтому иди к Артемию, расскажи ему все. Уезжайте пока не поздно.

Минодора ушла, а я опустила голову на руки и глубоко вздохнула. Жлобов ничем не гнушался. Страшный человек… А еще из-за него я теряла подругу, к которой успела привязаться всей душой. Но что в моем случае можно было сделать? Только помочь влюбленным бежать…

Артемий принял новость со стойкостью настоящего мужчины. Он выслушал Минодору и согласился на побег, прекрасно понимая, что противостоять Жлобину он сейчас не в состоянии.

— Я Дорочку увезу в Смоленск к двоюродной тетке, Агриппине Трифоновне, а сам сюда вернусь, — он посмотрел на девушку немигающим взглядом. — Прости, душа моя, да вот только я этого так не оставлю.

— Что ж я там сама делать буду? — всхлипнула подруга, хватая его за руку.

— Супругой венчанною ждать, — сыщик поцеловал ее в лоб. — Самая желанная моя…

Весь следующий день Минодора провела как на иголках. Девушка ужасно волновалась, ведь этой ночью должно было случиться самое важное событие в ее жизни. Она уйдет с любимым человеком! Уйдет навсегда!

Девушка не жалела о том, что потеряет все, включая семью. Жить рядом с убийцей она все равно не смогла бы. А матушка, возможно, поймет ее…

Дора старалась вести себя как обычно. Она спустилась на ужин, с улыбкой послушала Бориса, который с упоением рассказывал какие-то городские сплетни, и даже пообещала матушке, что составит ей компанию на прогулке.

— Как же хорошо, когда в доме все ладно да складно! — Василий Гаврилович сложил руки на животе. — Так и должно быть! Жлобины крепкая семья, всем завистникам назло!

— Правду говоришь, — поддержала мужа Степанида Пантелеймоновна. — Даст Бог, так впредь и будет.

— А ты что, голубка моя? Поди, скучно тебе? — купец внимательно посмотрел на дочь. — С нами-то?

— Нет, не скучно, батюшка, — ответила Минодора. — Мне хорошо дома.

— Хорошо… — задумчиво повторил за ней Василий Гаврилович. — Я тут подумал и вот что решил. Ежели ты не хочешь замуж идти за тех, кого мы тебе предлагаем, так выбирай сама.

Степанида Пантелеймоновна удивленно взглянула на мужа, а Борис хохотнул:

— Батюшка, да вы что? Одного уже выбрала, а теперь от того ухажера ни слуху, ни духу! Зачем ей такие права, чтобы опять глупость, какую отчебучила?

— Тише, тише, Борис… Я ведь не о том толкую, — купец погрозил дочери пальцем. — Кто ж ей даст самовольничать в таком серьезном деле? Присмотрел я в мужья Дорке нашей, четверых кавалеров. Один лучше другого! Все из хороших семей, с достатком. Вот пущай и выбирает из них. Любого приму.

— Напугал как, Василий Гаврилович! — облегченно воскликнула Степанида Пантелеймоновна. — Я уж черт-те что подумала!

— Как смотришь на это? — Жлобин прищурился, не переставая буравить Минодору пристальным взглядом. Отец словно давал девушке понять, что если она перечить станет, то никто с ней миндальничать не будет. — Ну, дочка, говори.

— Как скажете, батюшка, так и сделаю, — заверила его Минодора. — И слова поперек не скажу.

— Вот это-то и странно… — купец снова погрозил ей пальцем. — Что ж, тогда к Спасу гостей ждите. Степанида Пантелеймоновна, ты уж расстарайся, чтобы наш стол от харчей ломился.

— Не переживай, Василий Гаврилович. Праздник на славу устроим! — у женщины моментально поднялось настроение. Она радостно посмотрела на дочь: — Голубка моя, тебе тоже нужно подготовиться! Все лучшее наденешь!

— Драгоценности не забудь, — добавил купец. — Не жалей… надевай цацки, что я тебе подарил. А ну-ка, неси их сюда, я посмотрю, в чем тебе лучше появиться.

Минодора побледнела.

— Батюшка, тогда уж давайте я завтра с нарядом и примерю, чтобы вы решили как оно лучше смотрится, — девушка улыбнулась отцу. — Есть у меня платье одно. Негуляное. Его хочу надеть.

— Давай так, я спорить не буду, — согласился Жлобин, и Минодора облегченно расслабилась. Вот бы сейчас могла неприятность приключиться!

Поднявшись к себе, девушка дождалась служанку, которая помогла ей раздеться и расчесала волосы. Все это время Дора громко зевала, всем своим видом показывая, что ужасно хочет спать. И даже тихонечко захрапела, пока служанка развешивала платье да раскладывала на столике гребни.

Но как только Минодора осталась одна в комнате, то сразу бросилась собирать вещи. Пару сорочек, белье и несколько платьев. Этого достаточно. Со всем скарбом не набегаешься.

— Все, что потребуется, там и куплю! — возбужденно прошептала она. — Драгоценности продам, деньги будут!

Потом девушка приготовила дорожное платье и стала ждать полуночи. После двенадцати дом засыпал, а мужики, дежурящие во дворе, в это время уже пьяно посапывали в сарае. Минодора даже тут подстраховалась. Она отнесла в сарай штоф водки и оставила на видном месте.

Артемий должен был ждать ее в кустах соседнего дома, предупредив, что ровно в двенадцать он уже будет там.

Время медленно, но приближалось к самому колдовскому часу. Минодора не боялась сделать последний шаг к свободе и подрагивала от радостного волнения, представляя, как вскоре воссоединится с любимым.

Она открыла дверь, прислушалась, а потом вышла из комнаты в темный коридор. Девушке не нужны были свечи, потому что она знала здесь каждый сантиметр, каждый гвоздик и каждую скрипучую ступеньку. Дом спал… Такой родной, уютный, он провожал ее настороженным молчанием.

Минодора на секунду задержалась в передней. Она стала спиной к двери, перекрестилась и лишь потом аккуратно повернула ключ в замке. В лицо пахнуло влажной теплотой ночи, пропитанной ароматами душистого табака и зорьки.

Девушка быстро пробежала расстояние от дома до ворот, отодвинула засов на калитке, после чего выскользнула на улицу. Ну вот! Все получилось!

Она сделала шаг в сторону соседнего дома и не сдержала тихий вскрик, когда перед ней возникла высокая фигура. Минодора сразу поняла, что это не Артемий. А знакомый аромат дорогого табака заставил ее испуганно отступить.

— Далеко собралась, дочка? — Василий Гаврилович протянул руку и выхватил у нее саквояж. — Ах, ты ж… видать, далеко путь держишь…

— Что вы здесь делаете? — севшим голосом прошептала Минодора, понимая, что случилось непоправимое.

— Тебя жду, голуба, — с усмешкой ответил купец. — Неужто ты думаешь, что батюшка твой дурак? Чтобы наверх выкарабкаться, капитал сколотить нужно смекалкой обладать, внимательностью опять же… Я ведь сразу догадался, что ты задумала что-то. Соглашаешься со всем, улыбаешься, а глаза-то бегают… пальчики подрагивают… Когда ты штоф водки в сарай понесла, тут я и смекнул, что доченька моя куда-то лыжи навострила. Сбежать решила?

— Батюшка прошу вас… — девушка лихорадочно соображала, как же ей поступить. Черт с ним, с этим саквояжем, оттолкнуть отца и бежать!

— Ишь, как запела! Прошу вас… Батюшка… — Василий Гаврилович схватил ее за руку. — Разве я жалел для тебя что-то? Хоть раз обидел чем? Вот как отплатила за доброту мою? Правду люди говорят: и от доброго отца родится бешена овца!

Минодора дернулась, пытаясь вырваться, но купец сдавил ее запястье так сильно, что у девушки выступили слезы.

— Мне больно!

— Это еще не больно, паскуда неблагодарная! — Жлобин вывернул руку, и Дора упала на колени. — Ты у меня на всю жизнь запомнишь, как супротив отца идти!

— Оставьте ее! Иначе будете иметь дело со мной!

Василий Гаврилович недоуменно обернулся.

— Кто это ещё?!

Словно в готическом романе из-за туч показалась красавица луна. Ее серебристый свет скользнул по худощавому силуэту, одетому во все черное, и купец почувствовал, как сжимается его сердце. Бледное лицо мертвеца смотрело на него из темноты ночи.

— Сгинь! Сгинь, нечистый! — закричал Василий Гаврилович, отпуская дочь. — Уйди, Сатана!

Он поднял руку, чтобы осенить себя крестным знамением. Его дыхание прерывалось.

— Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, огради мя святыми Твоими Ангелами и молитвами Всепречистыя Владычицы нашея Богородицы и Приснодевы Марии, Силою Честнаго и Животворящаго Креста, святаго Архистратига Божия Михаила и прочих Небесных сил бесплотных… Ох… о-о-х…

Купец стал заваливаться на бок, пока не упал на мостовую всем своим грузным телом.

— Уходи! Уходи, Артемий! — Минодора швырнула ему саквояж. — Жди меня у Елены!

Она склонилась над отцом и испуганно ахнула. Его лицо перекосило, язык вывалился наружу, он что-то мычал, но девушка не могла разобрать слова.

— Помогите! — крикнула Дора, приподнимая его голову. — Помогите-е-е!

Когда приехал доктор, Василия Гавриловича уже отнесли в комнату и положили на кровать. Степанида Пантелеймоновна рыдала, подносила к носу нюхательные соли. Минодора стояла в углу, превратившись в камень. Борис так и не приехал из ресторана домой, но сейчас она хотела видеть брата меньше всего на свете.

— Удар вашего батюшку хватил, — пожилой доктор обратился к Минодоре, поняв, что с супругой говорить бесполезно. — Ничего обещать не могу… Но тяжелый он. Так что, будьте готовы ко всякому.

Степанида Пантелеймоновна заголосила еще громче, падая на бархатные подушечки. Время близилось к трем часам.

— Ох, горе-то какое! — старая служанка принялась махать над ней полотенцем, поглядывая на часы. — Дурной час предрассветный… Скорей бы петух пропел…

Когда Артемий неожиданно появился на нашем пороге, я испытала целую гамму чувств. Господи, неужели все сорвалось?! О, нет… Бедная моя Минодора!

— Что случилось?! — я приподняла свечу, чтобы видеть его лицо. — Почему вы здесь?! Где Дора?!

Волнуясь, Жариков рассказал мне все, что произошло, а в конце добавил:

— Я не знаю, жив купец или нет, но, похоже, его хватил удар.

Вот так дела… Расплата пришла, откуда ее Василий Гаврилович точно не ждал. Как говаривал Дени Дидро: «Расплата в этом мире наступает всегда. Есть два генеральных прокурора: один — тот, кто стоит у ваших дверей и наказывает за проступки против общества, другой — сама природа. Ей известны все пороки, ускользающие от законов.».

Но сейчас Жлобин заботил меня меньше всего. Я волновалась за Минодору. Она не смогла оставить отца, несмотря на все его ужасные поступки. Но разве я бы поступила иначе в такой ситуации? Вряд ли.

— Минодора сказала, чтобы я ждал ее здесь, у вас, — тихо произнес Артемий, а потом вдруг нахмурился. — Елена Федоровна, мне нельзя было оставлять ее! Я должен защищать Дорочку, встать рядом с ней плечом к плечу! Я пойду туда!

— Э-э-э! Стоять! — я схватила его за руку, когда он резко развернулся к дверям. — Артемий Осипович, никуда вы не пойдете! Минодора не робкая наивная девица. Она знает, что делает. И если ваша невеста сказала вам находиться здесь, значит стоит ее послушать.

— Но…

— Никаких «но». Идите к себе. Утро вечера мудренее, — тоном, не терпящим возражений, сказала я. — Завтра все станет ясно. Имейте терпение. В конце концов, вы сыщик, а не нервный безусый юноша!

Артемий внял моим увещеваниям и, оставив саквояж, пошел в комнату, где жил до этого времени. А я задумчиво посмотрела на темные ветви кустов, качающиеся за окном. Что же теперь будет? Если даже купец выживет, то вряд ли полностью восстановится. В любом случае главным в семье станет Борис. Пакостный и мерзкий тип. Но он был слаб. В нем отсутствовал тот стержень, который имел его отец. Зато его унаследовала Минодора. Нам с ней обязательно нужно встретиться и кое-что обсудить!

Я поднялась к себе, прилегла на кровать, но сон не шел. Ни пересчет целого стада овец, ни фантазии о шезлонге у моря не помогали. Перевернувшись на спину и расслабив все мышцы лица, я вытянула руки вдоль тела, опустила плечи и выдохнула. Спа-ать… спа-ать…

У меня словно бы начало получаться и тут под окнами кто-то «грянул»:

Черт тебя принес, зараза! Я подскочила с кровати и, накинув халат, села за стол. Стало понятно, что заснуть мне не удастся. «Дударик» уже орал где-то в начале улицы, а потом раздался чей-то крик:

— Заткнись, лободырный! Блудяшка чёртова! Всю улицу перебудил!

«Дударик» ойкнул, после чего воцарилась тишина. Похоже, ему прилетело.

Я открыла ящик, пробежала глазами по его содержимому, и мое внимание вдруг привлекли бумаги, перевязанные узкой лентой. Это ведь их я утащила, когда сбегала из дому. Но со всеми заботами, да проблемами совершенно позабыла об этом!

Положив бумаги на стол, я развязала ленту и принялась читать. Мои глаза изумленно расширились. Ого! Да это же завещание! Оказывается мачеха скрывала, что Оленьке принадлежат земли… Много земель! Покойная матушка оставила своему будущему ребенку принадлежащие ей угодья. Кто знает, по каким причинам она это сделала. Возможно, предчувствовала свою скорую кончину?

И что же Мария Петровна собиралась сделать с землями? Что-что… наложить на них свою пухлую ручку. Но и мне сейчас не было никакого прока от этого завещания. Вступить в наследство станет возможным только после того, как наступит совершеннолетие. Но даже в этом случае мне все равно ничего не светит, пока я остаюсь другим человеком.

Слава Богу, что до совершеннолетия еще далеко. Есть время подумать над всем этим.

Уснула я под утро, но выспаться мне так и не удалось. Еще не было семи, когда пришла Минодора. Она была бледной, осунувшейся, но в ее взгляде появилась какая-то жесткость, а еще решительность. Девушка становилась личностью. Она точно знала, чего хочет, и могла этого достичь. Дора имела свое мнение, делала выводы, жаждала независимости и не перекладывала ответственности на других.

— Артемий наверняка еще спит. Пойдем ко мне в комнату, — я собиралась серьезно поговорить с ней. — Как отец?

— Плохо. Он с трудом выговаривает слова, слабый сделался совсем… Кара Божья батюшку настигла. Господь ведь не Тимошка, видит немножко… — с горечью ответила девушка, поднимаясь за мной по лестнице. — Борис уже строит планы. Он ведь все спустит, понимаешь? А я с этим поделать ничего не могу!

— Можешь. Ты мне скажи, чем батюшка твой занимается? Какие дела ведёт? — в моей голове еще вчера сформировался план. Осталось только объяснить Минодоре выгоду от него.

— Торговлею… да еще недавно купил небольшую ткацкую фабрику с красильней, — ответила девушка. — Только мне какой прок от этого? Сестра при брате не наследница.

— Тебе нужно фабрику к рукам прибрать, — сказала я, глядя как ее глаза увеличиваются в размерах. — Тогда ты сама себе хозяйкой будешь! Деньги зарабатывать начнешь, а там, глядишь, вообще деловой женщиной станешь!

— Хорошо ты говоришь, да только кто ж мне позволит? — иронично поинтересовалась Минодора. — Погоди, еще Борис начнет мне жизнь портить. Батюшка замуж не выдал, так этот расстарается. Дождусь, когда помрет мой Василий Гаврилович и уеду с Артемием. Здесь меня уже ничего не держит.

— Погоди ты! А что, если он не помрёт? Я тебе тайну одну открою, — я подсела ближе. — Неприятно будет, но что поделать… Зато ты независимость получить сможешь, если с умом ко всему подойти!

— Что за тайна? — Дора в нетерпеливом ожидании уставилась на меня.

— Борис девушку одну жизни лишил. Экипажем переехал, — прошептала я. — Дочку Никиты Мартыновича, Сашу!

— Что ты… он сказал, что Александра сама на дорогу выскочила! — Минодора отпрянула от меня, но потом покачала головой, опуская глаза. — Неужто правда это?

— Правда. Прохор наш все видел собственными глазами, — подтвердила я. — Намеренно Борис это преступление совершил.

Может, было и нечестно пользоваться таким грязным приемом, но наказать Бориса при помощи правосудия все равно не получится. А так хоть какая-то справедливость, но все-таки восторжествует.

— И что мне делать с этим? — девушка совсем расстроилась. — Что ж за родня-то такая… убивец на убивце…

— Иди к отцу, и пока он при памяти, пусть фабрику тебе отпишет! Скажешь ему, иначе вся правда о Борисе вскроется. Мол, свидетель есть, и он готов даже в суде подтвердить, что Жлобин младший нарочно Александру переехал! А чтобы поверил тебе отец, расскажешь все подробно, что случилось тем утром! Вряд ли он захочет, чтобы его сына в тюрьму бросили. Жестоко, да… Но это твой шанс!

— Зови Прошку! — взволнованно попросила Минодора. — Пущай мне о каждой мелочи поведает! Не позволю я, чтобы брат-пьяница весь Жлобинский капитал промотал!

Оправдывает ли цель средства? Если оставить морально-этические переживания, то, наверное, да. По крайней мере, мне хотелось так думать.

Граф Загорский старательно скрывал свое волнение, но его руки все равно нервно подрагивали. Сегодня он, наконец, увидит дочь. Плоть от плоти своей.

Павел Васильевич вспомнил тот день, когда он узнал о существовании Ольги. Сердце снова сжалось от боли и чувства несправедливости. Графу казалось, что он никогда не простит свою мать, но злость прошла, оставив лишь чувство пустоты.

Аврора Карловна болела подагрой и под конец своей жизни страдала от сильных приступов удушья. Однажды ночью, после очередного приступа, матушка позвала графа в свою комнату для важного разговора.

— Один ты скоро останешься, Павлуша… Видно, пришло мое время…

— Что это у вас за упаднические настроения? — Павел Васильевич улыбнулся, держа ее за руку. — Сейчас поспите, к утру вам станет легче…

— Не надо, Павлуша, я ведь еще из ума не выжила и все прекрасно понимаю, — раздраженно ответила женщина, выдернув руку. Губы матушки недовольно поджались, словно она хотела что-то сказать, но у нее внутри все еще шла борьба. — Так я и не дождалась твоего семейного счастья, не увидела внуков, а теперь еще и на том свете переживать стану о тебе… Есть у меня грех перед тобой… Покаяться хочу.

— Какой грех, матушка? Что вы такое говорите? — граф всегда поражался твердости ее характера. Даже сейчас, стоя одной ногой в могиле, Аврора Карловна не стала мягче. — Даже не зная, в чем вы передо мной виноваты, я прощаю вас.

— Погоди прощать… Узнав правду, по-другому запоешь, Павлуша, — горько усмехнулась матушка. — Помнишь Юленьку, дочь флотского капитана Петра Антропова?

В сердце Павла Васильевича кольнуло, заворочалось былое. Как он мог забыть ее? Свою первую и единственную любовь…

— Что молчишь? Вижу ведь, что помнишь… — на лице женщины промелькнуло недовольство, но она быстро взяла себя в руки. — Страдал по ней, как безусый юнец, а ведь тебе уже тогда было тридцать.

— К чему эти экскурсы в прошлое? — резко произнес граф. — Столько лет прошло! Вы тогда с батюшкой хорошо постарались, чтобы расстроить наши отношения. Не понимаю, как я поддался на ваши угрозы… Действительно, словно безусый юнец!

— Ты не просто поддался на наши угрозы, а принял единственное правильное решение. Иначе отец лишил бы тебя всего! — фыркнула Аврора Карловна. — Конечно, дочь какого-то флотского капитана не стоила того, чтобы из-за нее терять честь нашего древнего рода! Отец хотел найти для тебя лучшую партию! Не одно знатное семейство посчитало бы за честь отдать за будущего графа свою дочь! Мы и так долгое время не поднимали вопрос о твоей женитьбе: считали, что ты должен сам прийти к этому! Но тебя угораздило связаться с девчонкой, которая ниже по положению!

— Вы лишили меня счастья! — Павел Васильевич резко поднялся. — Я тысячу раз пожалел, что проявил слабость! Нет! Миллион раз! Но когда я вернулся, чтобы вопреки вам все же жениться на Юлии, то узнал, что она уже замужем! Вся моя жизнь пошла под откос, ибо ни одна женщина не взволновала мою душу, как она! Вы меня простите, матушка, но я не желаю более продолжать этот бессмысленный разговор! Он причиняет мне боль!

— Она родила от тебя дочь.

После этих слов в комнате воцарилась гнетущая тишина.

— Что? — граф недоуменно уставился на нее. — Что вы сказали?

— Я сказала, что Юлия Антропова родила от тебя дочь, — было видно, что это признание давалось Авроре Карловне с трудом. — Сейчас ей примерно семнадцать лет.

Павел Васильевич покачнулся, а потом медленно опустился в кресло. Он побледнел, дрожащей рукой ослабил шейный платок и глухим голосом спросил:

— Когда вы об этом узнали?

— С того самого момента как об интересном положении Юлии стало известно ее отцу. Он явился к нам, требовал, чтобы ты женился на ней, но об этом не могло быть и речи! — матушка нервно затрясла головой. — Твой батюшка так и сказал ему, а потом предложил денег…

— Что-о-о?! — граф сжал ладонями виски. — О Боже… Зачем?! Петр Антропов никогда не нуждался в деньгах! И вообще это подло!

— Если тебя это успокоит, он швырнул деньги нам под ноги, — процедила она. — Гордый капитанишка!

— Хватит! — рявкнул Павел Васильевич. — Я не хочу слушать ваши страшные откровения! Что же получается, моего ребенка воспитывал муж Юлии? Возможно, девочку обижали, ведь она ему не родная!

— Не думаю. Черкасов любил и Юлию, и ее ребенка, — женщина отвернулась от разгневанного сына. — Это я узнала, когда получила сведения о том, что Юлия умерла при родах. Генерал-майор женился во второй раз, но тоже отправился к Богу, оставив дочь на попечение мачехи.

— Вы моя мать, поэтому я не могу сказать вам то, что рвется из моего сердца, — процедил Павел Васильевич, медленно поднимаясь. — Мне непонятно одно, как вы могли спокойно жить, зная, что где-то растет ваша внучка? Откуда в вас столько жестокости?

Матушка молчала. Ее дыхание снова стало тяжелым. Граф не стал мучить ее и покинул комнату. Сделанного не исправишь…

Под утро матушка умерла.

Воспоминания всколыхнули его душу. Но что терзать себя? Нужно строить новую жизнь, в которой появится родная кровинка. Это ли не счастье?

Граф вышел из экипажа, и к нему сразу бросились слуги. Павла Васильевича проводили в дом, в передней которого его уже встречала хозяйка.

— Прошу вас! Проходите! — защебетала она, приседая в книксене. — Оленька ждет вас в гостиной!

Павел Васильевич прошел мимо нее, толкнул дверь и сразу увидел девушку в светлом платье. Она сидела на софе, склонив над вышивкой свою рыжую головку. Граф даже немного удивился яркости ее волос. У Юлии они были почти медного цвета, с фантастической глубиной и красивыми переливами. А у Ольги волосы сияли почти огненным оттенком.

Девушка подняла глаза и улыбнулась.

— Добрый вечер, Павел Васильевич. Я ждала вас.

Он жадно всматривался в ее лицо, пытаясь обнаружить знакомые черты, но ничего не находил. От Юлии в нем не было ничего…

После нашего с Минодорой разговора прошло несколько дней. Я очень переживала за подругу, представляя, что происходит в доме Жлобиных. Ужасно хотелось знать, как прошел разговор дочери и отца. Не обидит ли Дору Борис? Не станет ли применять к ней силу? Хоть девушка и могла дать отпор, все же у него в подчинении были бандиты, которые исполнят любой его приказ.

Минодора пришла как всегда под вечер. Она залетела в дом подобно вихрю, держа в руках какие-то бумаги.

— Дора, наконец-то! — Артемий бросился к ней. — Я места себе не находил!

— Вот! — девушка швырнула бумаги на стол. — Моя взяла!

Я схватила их и быстро пробежала по написанному взглядом. Невероятно!

— Отец отписал тебе фабрику и дом?!

— Да! — Минодора радостно зажмурилась. — Теперь я сама себе хозяйка!

Мы принялись обниматься, чуть ли не прыгая от восторга. И лишь после того, как страсти улеглись, я спросила:

— Как же все было? Рассказывай!

Минодора не стала испытывать наше терпение и поведала вот что.

Услышав о том, что есть свидетель преступления его сына, Василий Гаврилович заволновался, но когда Дора поставила ему ультиматум, вообще затрясся. Он начал постанывать, бормоча проклятия в адрес дочери, пытался встать, а потом отрицательно покачал головой и с трудом скрутил кукиш.

— Что ж, батюшка, вы сами выбрали этот путь, — спокойно сказала ему Минодора. — Жалеть я Бориса уж точно не стану. Нет у меня желания под его властью жить да смотреть, как он проматывает ваши капиталы. Сами ведь знаете, что загубит Борис все ваши дела. Спустит на рестораны, девок и карты, а мы с матушкой по миру пойдем. А ежели вы еще жить надумаете, так и сами взвоете, когда сынок на ваших глазах семейство Жлобиных в нищету ввергнет. Где вы думаете, он сейчас? У Ракитских в преферанс играет, а бочки с маслом так и стоят на складе.

Жлобин заплакал, но Минодора не стала более задерживаться и ушла. А к вечеру он позвал дочь к себе и попросил привезти нотариуса.

Когда Борис вернулся домой, его ждал неприятный сюрприз. Сестра стала владелицей фабрики и дома. А еще Василий Гаврилович поручил ей вести дела от его имени. Борису же досталось три лавки, имение за городом, немного пахотных земель и участки в городе, в том числе и принадлежавший некогда аптекарю.

Борис впал в ярость, он кричал, швырял вещи, грозился Минодоре судом и расправой, после чего хлопнул дверью и умчался на всех парах.

Рыдающая Степанида Пантелеймоновна с надрывом выкрикнула:

— Змея подколодная! Гореть тебе в пекле! — после чего потеряла сознание.

В семействе Жлобиных явно случился переворот. Власть сменилась.

— Вот это история! Настоящий водевиль! — Мамука хоть и смеялся, но явно испытывал сильнейшее изумление. — Тайны похлеще, чем в авантюрно-приключенческом романе! Да как такое возможно?!

— Оказывается, возможно, — подтвердил Давид, лихо гарцуя на лошади. — И скажу тебе честно, мне точно не до смеха.

— Но в чем причина твоих волнений? Мне казалось, что для тебя все складывается как нельзя лучше, — искренне удивился Мамука. — Ты хотел Елену… или теперь уж Ольгу, так? Волей судьбы появилась возможность взять ее на вполне законных основаниях. Она дочь графа, и родные не будут противиться этому союзу! Так в чём дело?

— Да, но если я сейчас разоблачу заговор, не сделаю ли хуже Ольге? Тогда откроется ее тайна, понимаешь? — задумчиво произнес князь. — Все узнают, что она взяла имя погибшей женщины, начнется расследование, в конце концов, ей придется объясняться с человеком, который считает ее своей родственницей.

— Тогда тебе стоит сначала поговорить с ней. Пусть Ольга сама решит, как поступить, — предложил Мамука. — Вместе вы найдете выход из этой щекотливой ситуации.

— А ведь ты прав, — Давид вскинул на него темные пронзительные глаза. — Нужно поговорить не с графом Загорским, а именно с Ольгой!

— Видишь, решение лежало на поверхности, стоило лишь протянуть руку. — Мамука похлопал его по плечу. — Думаю, с разговором не стоит затягивать. Это стоит сделать перед приемом. Я больше чем уверен, что граф на него приглашен, и он точно захочет представить обществу свою дочь. Чтобы избежать скандала в дальнейшем, этого нельзя допустить.

— Что ж, придется подать прошение, чтобы мне изменили дату краткосрочного отпуска. Поеду домой за неделю до праздника, — князь вопросительно вскинул брови. — Ты со мной?

— Зачем ты спрашиваешь, Датико? Я всегда рядом с тобой, — насмешливо произнес Мамука, зная, что он не любит, когда его называют уменьшительно-ласкательным именем. Но Давид не обиделся, а также насмешливо ответил:

— Мадлобели вар, бэбиа! (благодарю, бабушка)

Но молодые люди тут же замолчали, так как император разрешил командиру начать джигитовку. По его знаку, зажав кинжалы в зубах, джигиты, стоя в седлах, пронеслись мимо Государя, отдавая честь…

С самого утра я уже была в аптеке. Мы с Никитой Мартыновичем размышляли, куда бы повесить объявление о том, что в продаже появилось масло монарды. Объявление должно было привлекать внимание покупателей. Артемий весь вечер помогал мне рисовать яркий плакат, на котором красовалась надпись:

«Дорогие покупатели! В нашей аптеке Вы можете приобрести новинку! Масло монарды! Оно благотворно действует на органы дыхания, улучшает кровообращение. Помогает в борьбе с инфлюенцей, грибковыми инфекциями, паразитами. Снимает отеки, расширяет сосуды. Возвращает женщинам молодость, предотвращает морщины. Спешите купить драгоценное масло, так как его количество ограничено!».

Никита Мартынович все-таки согласился продавать в аптеке масло монарды, потому что сам испытал его целебные свойства. Оно избавило старика от грибка ногтей, который мучил его долгое время.

— Может, на двери? — предложил аптекарь. — Тогда его точно увидят все, кто придет в аптеку.

— Можно и на дверь, — согласилась я. — Только его нужно снимать, чтобы дождь не испортил…

— Доброе утро! Могу ли я видеть госпожу Волкову?

О как! Госпожа Волкова…

Я с удивлением наблюдала, как в аптеку входит мужчина в военной форме.

— Это я. Чем обязана?

— Меня просили передать вам письмо, — мужчина извлек из внутреннего кармана конверт и протянул его мне. — Прошу.

— Кто? — я посмотрела на конверт, где обычно пишут адрес или кто отправитель, но он был чист.

— От князя, — военный улыбнулся, а потом склонил голову. — Всего доброго.

— И вам всего доброго, — попрощалась я и, немного волнуясь, разорвала гладкую бумагу. Что Давид написал мне?

«Дорогая Елена Федоровна, позвольте мне просить Вас, представиться Вам по случаю своего возвращения в Москву. У меня есть важный разговор, который, несомненно, повлияет на Вашу дальнейшую судьбу. Буду ждать Вас во вторник у пруда. В полдень. Примите уверение в моем глубоком уважении, ангел мой. С почтением, князь Д. Эристави».

Я почувствовала, как вспыхнули мои щеки. Ангел мой… Как же это красиво… У Махмуда комплименты были совершенно иного свойства. Например: «Ты как шаурма в плохой день — всегда поднимаешь настроение!». Или мой самый любимый: «У тебя волоса, как вот эта рожь бывает же. Или нет. Пшеница? Пшеница. Точно. Волоса как пшеница!».

Но что же это за разговор, который должен повлиять на мою судьбу? Неужели что-то плохое?

— Еленочка Федоровна, а можно мне масло мо… мо… ранды?

Голос Прошки вывел меня из раздумий. Он стоял рядом со мной и заглядывал в глаза, морща лоб.

— Зачем? — я смотрела, как он достает из кармана монеты, и старалась не улыбаться.

— Буду морщины предотрыщать, — он нахмурил брови, протягивая мне деньги. — А опосля паразитами займусь. Это ведь глиста?

За моей спиной послышался сдавленный смех Никиты Мартыновича.

— Так, а с чего ты взял, что у тебя паразиты? — поинтересовалась я и закусила губу.

— Дык, мне Евдокия сказала, — охотно объяснил Прошка. — Мол, я ночью зубами скриплю и на месте усидеть не могу, потому что глиста жолипец точит.

Я отвернулась и умоляюще посмотрела на Никиту Мартыновича. Мои плечи тряслись от смеха.

— Вот тебе настойка от глистов, — аптекарь протянул Прошке пузырёк. — На ночь примешь.

— Ну, ладно… — мальчишка взял настойку, но уходить не спешил. — А морщины? Мне ведь уже скоро второй десяток пойдет… Предотрыщать самое время. Оно ж, кто не окопается, тот пуль нахватается.

— Морщины на жолипце предотвращать будешь? — я уже смеялась в открытую. — Или в каком другом месте?

— Ой, ну вас, Еленочка Федоровна! — обиженно отмахнулся Прохор. — Я к вам со своею бедою, а вы меня на смех!

Он сунул пузырёк в карман и гордо вышел из аптеки, игнорируя наш смех. Нужно будет его чем-то задобрить, чтобы не дулся.

После обеда на всех парах примчалась Минодора. Она приехала на батюшкиной коляске, одетая в темное платье, которое стройнило ее и без того похудевшую фигуру. До идеала, конечно, еще было далеко, но диета, стрессы и движение сделали свое дело.

— Леночка, Артемий, составьте мне компанию! Хочу фабрику осмотреть! — она нетерпеливо крутанулась на месте. — Ну, что скажете?

— С удовольствием! — ответила я, а Артемия можно было и не спрашивать. Он был готов ехать куда угодно, лишь бы с Минодорой.

Я оставила парикмахерскую на дядюшку, который уже вполне мог повторить за мной некоторые стрижки, и отправилась на фабрику Жлобиных проводить ревизию.

— Борис из дома ушел, — с грустью сказала Минодора, когда мы выехали на Тверскую. — И слова мне не сказал, лишь таким взглядом бросил, что меня будто холодом могильным обдало.

— Куда же он подался? — спросила я, пытаясь отогнать дурное предчувствие.

— Матушка между проклятиями проговорилась, что в имение, отцом отписанное, — ответила подруга. — С ней тоже сладу нет. Кричит криком, что позором я ее покрыла. Мол, девица должна замуж выйти да детей нянчить, а не мужскими делами заниматься. И Бориса я осрамила. Не наследник он теперь, а бабский каблук, раз позволил Квашне все к рукам прибрать. Это так друзья его смеются, а добрые соседи сплетни матушке носят.

— Ты мне только покажи, кто это говорит такое! — вскинулся Артемий. — Враз ноги-руки переломаю!

— Да Бог с ними, Артемий, пущай языками треплют. А я своё делать буду. Вот и посмотрим, — с улыбкой произнесла Дора. — Мы с Леночкой такого наворотим, вся Москва на уши встанет!

Ткацкая фабрика произвела на меня неоднозначное впечатление. Она действительно оказалась небольшой, но здесь было все, что присутствовало и на больших производствах. Бумагопрядильный цех, ткацкий, красильня, механическая ремонтная мастерская, а еще на территории находились маленькое общежитие, баня и фабричная лавка.

Но я заметила среди рабочих детей лет двенадцати, которые трудились наравне со взрослыми. Их сюда привели родители, ведь в семьях рабочих каждые руки должны трудиться. Это мне совершенно не нравилось, только не в моих силах было что-то изменить. Чтобы упразднить детский труд, одного желания, увы, мало.

Управляющий по имени Савва Федулович сначала недоверчиво воспринял известие, что теперь хозяйка фабрики молодая девица. Но все-таки стоически принял произошедшие перемены. Мужчина рассказал о производстве, водя нас по фабрике, и было видно, что к своему делу он относится с душой.

Рабочий день длился двенадцать часов, суббота короткий день, воскресенье выходной. Еще люди отдыхали в дни больших церковных праздников и в царские дни: коронации и иже с ними.

— И как на фабрике идут дела? — спросила Минодора. Она выглядела немного растерянной, но это было понятно, ведь девушка никогда не сталкивалась с такими серьезными вещами. Вся ее жизнь проходила в праздности и безделье.

— Да как идут, Минодора Васильевна… Потихоньку, но идут, — развел руками управляющий. — Вот ежели бы ваш батюшка не гнался за дешевыми бельгийскими станками, а купил английские, дела пошли бы получше. Но Василий Гаврилович и слушать меня не хотел… Все денег жалел.

— Английские, видимо, намного дороже? — уточнила я, на что он утвердительно кивнул.

— Конечно! Но ежели бы они у нас имелись, так и новейшие способы производства можно было бы на них испробовать! Фабрика давать бы больше стала, а это прибыль.

— Не рискованно ли средства на эти станки пускать? — мне хотелось узнать мнение управляющего. А Минодора и Артемий внимательно слушали нас, затаив дыхание.

— Вы о фабрикантах Хлудовых Алексее Ивановиче и Герасиме Ивановиче слыхали, небось? — спросил Савва Федулович, и я кивнула, даже не подозревая, в чем значимость этих людей. — Так вот, Алексей Иванович поехал в Англию, не зная языка! Чтобы купить станки и нанять специалистов. В эту затею никто не верил Но он так сказал: «Решение наше бесповоротное, мы будем или богаты, или пойдем с сумами». И выгорело ведь дело! Шестьдесят пудов пряжи ежегодно давать стали, а сейчас и того больше!

Всю дорогу домой я размышляла над словами управляющего. Дело это было действительно рисковое, плюс у Минодоры не имелось на руках таких средств. Спешить не нужно, сначала стоит разобраться в производстве, а уж потом думать, как его дальше развивать.

— Волнуюсь я… — из раздумий меня вывел задумчивый голос подруги. Она положила голову на плечо Артемия и спросила: — Что если ничего не выйдет у меня? Больно уж все мудреное…

— У тебя получится. Главное учиться всему, интересоваться делами фабрики! — твердо сказала я. — Если хочешь независимой быть, нужно стараться для этого. И никаких сомнений!

— Елена Федоровна правильно говорит, — поддержал меня Артемий. — Станем с тобой на фабрику ездить. Чем чаще, тем оно лучше будет. Присматриваться будем ко всему, с рабочими разговаривать. Савва Федулович мужик неплохой, поможет разобраться. Но вот что я тебе скажу, душа моя. Пожениться нам нужно, чтобы слухи не ходили. Да и вообще пора нам одним домом жить, дела вести вместе, оно ведь вдвоем легче по жизни идти. Дочку мне родишь… Назовем ее Ирина, что значит «мир» и «спокойствие», а, душа моя?

Я наблюдала за ними и думала, что они очень подходят друг другу. Артемий рассудительный, умный, всегда правильные слова находит. А Дора преданная, открытая, с красивой душой и бойцовским характером. Отличная пара.

— Да разве ж я против? — ласково улыбнулась ему Минодора. — Сегодня матушке скажу, что замуж иду, а вот батюшке об этом и знать пока не стоит. Пусть в себя придет для начала после удара.

— А я одного желаю, чтобы он признался, где тело Арсения искать… — тяжело вздохнул Жариков. — Хоть и был брат нехорошим человеком, но такую смерть не заслужил. Надобно похоронить останки по-человечески. Василий Гаврилович уже понес заслуженную кару за деяния свои, а вот тех, кто его волю исполнял, я самолично накажу.

Минодора побледнела. На ее глазах выступили слезы. Бедняжка чувствовала за отца вину, которая еще долго будет терзать ее душу.

— Уж и не знаю, как дальше будет, — прошептала она, закрывая лицо руками. — Вам ведь все равно когда-то свидеться, придется.

— Что ж делать? Такова воля Божья, — философски произнес Артемий. — Видать, нам с тобой такое испытание дано. Не переживай, моя голубка, все образуется.

Но судьба распорядилась иначе. Вернувшись домой, Дора узнала, что Василий Гаврилович отдал Богу душу.

Его похоронили на следующий день. Борис на похороны не явился, а посыльного из дома не пустил на порог оставленной отцом усадьбы. Когда слуга вернулся, то рассказал, что барин был пьян и выглядел помятым. Но Степанида Пантелеймоновна и в этом обвинила Минодору, мол, из-за нее все горести в семье, а потом велела заложить экипаж.

— К сыну поеду! Вдвоем с Борисом жить станем! — заявила она, поднося к носу флакон с нюхательными солями. — А ты делай, что хочешь! Только к нам и не суйся, когда все отцовское добро разбазаришь! За вещами завтра пришлю!

Подруга приехала к нам поздно вечером, не в силах оставаться в одиночестве. Она держалась молодцом, но девушку, похоже, не так сильно огорчала смерть отца, как отношение матери.

— У батюшки глаз открылся, перед тем, как мужики за гробом пришли, — вздохнула Минодора, отпив мятного чая из большой кружки. — Плохая примета. Старые люди говорят, что покойник еще кого-то выглядывает или проститься с кем-то еще хочет. Наверное, Бориса ждал. Да не дождался… Дай Бог, чтобы с матушкой ничего не случилось.

— Что делать теперь думаешь? — спросила я, стараясь отогнать от себя неприятное чувство легкого страха за подругу. У меня щемило сердце оттого, как несправедлива к ней судьба. Но Дора сильная, она обязательно справится.

— Жить я думаю, Леночка, — на ее губах заиграла мягкая, немного грустная улыбка. — Жить в свое удовольствие. Вот только замуж мне теперь год не выйти. Пока траур по отцу не кончится…

Артемий выглядел расстроенным, но обстоятельства оказались выше их желания соединить свои жизни.

Перед тем как пойти спать, Акулинка поставила перед нами графин с настойкой.

— По рюмочке оно для нервов хорошо. Душегрейка…

Этой ночью Минодора осталась у нас. Втроем мы проговорили до самого утра, сидя у еще теплой печи.

— Знаете, что я туточки подумала? — подруга немного раскраснелась от настойки. В ее глазах появился блеск. — На фабрике ведь есть пустые постройки, так, может, тебе в одной из них производство духов наладить?

— Это, конечно, заманчивая идея, да только где столько денег взять… — хмыкнула я.

— Продадим мои драгоценности! — Минодора возбужденно потерла руки. — А еще у Ивана Ивановича Фролова займ попросим! Фабрику в залог отдадим! Тогда и станки купить можно будет англицкие, и для твоих духов все, что потребуется!

— Дело рискованное, но если все получится, то мы не хуже фабрикантов Хлудовых станем, — мне было немного страшновато. Но ведь: кто не рискует, тот не пьет шампанского, так? — Но для начала нужно поговорить с Фроловым, убедить его, что мы сможем поднять фабрику.

— Может, завтра к нему с визитом отправимся? — Минодоре не терпелось что-то делать. — Или я его приглашу к себе домой?

— Давай не будем спешить. Я подумаю, что сказать ему, как преподнести идею со станками и производством духов, — сказала я, понимая, что просто прийти и сказать «добрый день, дайте денег» не очень хорошая затея. Нужно подготовиться. В современном мире для того, чтобы взять кредит на развитие бизнеса, требовалось предоставить: подробный бизнес-план, какое-то имущество в качестве залога и подтвердить свое участие в финансировании бизнеса. То есть вложить собственные средства.

Во вторник я нервничала с самого утра. Сегодня мы увидимся с Давидом! Я, конечно, ни на что не надеялась и не тешила себя иллюзиями, но все равно не могла унять внутреннюю дрожь. Значит, мое чувство, что мы видимся в последний раз, оказалось обманчивым. Слишком сильные эмоции бушевали между нами, а они всегда искажают реальность.

До полудня я работала в парикмахерской, стараясь отвлечься от мыслей о князе. Когда же пришло время идти на встречу с ним, мне пришлось соврать своим домочадцам. Мол, нужно сходить по делам к судье. Никита Мартынович отвлек Прошку с Машуткой какими-то химическими опытами, и я спокойно ушла. Неугомонный Прохор непременно увязался бы за мной, а мне свидетели были не нужны.

На улице стояла замечательная погода. Солнце еще грело по-летнему, но в палисадниках уже догорали цветы… Воздух был наполнен ароматом садов, медовым запахом яблок, сладким и немного хмельным. Я завернула к пруду и медленно пошла между начинающими желтеть тополями. С каждым шагом мне становилось все тревожнее. Ладони вспотели, бросало то в жар, то в холод. Дыхание перехватывало и предчувствие вызывало во мне отчаянное сопротивление. Нет! Я должна отдалиться от князя! Но, похоже, все получалось с точностью наоборот.

Высокую фигуру Давида в темной одежде я увидела сразу. Он стоял спиной ко мне под большой ивой. Такой величественный и мужественный, что у меня сжалось сердце от несправедливости этого мира.

Князь словно почувствовал мое приближение. Он резко обернулся, но не двинулся с места, жадно глядя на меня своими черными жгучими глазами. Я тоже остановилась, будто передо мной протянулась невидимая черта, которую невозможно переступить. Мы стояли и смотрели друг на друга несколько минут, но мне показалось, что прошла целая вечность.

Давид первый нарушил это мучительное молчание. Князь шагнул ко мне и вежливо склонил голову.

— Добрый день. Я рад снова видеть вас.

Такое банальное приветствие… Но его глаза говорили куда более красноречиво. Они говорили столько всего, что мое сердце готово было выпрыгнуть из груди.

— Здравствуйте, ваше сиятельство, — поздоровалась я, ощущая в легком ветерке его аромат. В голове промелькнула мысль, что князю пошел бы Dior Homme Parfum. Я даже представила, как он ляжет на его смуглую кожу. Сотканный из древесных пряных нитей, этот аромат был до мурашек дразнящим. — Вы хотели поговорить со мной?

— Да… Может, нам лучше присесть? — Давид кивнул на толстый ствол поваленного дерева. — Это будет очень непростой разговор.

После этих слов я немного напряглась. Что еще могло случиться, что князь лично решил поговорить со мной?

Мы присели на теплое от солнца дерево, и наши плечи соприкоснулись, но ни я, ни он не сдвинулись с места.

— Прежде чем я начну, позвольте спросить у вас… — взгляд князя стал внимательным. В нем мелькнуло сочувствие. — Вы любили своего отца?

— Отца? — я немного растерялась. Стоп. Он имеет в виду отца Ольги Черкасовой.

— Д-д-а… Я любила его, — немного заикаясь, ответила я. Но сразу же расслабилась. Наверняка так и было, ведь если судить по разговорам мачехи и Николя, Черкасов в дочери души не чаял. — А почему вы спрашиваете?

— Потому что этот разговор касается именно вашего отца, — сказал Давид. Я видела, что он колеблется, словно не зная, как лучше преподнести мне какую-то новость.

— Но он умер.

— Да, но умер не ваш отец, а человек, которого вы считали своим отцом, — князь повернулся ко мне всем корпусом и взял за руки. — Я имею все основания утверждать, что вы дочь совершенного другого человека.

Что? Что-о?! Он что, разыгрывает меня? Но я прекрасно понимала, что князь не тот человек, который станет так глупо шутить.

— Объясните мне, что происходит? О чем вы говорите? — я в нетерпении уставилась на него. По большому счету мне было все равно, кто мой отец, лишь бы это не несло угрозы мне и моей семье. Но все равно новость оказалась о-очень неожиданной.

— Ваш отец граф. Загорский Павел Васильевич, — Давид волновался больше моего. Возможно, он переживал, что я рухну в обморок или забьюсь в истерике. По крайней мере, так поступило бы большинство барышень этого времени. — Позвольте мне рассказать вам все, что я знаю.

— Да уж извольте… — вот тут-то меня одолело любопытство. Значит, граф? Ишь, ты… Ничего себе повороты судьбы!

Князь рассказал мне удивительную историю, слушая которую, я медленно, но верно впадала в ступор. Сама по себе она уже оказалась невероятной, но расследование Давида впечатлило меня куда больше. Он переживал, он заботился о моей безопасности!

— Вы хорошо себя чувствуете? — обратился ко мне князь, выводя из задумчивости.

— Да, да… — кивнула я, улыбнувшись ему. Нужно было сыграть изумление, наверное, даже шок, но мне это не удавалось. Все-таки я чужая в семье Черкасовых. Но вот родство с графом могло мне каким-то образом помочь. Я еще не совсем понимала, как можно воспользоваться таким подарком судьбы, но моя растерянность долго не продлится. Это уж точно. — Все в порядке. Я просто немного шокирована… Не каждый день получаешь такие известия.

Для шокированной у меня был чересчур спокойный вид.

— Я понимаю, вам еще тяжело понять, что происходит, но нужно что-то предпринять, — князь сжал мои руки, и у меня по телу пробежали мурашки удовольствия. — Если Загорский представит фальшивую Ольгу на приеме, а после все вскроется, случится скандал. Но если вы объявите себя Ольгой Черкасовой, рухнет все, что связано с Еленой Волковой.

А вот об этом я не подумала. Черт! Ситуация патовая.

— У меня есть время подумать?

— Да, еще целая неделя, — ответил Давид, отпуская мои руки. — Я тоже стану думать, как нам лучше поступить.

Без сильных теплых пальцев я почувствовала себя неуютно.

— Нам? — я удивленно взглянула на него.

Князь резко поднялся и отвернулся от меня, сложив за спиной руки. Плечи Давида были напряжены. Когда он заговорил, его голос прозвучал немного хрипло:

— Я устал бороться с собой. И больше этого делать не собираюсь. Чтобы вы ни решили, я все равно сделаю вам предложение. Да, не стану скрывать, что узнав о том, что вы дочь графа, я обрадовался. Но потом, когда в мою голову пришла мысль, что вы можете отказаться от такого шанса ради своей новой семьи, я испугался. Испугался, что потеряю вас навсегда… Мне все равно, кем вы решите быть, главное, чтобы вы были моей. Иначе в моей жизни не будет смысла.

У меня перехватило дыхание от такого неожиданного признания. Я хотела ему что-то ответить, но получалось только хлопать ресницами. Черт, да я просто онемела! Но Давид не ждал от меня ответа. Ему нужно было выговориться.

— Молчите, прошу вас. Не говорите ничего сейчас. Просто подумайте над тем, что я вам сказал. Если вас волнует, как к этому отнесется моя семья, то мне плевать. Я никому не позволю решать мою судьбу.

Князь повернулся, и я на секунду подумала, что он сейчас поцелует меня. Давид был охвачен страстью, на его шее лихорадочно билась жилка, но нет… Он развернулся и быстро пошел прочь.

Я понимала, что он сделал правильно. Переполненный чувствами, князь боялся дать им волю. Но теперь я не знала, что делать со всем этим…

— Господи, я же забыла сказать ему о Нино и Софье! — прошептала я, вскакивая с бревна. Но было поздно, до меня донесся удаляющийся стук копыт. Ну как же так?!

Вернувшись домой, я все еще находилась в растерянности. Только сейчас меня больше всего заботило, как оповестить Давида о том, что задумала его сестра со своей подругой. Написать письмо? Но разве можно быть уверенной, что его передадут именно в руки князя, а не его родственниц? Мне остается ждать, когда Давид сам даст о себе знать. А он это сделает в любом случае. Что ж, в таком случае не стоит делать резких движений. Время еще есть.

Но как поступить с внезапно объявившимся родственником? Несомненно, быть дочерью графа здорово. Это открывало головокружительные перспективы в жизни, но даже ради такого я не смогла бы оставить свою семью. Конечно, было жаль незнакомого мне Павла Васильевича Загорского, а еще не хотелось, чтобы мачехе с ее сынком все сошло с рук. Если я не раскрою свою личность, граф станет считать своей дочерью аферистку, а мачеха и Николя станут пользоваться такой удачей на полную катушку. Эти люди мало того, что останутся безнаказанными так еще и улучшат свое положение.

Но что если встретиться с Загорским и, открыв свою тайну, попросить, чтобы он никому ничего не говорил? Статус дочери графа мне был не нужен, а если он хочет как-то участвовать в моей жизни, что ж, ради Бога, я противиться не стану. Неужели для этого нужно показывать меня всему миру?

Идея, так внезапно пришедшая мне в голову, имела право на жизнь. Когда князь даст о себе знать, я поинтересуюсь, как он смотрит на такой вариант развития событий.

О страстной речи Давида я вообще старалась не думать. Князь не произнес ни единого слова о любви, но все, что он говорил, казалось намного важнее пылких признаний. Несмотря на то, что Давид был искренен, мне все равно не хотелось лелеять надежду на наше воссоединение. Слишком зыбким было мое положение. А если честно, я боялась испортить князю жизнь. Мало того, что из-за меня он поссорится с родными, так еще ему придется противостоять всему обществу. Жертвы во имя любви редко бывают оправданными. Потом они начинают разрушать человека изнутри.

Мои сердце и душа тянулись к нему с невероятной силой. Я знала, что была бы с Давидом счастлива, но сделаю ли я счастливым его? Ведь жизнь это не только любовь и страсть. Но испокон веков вера в то, что существующая «химия» — главное, заставляет людей презирать голос разума.

Несмотря на все, что происходило в моей судьбе, я не забывала и о нашем с Минодорой деле. За пару ночей мне удалось составить нечто похожее на бизнес-план. Если Фролов согласится дать нам ссуду, то придется очень серьезно подойти к развитию дела. Было немного страшно, но как говорится: «Глаза боятся, а руки делают».

Нанести визит купцу мы решили вдвоем с подругой, без Артемия. Жарикова еще никто не знал и если он станет сопровождать нас, это вызовет вопросы.

Иван Иванович даже не стал скрывать своего удивления при виде нас. Он вошел в гостиную, где мы его ждали и поздоровавшись, выразил Минодоре соболезнования. После чего купец спросил:

— И о чем вы поговорить со мной хотели, девицы-красавицы? — его взгляд скользнул по мне с интересом.

— Иван Иванович, это моя подруга, Волкова Елена Федоровна, — представила меня Минодора. — Хозяйка парикмахерской, которая находится в Газетном переулке.

— А-а-а… наслышан, наслышан… Молва об умениях твоей подруги, идет впереди нее! — кивнул мне купец. Хвалят вас, Елена Федоровна. Так чем я могу вам помочь?

— Батюшка мне фабрику бумаготкацкую оставил. Вот захотела я заняться ею, Иван Иванович, — волнуясь, начала говорить Минодора, но он перебил ее:

— Это как так, оставил? Дочка, о чем это ты толкуешь, а?

— Вот так. Кое-что Василий Гаврилович, Борису отписал, а мне фабрика и дом достались, — терпеливо объяснила подруга. — Таково батюшкино решение, что я должна фабрикой управлять.

— Да где ж это видано, чтобы девица такими делами занималась?! — гневно воскликнул купец, ударяя руками по подлокотникам кресла. — Ты прости меня Минодорушка, но не иначе как Василий Гаврилович перед смертью умом тронулся?! Другого объяснения у меня нет!

— Вы это говорите из-за того, что я женщина? — Дора вспыхнула. Ее грудь высоко вздымалась от негодования. — Так, Иван Иванович?

— Именно так! Женщина… Ты гляди! Бабы они на то и бабы, чтобы детей рожать, да супруга ублажать, а не в мужские дела лезть! Фабрикой она вздумала управлять! Ты бы хоть котелками да слугами управлять научилась! Всю жизнь у окна с булкой просидела, фабрикантка! — Фролов злился, и я подумала, что зря мы сюда приперлись. — Да вот только я все равно в толк не возьму, ко мне-то вы зачем пожаловали?

— Ссуду у вас взять хотели, — сказала подруга глухим от обиды голосом, но резко осеклась, понимая, что не стоило уже этого говорить.

— Чего-о-о? — ошалело протянул Иван Иванович. — Ссуду? Дожили… Баба бредит, да черт ей верит. Эй, Богу! Если бы ко мне Борис Васильевич пришел, другое дело!

— То есть вы бы с легкостью дали ссуду пьющему, проматывающему деньги по кабакам мужчине, но отказываете нам, потому что мы женщины? — холодно произнесла я, поднимаясь. — Что ж, спасибо и на этом. Обойдемся без ваших денег. Так сказать, своими силами.

— Ох, ты ж! Гонору-то сколько! — насмешливо протянул купец. — Напридумывали себе ерунды всякой, возомнили себя черт-те кем! Вот вам мой совет: домой идите, да хозяйством займитесь! А Борису я скажу, чтобы он не тянул более, да замуж тебя выдал Минодора! Пущай фабрика приданным будет, мужу твоему!

— Всего доброго, Иван Иванович, — в голосе подруги зазвучал металл. — Спасибо, что приняли.

— И вам не хворать, — язвительно ответил купец, а потом крикнул нам в спину: — А Борису я сегодня же отпишусь! Иначе натворишь дел, дура девка!

Мы почти выскочили из дома Фролова. Меня распирало от злости, а Дора угрюмо смотрела перед собой, идя размашистым шагом по тротуару.

— Дор, слышишь? — я остановила ее, схватив за руку. — Не переживай ты так, мы своими силами справимся. Вот только вдруг Борис тебя и правда замуж отдать захочет? Тебе ведь еще двадцать один год не исполнился, а значит они с матушкой могут твоей судьбой распорядиться. Как она вообще тебя саму оставила?

— Оставила… нянюшка со мной, Параша опять же присматривает, да еще и тетка через два дома живет, — хмыкнула Минодора. — Нет, так оно дело-то не пойдет. Пора матушке и брату Артемия представить.

— Не позволят ведь тебе замуж за него идти.

— Куда денутся… — как-то загадочно улыбнулась подруга. — Я придумала, как нам в траур пожениться. Да никто и слова против не скажет!

— И как же?

— Скажу, что ребеночка от Артемия ношу и тянуть с венчанием нельзя, иначе позор. — Минодора выглядела довольной. Хмурое выражение лица сменила мечтательная улыбка. — Как только повенчаемся, сразу же делом займемся, чтобы я уж к Рождеству тяжелая ходила…

— А ведь это идея! — я обняла ее. — Молодец! Хорошо как придумала! Человек сам кузнец своего счастья!

— Елена Федоровна, день добрый! Минодора Васильевна, приветствую вас! — услышав знакомый голос, я заметила, как вспыхнула подруга, стыдливо потупив глаза.

К нам подошел Сергей Фролов и, поклонившись, промокнул платочком пот со лба. Я обратила внимание, что немного запыхался.

— Еле догнал. Быстро вы, однако ходите! С самого дома за вами иду!

— Добрый день, Сергей Иванович, — поздоровалась я, подозревая, что молодой человек не просто так шел за нами. — Что-то случилось?

— Вы меня простите, но я стал невольным свидетелем вашего разговора с моим отцом, — ответил Фролов, после чего быстро добавил: — И сразу говорю вам, что не разделяю его взглядов по поводу женщин.

Он вроде бы говорил искренне, но слепо доверять ему я тоже не собиралась.

— Кстати, это очень странно. По-моему в мире, где всем заправляют мужчины, взгляды вашего батюшки вполне естественны, — немного насмешливо произнесла я. — Вам так не кажется?

— Да, вы правы, но сейчас не об этом, — ответил Сергей и неожиданно предложил: — Я бы мог помочь.

— Вы? — удивилась я, а потом поправилась: — Нет, не так. Зачем вам это?

— Мне кажется, это не место для столь серьезного разговора, — молодой человек улыбнулся нам так открыто, что я тоже не сдержала улыбки. — Вы позволите нанести вам визит завтра в три часа пополудни? Елена Федоровна, Минодора Васильевна?

Он посмотрел на меня, потом на Дору, ожидая ответа.

— Конечно. Мы будем ждать вас в парикмахерской, — ответила я, и Фролов поклонился нам.

— Что ж, тогда до встречи, дамы. Всего доброго.

Сергей пошел обратно, а мы недоуменно переглянулись.

— Странно все это… — задумчиво произнесла Минодора, провожая его взглядом. — Чего это он нам помогать удумал?

— Кто знает. Вот завтра и послушаем, — мне тоже казалось странным неожиданное предложение Сергея. По опыту я знала, что малознакомые люди редко предлагают в таких делах помощь чисто по доброте душевной, а значит и у младшего Фролова имелась какая-то выгода.

Мы не спеша шли по оживленной улице, наслаждаясь хорошей погодой. Злость прошла, и теперь мне было даже смешно вспоминать возмущенное лицо купца Фролова. Как же его взбесило, что девицы посягнули на «святое»: на мужские дела! Ничего… Разве бывает все гладко на пути к успеху? Нет, всегда приходится преодолевать какие-то препятствия. Все получится, главное верить.

Мое внимание привлек красивый экипаж, остановившийся возле одного из особняков. Вернее даже не он, а мужчина находящийся рядом с ним. Да это же тот самый человек, который приходил ко мне в парикмахерскую! У него выпали волосы после применения какого-то новомодного средства. Он тоже увидел нас и приветливо улыбнулся, когда мы подошли ближе.

— Приветствую вас, Елена Федоровна.

— Добрый день. Рада снова видеть вас. Мы вот с подругой решили прогуляться. Погода стоит чудесная, — я представила ему Дору: — Это Минодора Васильевна Жлобина.

— Очень приятно, — он склонил голову. — Стафей Ефремович Мазурин. Ректор Императорского Московского университета.

Так вот, значит, кто он такой!

В этот момент дверцы экипажа открылись, и началась какая-то суета. Через секунду я поняла, что слуги вытаскивают из него девушку, сидящую на странном сидении, похожем на кресло. На вид незнакомке было не более двадцати пяти лет. Ее бледное лицо казалось восковой маской, но оно все еще оставалось красивым. Глаза девушки тоже поражали своим безразличием к происходящему. Ни огонька, ни искорки… Очи покойника.

Заметив, что я смотрю на нее, Стафей Ефремович сказал:

— Это моя дочь, Наталья. Она больна.

— Мне очень жаль, — я чувствовала себя неловко, оказавшись свидетелем чужого горя.

— Пока её супруг уехал по делам, Наташа захотела погостить у нас. Ей не хочется оставаться одной, — мужчина обеспокоенно наблюдал, как девушку вносят в дом. — Раньше она, словно птичка, взлетала по этим ступеням… Легкая и воздушная…

— Простите меня за неуместное любопытство. Но что произошло с вашей дочерью? — мне было очень жаль страдающего отца. — Какой-то несчастный случай?

— Наташа перенесла тяжелый грипп и после этого очень ослабла. Врачи прописали ей постельный режим, меньше движения и отдых на лечебных водах. Но ничего не помогло. Дочь становится все слабее и слабее… — с горечью в голосе ответил Стафей Ефремович. — Она уже давно не встает с кресла.

Конечно, с чего бы она вставала, если у нее атрофированы мышцы! Девушка находилась долгое время без движения!

— Возможно, эта слабость как раз из-за того, что ваша дочь не двигалась? Мышцы имеют свойство терять свою массу, — вырвалось у меня, и я резко замолчала. — Простите, что лезу не в свое дело, Стафей Ефремович.

— Вы что-то смыслите в медицине? — мужчина нахмурился. Его взгляд стал изучающим.

— Э-э-э… нет… — я лихорадочно соображала что ответить. — Просто у одного моего родственника было то же самое, и его удалось поднять на ноги.

Я уже пожалела, что сказала это. Судя по тому, как здесь относились к умственным способностям женщин, сейчас меня пошлют куда подальше. Но к моему величайшему удивлению, Стафей Ефремович заинтересовался.

— И вы помните, что нужно делать?

— Да, помню, — я действительно кое-что понимала в этом. Много спортсменов восстанавливалось после серьезных травм и длительного постельного режима с помощью тренировок и массажа. Пусть не до идеального состояния, но все же. — Для начала нужно оценить состояние вашей дочери. А после этого начать заниматься специальными упражнениями, позволяющими укрепить и нарастить мышцы.

— Как странно вы изъясняетесь… — мужчина смотрел на меня с острым интересом. — Елена Федоровна, приходите к нам завтра на обед. Естественно с Минодорой Васильевной. Мы с супругой будем рады вам.

— Благодарю за приглашение, — мне было приятно, что этот человек отнесся со всей серьезностью к моим словам. Хотя, он все-таки ученый человек… ректор университета. — Мы обязательно придем.

Тепло попрощавшись, мы с Минодорой пошли дальше и вскоре завернули в переулок, в котором было намного спокойнее, чем на оживленной улице.

— Ты знаешь, чья супруга эта бедняжка? — спросила Минодора, когда мы уже подходили к парикмахерской.

— Конечно, нет. Откуда? И кто же она?

— Наталья Туманова. Она замужем за племянником генерал-майора Туманова, отца той самой Софьи, которая хочет забраться в постель князя Эристави, — ответила Дора. — Вот как закрутилось-то…

— Не говори… Мир тесен, — я с изумлением подумала, что странным образом все события вертятся вокруг семьи князя, пусть даже самым косвенным образом. — Но я должна попробовать помочь ей.

— Но откуда ты знаешь, что нужно делать? — Минодора не скрывала своего восхищения. — Иногда мне кажется, что ты ангел, которого нам послали небеса.

— О-о-о нет! — со смехом воскликнула я. — До ангела мне далеко! А насчет того, откуда я знаю что делать: движение это жизнь, моя дорогая, и никак иначе!

Экипаж графа Загорского медленно ехал по Тверской. В его окошке мелькало милое личико молодой рыжеволосой девушки, которая рассматривала вывески магазинов, дам, в красивых нарядах, и ее глаза восхищенно блестели.

Павел Васильевич тоже смотрел на оживленную улицу, но его взгляд был задумчивым и отрешенным. Внезапно выражение его лица изменилось. Граф даже немного привстал, заметив между прохожими невысокую девушку, которая о чем-то оживленно разговаривала со своей спутницей. Это какое-то наваждение! Но ведь его глаза не могут врать!

— Эй! Останови! — крикнул он вознице, стуча по крыше. — Останови сейчас же!

Экипаж резко остановился, и, выскочив на тротуар, Павел Васильевич бросился через дорогу. Но сколько бы он ни вглядывался в лица, больше не увидел этого улыбчивого лица. Девушка словно сквозь землю провалилась.

— Куда же ты подевалась? — прошептал граф, глядя по сторонам. — Я же видел тебя… видел!

Сергей Фролов появился в парикмахерской в строго назначенное им самим время. Я временно закрыла ее, чтобы нам никто не мешал, и попросила Прошку, чтобы он встречал клиентов на улице. Парнишка должен был объяснять им, что парикмахерская временно не работает, но они могут прийти чуть позже.

— А вас очень мило… — молодой человек с интересом огляделся. — Вы молодец, Елена Федоровна. Кстати, это лишний раз доказывает, что вы умеете вести дела.

Комплименты комплиментами, но то, с чем он пришел, явно имело очень серьезный характер. Дураку было понятно, что просто так денег нам никто не даст. А дурой я точно не была.

Я, Минодора и Фролов присели за небольшой стол, который заблаговременно принес сюда Савелий. В дом я никого не приглашала, считая, что это место не для деловых встреч.

— Итак, давайте опустим все светские разговоры «ни о чем» и сразу приступим к делу, — предложила я, на что Сергей понимающе улыбнулся.

— Мне нравится такой подход, милые дамы. Итак… У меня есть кое-какие средства, которые мне бы хотелось вложить в стоящее дело.

— То есть вы хотите вложить их в нашу фабрику? — уточнила я. Но в моей голове сразу же промелькнула мысль: или он очень легкомысленный, или я чего-то не понимаю. Как можно вкладывать деньги в сомнительное предприятие? Если быть честной, то да, пока наша затея выглядела очень сомнительной. Но Фролов тут же развеял мои сомнения.

— Нет, не так, Елена Федоровна. Я могу предложить вам ссуду под залог дома и лавки Жлобиных и земли, на которой они находятся, — молодой человек повернулся к Минодоре. — Как вы на это смотрите?

— Дом? — Дора изумленно уставилась на него. — Но зачем вам мой дом?

— Объясню. Он стоит в очень хорошем месте, и вскоре оно станет не менее оживленным, чем Тверская, — ответил Сергей. — Я не стану обманывать вас. Мне хотелось бы заполучить землю и построить на ней гостиницу.

— Получается, вы не верите в то, что у нас с Минодорой Васильевной что-то получится? — сначала мне стало немного обидно, но потом я успокоилась. А что ты хотела? Это бизнес, детка. Фролов просто честен с нами, вот и все.

— Я очень уважаю женщин. И совершенно не против, чтобы они занимались еще чем-то, помимо домашних забот. Но поднять фабрику — затея непростая, — Фролов достал из внутреннего кармана какую-то бумагу. — Подумайте над моим предложением. Если решитесь, мы подпишем документы.

— Сколько у нас есть времени? — деловито поинтересовалась Минодора, и Сергей, подумав, ответил:

— Три дня. Достаточно?

— Более чем, — подруга забрала документ и спрятала его в сумочке. — Встретимся здесь через три дня в это же время.

Закрыв за Сергеем дверь, я удивленно повернулась к Минодоре.

— Ты серьезно рассматриваешь это предложение?

— А почему нет? Какая разница, что отдать в залог? Главное верить в то, что все получится, — ответила она. — Сама подумай, Леночка! Ежели сидеть на месте, как квочка на яйцах, ничего не выйдет!

— Все-таки поразмыслить еще нужно. Поспешишь — людей насмешишь, — напомнила я ей народную мудрость. — Давай съездим на фабрику и поговорим с управляющим. Он толковый мужик.

На том и порешили.

Поработав до половины третьего, я оставила парикмахерскую на дядюшку, и мы с Дорой отправились на обед к Мазурину. Мне не терпелось познакомиться с его дочерью.

Нас уже ждали. Слуга провел нас в гостиную, где расположились Стафей Ефремович и его супруга Дарья Демьяновна. Это оказалась приятная женщина лет пятидесяти с аккуратно уложенными под чепец волосами. Она встретила нас приветливо, но все же, видимо, не до конца понимала, зачем мы здесь.

— Наташа на веранде. Давайте я вас познакомлю, — Стафей Ефремович повел нас к стеклянной двери. — Она будет рада гостям.

Мы вышли на открытую веранду, обращенную в сад, и у меня кольнуло сердце, когда я увидела худенькую фигурку, укрытую светлой шалью. Темная головка повернулась в нашу сторону, и девушка улыбнулась.

— Батюшка, у нас гости?

— Да, Наташа. Познакомься, это Елена Федоровна Волкова, а это Жлобина Минодора Васильевна, — мягко сказал ее отец. — Они мои хорошие знакомые.

— Как интересно… Где же вы познакомились с этими очаровательными барышнями? — Наташа дружелюбно смотрела на нас.

— Я потом тебе расскажу, — пообещал Стафей Ефремович. — Это очень интересная история.

— Как вы себя чувствуете? — спросила я, любуясь ее красивым лицом с правильными чертами.

— Благодарю вас, сегодня немного лучше. Мне всегда нравилось смотреть на наш сад, он придает мне жизненных сил.

— Думаю, хороший обед справится с этим куда лучше, — пошутила я, на что она ответила:

— Доктора не советуют мне есть тяжелую пищу. Они говорят, что мой организм слишком слаб, чтобы справится с ней.

— А мне кажется, вам наоборот нужно хорошо питаться, чтобы восстановить силы, — возразила я, и Наташа удивленно посмотрела на своего отца.

— У родственника Елены Федоровны было похожее недомогание и его удалось вылечить… — осторожно произнес Стафей Ефремович. — Я решил, что, возможно…

— Господи, батюшка, я уже готова поверить во что угодно! — вдруг воскликнула девушка. Из ее глаз полились слезы. — Я так устала… я устала…

Он обнял дочь, гладя по вздрагивающим плечам, а мы с Дорой тоже чуть не расплакались. У меня снова промелькнула мысль, что я становилась очень сентиментальной.

Когда Наташа немного успокоилась, я попросила ее:

— Вы позволите мне посмотреть ваши ноги?

— Да, конечно, — кивнула она, и Стафей Ефремович покинул веранду, чтобы не мешать нам.

Наташа подняла подол платья, демонстрируя ноги в чулках и мягких, домашних туфлях без каблуков. Они были худенькими, но левая все равно казалась меньше. Я пощупала икроножные мышцы — дряблые и обвисшие. Стопы тоже выглядели безжизненными и вялыми.

— У вас что-то болит?

— Ужасная слабость, ноги немеют и неприятно покалывают… — тихо сказала девушка. — Я уже давно не хожу. У меня дрожат руки, мучают мигрени, болит спина…

Ну, это как раз было естественно. Тут уже стал страдать позвоночник.

— Я ничего не могу обещать, но попробовать поставить вас на ноги можно, — я поднялась. — Как вы на это смотрите?

— Конечно, мне странно, что это предлагает барышня младше меня по виду. Но я уже сказала, что готова на все, лишь бы встать с этого проклятого кресла! Что толку от седовласых докторов, которые разводят руками, сыпля дурацкими советами? — зло произнесла Наташа. — Ждать своей смерти, глядя, как от этого мучаются мои близкие, я более не желаю!

— Отлично. Мне нравится ваш настрой, — я ободряюще улыбнулась ей. — А теперь мне нужно поговорить с вашим батюшкой.

Стафей Ефремович ждал нас в гостиной. Дарьи Демьяновны не было: она ушла проследить за тем, как слуги накрывают стол.

— Ну что скажете, Елена Федоровна? — мужчина взволнованно поднялся.

— Я могу попробовать поставить Наталью Стафеевну на ноги, но у меня есть одно условие, — ответила я.

— И какое же? Если это касается денег, то…

— Нет, это не касается денег, — прервала я его. — Вашей дочери нужна лечебная физкультура и массаж. Но у меня нет времени ходить к вам несколько раз в день. Поэтому Наталья Стафеевна должна переехать ко мне.

— К вам? — растерялся мужчина. — Но разве это будет удобно?

— Мы, конечно, живем не так шикарно как вы, — на моих губах заиграла улыбка, стоило вспомнить всю свою заполошную семейку. — Но уверена, что вашей дочери у нас понравится.

Мысленно я уже решила, как расселю своих домочадцев, чтобы выделить Наташе комнату. До того момента, как Артемий не уйдет в дом Доры, он вполне может пожить в комнате дядюшки. Вряд ли Тимофей Яковлевич откажет мне. В его комнату переедет Никита Мартынович, а «апартаменты» аптекаря займет Наташа. Мы все устроим для ее удобства. Тогда мне не придется отвлекаться от своих дел.

Уже по дороге домой, Минодора предложила:

— Леночка, а может, вы ко мне переедете? У меня места-то поболее будет.

— Спасибо, моя дорогая, но мне бы не хотелось бросать свой дом, да и парикмахерская рядом. А еще может вернуться Степанида Пантелеймоновна. Борис неизвестно что придумает… — вздохнула я. — У тебя еще своих проблем полон кузов. Ничего, уж как-нибудь устроимся.

Вечер этого дня был полон забот. Артемий переехал к Тимофею Яковлевичу, и мы принялись подготавливать комнату для Наташи. Вымыли окна, выбили подушки и перину, постелили чистое белье, стол накрыли белоснежной скатертью. Акулинка поставила на него вазочку с сентябринками, которые росли на соседнем участке. Не пятизвездочный отель, но уютно. В конце концов, молодая женщина готова на все, чтобы встать на ноги.

Я вымыла руки и уже засобиралась в свою комнатку, чтобы заняться любимым делом, как в дверях появился Прошка:

— Еленочка Федоровна, там это… Князь прибыл!

Ну, наконец-то! Сегодня я уж точно не забуду рассказать ему о подлом замысле Нино и Софи!

Немного волнуясь, я вышла из дома и увидела Давида, стоящего у парикмахерской. При виде меня на его лице появилась улыбка, смягчая жесткие черты. Сегодня князь находился в умиротворенном настроении. Меня это только радовало, ведь последний наш разговор был слишком эмоционален.

— Добрый вечер, ваше сиятельство, — я улыбнулась ему в ответ. — Хорошо, что вы решили приехать. Мне нужно поговорить с вами.

Мы вошли в парикмахерскую, и он спросил:

— Вы что-то решили по поводу графа Загорского?

— Да… Послушайте, мы могли бы поговорить с ним по душам. Попросить, чтобы он не рассказывал обо мне, — ответила я. — Он может принимать участие в моей жизни и без объявления о том, что я его дочь.

— Попробовать, конечно, можно… Думаю, он пойдет на это, узнав вашу историю, — согласился Давид. — Хотите, чтобы я устроил вам встречу?

— Не сейчас. Даже если граф явится на прием в компании подставной Ольги, то, возможно, скандал нам даже на руку, — я достала из буфета графин с вином. — Позволите угостить вас?

— Не откажусь, — кивнул Давид. В его взгляде промелькнула нежность. — Что вы имеете в виду, говоря о том, что скандал вам на руку?

— Если разоблачить обман моих родственников, да еще прилюдно, им придется отвечать, куда подевалась настоящая Ольга Черкасова. После такого позора вряд ли их станут принимать в обществе, — объяснила я. — Пусть они явятся в ваш дом, упиваясь своей удачей, и уйдут из него с позором.

— Мне нравится ваш план! — засмеялся князь, отпивая вино из бокала. — Это будет им уроком на всю жизнь. Я уже собрал кое-какие сведения о девушке, изображающую дочь Загорского. К приему мы с Мамукой привезем в Москву людей, которые подтвердят ее личность.

— Ну вот. С этим мы все решили… Но есть еще кое-что… — мне было неприятно говорить Давиду о заговоре Нино и Софьи, но и не сказать я не могла. — Это касается лично вас.

— Вы отказываете мне? — князь резко поднялся. Его смуглое лицо побледнело.

— О нет… Разговор не о нас, а именно о вас, ваше сиятельство, — мягко сказала я. — Присядьте.

Он вроде бы успокоился, но его брови все еще оставались нахмуренными.

— Меня? И что же это?

Собравшись с духом, я выложила ему все, что знала. В маленькой кухоньке воцарилась тишина. Длилась она довольно долго. Потом Давид осушил бокал одним глотком и недоуменно развел руками.

— Разэ? Разэ?! (зачем), — князь снова поднялся, прошелся по комнате, сжав кулаки. В его черных глазах плескалась ярость. Он прищурился и процедил: — Рамэс гакетеба ар, Нино! Дзалиан цодваа! (Ничего не поделаешь, Нино. Очень жаль!)

Я молчала, наблюдая, как Давид меряет шагами кухню. Он взглянул на меня и, тряхнув головой, сказал:

— Извините, я очень зол на сестру.

— Я понимаю, — мне хотелось успокоить его, но я не стала этого делать. Вспышка гнева скоро пройдет, а назойливое внимание может раздражать. Все-таки тяжело узнать о предательстве близкого человека. По-другому выходку Нино нельзя было назвать.

Он шагнул ко мне и обхватил своими большими руками лицо. Губы князя нежно коснулись моего лба.

— Вы мой ангел хранитель. Чеми гулис ковел дарткмаши шени нацилиа…

— Что это значит? — прошептала я, наслаждаясь этой невинной лаской. В ней было всё: и любовь, и забота, и покровительство.

— В каждом ударе моего сердца есть часть тебя… — ответил князь, целуя меня в губы. — Моя любовь…

Он говорит мне «ты»… Это такая мелочь, но еще одна грань между нами была стёрта.

Давид прижал меня к груди и тихо сказал:

— Один мой хороший знакомый, Николоз Бараташвили писал замечательные стихи. Как жаль, что он умер, так и не увидев их напечатанными… Когда я смотрю в твои глаза, в моей душе звучат эти строки:

В городском парке уже блекла изумрудная листва, увядала трава и догорали цветы на клумбах. Зато воздух был хрустально чистым, наполненным ароматом уходящего августа. Он врывался в открытое окошко неприметного экипажа, едущего по улицам Москвы, неся в себе горьковатую свежесть.

— Я чувствую, что-то не так! Не так! — девушка в красивом светло-зеленом платье, дернула себя за огненно рыжий локон. — Меня раздражает этот цвет! Быть рыжей — пошло!

— Лизонька, что с тобой? Ты слишком возбуждена! — Николя схватил ее подбородок и резко повернул к себе недовольное личико. — К чему эти истерики?! Ты загубишь все дело, если станешь так себя вести!

— Мне кажется, граф о чем-то догадывается! — девушка убрала его руку, после чего снова капризно отвернулась. — Он холоден ко мне, не возит по магазинам, мы не ездим с визитами в богатые дома! К нам тоже никто не приезжает! Разве так себя должен вести любящий отец?!

— Может, тебе самой нужно проявить к нему внимание? Ты обязана сделать все, чтобы Загорский привязался к тебе всей душой! — молодой человек схватил Елизавету за руку, сжимая ее до боли. — Если из-за тебя все сорвется, я тебя уничтожу…

— Ах, мне больно! Ты злой, Николя! — всхлипнула девушка, испуганно глядя на его пальцы, выкручивающие нежное запястье. — Мне очень тяжело! Граф относится ко мне как предмету мебели! Его постоянно нет дома, а когда мы видимся, он вежлив, но как с чужим человеком!

Экипаж подпрыгнул на кочке, и не завязанная на ленты шляпка, съехала с головы Елизаветы.

— Следи за своими волосами, Лиззи. Их нужно красить как можно чаще! — Николя внимательно посмотрел на ее корни. — Очень жаль, что ты блондинка… Хотя, если бы была брюнеткой, дело обстояло бы намного хуже.

Девушка заплакала, и молодой человек смилостивился над ней. Он обнял ее за плечи, ласково поглаживая рукой, затянутой в белую перчатку.

— Ну, будет тебе, будет… Хватит плакать моя звездочка… Загорский просто еще не привык к тебе. Прошло очень мало времени… Скоро ты для него станешь самым близким человеком.

— Ты правда так думаешь? — она подняла на него заплаканные глаза. — Или просто успокаиваешь меня?

— Конечно! Я уверен в этом! — ободряюще воскликнул Николя и добавил: — Не забудь сказать его сиятельству, что очень хочешь видеть рядом с собой своих любимых родственников. Что скучаешь по ним. Ты поняла, Лиззи?

— Я скажу, — судорожно вздохнула девушка. — Господи, я не думала, что это будет так трудно… Меня поддерживают только мысли о том, что я стану богатой и уважаемой… Что увижу заграницу, что у меня будут бриллианты, в которых я поеду в оперу!

— Правильно. Думай о нашем прекрасном будущем, душа моя. Оно уже не за горами, — Николя мечтательно посмотрел в окошко, за которым мелькали шикарные особняки. — Уедем в Европу, и сюда больше ни ногой!

Граф Загорский внимательно слушал своего слугу Митрофана, но его взгляд был обращен к окну. В его душе все клокотало от гнева.

— Павел Васильевич, ежели нужно, я могу привезти кого-то из слуг Черкасовых, и они подтвердят, что эта девица не Ольга Черкасова, — сказал Митрофан. — Они очень любили настоящую барышню, жалели ее… А потом хозяйка с сыном привели вот эту и приказали, чтобы те рта не раскрывали, иначе не жить им.

— Где же дочь моя? — глухим голосом спросил граф. — Неужели они ее… Бедная, бедная девочка…

Он прикрыл глаза, сжимая подлокотники кресла. Самое страшное — во второй раз потерять своего ребенка.

— Нет. Не волнуйтесь вы так! — слуга бросился к столу и налил в стакан воды из хрустального кувшина. Он протянул его Павлу Васильевичу. — Выпейте, ваше сиятельство. Сбежала она. Взяла с собой девку Акулину и мужика Савелия.

— Сбежала? — в глазах графа загорелась надежда. Мужчина отодвинул от себя стакан с водой. — Налей-ка мне, Митрофан, водки! Это ведь отличная новость!

— Сейчас, сейчас, ваше сиятельство! — слуга засуетился у графинов, приговаривая: — Так что прячется где-то барышня наша! Сидит себе тихонечко и носа не кажет!

— Да как же девице молодой можно в этом мире выжить? — изумленно протянул Павел Васильевич, и перед его глазами снова появилось лицо девушки с улицы. Как же она была похожа на Юленьку… Что если…

— Знаете, что мне слуги рассказали? — Митрофан усмехнулся. — Очень уж бойкая дочь ваша. Барышню молодую после падения вообще узнавать перестали: так поменялась. Ее ведь, бедняжку всё сводный братец донимал. Из-за него Ольга и упала с лестницы. Головой сильно ударилась бедняжка.

— Неужели Николай к ней… — Павел Васильевич одним глотком выпил полную рюмку. Руки его дрожали. — Ах ты ж гад… Морда его мне сразу не понравилась! Скользкий, ручонки свои потирает, а сам в глаза заглядывает!

— Думаю, все хорошо с ней, ваше сиятельство. Тем более Ольга еще и деньги взяла из дома. Сумма немаленькая, ежели скромно жить, на какое-то время хватит. Найдем мы ее, вот посмотрите! Никуда от нас не денется!

Послышались легкие шаги, и в дверь постучали. Девичий голос заставил графа нахмуриться.

— Батюшка, вы здесь?

Мужчины переглянулись.

— Иди, Митрофан. Я позову тебя, как понадобишься, — сказал Павел Васильевич, поднимаясь с кресла. Кивнув, слуга направился к двери. Он открыл ее, поклонился молодой барышне, но на его губах играла насмешливая улыбка.

— Прошу вас.

Девушка удивленно взглянула на него и, войдя в кабинет, весело защебетала:

— Вы не представляете, какое я видела платье в витрине модного магазина сестер Вивьер! Мне бы хотелось надеть его на прием в дом князя! Вы ведь не откажете мне? Иначе на меня обязательно нападет хандра, а там и до нервной болезни не долго! Пожалейте свою Оленьку, ваше сиятельство!

Павел Васильевич наблюдал за ней и не понимал, как можно было согласиться с тем, что это дочь Юлии. После откровения матери ему так хотелось найти свою кровинку, что он готов был поверить во что угодно. Но сомнения появились сразу, как только девушка поселилась в его доме.

Эти волосы, становящиеся почему-то с каждым днем все тусклее, черты лица, в которых как граф ни старался, не мог отыскать хоть что-то общее с Юленькой, да и с собой тоже. Фигура опять же… Эта девица имела выдающиеся формы, тогда как Юлия была невысокого роста, миниатюрного телосложения, похожая на рыжую фею из ирландских лесов. В роду Загорских женщины отличались худощавостью, тонкостью черт. Но и этого во внешности самозванки не наблюдалось.

— Неужели в вас нет ничего святого? — спросил он, пристально глядя в ее глаза. — Или деньги — это единственное, что возбуждает ваш разум?

Девушка ненадолго растерянно замолчала.

— Если я вас обидела своей просьбой, простите меня… — заискивающе произнесла она, хлопая длинными ресницами. — Мне совершенно не нужно это платье! У меня есть довольно неплохие наряды…

Но Павел Васильевич оборвал ее суетливую речь.

— Платье здесь ни при чём. Вы обманули меня, влезли в душу и прошлись грязными ногами по самому святому, — граф говорил спокойно, ледяным голосом, но внутри у него все пылало. — Вы не моя дочь.

— Что? — девушка побледнела, не переставая хлопать ресницами, будто сломанная кукла.

— Вы слышали, что я сказал! — Павел Васильевич гневно ударил ладонью по столу. Графины жалобно задребезжали, и она испуганно ойкнув, отшатнулась назад. — Я сейчас же пошлю слугу в полицейский участок. Вы преступница.

— Прошу вас, не надо! — взмолилась девушка, падая на колени. — Я умоляю вас! Поддалась на уговоры, каюсь! Не губите! Не губите, ваше сиятельство!

— Вон отсюда! — рявкнул граф, указывая на дверь. — Чтобы духу вашего здесь не было! И передайте Марье Петровне, чтобы ни она, ни ее сын никогда не попадались мне на глаза, иначе я сделаю все, чтобы они оказались в тюрьме!

Она вскочила на ноги и, рыдая, выбежала из кабинета. А Павел Васильевич медленно опустился в кресло, ослабляя шейный платок. Сердце было готово выпрыгнуть из груди.

— Митрофан! — крикнул он. — Митрофан!

Слуга тотчас же появился в кабинете.

— Что такое, ваше сиятельство?! Вам плохо?!

— Нет… вышвырни ее из дома. Немедленно! Пусть женщины комнату вымоют и проветрят!

— Все сделаю, Павел Васильевич! Не извольте переживать!

— Какого черта ты здесь делаешь, Лиззи?! — Николя зло смотрел на девушку, стоящую в дверях его гостиничного номера с саквояжем. Ее глаза опухли от слез, а лицо покраснело.

— Он… он… все знает! — всхлипнула Елизавета, поднимая на него страдальческий взгляд. — Граф выгнал меня!

— Как это все знает? Откуда?! — молодой человек схватил ее за локоть и затащил в номер. — Что ты уже наделала?!

— Ничего! После нашей встречи я сразу пошла к графу в кабинет, и он накричал на меня! Грозился, что сдаст меня полиции! — девушка испуганно смотрела на него. — Я старалась… я делала все, как ты говорил…

— Что он сказал? — Николя налил себе водки трясущейся рукой.

— Ничего, просто выгнал меня! И велел передать, чтобы вы никогда не попадались ему на глаза! — Елизавета зарыдала еще сильнее. — Что мы будем делать, Николя? Успокой меня, прошу! О, любовь моя…

— Хоть что-то, но я возьму с этого проклятого старика! — с ненавистью процедил молодой человек, не глядя на нее. — Мерзкий человечишка! Из-за него я снова остался с долгами! Матушка расстроится! Она ведь уже планов себе настроила, журналы мод выписала из Парижа. И тут такое!

— Но что ты можешь взять с него? — удивленно прошептала девушка, глотая слезы. — Граф нас близко к себе не подпустит!

— Ты ведь уже знаешь его дом, не так ли? — Николя повернулся к Елизавете, прищурив глаза. Его лицо стало похожим на морду рептилии. — Когда слуги ложатся спать, где находится черный вход. И где граф хранит деньги?

— Я видела как он доставал их из ящика стола… — она взволнованно бросилась к молодому человеку. — Ты что, хочешь ограбить его?! Но вряд ли он все свои средства держит при себе! Богатые люди пользуются услугами банков!

— Уверен, что кроме денег у него есть ценные вещи, которые можно продать! — оскалился Николя. — Только вот сильнее всего я хочу, чтобы ему проломили башку. Загорский сам виноват… Кто ему не давал жить спокойно?! Дочь тебе предоставили, и радуйся своему счастью! Так нет же, все сомневался, землю носом рыл! Не позволю я, чтобы он настоящую Ольгу нашел! Только через мой труп эта голодранка графской дочерью станет!

— Дорогие мои женщины, я бы вполне мог обойтись без всего этого! — князь Нузгар Эристави на секунду прикрыл глаза, когда что-то упало в соседней комнате. — Вы же знаете, что мне не по душе суета.

Это был крепкий мужчина с легкой проседью в темных волосах. Его черные глаза светились мягкой теплотой, и даже грозный орлиный нос не ужесточал добродушную внешность князя. Возраст не лишил его привлекательности и благородной осанки, сразу бросающейся в глаза.

— Нузгар, мы все-таки часть дворянского общества и не можем быть отшельниками! — старая Кето с любовью взглянула на внука. — Тем более такие праздники — это возможность подыскать подходящую партию для Давида и Нино.

— Странно, что вы до сих пор не нашли им эту самую подходящую партию! — хохотнул князь. — С вашей-то активностью, бэбиа!

— К сожалению, твой сын не спешит порадовать нас желанием создать семью! — фыркнула Кето. — Тебе стоит надавить на него.

— В этом я поддерживаю нашу Кето, — госпожа Хатуна накрыла руку сына своей ладонью. — Мальчику пора остепениться.

— Я не собираюсь давить на Давида! — недовольно воскликнул Нузгар Эристави. — И он не мальчик, а умный, рассудительный мужчина! Будущий глава рода! Датико сам способен решить, когда придет время привести в дом жену.

— И самое главное: жена должна быть из уважаемой семьи! — недовольно добавила женщина, понимая, что от сына поддержки не добиться. — Меня всегда поражало твое безразличие к таким вещам!

— Это не безразличие, дэда(мама), — устало вздохнул князь. — Я просто не хочу подсовывать сыну невест, которые в лучшем случае ему безразличны, а в худшем — вызывают раздражение.

— Ты еще скажи, что Давид должен жениться по любви! — возмущению Кето не было предела. — Что с тобой, дорогой?

В этот момент в гостиную вошли Нино и Давид.

— Доброе утро, отец! — девушка бросилась к нему в объятия. — Когда вы приехали?

— Ты еще спала, моя варди (роза), — князь прижал к себе дочь. — Как твоё здоровье?

— Все хорошо! Как же я соскучилась! — Нино ласкалась к отцу, словно котенок, и мужчина рассмеялся, поцеловав ее в макушку.

— Я привез тебе подарки. Сейчас их отнесут в твою комнату.

— Благодарю вас! — на ее лице заиграла улыбка. — Что это? Драгоценности или наряды?

— Лучше бы это были книги, — усмехнулся Давид. — Чтение тебе пойдет на пользу.

— Не будь строг к сестре, — князь крепко обнял сына. — Она обязательно станет читать, как только выйдет замуж. Ведь замужней женщине уже не пристало порхать, как бабочка.

— У вас есть кто-то на примете? — Давид с интересом посмотрел на отца. — Неужели вы нашли Нино жениха?

Девушка вскинула на мужчин испуганные глаза, но Нузгар Эристави отрицательно покачал головой.

— Пусть этим занимаются женщины. У них это получится лучше, чем у меня.

— Дила мшвидобиса, батоно Эристави! (доброе утро, господин Эристави) — в дверях появился Мамука. — Я рад видеть вас в добром здравии!

— О-о-о! Гамарджобат, Мамука, дорогой! — князь тоже обнял молодого человека. — Как поживает твой отец?

— Гагимарджот! Все хорошо. Он женился в третий раз, — засмеялся Мамука. — Скоро у меня родится пятый брат или сестра.

— Я всегда поражался его мужской силе… — удивленно покачал головой Нузгар Эристави. — А ты еще не собираешься жениться?

— Надеюсь, что это случится в скором времени, — немного смущаясь, ответил молодой человек.

— И кто же она? — с любопытством поинтересовался князь, но Мамука ушел от ответа:

— Моя избранница сегодня будет присутствовать на вашем празднике. Я обязательно ее вам представлю.

— Что ж, поздравляю! — мужчина похлопал его по плечу. — Даст Бог, все будет хорошо.

— Какой ты скрытный! — капризно сказала Нино, глядя на Мамуку из-под нахмуренных бровей. — Почему ничего не рассказал нам?

— Нино, это некрасиво, — осекла ее госпожа Хатуна. — Мамука не обязан рассказывать о личном. Тем более он еще не помолвлен!

— Все к столу! Хватит разговоров! — старая Кето постучала тростью по полу. — Мне хочется выпить чаю!

Целый день в доме Эристави царила суматоха. Слуги бегали по этажам, из кухни доносились ароматы готовящейся пищи, в большие напольные вазы садовник с помощниками ставили букеты нежных кремовых роз. А ближе к вечеру в комнате, находящейся рядом с бальной залой, накрыли столовый и кондитерский буфет. Столы ломились. Здесь стояли вина, ликёры, разнообразные паштеты, фаршированная индейка, котлеты из дичи, икра чёрная и красная в глубоких перламутровых тарелках и другие деликатесы. Кондитерский буфет благоухал пирогами и пирожными, необычными десертами, радовал глаз мороженым различных сортов.

Одними из первых прибыли генерал Туманов с дочерью. Девушка была бледна, ее руки, сжимающие ридикюль, слегка подрагивали.

Нино поздоровалась с генералом и утащила подругу в сторонку.

— Софья, ты выглядишь так, словно тебя ведут на эшафот!

— Мне страшно, Нино! Я так волнуюсь, что у меня разболелась голова! — голос девушки тоже дрожал.

— Прекрати! У нас все получится! Я украла у старой Кэто настойку для сна и подолью ее в бокал Давида! — Нино буравила ее тяжелым взглядом черных, как ночь, глаз. — Ты слышишь меня?

— Но что, если твой брат не пойдет к себе в комнату? — встрепенулась Софья. — Как тогда быть?

— Я подумала и об этом. Неужели ты сомневаешься во мне, моя милая Софи?

— Объясни мне, прошу! — взмолилась девушка, хватая подругу за руки. — Я хочу быть уверенной, что все пройдет гладко!

— Целую неделю я наблюдала за старой Кето! Она засыпала через час после приема лекарства. Давид моложе ее и крепче, значит, ему я добавлю в бокал настойки немного больше! Потом под каким-нибудь предлогом заманю его в свою комнату, дождусь, когда он уснет, и позову тебя! — зашептала ей на ухо Нино. — Всё просто!

— О Боже, мне тоже нужно выпить немного вина, иначе я потеряю сознание от страха! — Софья покосилась на стол. — Подай мне бокал, но только так, чтобы никто не видел!

— Держи! — девушка протянула ей бокал. Ее глаза горели решимостью. — Веди себя как обычно! Танцуй, смейся, кокетничай! Поняла?

— Хорошо, — София выпила вино большими глотками и закашлялась. — Ох, какое крепкое!

Первый день сентября выдался дождливым и очень пасмурным. Тяжелое небо почти касалось маковок церквей, дул промозглый ветер, от которого хотелось спрятаться в теплом уюте дома. Сегодня привезли вещи Натальи, а сама она должна приехать завтра утром.

Мы же с Минодорой после обеда отправились на фабрику, чтобы поговорить с управляющим. Завтра явится за ответом Сергей Фролов, и нам нужно быть уверенными в том, что делаем.

Савва Федулович выглядел изумленным. Он слушал нас, кивал, а потом осторожно поинтересовался:

— Вы действительно хотите наладить производство? Хотите купить новые станки?

— Да, именно это мы и хотим сделать, — ответила я. — Как вы смотрите на это? Стоит ли нам начинать столь непростое дело?

— Я уверен, что производство станет более прибыльным. Но за станками нужно ехать тому, кто разбирается в ткацком деле, — управляющий немного смутился. — Ежели вы посчитаете, что я достоин вашего доверия…

— С Саввой Федуловичем может поехать Артемий, — сообразила Минодора. — Он ведь хотел фабрикой заняться, пусть с поездки и начнет. А вы в дороге ему о делах фабрики расскажете, что да как работает.

— Расскажу, конечно! — радостно воскликнул управляющий. — Все, что сам знаю!

Мы еще немного походили по фабрике, пообщались с рабочими, и уже на обратном пути домой я сказала Минодоре:

— Нужно что-то сделать для людей. Это слишком тяжелые условия труда.

— Да. Разве можно женщинам трудиться шесть дней в неделю? — сразу согласилась подруга. — А дети? Это ужасно.

Я улыбнулась. Минодора будет хорошей фабриканткой.

Уже начинало смеркаться, а набухшие от дождя свинцовые тучи еще больше сгущали осенние сумерки. Мы въехали в город.

Когда экипаж резко остановился, я испуганно вздрогнула, успев задремать на плече Минодоры. Раздалась возмущенная брань нашего возницы, который, не стесняясь, гнул на чем свет стоит.

— Да что там происходит! — я открыла дверцу экипажа и спрыгнула на мокрую мостовую. Перед нами раскорячилась чья-то карета, у которой слетело колесо. Еще лучше!

Мне уже хотелось домой: завернуться в теплый халат, выпить горячего чая… И тут уютные мысли моментально покинули мою голову. По тротуару шел мужчина в шляпе и плаще с поднятым воротником. Один раз он вскинул голову, но этого было достаточно. Николя! Эту мерзкую рожу я узнала бы из тысячи!

Он шел быстро, засунув руки в карманы, немного ссутулившись. Молодой человек словно старался стать незаметным. Слиться с вечерними сумерками. Я быстро отвернулась и опустила голову, но Николя не смотрел по сторонам.

У меня появилось дурное предчувствие. Подлец точно что-то задумал! Похоже, они приехали сюда вместе с той девицей, которая прикидывается Ольгой Черкасовой. Прием в доме князя был вчера, но я еще не знала, чем все закончилось. Куда же ты так разогнался?

— Ты чего стоишь под дождем? — из экипажа показалось лицо Минодоры. — Заболеть хочешь?

— Я тут увидела кое-кого. Мне нужно проследить за ним! — я накинула капюшон плаща. — Жди меня здесь.

— Ага, как же… — проворчала Минодора, выходя из кареты. — Я тоже пойду.

Я не стала возражать, потому что Николя мог уйти. Он и так уже слишком далеко отошел от нас.

Сказав вознице, чтобы он оставался на этом же месте, мы двинулись за молодым человеком, стараясь держаться на расстоянии.

— Кто это? — шепнула Дора. — Вы знакомы?

Черт, она ведь ничего не знает… Я для нее Елена Волкова… Все запуталось и становилось сложнее и сложнее!

— Я тебе потом все расскажу, — пообещала я. — Это очень плохой человек. И мне кажется, он затеял что-то дурное.

Тем временем Николя завернул за угол. Мы с Минодорой прибавили шагу, опасаясь, что упустим его из виду. Этого нельзя было допустить!

Молодой человек уже почти скрылся за начавшими желтеть кустами, когда я выглянула из-за угла. Он точно вошел в чей-то двор!

Это был темная постройка, ютящаяся между добротными домами. Ее окна закрывали ставни, но мне показалось, что в щелях между ними мелькает огонек свечи или масляной лампы.

— Зачем он пришел сюда? — прошептала Дора, оглядываясь. — Какое жуткое место…

— Думается мне, что на встречу с такими же нехорошими людьми, — ответила я. Не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понять: в этом месте сходняк.

— И боязно, и интересно, страсть! — подруга потерла ладошки. — А ежели драться придется?

— Дай Бог, чтобы не пришлось, — мне не хотелось, чтобы нас кто-то увидел. Для начала понять бы, что здесь вообще происходит.

— Смотри! — Минодора показала мне на лестницу, ведущую на чердак. — Забраться туда да подслушать — самое то!

— Пойдем! — я проскользнула в калитку и, согнувшись в три погибели, побежала к лестнице. Оставалось надеяться, что она не гнилая, и мы не рухнем с нее, устроив светопреставление.

— Давай ты первая, — подруга захихикала. — А то мало ли! Упаду на тебя, потом с земли не соскребут!

Я тоже засмеялась. Нас словно подмывало на веселье, хотя ситуация была довольно опасная.

Лестница оказалась крепкой. Она выдержала наш вес, и вскоре мы уже стояли на коленях, собирая всю пыль, которая накопилась здесь за долгие годы. Хотелось чихать, но я крепилась, потирая переносицу.

— Осторожно, а то сейчас наткнемся на что-нибудь, грохот будет такой, что мама не горюй, — прошептала я, ощупывая пол впереди себя. Но, слава Богу, чердак был пуст.

Услышав голоса, мы замерли, стараясь даже не дышать.

— Это тебе не конюх, а личность серьезная, барин! Опасно связываться. Виселица! — услышала я неприятный мужской голос. — А нам еще жить хочется. Попроще задание давай. С превеликим удовольствием выполним.

— Я заплачу! Хорошо заплачу! — это уже был голос Николая. Он говорил горячо, пытаясь убедить своих собеседников. — Озолотитесь! Деньги возьмете, и убирайтесь отсюда подальше! Можно в Сибирь податься! Никто вас там не найдет! С полными карманами везде жизнь хороша!

— Слушай, барин… А мы ведь много возьмем… — раздался еще один голос, от которого у меня по позвонку пробежали мурашки. — Или, может, ты думаешь обмануть нас?

— Как же я обману вас, если мы вместе на дело пойдем! — воскликнул Николя, а потом неестественно, чересчур натянуто засмеялся. — Что возьмете, все ваше!

— А тебе тогда какой прок от этого? — подозрительно спросил один из бандитов.

— Хочу смерти его. Этого мне достаточно, — процедил Николай. — Так что, беретесь?

Я не знала о ком они говорят, но мне очень хотелось узнать имя бедняги, на которого готовили покушение. Было противно. Какой же мерзкий тип!

— Когда нас девка твоя проведет в дом Загорского?

Загорского?! Николя решил убить графа?!

— Сегодня. После полуночи, — ответил родственничек. — Встречаемся у старого моста.

Мы дождались, когда Николя уйдет, и осторожно слезли с чердака.

— Да что же это за человек такой?! — Минодора находилась в шоке. — Он ведь убийство замыслил!

— Не выйдет у него ничего! — зло заявила я, шагая по улице. — Уж я позабочусь об этом!

— Ты мне скажешь, наконец, что происходит?! — не выдержала подруга. — Я ведь чувствую, что здесь тайна какая-то!

— Теперь уж расскажу свою тайну, — я и сама понимала, что время пришло. — Только пообещай, что выслушаешь меня до конца, прежде чем делать какие-то выводы.

— Обещаю! — Минодора волновалась больше меня. — Чтобы ты мне ни сказала, знай одно: ты моя подруга, и душа моя к тебе тянется. Добро чувствует! Ничего этого не изменит!

Она попросила возницу, чтобы тот покатал нас по городу. Все-таки раскрытие всех тайн требовало времени.

Минодора не проронила ни единого слова, слушая мою исповедь. Мне было тяжело понять, что она думает, потому что я не видела ее глаз. Я не стала рассказывать о попаданстве, посчитав, что это уже слишком для и без того ошеломленной девушки.

— Ты осуждаешь то, что я сделала?

Дора молчала еще пару секунд, а потом сжала меня в объятьях.

— Я восхищаюсь тобой! Сколько же ты пережила! Не переживай, эту тайну никто не узнает! Хотя… ты же графская дочь! С этим-то как быть?

— Для начала спасти Загорского от Николя с его головорезами, — я испытала облегчение, рассказав Минодоре свою историю. — Мне нужно узнать, где дом графа.

— Я знаю, где он! — усмехнулась подруга. — Во сколько мы отправимся туда?

— Ты что?! Я не хочу, чтобы ты рисковала собой!

— Пойду и все тут, — насупилась Дора. — Шаровары надобно надеть, чтобы удобнее было. И не отговаривай! Мое слово — кремень!

— Устроим им хорошую трепку? — я подняла правую руку. — Как вы на это смотрите, Минодора Васильевна?

— Замечательно я на это смотрю, Елена Федоровна! — наши руки сомкнулись в крепком рукопожатии. — Вместе мы сила.

Я больше никого не хотела ввязывать в это дело. Старых мужчин из домочадцев? Ну уж нет… Тем более им придется объяснять много чего. А это в мои планы не входило. Просить князя? Но для этого нужно еще добраться к нему. Нет… Возьму с собой Селивана. Втроем мы справимся. Николя мне не соперник, а с двумя бандитами уж точно как-то разберемся.

Когда дом погрузился в сонную тишину, разбавленную шорохом дождя, я вышла из своей комнаты. На мне, как мы и договаривались с Минодорой, был тренировочный костюм, мягкие тапочки на ногах, а в душе бушевала жажда справедливости.

Селиван уже ждал меня внизу. Он сразу согласился идти с нами, но разве у него был выбор? Я сразу предупредила, что никакой полиции, ведь у нас есть своя тайна. Из-за этого мы не стали просить и Артемия о помощи. Хотя, возможно, стоило ему признаться, сыщик доказал свою преданность. Но на это уже не было времени.

— Вы мне когда-нибудь признаетесь, откель у вас такие способности, а, барышня? — тихо спросил Селиван, когда мы вышли из калитки. — Я ведь много чего замечаю… Чего раньше в вас не видел…

— Может, когда-то, и расскажу, — улыбнулась я в темноту. — Только давай не сегодня. Дела поважнее имеются.

— Да я ведь и не требую от вас ничего, — вздохнул слуга. — Но идти к головорезам двум девкам совсем затея дурацкая.

— Ну, во-первых, ты с нами, а во-вторых, они ведь нас не ожидают там увидеть. Бандитам точно сюрприз будет, — ответила я, чувствуя, как у меня чешутся руки. Очень хотелось отоварить Николая.

Минодора вышла со двора, как только мы подошли к воротам.

— А я уж думала, случилось чего! Почему задержались?

— Так пока все улеглись! — шепнула я. — Готова?

— А то! И рука не дрогнет! — тихо засмеялась Минодора. — Какой у нас план?

— Нам нужно дождаться, когда Николя со своими подельничками в дом проберутся, войдем следом, закроем дверь и поднимем шум, — объяснила я свой замысел. — Главное: поймать их на горячем!

Закутанные в плащи, мы, словно три ночных кошмара, быстро шли по темным улицам. Частенько приходилось прижиматься к стенам, потому что на нашем пути появлялись то патруль, то здоровенный дворник со свистком.

Оказалось, что особняк графа находился не очень далеко от дома князя. В нем уже не светились окна. Лишь в самом дальнем из них, виднелся слабый отсвет от лампы. Может, граф не спит?

— Полночь, — прошептала Минодора, поднося к глазам часы. После чего она засунула их в карман и сказала: — От батюшки остались. Спрячемся?

Мы обошли особняк, перелезли через забор, но я вдруг почувствовала, как моей коже пробежал мороз. Тело, сигнализировало о том, что в контакте с окружающей средой происходит что-то сложно определяемое, неуловимое, возможно, опасное…

Я подняла руку, показывая своим спутникам, чтобы они остановились. Интуиция не подвела меня. Сделав несколько осторожных шагов, я увидела чьи-то ноги. На земле лежал мужчина. По неестественно вывернутой шее было понятно, что он мертв. Они уже здесь. Похоже, слуги охраняли дом графа и возможно где-то еще есть пострадавшие. Насколько же мы опоздали?

Оглянувшись, я убедилась, что Дора и Селиван поняли, что произошло. Нельзя терять ни минуты!

Как же так! Как мы могли опоздать?! Никогда себе этого не прощу!

Подбежав к двери черного входа, я увидела, что она приоткрыта. Никаких звуков из дома не доносилось. Вряд ли кто-то стоит прямо за ней, но осторожность не помешает. Я проскользнула внутрь, мягко ступая на носочки, и принюхалась. Духи. Цветочные… Фиалка, гардения и белая акация… К этим ароматам примешивался еще какой-то странный, но очень знакомый запах…

Женщина прошла здесь совсем недавно или же все еще здесь. Когда до меня донеслось тихое учащенное дыхание, я стала лихорадочно соображать. Может, это кто-то из слуг? Прячется от бандитов. Не-ет… вряд ли служанки пользуются такими духами. Даже если их хозяин граф! И снова непонятный запах коснулся моих ноздрей… Он был легким, едва уловимым, но мой нюх никогда не подводил меня. Да это же хна! Обычная иранская хна!

И тут я все поняла. Лже-Ольга! Она красила волосы в рыжий цвет при помощи хны. Скорее всего, эта дрянь и привела сюда бандитов, успев изучить дом Загорского!

Раз шажок, два шажок… дыхание стало ближе. Дверной проем, серое свечение из окна слегка рассеивает тьму, а вот и узкое плечико. Самозванка прижалась спиной к стене.

Что ж, пришла пора «закатить бычка». Я резко шагнула к ней, положила руки по бокам от ее головы и прошептала:

— Этот город недостаточно велик для нас двоих, — после чего прижала подбородок к груди напрягла шею и вскользь приложилась к ее глупой «толкушке». Девушка тоненько выдохнула и осела на пол. — Первый пошел.

— Что тут? — в комнату заглянула Минодора.

— Уже ничего, они, наверное, наверху, — я переступила через лже-Ольгу. — Закройте двери.

Селиван повернул замок и в этот момент сверху донесся какой-то грохот, крики и выстрелы. Вот черт!

Мы понеслись вверх по лестнице, слыша, как дом наполняется голосами. Что-то происходило в самой дальней комнате.

Из нее вдруг выскочил какой-то мужик с испуганным лицом и недолго думая, Минодора припечатала его кулаком в лоб. Издав звук, похожий на то, как сдувается воздушный шарик, он опустился ей под ноги.

Я же ворвалась в комнату, и моя челюсть медленно поехала вниз. В распахнутую балконную дверь залетал влажный ветер, колыша тяжелые шторы. На кровати сидел мужчина, сжимая руками окровавленную голову, а рядом стояли Давид и Мамука. Под слабым светом масляной лампы они выглядели как древние боги. Крепкие, высокие, молодые люди возвышались над двумя поверженными врагами, которые лежали на полу без движения. Что они здесь делают?!

— Елена… — в голосе Давида прозвучало обещание скорой расплаты. Он был в ярости, и я догадывалась почему. Но все ушло на второй план, как только ко мне пришло понимание, что среди лежащих нет Николя.

Неужели ему удастся сбежать?! Я посмотрела на князя умоляющим взглядом и выбежала из комнаты.

В коридоре начали появляться сонные слуги с перепуганными лицами. Кто-то из женщин всхлипывал, поднимая над головой подсвечники с ручкой. Старый слуга трясущимися руками натягивал свой сюртук, не в силах понять что происходит, а я быстро шла между ними, вглядываясь в полумрак. Где же этот гад?!

Николя совершенно неожиданно выскочил из дверей ближайшей комнаты, прижимая к груди какую-то сумку. Его взгляд был затравленным. Он оттолкнул старенькую служанку, которая так не к месту оказалась на его пути, и она с тихим вскриком ударилась головой об угол тумбочки.

Перед моими глазами встала красная пелена ненависти. Догнав Николя, я схватила его за запястье и дернула назад. Потом ударила ногой под колено, отчего он потерял равновесие. Обхватив одной рукой шею Николя, я переместила ладонь этой же руки на бицепс противоположной, давя на заднюю часть его головы.

— Проклятая су-у-ука-а-а! — взвыл он, пытаясь освободиться, но я уже обхватила его ногами и выгнула спину, чтобы захват стал сильнее.

Хоть я и не имела той комплекции, как в прошлой жизни, но Николя тоже не блистал статью. Тщедушный, несмотря на рост, он был до смешного слаб. Поэтому извивался, словно червяк, громко пыхтя и наливаясь краской. Если бы не Давид, я бы точно придушила его.

Князь оторвал меня от Николя, после чего встряхнул, чтобы я перестала дергаться в его руках.

— Чумад! Чумад, карисшхали! (Тихо! Тихо, буря!)

Но я затихла лишь, когда его губы накрыли мои. И уже сквозь туман сладкого поцелуя до меня донесся знакомый голосок:

— Минодора Васильевна, вы бы хлыща этого не тащили так, ажно руки вывернуло! Убогим да увечным сделается!

Прошка!

Черные глаза Давида буравили меня так, что я испытывала почти физический дискомфорт.

— Могу ли я просить вас больше не совершать таких безрассудных поступков? — процедил он, сжимая мои плечи. Холод его перстней проникал сквозь одежду, но голос князя был намного холоднее.

Интересно, почему он снова обращается ко мне на «вы»? Из-за того, что злится или из-за того, что нас окружают посторонние люди? Но если это так, тогда это, по меньшей мере, странно после страстного поцелуя…

— Просить вы, конечно, можете… — начала было я, но моментально осеклась, встретившись с князем взглядом. — Мне очень жаль, что так вышло.

Вот же засада! Я с Махмудом никогда не вела себя так… Мы даже могли подраться, когда выясняли отношения. А с Давидом мне не хотелось этого. Я вдруг поняла, что являюсь женщиной, и это было чудесное открытие. Мне хотелось дарить и принимать любовь. Я уже не хотела противостояний.

— Обещайте, что впредь вы станете предупреждать меня о вашем участии в опасных мероприятиях, — князь все еще злился, но одна из его рук уже нежно поглаживала мое плечо.

— Обещаю… — мой взгляд переместился вниз, и я увидела любопытное лицо Прошки, который таращился на нас с открытым ртом. — Та-а-ак… Объясните мне пожалуйста как вы все здесь оказались?

Мальчик моментально спрятался за Давида и, уже стоя за ним, ответил:

— Я услышал как вы с Селиваном шепчетесь, подошел послушать… А тут такое! Не мог же я вас, Еленочка Федоровна, на растерзание отправить с одной-то Васильевной? Ежели Селивана нашего приговорили бы головорезы, что опосля? Вы у нас, конечно, всем можете портрет испортить, да все равно боязно!

— Прохор примчался ко мне, — добавил князь. — Пробрался в дом через открытое окно.

Мальчишка высунул из-за Давида голову и виновато произнес:

— Готов принять наказание. Можете поколотить меня, Еленочка Федоровна. А я все одно, как молитовку, ваше имя повторять буду!

Мы с Давидом рассмеялись. На него невозможно было долго злиться.

— Беги-ка, найди Минодору, — попросила я Прошку. — Куда она подевалась?

— Дык ее увели валерьянкой отпаивать, чтобы Васильевна наша сгоряча шею не свернула тому барину, что вы недодушили, — он широко улыбнулся. — Идтить?

— Иди. А где?.. — я посмотрела по сторонам, вспомнив о Николя.

— Его связали и отвели в подвал до приезда полиции, вместе с одним из злодеев, — ответил князь. — Остальные мужчины мертвы.

— А женщина? Здесь была та, что прикидывалась мной!

— Ее тоже отнесли в подвал. Она еще без сознания, — Давид вопросительно взглянул на меня. — Твоих рук дело?

— Головы… — смущенно шепнула я, и князь поморщился, глядя на мой лоб.

— Вай-мэээ…

— Ольга? — взволнованный мужской голос прозвучал совсем рядом. — Ольга?!

Я резко повернулась. В нескольких метрах от меня стоял высокий мужчина по виску, которого стекала струйка крови. Он был ужасно бледен и еле держался на ногах.

— Зачем вы встали? — Давид подошел к нему. — Сейчас приедет доктор.

Но он будто не слышал его, глядя на меня большими, потемневшими от охвативших его чувств глазами.

— Оленька… Юлия… — мужчина стал оседать на пол, но князь успел подхватить его и понес обратно в комнату.

Похоже, это и был граф Загорский. Мой отец.

Доктор приехал довольно быстро. Если мужчина и был удивлен тем, что происходило в доме графа, то вида не подал. Осмотрев Загорского, он успокоил нас:

— Его сиятельство ударили по голове, но удар прошел вскользь, и рана скоро затянется, не оставив после себя и следа. Но он пережил сильное нервное потрясение, нужно поберечь его сердце.

— Можно увидеть его? — спросила я, понимая, что Загорский все равно захочет этого. И скорее начнет сильнее нервничать, если ему этого не позволят.

— Да, но не позволяйте его сиятельству перевозбуждаться, — попросил доктор. — И долго не задерживайтесь в комнате графа. Ему нужно отдыхать.

Я кивнула, чувствуя некое волнение. Загорский не был мне отцом, но в наших венах текла одна кровь. Ну а души нам раздают где-то в высших инстанциях.

Войдя в комнату, я приблизилась к кровати, и граф протянул ко мне дрожащую руку.

— Мне казалось, что я сошел с ума, что это всего лишь происки моего подсознания… Но вы здесь! Вы существуете!

Присев рядом с ним, я взяла его руку.

— Вы видите во мне мою матушку?

— Вы очень похожи на нее… Удивительно, на что способна природа… — прошептал граф. — Эти волосы… глаза… Миниатюрность телосложения… Вы ведь Ольга Черкасова?

— Да, я Ольга Черкасова, но живу под чужим именем. Прошу вас не раскрывать мою тайну, — попросила я. — На это есть свои причины, и я обязательно вам все расскажу, как только вы поправитесь.

— Я знаю, что вы сбежали из дома, Оленька, — Загорский, волнуясь, сжал мою руку. — И меня терзают муки совести из-за того, что мое дитя оказалось в руках подлых людей… Вы… ты прости меня, дочка… Сможешь ли?

— Конечно, я прощаю вас, — я нагнулась и поцеловала графа в лоб. — “Самый прекрасный подарок — это прощение. Там, где не хочешь прощать, сразу возводится стена. Тюрьма начинается со стены…”

— Кто автор этих слов? — в глазах Загорского стояли слезы.

— Я не помню, — солгала я, хотя помнила имя этого человека, потому что мне очень понравилась цитата. Фил Босманс. — Да и если честно, мне не за что вас прощать… У меня была прекрасная семья. Матушка, отец… Они любили меня.

— Ты позволишь мне тоже любить тебя? — граф сказал это так искренне, что у меня самой подступили слезы. — Заботиться о тебе?

— Нельзя запретить любить, ваше сиятельство, — усмехнулась я, поправляя на нем одеяло. — Отдыхайте. Мы с вами обязательно увидимся завтра.

В комнату вошла служанка с подносом, на котором стояли склянки с лекарствами, и я поднялась.

— Оленька, а как ты оказалась здесь? — вдруг шепнул Загорский. — Да еще в компании грузинского князя?

— Ну, во-первых, наша компания была намного больше, а во-вторых мы же с вами договорились, что поговорим обо всём, когда вы почувствуете себя лучше, — с улыбкой шепнула я в ответ. — И не забывайте хранить мою тайну.

— Позови доктора, дочка, — попросил граф. — Хочу предупредить его о том, чтобы он держал язык за зубами.

Когда приехала полиция, мы с Минодорой, Селиваном и Прошкой спрятались в одной из комнат. К нашему появлению здесь появится много вопросов, поэтому князь с Мамукой придумали совершенно другую версию происходящего. Слуг Загорского тоже предупредили, чтобы они не упоминали о том, что в доме кроме них был кто-то еще.

Даже если Николя или его подруга начнут что-то рассказывать обо мне, то вряд ли их слова будут восприняты серьезно. Да и что они значат против слова графа Загорского, князя Эристави и представителя древнего дворянского рода Мамуки Дучидзе.

Моя тайна пока ею и останется. Я чувствовала, что еще не время раскрывать все карты.

Экипаж графа привез нас домой уже под утро. Все еще шел дождь, было темно, но ощущение скорого рассвета уже будоражило душу своей неотвратимостью. Селиван и Прошка пошли спать, а мы с Минодорой закрылись на кухне. Я поставила чайник, достала настойку из буфета и кивнула на графин, предлагая подруге.

— Ну что, за счастливое завершение этой неприятной истории?

— Ежели маленько… — широко зевнула Дора, откидываясь на спинку стула. — Что-то женского-то седьмой день нет… Кто знает, чего там…

Я замерла, а потом медленно подошла к ней.

— Ты что, думаешь…

— А чего? — на румяном лице Минодоры появилась довольная улыбка. — Чтоб уж маменьке не врать! Грех это.

Мы начали хохотать, прикрывая рты, чтобы не разбудить домашних, а потом сели у окна, укутавшись в шаль Прасковьи. Осенний рассвет медленно продирался сквозь ночную тьму, окрашивая стены в серый цвет…

Наталью привезли около девяти утра. С ней приехал и Стафей Ефремович. Пока слуги выгружали вещи девушки, мы немного поговорили с ним.

— Знаете, я уже давно потерял надежду на то, что моя дочь станет жить нормальной жизнью. Мне и сейчас очень трудно в это поверить… Но я уверен в одном: если мы не используем этот шанс, то мне не избавиться от чувства вины до конца жизни, — взволнованно сказал ректор. — Вверяемся в ваши ручки, дорогая Елена Федоровна.

— Надеяться нужно всегда. Дай Бог, чтобы у нас все получилось, — ответила я. — По крайней мере, я постараюсь сделать для этого все возможное.

— Я стану приезжать к вам каждый день. Вы не против? — мужчина нервничал, его руки, сжимающие шляпу, немного подрагивали.

— Нет, конечно! Здесь вам всегда рады! Думаю, Наташа тоже захочет видеть вас как можно чаще, — я с болью в сердце наблюдала, как девушку заносят в дом. — Посмотрите комнату, в которой будет жить ваша дочь?

— Благодарю вас, — он подал мне руку, помогая взойти на крыльцо. — С удовольствием взгляну.

Наташа не выглядела расстроенной или смущенной. Девушка улыбалась, с интересом рассматривала свое новое жилище, знакомилась с моими домочадцами. При виде Машутки и Танечки в ее глазах появилась затаенная грусть, и я поняла, что она страдает оттого, что не может испытать радость материнства. Скорее всего, у них с мужем давно не было близких отношений из-за ее состояния.

Когда Стафей Ефремович уехал, и мы остались с Наташей наедине, я начала рассказывать ей, что нам предстоит. Чтобы она хотя бы примерно знала, через какие манипуляции придется пройти.

— Наталья Стафеевна, думаю вы понимаете, что процесс вашего восстановления займет немало времени. Мы с вами должны заняться лечебной физкультурой и массажем. Который, кстати, станем делать с эфирными маслами.

— С эфирными маслами? — девушка слушала меня с интересом. — Вы разбираетесь в этом?

— Как раз в этом я и разбираюсь, — заверила я ее. — Например, масло можжевельника улучшает кровообращение, согревает, устраняет боль. Масла сосны и мяты обладают теми же свойствами… В общем, будем пробовать всё!

— И когда же мы начнем? — нетерпеливо поинтересовалась Наташа. — Мне очень хочется уже что-то делать!

— Сегодня и начнем. Вечером первый сеанс, — пообещала я и показала на небольшой колокольчик с ручкой, стоящий на столе. — Наталья Стафеевна, если вам захочется на свежий воздух или еще чего-то, позвоните в этот колокольчик. Хорошо?

— Благодарю вас, Елена Федоровна… — она вдруг схватила меня за руку. — Вы мой последний шанс! Мне так жаль супруга… Я обуза для него! Меня в последнее время посещают грешные мысли… Я иногда думаю, что ему станет легче, если меня не станет.

— Не смейте так говорить! Чтобы ни случилось, нужно бороться! Уйти из жизни добровольно — это проявление слабости! — я обняла ее, ощущая под руками острые лопатки. — Все будет хорошо. Мы справимся.

А к обеду пришло долгожданное известие. Судья Алпатов прислал мне письмо.

Дело понемногу, но начало продвигаться. Вот только теперь мне нужно было серьезно поразмышлять над всеми нюансами производства духов.

Сергей Фролов прибыл ровно в двенадцать. Он вел себя спокойно, дружелюбно, но я видела, что он нервничает. Ему очень хотелось заполучить дом Минодоры.

— Итак, что же вы решили? — спросил Сергей, переводя взгляд с меня на Дору. — Надеюсь, вам хватило времени на раздумья? Сумма, предложенная мною, устраивает?

— Мы согласны, — подруга протянула ему документы. — Я уже подписала бумаги.

В его глазах тут же вспыхнул огонек ликования. Фролов просмотрел документы и довольно произнес:

— Приятно иметь с вами дело, барышни. А это от меня, — Сергей поставил на стол небольшой саквояж и достал из него тугие пачки банкнот. На его губах играла улыбка. — У вас есть три года, чтобы или вернуть деньги, или отписать мне ваш дом вместе с землями, на которых он стоит, Минодора Васильевна.

Фролов был уверен, что уже заполучил желаемое, и я на минуту засомневалась в правильности принятого решения. Что, если у нас не выйдет? Но потом отогнала от себя тревожные мысли. Если взялись за дело, нужно идти до конца.

Сергей ушел, а мы некоторое время молча смотрели на деньги. Вот они, лежат перед нами, а в голове полный сумбур.

— Ну что, пора обрадовать Артемия? — наконец весело произнесла я. — Он ведь еще не знает, что ему предстоит долгое путешествие.

— О да… но он не знает не только об этом, — усмехнулась Дора. — О том, что я в тягости, Артемий тоже ни слухом ни духом. Нам повенчаться надобно до его отъезда.

— Матушке и брату когда скажешь?

— Сегодня Артемию, а завтра их обрадую, — вздохнула Минодора. — Пора ставить точку.

Мария Петровна уже который день не находила себе места. От Николя не было никаких новостей. А ведь уже и прием в доме князя прошел, но ее никто так и не пригласил.

— Может, по-другому что-то пошло? Оно ведь всяко может быть… Завертелось, закрутилось… Николя поди уж нам квартиру в Европе у Загорского выбил, — успокаивала себя женщина. Потом она весело рассмеялась, качая головой. — Да зачем она нам? Глупости… У графа наверняка такой дом, что мы там все поместимся. У каждого будет по десять слуг и личный экипаж… А еще мы обязательно отправимся на целебные воды в Баден-Баден…

Настроение у Марии Петровны тут же поднялось. Она откинулась на спинку мягкого кресла и приготовилась вздремнуть на радостях. Но тут в дверь ее комнаты постучали. В комнату заглянул слуга.

— Барыня, к вам посыльный.

— Сейчас спущусь, — Мария Петровна почувствовала облегчение. Ну, вот же! Николя прислал весточку! Нужно будет к вечеру собрать вещи, которые понадобятся в Москве. Или не стоит брать много? Там по модным салонам пробежаться… Сватья графа должна выглядеть не как провинциальная барыня, а как столичная штучка!

Теша себя приятными мыслями, женщина спустилась в гостиную. Строгий посыльный с холодным выражением лица передал ей письмо. И Мария Петровна проводила его удивленным взглядом, когда он уходил. Странный какой-то…

Распечатав конверт нетерпеливым движением подрагивающих пальцев, она пробежала глазами по сухим казенным строчкам. Улыбка медленно сошла с ее лица.

— Дунька… — слабо позвала женщина, хватаясь за сердце, которое сжалось от внезапной острой боли. — Сюда… сюда… тварь окаянная…

Но ее никто не услышал. Мария Петровна покачнулась и упала, ударившись головой об угол голландской печи. Ее последняя мысль была о том, что им с Николя уже никогда не побывать в Баден-Бадене…

— Посмотри на меня, — ледяным тоном приказал Давид, глядя на стоящую перед ним Нино. — Я сказал, подними глаза!

Девушка испуганно взглянула на него, но ее губы все равно упрямо сжались. Она точно не чувствовала себя виноватой.

— Ты понимаешь, что устроила, Нино? — князь сдерживал гнев, как мог. Лишь его медленно двигающиеся под смуглой кожей скулы выдавали ярость. — Как тебе такое вообще в голову пришло?!

— Я хотела, чтобы моя подруга вышла замуж за моего брата. Это было бы так хорошо… Разве меня можно винить в том, что я желала всем нам счастья? — попыталась оправдаться девушка, но Давид ударил ладонью по столу, и она замолчала.

— Это жизнь. Это годы чьей-то жизни! Неужели до тебя не доходят такие простые вещи?! Софья бы страдала рядом со мной, а я бы с каждым днем все больше ненавидел ее. Такого счастья ты желала своей подруге?! На ее месте я бы усомнился в искренности твоей дружбы!

— Я не пойму, в чем разница между тем, что устроила я, и браком, который навязывают родители?! — Нино вспыхнула. — В любом случае, молодые люди не любят друг друга!

— Перед тем как обвенчаться с избранником или избранницей, которую выбрали родители, у человека есть возможность привыкнуть, смириться со своей судьбой. Пусть даже это порой больно и неприятно! А то, что сделала ты — обман и подлость! — Давид говорил сквозь зубы, не сводя с сестры гневного взгляда. — Неужели ты настолько глупа, что не понимаешь этого?!

— Не кричи на меня! — всхлипнула Нино, пряча глаза. — Ты пугаешь меня!

— Избалованная девчонка! Привыкшая получать все, что ни пожелаешь! — князь резко поднялся и, подойдя к сестре, поднял ее голову, схватив за подбородок. — Чего ты добилась своей выходкой?! Отцу стало плохо с сердцем, а твоя подруга выходит замуж за мужчину, которого никогда не рассматривала как своего супруга! Но это ей в наказание! Хотя Софье несказанно повезло, потому что Мамука очень хороший человек, и она всегда нравилась ему. Он не обидит ее. Но и тебе не избежать наказания. Каждый должен отвечать за свои поступки!

— Вы снова отправите меня в деревню?! — Нино вырвалась и отскочила в сторону. — Я не хочу! Я не поеду!

— Нет. Тебя никто не собирается отправлять в деревню, — голос Давида снова стал похож на холодный металл. — Чтобы у тебя не оставалось времени на безумные идеи и баловство, отец решил выдать тебя замуж. Я целиком поддерживаю его решение.

— Нет… Нет! Прошу! — побледнев, прошептала Нино. — Вы не можете! Я не хочу!

В дверь постучали, и в кабинет вошла старая Кэто. Девушка бросилась к ней, пряча лицо на груди прабабки.

— Бэбиа! Бэбиа, умоляю, не надо!

Женщина успокаивающе погладила ее по голове, внимательно глядя на Давида, а потом сказала:

— Дорогая иди к себе в комнату. Нам нужно поговорить.

Нино зарыдала и выскочила из кабинета, закрыв лицо руками.

— Кто этот человек, за которого вы с отцом решили отдать нашу Нино? — старая Кэто присела на диван. Положив руки на трость, она выпрямила спину, моментально став похожей на каменную статую. — Она сделала глупость, но мне кажется…

— Это решено. Отец так захотел. Сейчас он болен, и я главный мужчина в семье, — прервал прабабку князь. — Нино выйдет замуж за хорошего человека. Он из древнего рода Фицхелаури. Не стар, богат, у него добрый нрав и он благороден. Не такого ли избранника вы хотели для Нино?

— Дай-ка я догадаюсь… Это Тенгиз? — старая Кэто недовольно поджала губы. — Но его лицо после ранения…

— Тенгиз — смелый, сильный человек! Неужели вы думаете, что красивое лицо может заменить эти качества?! — вспылил Давид. — И ничего страшного с его лицом не случилось! Всего лишь шрам! Он сможет справиться с Нино и с ее капризами!

— Что ж, если так решили мужчины, так тому и быть, — ответила женщина, на секунду отведя глаза, в которых плескалось раздражение. — Надеюсь, ты тоже, дорогой внук, позволишь нам с Хатуной подыскать для тебя подходящую партию.

— Не стоит. Я уже определился с выбором, — князь вскинул подбородок, с вызовом глядя на прабабку.

— Как интересно… И кто же она? — старая Кэто медленно поднялась. — Я знаю ее семью?

— Придет время, и я представлю вам свою избранницу. — Давид принялся перекладывать бумаги на столе, давая понять, что разговор окончен.

— Хорошо. Как скажешь, — Кэто прищурилась, наблюдая за внуком. — Не опаздывай к обеду, дорогой.

Я с сожалением закрыла парикмахерскую, несмотря на то, что сегодня народ шел очень активно. Но мне нужно было навестить графа Загорского. Он ждал меня.

В голове уже в который раз промелькнула мысль, что нужно научить дядюшку всему, что я знала, а следом, наверное, и Акулину. Девчонка была очень бойкой, смышленой и вполне могла освоить профессию парикмахера. Это намного лучше, чем бегать с котелками да тряпками. Скоро у меня не будет времени заниматься всем этим, ведь впереди куда более значимые дела.

Нет, все-таки я так и сделаю. Это отличная идея.

Размышляя подобным образом, я вышла за калитку. Нужно нанять извозчика.

— Елена Федоровна, добрый день.

Услышав знакомый голос, я обернулась и увидела Эмилия. Молодой человек стоял в нескольких метрах от меня, смущенно улыбаясь.

— Здравствуйте, Эмилий Семенович, — приветливо ответила я. — Вы ко мне?

— Да. Мне нужно поговорить с вами, — он приблизился. — Но если вы заняты, я зайду в другой раз.

— Если честно, мне нужно отлучиться. Но если это не длинный разговор, то вы можете проводить меня до Тверской, — предложила я, на что он сразу согласился.

— Я постараюсь быть кратким.

Мы не спеша пошли по тротуару, на котором уже лежали первые желтые листья.

— Итак, что привело вас ко мне?

— В нашу первую встречу я говорил, что собираюсь поселиться у тетушки и найти работу, — начал говорить Эмилий, смущаясь все сильнее. — Так вот, со вторым у меня совершенно ничего не выходит. Я ведь кроме того, как учить, ничего не умею… Елена Федоровна… вы… вы… вы не могли бы помочь мне с работой? Если это возможно, конечно! Не сочтите меня навязчивым… мне самому очень неловко… Но кроме вас у меня здесь нет знакомых…

— Не стоит смущаться, Эмилий Семенович. В поисках работы не ничего постыдного, а даже наоборот! — я бросила не него задумчивый взгляд.

— Я могу обучать естественной истории, географии, знаю французский язык и довольно сносно английский… Хотя сейчас большей популярностью пользуется немецкий…

— Вы знаете английский? — я резко остановилась. У меня уже появилась идея попросить за него у ректора Мазурина, но я решила пока повременить с ней.

— Неидеально, но вполне… — молодой человек тоже остановился.

— А нет ли у вас желания отправиться в путешествие в очень замечательной компании? — весело поинтересовалась я.

— В путешествие? — удивился Эмилий.

— Именно! — я мысленно произнесла молитву. Как вовремя он пришел ко мне! — Подробности я расскажу вам потом. Но смысл состоит в том, что нам нужны новые станки для фабрики. За ними нужно отправиться в Великобританию! Ваше знание языка очень бы пригодилось! И, конечно же, за ваши услуги вы получите достойное вознаграждение.

— Это очень необычное предложение… — заволновался Эмилий. — Но у меня нет заграничной подорожной для выезда за пределы Российской Империи…

— Думаю, это мы тоже сможем решить, — я вспомнила о судье, протягивая молодому человеку руку. — Так что, по рукам, Эмилий Семенович? Соглашайтесь!

— Эх, была не была! — он ответил на рукопожатие. — Мне уже терять нечего!

В доме графа меня встретили настороженно. Слуги, похоже, еще находились в шоке от случившегося. А я ведь принимала в сим мероприятии самое непосредственное участие. Причем показала себя с самой неожиданной стороны. Вряд ли они могли ожидать такой активности от девицы ростом с наперсток.

Молоденькая служанка привела меня в комнату Загорского, с любопытством поглядывая из-под пушистых ресниц. Наверное, все в доме гадали, кем же я прихожусь их хозяину.

Павел Васильевич выглядел уже намного лучше. Он сидел напротив открытой балконной двери, одетый в бархатный халат, и читал какие-то письма.

— Добрый день, Павел Васильевич, — я подошла к нему. — Рада видеть вас в добром здравии.

— Оленька! — радостно воскликнул он. — Как же хорошо, что ты пришла!

— Как вы себя чувствуете? — я только сейчас заметила, что у нас одинаковые глаза. Карие, с вкраплениями медового янтаря.

— Замечательно! Моя душа ликует, и по сравнению с этим физическое недомогание — сущий пустяк! — Загорский смотрел на меня с нежностью. — Присаживайся рядом, моя дорогая. Я так хочу поговорить с тобой.

Я подтащила ближе к нему стул с мягкой спинкой и присела. Мне и самой хотелось обсудить с графом некоторые вопросы.

— Расскажи мне все, что происходило с тобой. Я хочу знать и плохое, и хорошее, — попросил Павел Васильевич. — Как ты жила после того, как покинула дом, в котором жила вместе с мачехой?

Что я могла рассказать ему о своей прошлой жизни, если я ничего не знала о ней? Поэтому мне пришлось ограничиться размытыми фразами о детстве и сконцентрироваться на том, что случилось после побега.

Граф слушал меня очень внимательно, не перебивая ни на секунду, хотя я видела, что в некоторых моментах ему хочется задать вопрос. Но он молчал. После того, как мой рассказ подошел к концу, Загорский сказал:

— Все, что произошло с тобой, просто ужасно… Но я должен сказать, что восхищаюсь твоей стойкостью и смекалкой. Не каждая девушка смогла бы выжить в такой ситуации.

— Мне помогала моя семья. Со мной рядом преданные люди, которые стали мне родными, — с улыбкой сказала я. — Мне не о чем жалеть. Даже наоборот. Я счастлива.

— Но теперь у тебя есть я. Оленька, ты можешь переехать в мой дом и начать новую жизнь! — горячо произнес Павел Васильевич. — Я решу все проблемы. Больше нечего бояться!

— Благодарю вас, но именно об этом я и хотела поговорить с вами, — мне казалось, что я обижу его своим отказом, но поступить иначе просто не могла. — Жить в роскоши, в богатом доме под опекой отца это, конечно, хорошо… Только мне нужно совсем другое.

— И что же это? Чего ты хочешь? — Загорский всматривался в мои глаза, ища ответа.

— Я хочу добиться чего-то в этой жизни. Добиться самой, понимаете? У меня есть планы, идеи… Это мои мечты, которые я не готова променять на праздное существование в роли графской дочери.

— Могу ли я узнать подробнее о твоих планах? — спросил граф. В его взгляде читался искренний интерес и никакой обиды.

Немного волнуясь, я рассказала Загорскому о фабрике, о производстве духов и о парикмахерской.

— Я понимаю, вам кажется, что это блажь, и женщина не должна заниматься подобными делами… — я старалась говорить быстро, чтобы высказать все, что думала по этому поводу, но Павел Васильевич вдруг накрыл мои напряженные руки своими теплыми ладонями.

— С чего ты решила, что я так считаю?

Я замолчала, непонимающе глядя на него.

— М-м-м… значит, не считаете?

— Никогда не понимал тех, кто умаляет роль женщин в нашем обществе, — граф улыбался так тепло, так искренне, что я даже почувствовала к нему нечто, похожее на нежность. — Скажу тебе больше. Пример женского предпринимательства — Авдотья Грибова. После смерти мужа, купца третьей гильдии, ей досталась фабрика по производству шелковых тканей и жилетных материй. Года четыре назад, если я не ошибаюсь, она представила в Колонном зале Благородного собрания не только шали, но и шелковые, и плюшевые платки, и многое другое. Грибова арендовала лавку в Зеркальном ряду, в самом престижном месте торговли текстилем в Китай-городе, где конкуренция невероятно высока. Вот так вот, моя милая девочка.

— Но ведь графская дочь — это не купчиха. Не так ли? — я хитро взглянула на него.

— Да, общество делает видимость, что осуждает женщин, посмевших взяться за дела. Но по большому счету это не играет большой роли. Графиня Потемкина имела в Курской губернии суконную фабрику. Кроме того, дворянство всегда пользовалось монопольным правом на производство алкогольной продукции. В числе восьми крупнейших поставщиков алкоголя еще восемьдесят лет назад была Аграфена Апраксина. Как тебе?

Загорский поразил меня своей информированностью в этих вопросах. Я с восхищением слушала его, понимая, что это человек поддержит меня во всем.

— Естественно, вдовам легче вести дела. А вот препятствием в твоей жизни может стать супруг, если он будет считать, что его жене недостойно заниматься подобным. — Павел Васильевич прищурился. — Между тобой и князем Эристави есть чувства? Я прав?

— Ну… да… мы… — я не знала, как объяснить, что происходит между нами. А ведь правда, что?

— Я понимаю… Но вот тебе мой совет: не стесняйся требовать к себе уважения. Если князь влюблен, он должен принять решение. Иначе все, что происходит между вами, становится неприличным, — Павел Васильевич стал серьезным. — Прислушайся ко мне, дочка… Кстати, если ты переживаешь о своей предпринимательской деятельности. В "Своде законов Российской империи" от тысяча восемьсот тридцать второго года закреплен принцип раздельной собственности в браке: "Имущество жены не только не становится собственностью мужа, но, независимо от способа и времени его приобретения (во время ли замужества или до него), муж браком не приобретает даже права пользования имуществом жены". Но тебе нужно знать, как к твоему желанию вести дела отнесется человек, с которым ты захочешь соединить свою судьбу. Чтобы потом не столкнуться с непониманием и претензиями.

Загорский оказался очень умным и рассудительным человеком. А еще, к моему удивлению, он не был зашорен и воспринимал жизнь с интересом. Граф явно мыслил глобально, что в свою очередь, освобождало его от стандартных рамок. Мои страхи быть непонятой развеялись, словно дым от осенних костров…

Нино не могла успокоиться. Ее душили рыдания, а еще ужасное чувство безысходности. Она не хотела замуж за какого-то незнакомого мужчину! Разве можно вот так вот просто отдать человека в чужой дом, в чужую семью?! Девушке тяжело было представить, как за ней приедет выбранный отцом и братом жених, отвезет ее в церковь, а потом уложит в постель… Станет раздевать, трогать…

— О не-е-ет… — снова зарыдала Нино, падая лицом в подушку. У нее в голове вдруг промелькнула неприятная мысль: «А что ты хотела сделать Давиду? Он ведь чувствовал бы то же самое». Девушка перевернулась на спину и, словно оправдываясь, прошептала: — Это не совсем так… Софья милая… у нее чудесный характер… В конце концов, Давид знал ее! Она бы сделала его счастливым!

Девушка обхватила себя руками. Страх накатывал на нее волнами. Нет, она не выйдет замуж! Не выйдет! Лучше уж голод и холод!

Нино бросилась к шкафу, быстро надела на себя теплые вещи, засунула в ридикюль деньги и вылезла в окно.

Бедняжка даже не догадывалась, что ночная улица — это не романтическое место из женских романов. Где каждую молодую беглянку обязательно спасал благородный красивый аристократ с томной поволокой пылающих страстью глаз…

Минодора не особо переживала, направляясь в усадьбу, где обосновался Борис. Никакой власти ни он, ни маменька над ней уже не имели. И если даже брату захочется взять в свои руки управление ее жизнью, у него ничего не выйдет. Никто не может указывать той, которая прекрасно знала, как распорядиться своей судьбой.

Усадьба находилась недалеко от Москвы, поэтому девушка выехала после обеда, чтобы остаться там на ночь, а рано утром вернуться домой. Главное, что не придется долгое время находиться в компании родственников. Ужин, сон, завтрак и в обратный путь.

Дора попыталась представить, как отреагирует матушка на ее признание, какое светопреставление начнется, но сдаваться не собиралась. Покричит и перестанет. Парочка театральных попыток упасть в обморок, нюхательные соли, холодные компрессы, а потом Степанида Пантелеймоновна откажется разговаривать. К утру матушку отпустит, и она сквозь зубы скажет, что готова их с Артемием благословить. О Борисе девушка старалась не думать. Не запретит ведь он ей выйти замуж? Тем более в таком положении.

Когда экипаж въехал в по-осеннему яркую аллею, Минодора глубоко вдохнула. Главное не терять самообладания.

Но то, что Дора увидела, произвело на нее удручающее впечатление. Двор усадьбы зарос травой, гостевой флигель покосился, крыша требовала ремонта, кое-где не хватало ставен… За домом в последнее время никто не следил, но Борис ведь мог заняться ремонтом! Неужели ему нравится жить в таких условиях?!

Минодора вышла из кареты и огляделась. К ней уже направлялся пожилой слуга в грязной рубахе.

— Добрый день, барышня, — поздоровался он, поклонившись. — Я сейчас доложу, что вы пожаловали.

— Не надо. Матушка дома? — спросила девушка, чувствуя, как внутри все сжимается от предчувствия. Нет, добром эта встреча не закончится.

— Дома Степанида Пантелеймоновна, дома… Чай на верандах пьют, — ответил слуга. — А Борис Васильевич отдыхают в своих покоях.

— Проводи меня к матушке.

— Пойдемте, Минодора Васильевна, — он не спеша пошел к главному входу, с трудом переставляя больные ноги

Ну, если маменька чай пьет, значит, с ней все в порядке.

Минодора поднялась по ступеням вслед за слугой и поморщилась, войдя в просторную переднюю. Здесь царил полумрак, пахло чем-то затхлым, а на мебели лежал толстый слой пыли. Двери, ведущие на веранду, были открыты. Но свежий воздух не попадал в комнату из-за плотных штор, от которых шел тяжелый запах табака. Не иначе как в гостиной собираются мужчины… Девушка огляделась. Так и есть, на столе лежала забытая колода карт и стоял графин с водкой.

Степанида Пантелеймоновна возлежала на узкой софе, а рядом с ней стоял маленький столик с чайными принадлежностями.

— Матушка! — радостно воскликнула Дора, подходя к ней. — Как же я по вам соскучилась!

Женщина вздрогнула, а потом резко села, пытаясь засунуть ноги в домашние туфли.

— Минодора? Ты что здесь делаешь?!

— В гости приехала, — девушка хотела было обнять матушку, но та поднялась и отошла в сторону.

— Отчего же весточку не прислала? Или теперь модно заявляться без предупреждения?

Минодора опешила. Такого она уж точно не ожидала.

— Я не думала, что должна предупреждать собственную мать о своем визите…

— Ты никогда не думаешь, — язвительно произнесла Степанида Васильевна. — Тебе все нипочем! Будто и не моя дочь, а подменная!

— Матушка, я приехала поговорить с вами, — девушка поняла, что она не изменила своего мнения по отношению к ней. — Дело очень важное.

— Какое еще дело? Может, ты хочешь отдать фабрику Борису? — женщина сложила руки и, поджав губы, осуждающе посмотрела на дочь. — Попросить прощения у брата?

— Нет, я не хочу отдать фабрику Борису, — терпеливо ответила Минодора. — Да и зачем она ему, если он даже усадьбой управлять не может!

— На усадьбу средства требуются! — Степанида Васильевна покраснела от возмущения. — Борису и так тяжело приходится!

— Отец оставил ему средства! — Дора начинала гневаться. — Достаточно средств, чтобы жить припеваючи!

— Чтобы ты еще понимала! — фыркнула женщина, после чего взялась причитать: — Вот тебе благодарность! Растили, растили кровинушку, а она отблагодарила по-черному! Ты ведь жила как королевна! В роскоши купалась! В любви! А как повела себя?! Семью по миру пустила!

— Как это я вас по миру пустила?! — у Минодоры даже дыхание перехватило от такой наглости. — Мне только небольшая фабрика осталась, да дом!

— Борискино это! Слышишь?! — Степанида Пантелеймоновна затрясла кулаками. — Стыдно перед людьми! Стыдно! Сын все должен наследовать, а дочь отца и мать слушаться! Жить по их указке!

Дора молчала, слушая гневную тираду матери. Наверное, зря она сюда приехала. Тем временем матушка приблизилась к ней и горячо заговорила:

— Покайся перед Борисом! Верни ему все! Попроси брата, чтобы он тебе мужа нашел достойного!

— Что это у нас тут?

Минодора обернулась на знакомый голос и увидела Бориса, стоящего в дверях. Он был одет в несвежий халат, его лицо опухло, а волосы торчали в разные стороны. Похоже, братец отлично проводил время в компании с графином.

— Перед ним, что ли каяться? — девушка приподняла бровь. — Матушка, неужто вы сами не видите, во что ваш сын превратился?

Глаза Степаниды Пантелеймоновны наполнились слезами. Но это были не слезы раскаяния, а слезы злости.

— Я приехала сказать, что замуж выхожу, — твердо сказала Минодора. Все разговоры теряли смысл, сталкиваясь с полной непробиваемостью матери. — За Жарикова Артемия Осиповича. О том, когда состоится венчание, пришлю весточку заранее.

— Что-о-о?! — матушка медленно опустилась на софу. — Это что же это…

— Какой еще Жариков?! Не тот ли, которого батюшка… — Борис недоуменно моргнул покрасневшими глазами. Но у него хватило ума вовремя остановиться. Видимо, до его мозга все-таки дошло, что отец ошибся. — Совсем стыд потеряла?! Я тебе сам жениха найду! И все тут! Удумала, дрянь эдакая, наперекор идти?!

— Правильно Боренька! — поддержала его Степанида Пантелеймоновна. — Ты погляди на нее! Власть она над своей жизнею почувствовала! По-нашему будет, охламонка! Поняла?! Пойдешь замуж за того, которого брат тебе в мужья назначит!

— А жених-то этот меня с пузом возьмет? — Минодора вдруг перестала злиться. Ей стало смешно.

Матушка замолчала, а когда до нее дошло, тоненько вскрикнула:

— А-а-а-а! Убила мать свою одним слово поганым! Убила-а-а-а!

— А соболек-то порченый! — Борис шагнул к девушке и замахнулся, чтобы ударить. — Зашибу позорницу! Шалава бесстыжая!

Да только сестре он был не соперник. Сказывались частые возлияния и бессонные ночи, проведенные за карточным столом.

— Охолонь, — Минодора толкнула брата в лоб кулаком, и тот упал под ноги Степаниды Пантелеймоновны. — Ладно, вижу, разговора не выйдет. Бывайте, родственники.

— Не смей, Дора! Прокляну! — кричала ей вслед матушка. — Навеки прокляну!

Но такая мелочь уж точно не могла остановить Минодору Васильевну. Она вышла из гостиной и, увидев слугу, отдала указание:

— Скажи вознице, что мы обратно едем.

Она смотрела в окошко на увядающую природу, испытывая невероятное облегчение. Вот все и решилось. Что-то перевернулось в ее душе. Дора стала другой. Она стала полностью свободной. Женщиной, которая никогда не положит свои интересы на алтарь общества.

Нино шла по темной улице и понимала, что сделала большую ошибку, сбежав из дома. Но возвращаться обратно было так стыдно… Над ней станут смеяться! Она ни на что не способна!

В этот момент девушка совершенно не думала о том, что причиняет боль своим родным. Однажды отец сказал ей: «Признать свои ошибки тебе мешают самолюбие и гордыня. Они вообще мешают быть людям счастливыми. Запомни, ошибки признают только сильные люди».

Нино казалось это несусветной глупостью: как сильный человек может признать свои ошибки? Никто не должен знать, что у нее есть сомнения в своей правоте. Тогда ее посчитают слабой, а не сильной!

А прохожих становилось все меньше. В дурно пахнущих подворотнях мелькали чьи-то тени. Так страшно Нино еще никогда не было. Может взять экипаж и поехать к Софье?

Девушка тяжело вздохнула. Нет… после того, что произошло, вряд ли подруга захочет видеть ее. Нино никогда не забудет взгляд подруги, когда их обнаружили в одной постели с Мамукой. Страх, растерянность, безысходность… Она сидела в кровати под любопытными жадными взглядами, похожая на растоптанную чайную розу…

Перед тем, как отец увел Софью, она так посмотрела на Нино, что у той в душе зашевелилось нечто похожее на совесть. Нет, а в чем она виновата? В том, что Софи не смогла понять, кто находится в постели рядом с ней? Глупости!

Нино раздраженно передернула плечиками. Нельзя же быть такой неосмотрительной!

Становилось все холоднее, сырость пробиралась под одежду, и девушка принялась мечтать о горячем чае с медом. Он был бы сейчас очень кстати…

Она сделала еще пару шагов и вдруг поняла, что прошла последний фонарь, отбрасывающий тусклый свет на мокрую мостовую. Впереди была кромешная темнота. Как она забрела в этот переулок?

На землю опускался туман, покрывая ее таинственной мглой. Он размывал контуры домов, деревьев, и у Нино появилось ощущение, будто время остановилось. Из глубины тумана послышались какие-то звуки. Они были почти неслышные, но от этих шорохов сжималось сердце.

Нужно вернуться туда, где светлее!

Девушка быстро пошла назад, прижимая к себе сумочку. Хотелось плакать, но еще больше хотелось домой.

— Постой-ка, красавица! — раздался откуда-то сбоку мужской голос. — Погоди, говорю!

Нино испуганно посмотрела в сторону и увидела темный силуэт, направляющийся к ней. Страх накатил на бедняжку удушливой волной. Девушка прибавила шаг, надеясь успеть выбежать на главную улицу, но когда до угла последнего дома оставалось несколько шагов, ее схватили за плечо.

— Да стой ты, коза быстроногая!

— Оставьте меня! — Нино попыталась вырваться, но незнакомец вдруг сжал ее шею и прошипел:

— Не дергайся, иначе прибью!

Девушка с ужасом смотрела в заросшее нечесаной бородой лицо и чувствовала, как немеют ноги. Еще чуть-чуть и она потеряет сознание.

— Какая милашка! — бандит тем временем приподнял ее лицо, стараясь разглядеть черты. Потом он пощупал ее волосы и хохотнул: — Наверное, и денежки есть? Уж больно пахнешь хорошо!

— Не смейте меня трогать, я дочь князя! — скорее жалобно, чем угрожающе выкрикнула Нино. — Вас отправят на виселицу, если вы причините мне вред!

— Ну, конечно! А я сын императора! — оскалился мужик, дыша на нее перегаром. — По богатеньким мужичкам бегаешь, развлекаешь их, да? Здесь неподалеку ресторан есть, небось, туда путь держишь?

— Не смейте так со мной разговаривать! — всхлипнула испуганная Нино, трепыхаясь в его руках пойманной пташкой. — Мой брат убьет вас!

— Хватит разговоров! Пойдем-ка со мной, красавица! — бандит дернул ее и поволок за собой. — Сейчас проверим, что у тебя в кошельке и в панталонах!

Он захохотал, а Нино закричала, что есть мочи:

— Помогите! На помощь!

— Заткнись! — мужик ударил ее по лицу, и девушка в ужасе замолчала, чувствуя, как из разбитой губы тянется теплая соленая струйка крови. Еще никто и никогда не поднимал на нее руку… Это было для Нино настоящим шоком.

И тут из темноты в их сторону метнулась чья-то тень. Нино увидела, как что-то длинное опускается на голову бандита. Тот шумно выдохнул, отпустил ее, качнулся будто пьяный, после чего завалился на землю.

— Уходите! Быстрее! — к девушке опираясь на палку, подошел молодой человек. Нино отшатнулась, увидев в полумраке жуткий шрам на его лбу. Он убегал под густую копну волос и выглядел довольно свежим. — У меня не хватит сил справиться с ним!

Тем временем бандит поднялся на колени, встряхивая головой.

— Убью-ю-ю! — зарычал он, хватаясь за стену дома. — На кусочки порежу!

Молодой человек со шрамом схватил Нино за руку и поволок в сторону центральной улицы, цепляясь больной ногой за булыжники.

Минодора дремала в мерно покачивающемся экипаже. Они уже ехали по городским улицам, которые окутывал своими щупальцами осенний туман. Сначала он был прозрачным, но уже через некоторое время стал более густым, похожим на молоко. Туман будто не мог оторваться от земли, прижавшись к ней своим рыхлым телом, и Москва напоминала промозглый Лондон.

— Помогите!

Дора вздрогнула, услышав сквозь легкую дрему отчаянный призыв о помощи. Приснилось или на самом деле?

— На помощь! — снова раздался женский крик, и она постучала в стенку кареты, чтобы возница остановился.

Девушка вышла из экипажа, а следом и возница спрыгнул на мостовую.

— Вы бы не лезли, барышня. Я сам посмотрю.

И тут из подворотни выбежали два человека. Хромой мужчина, а с ним молодая женщина. С ее головы спал капор и в свете фонарей блестящие темные волосы казались шелковыми. За ними показалась большая фигура преследователя, который уже почти настиг их.

— А ну прочь! — рявкнул возница, сжимая в руке кнут. — Ах ты ж, бандюга проклятый!

— Сюда! — крикнула Минодора, маша рукой беглецам. — Быстрее!

Бандит хоть и был намного больше возницы, но дальше преследовать парочку не стал. Это уже становилось слишком опасным.

— С вами все в порядке? — Минодора бросилась к девушке. Она явно испытывала сильнейшее потрясение. — Этот человек не обидел вас?

— Мне плохо… — дрожащим голосом произнесла бедняжка, оседая на руки возницы, который вовремя подхватил ее. — У меня кружится голова…

— Отнеси ее в экипаж, — распорядилась Дора, а потом повернулась к мужчине, стоящему чуть поодаль. — Вы ранены?

— О нет, мои раны старые, а девушка скорее напугана, — ответил он, выступая из темноты.

— Матерь божья! — воскликнула Минодора, шарахаясь от него. — Святые угодники!

— Я напугал вас? — незнакомец растерянно замер. — Прошу прощения, что мой внешний вид…

— Как вас зовут? — она справилась с испугом и подошла ближе. — Кто вы?

— Увы, я не помню… — ответил молодой человек, приглаживая волосы. — Некоторое время назад, я очнулся в лесу… Меня, похоже, избили. Теперь я живу на улице, перебиваясь тем, что подадут у церкви добрые люди. Но почему моя персона вызвала у вас такой интерес? Вы знаете меня?

— Вам стоит поехать со мной, — Минодора не могла прийти в себя от потрясения. — Сейчас мы во всем разберемся.

— Я прошу вас, скажите, вы знаете меня?! — снова взмолился молодой человек, трясущейся рукой опираясь на трость. — Умоляю…

— Да, я знаю вас, — девушка почувствовала, что ее глаза наполняются слезами. Может этот человек и не стоил ее слез, но смерти он уж точно не заслуживал. — Вы Жариков Арсений Осипович.

Вернувшись домой, я переоделась в старое платье и сразу пошла к Наталье. Девушка читала, сидя в кровати, но увидев меня, сразу же отложила книгу. Я помогла Наташе раздеться до нижнего белья, и мы начали первый в ее жизни сеанс лечебной гимнастики.

Ничего сложного в ней не было. Упражнения для шеи и обязательно для позвоночника: выгибания, боковые сгибания, скручивания. Для ног — вращение, сгибание, подтягивание к животу. Для рук и плечевых суставов. Потом мы перешли к массажу с эфирным маслом мяты. Три минуты поглаживание, пять минут растирание, три минуты потряхивание, пять минут вибрации. После того, как тело Натальи расслабилось, я приступила к разминанию, чтобы затронуть глубокие ткани.

Оставив девушку отдыхать, я спустилась вниз, заслышав детские голоса. Мне хотелось провести этот вечер с детьми, на которых у меня в последнее время абсолютно не хватало времени. Но, как всегда, моим планам не суждено было сбыться. К нам пожаловали гости.

Сначала появилась возбужденная, раскрасневшаяся Минодора и я немного занервничала.

— Что-то случилось? Ты почему так поздно?

— Случилось, — подруга выглядела очень загадочной. — Пойдем в парикмахерскую!

Не задавая больше вопросов, я взяла ключ, и мы вышли из дома.

— Подожди минутку внутри. Я сейчас, — сказала Дора, нервно улыбаясь, когда я открыла дверь парикмахерской.

Сгорая от нетерпения, я зажгла свечи, а после села в кресло напротив двери. Что же произошло? Вскоре послышались шаги и в зал вместе с подругой вошли двое — мужчина и девушка.

Сначала мне показалось, что передо мной Артемий, но осознание того, что здесь что-то не так, пришло мгновенно. Мужчина хромал, его лицо было изуродовано шрамом… Арсений?! Но как?

— Вижу, ты уже поняла, кто перед тобой, — сказала Минодора, оглядываясь на своих спутников. — Но с Арсением мы разберемся чуть позже. С нами еще сестра князя Эристави.

— Нино?! — воскликнула я, всматриваясь в правильные черты лица девушки. Да, у них с Давидом было много общего. Тот же гордый профиль, темные пытливые глаза и упрямый подбородок. — Объясните мне, наконец, что происходит?!

— Княжна сбежала из дома, на нее напал бандит в темном переулке, а Арсений спас ее, — в двух словах рассказала Минодора. — Сам Арсений ничего не помнит.

Вот это Санта-Барбара… У меня даже промелькнула ироничная мысль, что стоит взяться за написание приключенческого романа. Уж больно заковыристые события происходили в моей жизни.

— Так, для начала нужно заняться княжной, — я поднялась и подошла к Нино. — Вам нужно умыться и выпить чего-нибудь успокоительного. Пойдемте со мной.

— А что делать с Арсением? — спросила Дора, кивая на растерянного мужчину. Он чувствовал себя неловко и боялся сделать лишнее движение, с опаской поглядывая на царившую в парикмахерской чистоту.

— Я скажу Артемию, чтобы он пришел сюда. Мы не можем решать что-то без него. Он должен знать, что его брат жив. Да-а-а… вот это неожиданность… — я покачала головой, пытаясь осмыслить происходящее. — Час от часу не легче.

Мы с Нино вышли из парикмахерской, и она вдруг сказала:

— Я поняла, кто вы.

— Да? И кто же я, по-вашему? — мне стало интересно.

— Любовница моего брата! — процедила девушка, стараясь вложить в это слово весь негатив, на который была способна. — Поэтому я не могу находиться в вашем доме!

— Я не собираюсь вас здесь удерживать, — спокойно ответила я. — Но для начала нужно оповестить ваших родных, что вы нашлись.

— Дайте мне экипаж! Сама доеду до дома! — фыркнула Нино, останавливаясь. — Я не нуждаюсь в вашей заботе!

— Вы уедете отсюда только с кем-то из родственников, — терпеливо произнесла я, но во мне уже начинал закипать гнев. — Пойдемте.

— Вы не можете приказывать мне! — она даже с места не сдвинулась. — Я требую экипаж! Немедленно!

«Сказал «один» и молчу. И тишина внутри. Сказал «два» и молчу. И тишина внутри. Сказал «три» и молчу. И тишина внутри. Раз — кувырки без группировки, получаются неловки. Два — вис на согнутых руках, труднее сделать, чем замах. Три — мышцы пресса тренируй, на победу претендуй…».

Любимая считалочка помогла обрести спокойствие и в этот раз. Я медленно повернулась к Нино и, схватив ее за плечи, сильно встряхнула, приводя в чувство.

— Послушай меня, глупая избалованная девица. Я не собираюсь возиться с тобой. У меня нет на это времени. Либо ты идешь со мной, либо выметаешься на улицу. Уверена, что там тебя ждет много незабываемых встреч. И да, в моем доме могу что-то требовать только я.

Я развернулась и поднялась на крыльцо. За моей спиной послышались торопливые шаги. Вот так.

Пока Нино умывалась, я отправила Артемия в парикмахерскую, а Селивана послала в дом Эристави. Пусть забирают свою беглянку с глаз моих подальше. В записке я особо в подробности не вдавалась и написала лишь несколько строк, в которых сообщала, что Нино находится в моем доме.

После того, как девушка привела себя в порядок, ее напоили чаем с мятой и ромашкой, а Никита Мартынович накапал ей успокаивающей настойки. Нино больше не капризничала, но ее брови оставались нахмуренными, а губы плотно сжатыми. Сейчас она совершенно не напоминала мне Давида, а скорее своих бабок. Ни дать ни взять — дурная наследственность по женской линии.

Несмотря на позднее время, по дому бегала Машутка, возбужденная поздней активностью домочадцев. Прошка пытался ее угомонить. У Танечки лез зубик, и она орала так, что закладывало уши. В общем, вокруг происходило настоящее светопреставление, к которому я-то уже привыкла. А вот бедная Нино, похоже, находилась в шоке.

— Это все ваши дети? — спросила она, взглянув на меня исподлобья.

— Можно сказать и так. Дети чужими не бывают, — ответила я. — Особенно, когда на тебе лежит ответственность за них.

— И вам нравится вот так жить? — она обвела взглядом комнату. — Почему брат не заботится о вас?

— А почему он должен заботиться обо мне? — усмехнулась я, хватая визжащую Машутку. — Я сама себе хозяйка. Или вы считаете, что счастье заключается в шикарной жизни? Не для всех. Для меня намного важнее другие вещи: дружба, семья, теплая компания, а главное — честность по отношению к себе и другим.

— Мне казалось, для мужчины дело чести — обеспечить свою… свою… — она замялась, не рискуя снова повторять слово «любовница».

— Мы с вашим братом никогда не состояли в близких отношениях, — сказала я, сжимая теплые ручки Машеньки. — Думаю, ему бы очень не понравились ваши предположения.

Нино недоверчиво смотрела на меня.

— Может, вы еще скажете, что Давид не увлечен вами?

— Не скажу. Во-первых, это довольно нескромный вопрос. А во-вторых, это личное дело, которое касается только нас двоих, — с взбалмошной девчонкой я уж точно не собиралась обсуждать наши с князем чувства.

— Значит, так и есть… — задумчиво сказала она. — Что ж, это не удивительно… вы отличаетесь от других женщин. Наверное, именно это и притягивает брата…

В этот момент хлопнула входная дверь, и послышались быстрые шаги. В гостиную вошли госпожа Хатуна, а с ней Кэто Эристави.

— Нино, немедленно иди в экипаж, — холодно приказала госпожа Хатуна, почему-то буравя меня своим темным взглядом.

Девушка послушно вышла из гостиной, оставив нас. Машутка на моих руках замерла, испуганная появлением незнакомых дам. Кэто, одетая в черное, была похожа на ворону.

— Я так понимаю, вы не остановитесь ни перед чем, Елена Федоровна? — старуха стукнула тростью об пол. — Теперь вы взялись за Нино?

Я собиралась прямо сказать двум высокомерным дамам, что не стоит говорить со мной свысока, а еще четко обозначить то, что считаю недопустимым. Мне было абсолютно наплевать на их претензии.

— Объяснитесь, пожалуйста, — холодно потребовала я у пожилой женщины, после чего опустила Машутку на пол и шепнула ей: — Беги к Прохору.

Девочка выбежала из гостиной, а старая Кэто гневно сказала:

— Это вы должны объясниться! Почему Нино сбежала из дома, а потом странным образом оказалась у вас? Может, это вы вложили ей в голову мысли о побеге? Беспринципная женщина!

— Я даже не знакома с ней, — было понятно, что без скандала не обойтись. В их глазах я была виновна во всех смертных грехах. Они видели во мне опасность из-за Давида. — Поэтому все ваши домыслы оставьте при себе. Они не имеют ничего общего с реальностью.

— Вы вообще понимаете, с кем разговариваете? — процедила сквозь зубы прабабка Давида. В ее взгляде сверкали молнии, и он стал змеиным, парализующим. — Елена Федоровна…

— Я прекрасно понимаю, с кем разговариваю, — не менее презрительно ответила я, не дав договорить ей. — Только объясните мне на конкретных примерах: чем вы лучше остальных людей? Почему я должна разговаривать с вами как-то иначе? Тем, что по воле судьбы вам посчастливилось родиться в благородной семье, а не в избе на соломенном тюфяке?

— Что? — старая Кэто опешила. Ее глаза стали увеличиваться в размерах. — Я не ослышалась?

Стоящая рядом госпожа Хатуна побледнела. Мне даже показалось, что ее взгляд стал умоляющим. Она будто просила меня быть сдержаннее. Но я не собиралась более быть вежливой. Ради чего и кого? Ради Давида? О, нет… Вытирать о себя ноги я никому не позволю.

— Вы прекрасно слышали, что я сказала. Если, конечно, из-за почтенного возраста у вас нет проблем со слухом, — в моем голосе зазвенел металл, но мне было плевать, что я перехожу все грани приличий. — Явились в мой дом с обвинениями, которые не имеют ничего общего с действительностью, и пытаетесь меня оскорбить. Разве это достойное поведение для представительницы княжеского рода?

— Вам ли говорить о достойном поведении? — прошипела старуха. Ее рука, сжимающая трость, затряслась от гнева.

— А в чем мое поведение недостойно? — я гордо вскинула подбородок. — Я ведь терплю ваше общество, хотя схожу с ума от желания вышвырнуть вас из своего дома. Вы грубая, высокомерная старуха, которая пренебрегает чувствами других людей.

Женщины замерли. В их глазах застыло изумление, граничащее с шоком.

— Вы… вы… да как вы смеете?! — первой в себя пришла госпожа Хатуна. Она хватала ртом воздух, словно рыба, выброшенная на берег.

— Смею. Или вы считаете, что ваше положение дает вам право унижать меня? — сейчас я выглядела еще более надменной, чем старуха Эристави. — Вашу внучку нашла на улице моя подруга в тот момент, когда на нее напал какой-то проходимец. Она и привезла ее сюда, о чем я вам сразу же сообщила. Но нет же! Вместо того, чтобы узнать, что произошло, вы тут же обвинили меня. Посему нам больше не о чем разговаривать. Прочь из моего дома!

Я указала пальцем на дверь, не сводя с них неприязненного взгляда. Не скрывая своего возмущения, женщины вышли из гостиной, и вскоре послышался звук отъезжающего экипажа.

На удивление, после того, как я все высказала им, гнев мой прошел. Напряжение спало, и мне даже стало смешно. Вот это я выдала! Ну ничего, пусть переваривают! Последние сомнения по поводу госпожи Хатуны испарились. Этот мир поглотил ее полностью, не оставив ничего от современной женщины…

О том, как отреагирует Давид, я тоже не переживала. Это его проблема, и он должен решать ее исключительно своими силами.

Все, хватит пустых размышлений. Нужно заняться тем, что действительно важно на данный момент.

— Это невероятно! Какое бесстыдство! — старая Кэто швырнула перчатки на стол. — Как она разговаривала! Как она себя вела! Наглая девчонка!

— Все-таки вы зря накинулись на нее, — возразила госпожа Хатуна. — Елена ведь не виновата в том, что произошло. Нам скорее нужно было поблагодарить ее…

— Ты защищаешь эту взбалмошную наглую особу?! — Кэто резко повернулась к невестке. — Что такое, Хатуна?!

— Но это так и есть. Как бы вы ни относились к Елене, к побегу Нино она не причастна, — женщина не сдавалась. — В этом случае мы были неправы.

— Правы, не правы! Она виновата уже только в том, что посмела… — старая Кэто не договорила, потому что в гостиную вошел Давид.

— Посмела что? — поинтересовался он, присаживаясь на софу. — Продолжайте.

— Дорогой, Нино нашлась… мы не стали тебе говорить, когда нам сообщили об этом. Ты слишком волновался за сестру и мог повести себя с ней грубо… — Хатуна присела рядом с внуком. — Она глупая девочка, мы должны быть снисходительны к ней…

— Какое отношение ко всему этому имеет Елена Федоровна Волкова? — князь гневался, и это было трудно не заметить. Он слышал разговор женщин, в этом не было сомнений.

— По словам этой женщины, Нино спасла ее подруга… на девочку напали. Эта барышня привезла Нино к Волковой, — волнуясь ответила Хатуна. — А она, в свою очередь, прислала нам записку…

— Если бы ты слышал, как она разговаривала с нами! — перебила невестку старая Кэто, нервно стуча тростью по полу. — С каким неуважением! Никому не позволительно так вести себя с благородным семейством!

— Елена Федоровна была груба с вами? — Давид посмотрел на Хатуну. — Почему?

— Что значит «почему»?! — гневно воскликнула Кэто. — Она была груба: этого достаточно!

— Я спрашивал не у вас, бэбиа! — рявкнул князь, и женщины испуганно уставились на него. — Итак, почему она была груба с вами?!

— Мы обвинили ее в том, что она причастна к побегу Нино, — призналась Хатуна, за что старая Кэто одарила ее убийственным взглядом. — Но это было первым, что пришло нам в голову… Наша девочка имеет вспыльчивый характер, но чтобы сбежать из дома…

— Ваша девочка натворила уже достаточно! — Давид ударил рукой по подлокотнику. — С завтрашнего дня Нино не выйдет из своей комнаты до моего особого распоряжения!

— Датико… — старая Кэто возмущенно вскинула голову. — Ты не можешь…

— Мое решение окончательно! — князь резко поднялся и стал мерить комнату широким шагами. — Значит, вас возмутило, что Елена ответила вам грубостью на грубость? Это так?

— Она могла просто объяснить ситуацию, а не говорить ужасные вещи! — Кэто не собиралась признавать свою неправоту. — Почему я вообще должна оправдываться перед тобой за какую-то цирюльницу?!

— Потому что я хочу просить руки у Елены Федоровны Волковой, — непререкаемым тоном произнес Давид. — И очень надеюсь, что она не откажет мне, после того, как вы обидели ее!

— Что?! — Кэто схватилась за спинку кресла, чтобы не упасть. — Нет! Это невозможно! Парикмахерша не станет княгиней!

— Кто запретит мне жениться на любимой женщине? — немигающий взгляд князя был просто испепеляющим. — Вы, бэбиа?

— Отец никогда не поддержит этого решения! — Хатуна схватила внука за руки, умоляюще заглядывая в глаза. — Опомнись, прошу тебя! Не делай глупостей!

— Я сделаю глупость, если потеряю Елену, — князь стряхнул ее руки. — Вы либо примите ее, либо всегда можете удалиться в любое имение Эристави. А отец, я думаю, поймет меня.

Давид покинул гостиную, оставив женщин в полном смятении. Его упрямое выражение лица говорило о том, что настроен он был решительно.

Когда я вернулась в парикмахерскую, там уже разворачивалась «индийская мелодрама». Артемий еле сдерживал слезы, обнимая брата, а тот, в свою очередь, пустил скупую слезу. Сразу было видно, что мужчина испытывает радость оттого, что его, наконец, нашли, а не от внезапного возвращения памяти. Жизнь на улице не самое лучшее, что может случиться с человеком. Зато Минодора не сдерживала эмоций. Она рыдала вовсю, громко сморкаясь в платок своего жениха. Гормоны делали свое дело. Чем вся эта история закончится, оставалось только догадываться. Но во что превратилась бы наша жизнь, если бы не надежда на лучшее?

Когда все страсти улеглись, я попросила Селивана, чтобы он растопил баню. Арсения нужно было отмыть и привести в порядок.

— И что вы собираетесь делать? — спросила я подругу, когда мужчины ушли мыться.

— Пока не знаю, но Арсений будет жить в моем доме. Определю его в комнатах для слуг, а потом, когда мы с Артемием обвенчаемся, переселю в лучшие покои, — ответила Минодора. — Чтобы меньше разговоров было.

— Что портниха по поводу платья говорит? Когда готово будет? Венчание уже через неделю, — мне очень хотелось отдать Дору замуж. Она заслуживала женского счастья, как никто другой. Но самое главное, чтобы ничего не помешало двум любящим сердцам обрести друг друга, как муж и жена.

— Завтра к обеду на последнюю примерку, — счастливо улыбнулась подруга. — Мне даже не верится, что я невестой стала!

— Ты мне так и не рассказала, что матушка твоя и брат? Как новость о твоей свадьбе приняли? — я вспомнила, что Минодора сегодня ездила к родным. — Если ты не осталась, значит, все плохо. Угадала?

— Это их дело. Ежели хочется Борису и матушке так жить, я им помехой не стану. У меня скоро своя семья будет, — вполне по-взрослому сказала подруга. — Насильно мил не будешь. Только как бы матушке плакать не пришлось.

Этой ночью Арсений переночевал в моем доме, а утром переехал к Минодоре. Я внимательно наблюдала за мужчиной, пытаясь понять, что творится у него в голове. Может память вернулась к нему после встречи с братом, и он тщательно это скрывает? Но нет, взгляд Арсения оставался чистым, любопытным, с едва заметным оттенком страха.

На утренней гимнастике с Натальей, я предупредила ее, что мы вечером отправимся в баню. В комплексе с остальными процедурами именно баня поможет вернуть мышцам тонус. Наташа ни от чего не отказывалась и с благодарностью принимала все, что я предлагала. После завтрака Селиван вынес ее на свежий воздух. К моей пациентке присоединилась Машутка, и они читали сказки, укутавшись теплым пледом.

Я собиралась в парикмахерскую, когда в мою комнату заглянула Прасковья.

— Елена Федоровна, я туточки вот что подумала… У нас в деревне слабых телом да ногами лечили метелками камыша. Две жмени метелок заливали кипящей водой, а потом обкладывали ими руки да ноги. Скрепляли повязками и тепло укутывали. Опосля, когда метелки остынут, растирали болящего так сильно, чтобы кожа горела. Попробуйте, авось и Наталье Стафеевне поможет.

От такой, казалось бы, примитивной помощи я не собиралась отмахиваться. Все-таки народные рецепты собирались веками и зачастую имели огромную пользу. Осталось только отправить кого-то из слуг за камышовыми метелками.

К обеду приехал Давид. Он открыл дверь в парикмахерскую и взглядом попросил меня выйти. Я уже догадывалась, с чем он прибыл. Вчерашняя история продолжалась, и мне было интересно, в какую сторону она повернет.

Мы уединились на соседской усадьбе, где можно было спокойно поговорить без лишних глаз. Сев на скамейку, я приготовилась выслушать не особо приятные вещи. Но у меня имелись достаточно резкие ответы на все претензии. Вот только мой воинственный запал моментально испарился, стоило князю заговорить.

— Я приехал извиниться за поведение своих родственниц. То, что они устроили, просто непозволительно.

— Тебе не стоит извиняться. Ты здесь совершенно ни при чем, — ответила я, чувствуя некоторое облегчение.

— Именно я и виноват в случившемся. Мне нужно было изначально озвучить свое отношение к тебе, предупредить родных о том, что ты моя, и этого ничто уже не изменит, — его голос звучал глухо, а брови были нахмурены. — Но я обещаю, что больше ничего подобного не произойдет.

— Что ты сказал им? — я изумленно посмотрела на князя. — Неужели…

— Я сказал, что собираюсь жениться на тебе, — Давид обнял меня и прикоснулся губами к виску. — Скажи, что ты решила со своим именем? Я ведь должен знать, кому делать предложение. Ольге Черкасовой или Елене Волковой?

— Для тебя это имеет значение?

Я не могла ответить на этот вопрос. Потому что сама еще не знала как поступить.

— Нет. Я с радостью женюсь как на дочери генерал-майора, так и на парикмахерше по кличке Стриж, — тихо засмеялся князь.

— Я не смогу оставить все, что для меня важно. Сидеть в четырех стенах не по мне, — я сжала пальцы, понимая, что разговор коснулся самого главного. Ответ князя сыграет решающую роль в наших отношениях. — У меня много планов, Давид. И я хочу все их реализовать. Если я откажусь от них, то это будет предательство по отношению к себе самой.

— Ты знаешь, могу тебе сказать лишь одно: люди, предавшие свои мечты, становятся пустыми. Я полюбил тебя именно такой: дерзкой, вспыльчивой, немного странной, целеустремленной, не боящейся трудностей, — князь говорил спокойно, без эмоций. Это могло говорить лишь об одном: он много размышлял над этим. — В тропических лесах живет небольшая птица с ярко-изумрудным оперением. Кетцаль. Она не может жить в неволе, и считается, что птица умирает от разрыва сердца… Я бы не хотел, чтобы ты завяла в моих руках. Но ведь нам никуда не деться от общества и правил, по которым оно живет. Давай ломать устои постепенно. Ты ведь понимаешь, что нам придется обоим в чем-то уступить?

— М-м-м… это было бы честно, — я не могла с этим не согласиться. Когда есть двое, всегда найдется в чем уступить или же оставаться одной. Но я ведь еще не знала, что князь потребует! Мое сердце замерло в ожидании его условий.

— Я вполне готов смириться с твоей бурной деятельностью, но только если она никак не повлияет на рождение наших детей, — выдал Давид, в который раз ослепляя меня белозубой улыбкой. — Я очень хочу детей, душа моя. Как можно скорее.

— Это все? — такого я точно не ожидала. Вернее, я ожидала намного больше, а не только требований родить еще одного «султана» с ястребиным профилем.

— Ах, нет… есть еще кое-что, — князь перестал улыбаться, заставив меня напряженно замолчать. — Ты никогда не должна спорить со мной в присутствии других людей, а тем более бить меня…

— Очень смешно! — я шутливо толкнула его в бок. — А наедине, значит, бить тебя можно?

— Ты можешь попробовать, например, в супружеской спальне, — князь игриво подвигал бровями. — На это я соглашусь.

Мы хохотали, прижавшись друг к другу, но, естественно, я понимала, что, выйдя замуж за Давида, мне все равно придется с чем-то попрощаться. Например, с работой в парикмахерской, но я и так собиралась отойти от дел, посвятив себя исключительно парфюмерии. Так что мне не придется в чем-то особо уступать. А рождение ребенка — не уступка. Это счастье, которого я жаждала не меньше князя. Но прежде чем все произойдет, мне нужно выдать подругу замуж, обучить новых парикмахеров и разобраться с именем. С последним вообще все было слишком сложно, потому что изначально много поставлено на карту.

После ужина у Алпатовых, я пребывала в чудесном настроении. Роман Данилович обнадежил меня по поводу изготовления духов. Он был уверен, что Госсовет одобрит поданное прошение, и мне уже стоило думать, как будет выглядеть план производства. Ведь его тоже придется предоставить министерству. Первое, что я сделаю: поеду на фабрику, чтобы осмотреть помещение.

Уже дома, сидя перед зеркалом, я размышляла над предстоящими приятными хлопотами. Но вдруг моя рука с расческой замерла. Как можно умудриться позабыть самое главное?! Об этом нужно было подумать заранее! Прошение подано на имя Елены Волковой. И теперь, если я захочу стать Ольгой Черкасовой, меня ждут проблемы. История с именем спутала все планы!

С этим необходимо разобраться как можно скорее, иначе все покатится, будто снежный ком, увеличиваясь от собственного движения. Завтра же поеду к графу и посоветуюсь с ним.

— Барышня, банька готова! — в комнату заглянула Акулинка. — Селиван спрашивает: несть туда Наталью Стафеевну?

— Скажи ему, что я позову, — сказала я, выходя в коридор. — Приготовь полотенца, простыни и халаты. И сама с нами собирайся.

— Я мигом, Елена Федоровна! — девушка помчалась выполнять мое распоряжение, а я пошла к Наташе.

— Ну что, готовы к парилке да с веничком? — весело спросила я, на что она с радостью закивала.

— Конечно! Я уже и позабыть успела, каково это! Врачи мне много чего запрещали.

— Сейчас мы это исправим. Спать будете, как младенец после бани. Это я вам обещаю!

Парную Селиван подготовил как надо. Он даже застелил полки хвойными лапами. Нагреваясь, они станут выделять в воздух эфирные масла, способствующие очищению пор. В углу стояло ведро с травяным отваром, которым нужно поливать раскаленные камни. А еще у нас были разные веники, собранные и связанные заботливой рукой мужчины.

Соорудив на головах что-то наподобие чалмы из полотенец, мы с Акулинкой осторожно перенесли Наташу в парную. Аккуратно положили на хвойную подстилку, и девушка испуганно ойкнула.

— Ничего страшного, — успокоила я ее. — Тело через несколько минут привыкнет. Это очень полезно.

С собой я принесла сосновое масло, которое капнула в жестяной ковш с водой и поставила его на каменку. Через несколько минут помещение наполнилось хвойным лесным ароматом.

Нагнав пар несколько раз, я «подогнала» его к Наташе, а потом прошлась по ней березовыми вениками. От шеи до пяток крест — накрест, особое внимание уделяя ногам ниже колен. Наташа весело взвизгнула, а потом засмеялась.

— В бане парок и ладит, и гладит! — Акулинка радостно потерла ладоши, предвкушая удовольствие. — А моя матушка всегда говаривала: «Помылся в бане — как сто пудов с себя снял!».

После веников я взбила в шайке мыльную пену, а затем лыковой мочалкой энергично растерла лежащую Наташу. Окатив ее теплой чистой водой, мы завернули девушку в простынь и отнесли пить горячий отвар, в котором соединили чабрец, липу, душицу, ромашку, мяту и смородину.

— Ну а теперь наша очередь! — я подтолкнула Акулинку к парной. — Пошли-ка я тебя «отлуплю» хорошенько!

— Дык и я в долгу не останусь! — задорно воскликнула та. — Веник всех генералов перебил и царю спуску не дал!

На следующий день после обеда я отправилась к графу. Мне не терпелось обсудить с ним свои переживания по поводу фамилии.

Загорский очень обрадовался при виде меня. Но я сразу заметила: его что-то тревожит. Неужели что-то случилось?

Предчувствие никогда не обманывало меня.

— Дорогая, у меня для тебя есть не очень приятная новость. У твоей мачехи намедни случился удар, и она отдала Богу душу, — граф усадил меня возле себя и обнял за плечи. — Милая, я понимаю, что ничего хорошего ты от нее не видела, что эта женщина причинила тебе много горя.… Но кому-то ведь нужно позаботиться о похоронах. Николай в тюрьме, а других родственников у нее нет. Мы не можем оставаться в стороне… Придется что-то решать с фамилией, Оленька…

Обалдеть… вот так новость… Нет, я, конечно, шла сюда с намерением решать проблему, но это было слишком неожиданно!

— Откуда вы узнали? — растерянно спросила я. — О ее смерти?

— Мария Петровна, когда об аресте Николая узнала, ей дурно стало. Она упала и ударилась головой о печь. Слуги к соседям бросились за помощью, те письмо нашли… — ответил Загорский. — Они в тюрьму посыльного отправили, чтобы известили Николая о смерти матери. А уж оттуда и мне донесли.

— И что же делать? — я почувствовала, как внутри все переворачивается от волнения. Мне даже представить было страшно, что будет, когда все узнают… Я боялась потерять все, что окружало Елену Федоровну Волкову, превратившись в Ольгу Черкасову.

— Признаться во всем, Оленька, — мягко сказал Загорский. — Не спеши. Не нужно делать это именно сейчас. После похорон, когда соберешься с силами. Я уверен, что все обойдется. Твои близкие поймут.

Я находилась в каком-то подвешенном состоянии, не совсем понимая, что делать. Что говорить домочадцам? Как быть с Наташей?

— Я поеду с тобой, — граф ласково улыбнулся. — Вдвоем мы со всем быстро управимся.

— Но вы еще нездоровы! — возразила я, но он лишь отмахнулся.

— Ничего со мной не случится! Я намного крепче, чем ты думаешь! Поезжай домой. Через час я за тобой заеду, дочка.

Мне ничего не оставалось делать, как сказать домочадцам, что еду по делам. По каким делам и почему на несколько дней, я пообещала рассказать, как только вернусь. О том, куда я собираюсь, знали только Селиван и Акулинка.

— Вы как хотите, барышня, а я с вами поеду, — упрямо заявил Селиван, поглаживая бороду. — Мне так спокойнее будет.

— Я ведь не сама, а с графом. Тебе лучше здесь остаться и за домом приглядывать, — ответила я, бросая вещи в саквояж. — Со мной все будет в порядке. Тем более в такой компании. Письмо князю передашь от меня, хорошо?

— Сделаю… — Селиван тяжело вздохнул. — Ох, душа у меня не на месте…

— Переживать не о чем. Что может произойти? Николя в тюрьме, Мария Петровна преставилась, — успокоила я его. — Теперь мы свободны.

— Так-то оно так, да все равно тревожно… — Селиван вдруг обнял меня, бережно сжимая большими руками. — Осторожно там, барышня. И не задерживайтесь.

— Оглянуться не успеете, как я вернусь, — я подмигнула ему. — Все будет хорошо.

Я попросила Прасковью, чтобы она растирала Наташу, показав ей базовые массажные приемы. Меня не будет несколько дней и это не критично, но хоть что-то делать все равно нужно. Прошка надулся, узнав, что мне нужно уехать. Сначала он канючил, умоляя взять его с собой, а потом вообще заявил:

— Вот что случись, кто на помощь придет? А Прошенька завсегда рядом и завсегда готов!

— Мне вот думалось иначе… Дом-то на кого оставить, как не на тебя? — я старалась говорить серьезно. — Дядюшка и Никита Мартынович не молодые уже, Артемий часто с Дорой уезжает. Один Селиван на хозяйстве!

— И то правда… — согласился мальчишка, глядя на меня с хмурой задумчивостью. — Баб полон дом. Не приведи Господь, чего приключится… А у графа охрана есть?

— Думаю, есть. Он же граф. Как же без охраны?

— Хорошо… Когда сиятельство приедет, я выйду к экипажу да распоряжения дам. Чтобы знали, как вас охранять правильно, — важно сказал Прошка. — А то ведомо, какие ротозеи в охранах служат! Никакой веры им нет!

Мы с графом вышли из экипажа и огляделись. Усадьба Черкасовых выглядела как-то тоскливо в плену утреннего тумана. Он окутывал ее своим мистическим покрывалом, скрывая от глаз окружающий пейзаж. Высокие деревья выступали из мглы, словно призраки, покачивая темными ветвями. Послышался тихий шорох листвы под чьими-то шагами, и я вгляделась в туман, ожидая появления человека. Этот шорох звучал приглушенно и загадочно, словно шепот из прошлого, рассказывающий свои мрачные тайны.

На минуту мне отчаянно захотелось домой, где было так уютно, где царили веселье и любовь. Я вздохнула, мысленно уговаривая себя, что всего лишь на несколько дней. Они быстро пройдут.

Вскоре показался мужской силуэт, и я узнала слугу, который помогал вместе с Селиваном, когда меня закрыли в холодной. Афанасий!

Он подошел ближе и, поняв, кто перед ним, всплеснул руками.

— Святые угодники! Неужто это вы, Ольга Дмитриевна?! Глазам своим не верю! Радость-то, какая!

— Я, Афанасий. Вернулась, наконец-то… Со мной его сиятельство граф Загорский, — естественно я не стала говорить, что он мой отец. Не время для откровений.

— Добро пожаловать, господин. — Афанасий низко поклонился. — Нашел, значит вас батюшка настоящий…

Да они и так все знают! Хотя чему удивляться, ведь граф уже был здесь. Как я могла забыть!

— Что тут у вас? — спросила я, переводя тему. Оно и к лучшему, что знают, не станут лишних вопросов задавать.

— Мария Петровна померла, — ответил он, а потом спохватился: — Да вы ж поэтому и приехали, наверное… Мы уже не знали что думать. Как быть нам. Хозяйка преставилась, сын ейный в тюрьме, от вас ни слуху ни духу… Здесь ведь такое происходило, вспомнить страшно!

— Я знаю, знаю, Афанасий… — мне была приятна его искренняя радость. — Ничего, теперь все наладится.

— Да вы в дом проходите! Зябко на улице-то! — слуга подхватил наши саквояжи. — Ольга Дмитриевна, а Селиван с Акулиной как поживают?

— Хорошо поживают, — успокоила я его. — С ними все в порядке. Скоро увидитесь.

Мы вошли в дом и в передней сразу собрались остальные слуги.

— Ольга Дмитриевна, голубушка! Как же хорошо, что вы вернулись! — Дунька упала мне в ноги. — Мы уж приготовились к страшным временам… Передали бы нас всех в казну, а потом продали кого куда!

Другие женщины тоже стали причитать, но явно с облегчением. Мое появление вселяло в них надежду, что все будет как прежде.

— Хозяйку омыли уже, обрядили в последний путь… В гостиной лежит. — Дунька поднялась и покосилась на закрытые двери. — Вы уж простите меня, но и опосля смерти Мария Петровна не подобрела. И в гробу недовольная.

— Вы его сиятельству Павлу Васильевичу комнату приготовьте, — распорядилась я. — Самую лучшую. И охрану накормите.

— Все сделаем, — заверила меня служанка, с любопытством поглядывая на графа. — Устроим в лучшем виде! Может, вы переодеться желаете?

— Сначала я к гробу подойду, а уж потом переоденусь, — сказала я, не испытывая особого желания смотреть на покойницу. Но это все равно придется делать рано или поздно.

— А я хочу лекарство принять, — граф выглядел бледным. — Голова разболелась.

— Пойдемте со мной, ваше сиятельство. — Дунька направилась к лестнице. — Еще время есть до панихиды. Прилечь вам надобно.

Тело Марии Петровны покоился на столе в центре комнаты, занимая почётное место. У ее изголовья горела лампада, рядом сидела старушка в черном и читала Псалтырь.

— Гроб Афанасий сбил, а мужики наши ему помогали, — шепнула мне Дунька, неслышно вошедшая в гостиную. — Я у барыни отрез бархата нашла, мы его и пустили на ее последнее пристанище. Пущай не обижается на нас хозяйка… Соседка, Павлина Трифоновна разослала письма тем, кто поблизости живет, чтобы в последний путь провели Марию Петровну. К одиннадцати отпевание, а потом поминальный обед.

Я кивала, слушая ее краем уха, а сама смотрела на мачеху. Говорят, покойники выглядят безмятежными, оставив все свои печали и беспокойства. Но Мария Петровна казалось, стала еще злее. Ее брови были нахмуренными, из-за подвязанного подбородка рот приобрел форму подковы, а кончик носа заострился. На груди мачехи лежала икона Богородицы, но мое внимание привлекли ее руки, связанные посмертными путами. Почему-то они напоминали мне лапы хищной птицы.

— Говорю же, недовольна она… — снова прошептала Дунька, стоя рядом. — Ишь, как покривило.

— Что еще к похоронам нужно? — спросила я и служанка пожала плечами.

— Да почти ничего уже и не надобно. Гроб есть, на поминальный обед тоже всего хватает. Батюшке заплатить да мужикам, что могилу вырыли. Они сегодня придут за расчетом.

— Здравствуйте… Ох, Оленька, ты ли это, девонька?

Я обернулась и увидела пожилую женщину в черном чепце.

— Здравствуйте. Я конечно.

— Как давно я тебя не видела! Мы ведь только месяц назад из Кисловодска вернулись! Три года в райском месте жили! Рай! Рай и все тут!

Она подтолкнула вперед худенького мальчишку лет семи в большеватом пальто.

— Иди, Гриша, попрощайся с Марией Петровной. Помнишь, как она тебя леденцами угощала?

Гриша побледнел, бочком приблизился к гробу и застыл, таращась на покойницу.

— Да вы проходите, Павлина Трифоновна! — тихо позвала ее Дунька. — Я вам стул мягкий поставлю!

Ага, так это соседка! Которая остальных о смерти мачехи оповещала.

Я посмотрела на мальчика. Он чуть не плакал, мелко подрагивая от страха. Да что ж так мучить ребенка?!

— Дунь, отведи Гришу на кухню. Дай ему что-нибудь вкусное, — попросила я и та, кивнув, взяла его за руку.

— Пойдемте Григорий Сергеевич.

— А ты отлучалась куда, Ольга Дмитриевна? — Павлина Трифоновна повернулась ко мне. В ее глазах горело любопытство. — Что это слуги за соседями побежали, когда Мария Петровна померла?

— В Москву по делам ездила, — сказала я. Ну и любопытная зараза! — Как только узнала, что Мария Петровна Богу душу отдала, так сразу и вернулась.

— А отчего же слуги не знали, где вы в Москве обитаете? — не унималась Павлина Трифоновна. — По письму Николая нашли. Бедный, бедный мальчик… Оговорили его что ли? Это ж как случилось, что он в тюрьму-то загремел?

Я не стала отвечать на первый вопрос, а на второй ответила с удовольствием:

— Бедный мальчик собирался убить графа Загорского и ограбить его.

Женщина уставилась на меня с таким шоком, словно перед ней внезапно появилось привидение Марии Петровны.

— Да как это? Матерь Божья…

И тут я поняла, что в этот день мне предстоит еще много разговоров с незнакомыми, но любопытными людьми. Мачеха и со своей смертью устроила для меня испытание. Хорошо хоть граф рядом.

— Приветствую благочестивое собрание! — от знакомого зычного голоса по мне пробежали мурашки отвращения. Барон Лапин!

— Тише, тише, ваша милость! — шикнула на него Павлина Трифоновна. — Имейте уважение к покойной!

— Прошу прощения! — его взгляд переместился на меня и глаза Лапина увеличились в размерах. Но он быстро взял себя в руки. — Соболезную вашей утрате, Ольга Дмитриевна.

Барон подошел ближе, постоял несколько минут, а потом вдруг наклонился ко мне и со злобной язвительностью прошептал:

— Явилась, загульная? За наследством, небось?

— Так за своим и явилась, — не менее язвительно ответила я, смело глядя на него. — А вам-то что?

— Ну-ну… — Лапин криво ухмыльнулся. — Да вот только за долги тебе придется расплачиваться. Не забывай, что между нами договоренность имеется.

На город опустились осенние сумерки, и на фоне свинцового неба ветви деревьев казались чёрными. Порывистый ветер трепал плащи поздних прохожих, унылый дождь оставлял витиеватые узоры на стекле, а грохот экипажей звучал приглушенно, словно все звуки скрадывала эта бесконечная густая морось…

В кабинете дома Эристави было тепло и уютно. Огонь, горящий в камине, отбрасывал оранжевые блики на натертый пол, на котором лежала шикарная борзая. Ее глаза лениво следили за маятником напольных часов, и она периодически протяжно зевала.

Давид читал послание от Елены, сидя за столом, когда в дверь настойчиво постучали.

— Войдите, — громко сказал князь, пряча письмо под стопку бумаг. Он уже догадывался, кто стоял по ту сторону двери.

Старая Кэто вошла первой, а из-за ее спины показалась госпожа Хатуна. Женщины остановились в центре комнаты, и Давид указал им на диван.

— Прошу, присаживайтесь. Что-то случилось? С отцом все в порядке?

— С ним все хорошо. Он почти здоров, — ответила старая Кето, не двигаясь с места. — Мы пришли поговорить с тобой. По поводу женщины, на которой ты собрался жениться. Это ведь ее слуга принес тебе письмо четверть часа назад?

— Я не вижу смысла обсуждать одно и то же. Мое решение не изменится, — холодно произнес князь. — Вы зря теряете время. Займитесь лучше своими делами.

— Мы лишь хотели сказать тебе, что такие женщины ни перед чем не остановятся, чтобы…

— Чтобы что? — грубо оборвал ее Давид. — Бэбиа, вы должны быть осторожнее с выражениями, когда говорите о моей женщине!

— Она уже успела стать твоей женщиной? — ахнула госпожа Хатуна, а старая Кето язвительно усмехнулась.

— Как раз это меня и не удивляет. А ты знал, дорогой, что ты не единственный мужчина у «твоей женщины»? — она специально сделала акцент на этих словах. — Подозреваю, что нет.

— Объяснитесь, — угрожающе процедил князь, медленно поднимаясь. Он уперся кулаками в стол и уставился на своих родственниц тяжелым взглядом. — Немедленно!

— В последнее время Елена Федоровна предпочитает компанию графа Загорского, — в глазах Кэто появилось торжество. — Она наносит ему частные визиты! А сегодня, буквально пару часов назад, уехала с графом в его экипаже в неизвестном направлении!

— Мне кажется, ты слишком идеализировал госпожу Волкову, — Хатуна с жалостью взглянула на внука. — Похоже, Елена Федоровна использует состоятельных мужчин в своих целях… Я тоже не верила, что такое возможно, но факты упрямая вещь.

— Вы устроили слежку за ней? — стараясь говорить спокойно, спросил Давид. Ему хотелось смеяться, но он сдерживал себя. — Бэбиа, вам не кажется, что это чересчур?!

— Ты слышишь, о чем мы говорим?! — старая Кэто осуждающе посмотрела на внука. — Твоя парикмахерша связалась с мужчиной, который в отцы ей годится! А ты был готов жениться на ней!

— Я и сейчас готов жениться на этой женщине, — князь устало опустился в кресло.

— Даже после того, как мы открыли тебе глаза на нее?! — госпожа Хатуна замолчала, не в силах подобрать правильные слова, чтобы выразить свое негодование.

— Вы не открыли мне глаза, а, не разобравшись, в очередной раз наговорили гадостей. И в очередной раз оскорбили женщину, которая снова выиграла этот бой, даже не участвуя в нем, — голос Давида звучал бесстрастно, и от этого безразличного тона женщины совсем растерялись.

— Что ты имеешь в виду, Датико? — Хатуна наконец-то начала понимать, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

— Елена и есть та девушка, которую искал граф Загорский. Она его дочь, — Давид окинул родственниц осуждающим взглядом.

— Но как… как это возможно? — женщина опустилась на диван, держась за сердце. — О Боже…

— Давид, может, ты объяснишь? — старая Кэто держалась намного сдержан, но все же и она побледнела.

— Я не имею права что-то объяснять, ибо это не моя тайна, — князь гневался, это было заметно по тому, как двигаются его скулы. — Но у меня есть что сказать именно вам.

— Датико… — Хатуна протянула к нему руки в умоляющем жесте, но он так взглянул на бабушку, что та замолчала.

— Датико я был в пять лет. Сейчас я князь Давид Эристави, дорогая бэбиа. Пора бы вам привыкнуть к этому. А теперь: о главном… Я долго сомневался в правильности этого решения, но сегодняшний случай укрепил мою уверенность.

— О чем ты говоришь? — старая Кэто стрельнула в него настороженным взглядом.

— Завтра вы отправляетесь в деревню. Вместе с Нино, — тоном, не терпящим возражений, продолжил Давид. — Там вы будете находиться до самой свадьбы сестры.

— Нет! — Кэто ударила тростью об пол. — Нет! Я не собираюсь сидеть в загородном доме, который скоро занесет снегами!

— Бэбиа, вы, наверное, позабыли, что в этом доме мужчиной являюсь я, — процедил князь. — И только мне решать, как поступать в том или ином случае.

— Дорогой, может это ты забыл, что твой отец еще жив, — зло произнесла старая Кэто. — И пока только он вправе решать!

— И он решил, что Давиду пора взять все дела в свои руки, — раздался еще один голос, и все головы повернулись к двери.

— Отец… — Давид поднялся навстречу мужчине. — Как вы себя чувствуете?

— Хорошо, сын. Со мной уже все хорошо… — князь повернулся к застывшим от неожиданности женщинам. — Только ваша вина в том, что происходит в этом доме. Вы оказались не в состоянии правильно воспитать Нино. Уже второй раз наша семья чудом избежала позора. Если бы София хоть словом обмолвилась кому-то, кто стоит за постыдной сценой в спальне Нино, нашу фамилию трепали бы на каждом углу! А побег? Если бы Нино кто-то обидел на улице? Надругался над ней? Я был слишком беспечен, доверив вам воспитание дочери. И вот что из этого вышло!

— Ты не можешь так говорить! Мы всегда заботились и о Давиде, и о Нино! — всхлипнула Хатуна. — Я прошу тебя…

— Вы и продолжите заботиться о ней в загородном доме, — отрезал князь. — И надеюсь, вложите в ее голову то, что должны были вложить много лет назад.

Мужчина присел в кресло у очага и отвернулся, давая понять, что разговор окончен.

Старая Кэто покинула кабинет, гордо подняв подбородок, а Хатуна на минуту задержалась. Она подошла к князю, положила руки ему на плечи и тихо сказала:

— Прости меня, сынок.

— Я прощаю, дэда, — он похлопал ее по руке. — Прощаю…

Когда мужчины остались одни, Давид сел напротив отца в большое мягкое кресло. Ему хотелось поговорить с ним, рассказать обо всем, что мучило его. Но князь первым обратился к нему:

— Приведи свою женщину. Я хочу познакомиться с ней.

— И вы примите мой выбор? — Давид, не скрывал своего удивления. — Каким бы он ни был?

— Я доверяю тебе. Это самое лучшее, что я могу сделать для своего сына. Но если ты хочешь сказать, что она не принадлежит к дворянскому сословию…

— Тогда что? — Давид с интересом ждал продолжения.

— Старая Кэто тоже не всегда была дворянкой, — усмехнулся князь. — Но это было так давно, что она и сама об этом не помнит. Нашу Кэто мой дед и твой прадед увидел, когда она несла кувшин с водой. Она была очень красивой в молодости… Это случилось, когда он проезжал мимо одной из деревень. Кэто — дочь пастуха. Князь украл ее, а потом женился, несмотря на то, что родители были против. Так что наша кровь не такая уж чистая, сынок… Вот так.

Я молчала, чувствуя на себе пристальный взгляд барона. А потом медленно повернулась и, склонившись к его уху, сказала:

— Послушай, Григорий Алексеевич, если твоя платформа еще хоть раз издаст гудок, то зубному составу придется трогаться в путь по направлению к полу. Усёк?

Он вытаращил на меня глаза, а я наслаждалась произведенным эффектом. Да, грубо, но другого он не заслужил. Мне надоело подбирать слова.

— Ты… ты… — зашипел он, но ему пришлось замолчать, потому что место для разборок было неподходящим.

— Прошу прощения, мне нужно отлучиться, — сказала я Павлине Трифоновне. — Буквально не несколько минут.

— Иди, Оленька, — она кивнула и поднялась со стула. — А я пока с его милостью поговорю.

Я еще не вышла из комнаты, как соседка зашептала:

— А вы знаете, что бедный Николя в тюрьму попал? Несчастный мальчик! Я уверена, что его оговорили!

Сначала я пошла к Загорскому. На мой стук никто не отозвался, и я заглянула в комнату. Граф спал, сидя в кресле у камина. Дорога вымотала его.

Часы показывали девять часов утра, а значит, время еще было достаточно. Он мог отдохнуть. Я аккуратно прикрыла за собой дверь и направилась к себе, чтобы переодеться.

Спальня Ольги Черкасовой сразу всколыхнула во мне воспоминания о первом пробуждении в этом мире. Чувства испытанные мною в тот момент снова зашевелились в душе. Несмотря на то, что времени после побега прошло не так много, казалось, оно превратились в вечность.

Я подошла к зеркалу и посмотрела на свое отражение. Совершенно другой человек… Изменилась и Ольга Черкасова и Ольга Рыкова, живущая в ее теле. Мы превратились в одно существо, которое уже не являлось ни той, ни другой.

Философские мысли заставили меня улыбнуться. Хватит, нужно переодеваться. Я достала из саквояжа черное платье и тонкий шарф, чтобы покрыть голову. Сняв дорожный наряд, я только собралась сменить белье, как услышала тихий скрип. Кто-то вошел в комнату. Вряд ли это была Дунька. Она бы точно не кралась словно вор.

Мой взгляд метнулся к зеркалу, которое стояло чуть в стороне. Ах, ты ж червяк, барон Лапин. В зеркале он уже не отражался, но я чувствовала, что он приближается ко мне.

Барон схватил меня за талию, прижимая к своему трясущемуся животу, и зашептал, обдав горячим дыханием мою макушку:

— Ты что это удумала дерзить, шалава малолетняя? Научилась дурным словам в домах терпимости, небось? А чему еще тебя обучили, а? Покажешь Григорию Алексеевичу?

Лапин даже не догадывался, что граф уже нашел меня, а посему был таким смелым. На что надеялся? Просто опозорить девицу или все же поиметь выгоду?

— Так что, научили чему, а Оленька? — барон тем временем уже пытался пробраться ко мне в панталоны.

— Конечно научили, ваша милость! — радостно ответила я. Потом шагнула назад и толкнула его, чтобы он слегка потерял равновесие. Затем я согнулась в талии, просунула руки себе между ног и схватила Лапина за лодыжку. — Сейчас продемонстрирую!

Я резко выпрямилась и подняла его ногу на уровень своих глаз. Барон отпустил меня, заваливаясь назад. Он приземлился на пол бедрами, как раз рядом с моими ступнями, что вообще очень удобно для удара пяткой в пах. Что я и сделала.

Лапин взвыл дурным голосом, но мне уже было все равно, ибо мною овладел адреналин. Я зло улыбнулась и сиганула на него своим задом.

Если честно, то это очень опасный прием, потому что может привести к разрыву внутренних органов или перелому грудной клетки. Но я была не настолько крупной, чтобы так искалечить здоровяка-барона.

В этот момент дверь распахнулась, и в комнату ворвался сонный Загорский. Я вовремя успела скатиться со стонущего Лапина, потому что граф склонился над ним и приложил его кулаком в челюсть.

— С тобой все в порядке?! — Павел Васильевич бросился ко мне. — Оленька, дочка!

— Да, со мной все хорошо, — успокоила я графа, улыбаясь от того, что он чуть не задушил меня в свих объятиях… — А вот с бароном, не знаю…

— Да я его пришибу! — Загорский усадил меня на кровать, а сам пихнул Лапина ногой. Тот лишь судорожно вздохнул, но не пришел в себя. — Мерзкий хряк! Ничего… мы с ним еще поговорим. Серьезно поговорим.

— Батюшки святы! — в комнату вбежала Дунька. — А я слышу, кричит кто-то! Спужалася, страсть!

— Скажи мужикам, пускай отнесут барона в самую дальнюю комнату и стерегут его там, — приказал Павел Васильевич. — Пока мы с кладбища не вернемся. Ясно?

— Ясно, ясно ваше сиятельство! — закивала Дунька. — Уже бегу!

Я быстро натянула на себя платье и поправила волосы. Вот это денек! У меня прям настроение поднялось! Хоть дубась каждый день кого-то для душевного удовольствия!

Когда мы спустились вниз, Павлина Трифоновна удивленно уставилась на Загорского. Она смотрела то на него, то на меня и мне казалось, будто я даже слышу ее мысли. Соседка пыталась понять, кем мы друг другу приходимся и скорее всего ее версия была далеко не самой приличной.

— Это наша соседка, Павлина Трифоновна, — представила я ее графу. — А это его сиятельство граф Павел Васильевич Загорский.

— Ваше сиятельство! Очень рада знакомству! Очень! Вы знали Марию Петровну, покойницу нашу?

— Да, мы были знакомы, — граф посмотрел на гроб. — Упокой Господь ее душу.

— Оленька, мне показалось или кричал кто-то? — любопытная соседка заглянула мне в глаза. — Будто бы мужчина…

— Нет, это повариха палец поранила, — ответила я. — Она у нас грубовата. Бывает, ревет как медведица.

Начали съезжаться соседи, и мне пришлось встречать их. Принимать соболезнования, отвечать на вопросы, избегая самых щекотливых. Было очень сложно делать вид, что мы знакомы. Присутствие графа вызывало интерес у всех, но спрашивать в лоб никто не решался, а мы не спешили открывать правду.

После отпевания в церкви, гроб вынесли вперед ногами под молитву «Трисвятое», закрыли крышкой и заколотили. Его поставили на дроги, которые потащили четыре лошади по грязной дороге в сторону кладбища. Я раздала нищим монеты, и вместе с графом мы пошли следом за процессией.

Начался дождь, превращая все в серое и безликое. На мокрых ветвях каркали вороны, провожая гроб черными безразличными бусинами глаз, а вслед нам несся пьяный голос, будоража душу:

Поминальный обед был довольно скромным. Каждый, кто пришел помянуть Марию Петровну, съел три ложки кутьи с добавлением меда и изюма. И только потом все приступили к основной трапезе. На столе стояло блюдо с блинами, густой кисель из овсяной муки и сладкая сыта[28]. Пироги с рыбой, сельдь, жаркое и, конечно же, лапша с птицей.

Собравшиеся старались не задерживаться за столом, и вскоре дом опустел. Лишь Степанида Пантелеймоновна долго удивлялась, что барон уехал, не попрощавшись. Она пересидела всех соседей, надеясь узнать что-то интересное и посмаковать слухи. Но, поняв, что сплетничать с ней никто не собирается, отбыла в недовольстве. Слуги принялись убирать грязную посуду, а мы с Загорским отошли к окну.

— Что с Лапиным? — спросила я у графа, чувствуя облегчение. Мне даже не верилось, что все закончилось. — Мы ведь не можем долго удерживать его взаперти.

— Никто и не собирается удерживать этого слизняка, — на лице Загорского появилось чувство брезгливости. — Я поговорю с ним, и пусть убирается отсюда. Тебе больше незачем с ним встречаться.

Я была совершенно не против. Все-таки хорошо, когда есть возможность переложить на кого-то хоть часть своих проблем.

Павел Васильевич поднялся наверх, и примерно через час раздался звук отъезжающего экипажа. Подойдя к окну, я увидела, как карета барона мчится по аллее, словно за ним гонится сам дьявол. Интересно, что произошло между Лапиным и графом? Мне не терпелось узнать все подробности.

Загорский спустился в гостиную в хорошем расположении духа. В его руке была какая-то бумага, свернутая в трубку, которую он протянул мне.

— Оленька, я выкупил у Лапина все долги твоей мачехи. Теперь он точно не станет претендовать на его возврат из твоего наследства.

— Я даже не знаю, нужно ли оно мне…

Это было чистой правдой. Усадьба Черкасовых вызывала во мне лишь тревогу и беспокойство. Здесь все было чужим. Я ощущала себя гостьей, барахтаясь в чьих-то чужих воспоминаниях. Мое сердце находилось в другом месте.

Своими размышлениями я поделилась с Павлом Васильевичем, на что он сказал:

— Прекрасно понимаю тебя, но ты должна подумать о людях, для которых усадьба является домом. За них ты тоже в ответе. Нужно найти человека, который возьмет на себя управление усадьбой. Со временем ты обязательно примешь правильное решение, как поступить с ней. Но во всем этом есть куда более неприятные моменты, Оленька. Ты еще несовершеннолетняя, поэтому встанет вопрос опекунства над тобой. Но если я признаю тебя своей дочерью официально, встанет вопрос, имеешь ли ты право на наследство. У покойной Марии Петровны есть родственники?

— Я не знаю, — голова шла кругом от навалившихся проблем. — А если есть, они могут претендовать на наследство?

— Могут, — подтвердил Павел Васильевич. — Но мы пойдем другим путем. По словам Лапина у твоей мачехи были долги и перед другими людьми. А значит, кредиторы захотят вернуть свое, подав иск в суд. Как только мы вернемся в город, я займусь этим. Мне будет проще выкупить усадьбу. Она должна принадлежать тебе, ведь ты здесь выросла. Думаю, матушка и Черкасов, воспитавший тебя, хотели бы именно этого.

Все правильно. Я не имела права так легкомысленно относиться к наследству. Пусть Черкасов был Ольге неродным отцом, но вряд ли бы он хотел, чтобы усадьба досталась чужим людям.

Следующие сутки мы с графом изучали расчетные книги и расписки, которых оказалось достаточно для того, чтобы потерять дом. Мачеха с Николя были должны почти всем богатым людям города.

— Все это решаемо, — успокоил меня Павел Васильевич. — Кредиторам удобнее получить деньги, чем ждать решение суда, а потом разбираться с имуществом.

— Благодарю вас, — я обняла его. — Отец.

Загорский прижал меня к себе, и я поняла, что он плачет.

Домой я возвращалась, испытывая двоякое чувство. Конечно, это была радость оттого, что увижу свою семью, и волнение оттого, что скоро придется признаться в обмане. Больше всего я переживала о Танечке. Мне никто не даст удочерить ее, потому что я несовершеннолетняя!

Меня встретили так, словно я отсутствовала полгода и не меньше. Машутка вертелась юлой рядом, Прошка пытался что-то рассказать, Танечка визжала, протягивая ко мне ручки. Но я чувствовала себя в этом дурдоме намного комфортнее, чем в усадьбе Черкасовых. Все было в порядке, за время моего отсутствия ничего из ряда вон выходящего не произошло, и это радовало. Мне и без того хватало эмоций.

Я послала Прошку к Давиду с запиской, в которой известила его, что мы с графом вернулись, после чего навестила Наташу. Она пребывала в замечательном настроении, на ее лице появился румянец. Вообще девушка выглядела бодрой. Из ее глаз исчезла тоска, которая была так заметна в нашу первую встречу.

— Я так рада, что вы вернулись! — она взяла меня за руки. — Надеюсь, все дела улажены?

— О да, все в порядке, — я подумала, что мы точно станем подругами. Наташа нравилась мне. — Прасковья справлялась со своими обязанностями?

— Да. Она молодец, — девушка бросила быстрый взгляд на дверь и вдруг спросила: — Вы простите меня за любопытство… Но… Несколько дней назад вашем доме была Нино Эристави?

— Откуда вы знаете?

— Я слышала ее голос… — Наташа смущенно опустила глаза. — Сначала мне показалось, но когда я подползла к двери и приоткрыла ее, то убедилась, что это именно Нино. Простите меня… Вы дружны?

— Нет. Мы не дружим с княжной. Она оказалась в моем доме совершенно случайно, — ответила я, не понимая, почему она так нервничает. — Вас что-то волнует, Наталья Стафеевна?

— Мне бы хотелось поделиться хоть с кем-то своими переживаниями… — девушка закусила губу. — Нино Эристави неравнодушна к моему супругу.

— Что? — я изумленно посмотрела на нее. — С чего вы это взяли?

— Я случайно подслушала разговор мужа и его кузины, Софии, — ответила Наталья. — Она говорила ему, что молодая княжна очарована им, что он мог бы обратить внимание на Нино…

— Что значит обратить внимание? — во мне поднялась волна гнева. Ну и профурсетки! — У вашего мужа есть вы!

— Меня уже записали в покойницы, — на удивление спокойно сказала Наташа. — И не только они… Все эти взгляды с жалостью и брезгливостью… Господи, как же мне тяжело!

— Тише, тише… — я обняла ее. — Мы-то прекрасно знаем, что это не так! Вы проживете долгую и счастливую жизнь! Но как отреагировал ваш супруг на слова кузины?

— Он разгневался. Даже накричал на нее… Сказал, чтобы Софья больше никогда не говорила ему подобных мерзостей, — улыбнулась девушка. — Но что, если он все-таки посмотрит на Нино другими глазами? Она молода, здорова, красива… Моя полная противоположность.

— Вы тоже молоды, красивы, а здоровье мы наладим. Выбросьте из головы глупые мысли. И вообще, как бы оно ни было, всегда думайте о себе в первую очередь. Мужчин много! — я подмигнула ей. — А вы одна. Но я думаю, что ваш супруг порядочный человек. Не стоит придумывать того, чего нет.

— Знаете, Елена, мне стало намного легче после нашего разговора. — Наташа смахнула единственную слезинку, повисшую на длинных ресницах. — Вы правы, нужно думать о том, как встать на ноги, а остальное второстепенно.

Но у меня остался неприятный осадок на душе. Ну что за девицы! Ничего святого! Нино все больше падала в моих глазах. И я не собиралась скрывать то, что узнала. Давиду вряд ли это понравится, но если я промолчу, кто знает, что может случиться? Нино, похоже, совершенно неуправляемая девица!

Давид приехал примерно через час. Он сразу же спросил: все ли у меня нормально и никто ли меня не обижал. Но сразу же после этих слов улыбнулся. Наверное, вспомнил, как я душила Николя.

— Прошу прощения, дорогая… Вас обидеть себе дороже. А если серьезно, то я жду подробностей вашей с графом поездки. Жаль, что меня не было с вами.

Я рассказала ему все, что произошло в усадьбе Черкасовых, и князь моментально пришел в ярость.

— Да как он посмел?! Проклятый баронишка! Я убью его! Пусть лучше не попадается мне на глаза!

— Прошу тебя, не нужно никого убивать! — шутливо взмолилась я. — Лапин получил по заслугам и вряд ли теперь захочет лезть ко мне.

— Моя злость вполне справедлива! Это я должен был поставить на место старого развратника! Ты моя женщина! — Давид громко выругался по-грузински.

— Ты не можешь быть постоянно рядом со мной, — мне были приятны переживания князя, но с его вспыльчивостью нужно было бороться. — Мой горячий грузинский мачо.

— Кто? — удивленно переспросил Давид. — Что это значит?

Опять я ляпнула не то, что нужно!

— Это испанское слово… я встретила его в какой-то книге. Запомнилось, — ответила я, невинно улыбаясь ему. — Оно означает мужественность… ммм… агрессивную привлекательность…

— Какие интересные книги ты читаешь… — князь обнял меня и игриво поинтересовался: — Ты считаешь меня привлекательным?

— Нет, мне просто нравится, что ты из княжеского рода, — с абсолютно серьезным лицом ответила я. — Это все-таки неплохие перспективы для моего будущего…

— Какая вы, однако, меркантильная девица, госпожа Волкова… — тихо засмеялся он. — Но мне ничего не остается, как смириться. Ведь я люблю вас и буду любить всю жизнь…

— Даже если со мной что-то случится? — спросила я, потому что мне сразу вспомнилась Наташа. — Если я заболею или…

— Что за странные фантазии? — прервал меня Давид. — Мне не нравятся такие разговоры. Что произошло, душа моя?

— Я помогаю одной девушке… Наталье Тумановой. Знаешь такую?

— Супруга племянника генерала Туманова? — уточнил князь. — Естественно, я знаю ее. Могу ли я узнать, в чем именно ты помогаешь ей? И откуда вы знаете друг друга?

Я поведала ему историю нашего знакомства с Наташей, а потом рассказала о ее переживаниях, которыми она поделилась со мной.

— Мне бы не хотелось, чтобы Наталья страдала. На ее долю и так выпало много испытаний, — закончила я, и князь тяжело вздохнул, глядя в потолок.

— Ты можешь не переживать по поводу Нино, — сказал он, опустив взгляд. — Она скоро выйдет замуж.

— Замуж? За кого? — я немного напряглась. Несмотря на то, что девушка была сумасбродной и имела дурной характер, зла я ей точно не желала. — Надеюсь, это не какой-нибудь престарелый грузинский князь?

— Господи, нет! — возмущенно воскликнул Давид. — Я бы никогда не отдал сестру за старика! Это молодой мужчина из благородной семьи. Он очень хороший человек.

— А что, если Нино не полюбит его? — я прекрасно понимала, что в этом времени все устроено по-другому, но как же хотелось счастья для всех!

— Ты считаешь, что нужно дождаться, когда Нино попадет в очередную историю? Она избалована, своенравна и может испортить жизнь не только всей семье, но и себе самой. — Давид устало опустился на стул. — Я вижу, что ты считаешь это несправедливым. Тем более, что у нас все происходит иначе…

— Позволь им встретиться, пообщаться, — попросила я, видя, что ему тоже тяжело принимать такое непростое решение. — Не торопись со свадьбой. Если молодой человек действительно хороший, то дай Нино шанс разглядеть это.

— Обещаю, — на его губах появилась улыбка, а лицо посветлело. — Мне нравится, как ты относишься ко всему… С какой-то острой справедливостью… Она в тебе словно стальной стержень.

— И эта внутренняя справедливость не может смириться с тем, что я могу потерять Танечку, — я начала этот разговор, надеясь, что князь подскажет выход из положения. — Для меня это самое страшное, что может произойти после того как я признаюсь, кто я есть на самом деле.

— Послушай… По большому счету твое признание может задеть только дядюшку. И то сомнительно… Он никогда не видел настоящую Елену. Для него это ты! Понимаешь? — Давид приподнял мою голову, чтобы посмотреть в глаза. — Все, что происходит с близкими тебе людьми — твоя заслуга. Ты сделала их счастливыми. Граф должен признать тебя сразу после того, как выкупит поместье Черкасовых, а потом мы обвенчаемся и возьмём девочку под опеку. Не думаю, что Тимофей Яковлевич будет против. Он уже немолод, а ребенку нужно внимание.

— Ты не против взять Танечку под опеку? — я не верила своим ушам.

— А почему я должен быть против? — удивился Давид. — Мне кажется, ты плохо думаешь обо мне.

От избытка чувств я повисла у князя на шее, целуя его в смеющееся лицо.

— Вай, женщина, ты точно сведешь меня с ума! Остановите кто-нибудь этот тайфун!

Минодора не могла поверить, что наконец-то ее мечты начали сбываться. Она смотрела на свое свадебное платье, и в ее глазах стояли слезы. Жизнь заиграла совершенно новыми красками с появлением в ней Артемия. Но иногда девушке становилось страшно. Ей казалось, что она слишком счастлива и за это придется платить, потому что счастье никому просто так не дается. Но потом Дора гнала прочь от себя дурные мысли, которые отравляли светлые моменты. Неужели она недостаточно хороша для права на радость, любовь, на женское счастье?

— Барышня! Барышня! — девушка вынырнула из раздумий, услышав из-за дверей взволнованный девичий голос. — Минодора Васильевна, миленькая!

— Что такое? — она открыла дверь и увидела испуганную девушку. — Ты чего кричишь?

— Там из усадьбы слуга приехал! — выдохнула та. — Беда!

Сердце Минодоры ухнуло вниз. Вот и неприятности. Она выбежала из комнаты, чувствуя, как от волнения начинают трястись руки. Дурное предчувствие нахлынуло удушающей волной, от которой сразу же поплыли темные точки перед глазами.

В передней стоял бородатый мужик, держа в руках шапку. Он неловко переминался с ноги на ногу, поглядывая по сторонам, но когда увидел Дору, бросился к ней.

— Барышня! Беда! Беда приключилась! Меня матушка ваша прислала!

— Что с ней?! — Дора всматривалась в его лицо. — Да говори ты!

— Барин ее так толкнули, когда шкатулку с украшениями требовал, что Степанида Пантелеймоновна ручку-то и сломала! Лежит стонет, а Борис Васильевич в карты режется с прощелыгами! Полный дом девиц непотребных, пьянство да разврат! Бабы наши боятся на глаза гостям этим попасться, чтобы не снасильничали! Спасайте, барышня! Сил уж нет!

— Господи… — девушка растеряно оглянулась, а потом крикнула, обращаясь к служанке: — Фенька, беги на конюшню! Пускай карету закладывают! Немедля!

Девушка открыла дверь и чуть не упала, столкнувшись с Артемием.

— Ой, мамочки! Спужали, барин!

— Что происходит? — Артемий Осипович нахмурился. — Что за столпотворение?

— Ох… — Минодора прислонилась к стене, прикрыв глаза. — Беда, Тёма… Борис совсем умом тронулся! Матушку ударил, в доме дружков его полно! Сейчас я туда поеду… Ох, он у меня попляшет, ирод!

— Да ты что?! — рявкнул на нее Артемий. — В таком положении воевать с Бориской собралась?! Я тебе не позволяю дуростями маяться! И все тут! Сам разберусь! А ну-ка, Фенька, собирай мужиков! Разгонять шобло загульное поедем! Тещу спасать!

Минодора не могла успокоиться. Какой же гад Борис! Гад и все тут! Разве можно руку на мать родную поднимать?! Эх… не будь она сейчас в положении, то обязательно поехала бы туда и показала бы ему, где раки зимуют! Дора сжала кулаки, представляя, как колотит Бориса по голове что есть мочи, а его глаза вертятся, как цветные стекляшки в «узорнике»[29].

— Васильевна, вы бы не переживали так… Эка, у вас личико скривилось, словно вы прибить кого хотите… Все образуется… Зуб даю.

Дора удивленно посмотрела вниз и увидела Прохора, который улыбался ей своей фирменной улыбкой без переднего зуба.

— А ты тут как оказался?! — всплеснула она руками. — Егоза!

— Как, как… приехал с Артемием Осиповичем, — хмыкнул мальчишка. — А чево? Еленочка Федоровна с князем милуется, Тимофеевич какого-то важного барина стрижет. Работы мне нету. Вот и решил проехаться… Вас повидать, о здоровье справиться… А туточки страсти какие!

Минодора засмеялась и взяла его за руку.

— Пойдем-ка на кухню, там повариха кашу с мясом приготовила.

— Нет, не могу… хоть и падок я на мясо… — тяжело вздохнул Прохор, потягивая носом. — Мне домой надобно. Вдруг помощь в парикмахерской потребуется… Я с Артемием Павловичем до угла доеду на запятках, а там пешком!

— Ну, смотри, ежели что, оставайся, — девушка взъерошила его густые волосы. — Я тебе всегда рада.

Во дворе уже собрались мужики, и вскоре вся эта команда по спасению Степаниды Пантелеймоновны выдвинулась в усадьбу. Прошка вскочил на запятки и помахал Доре рукой.

— До свиданья, Васильевна! Жаль, кашу не попробовал!

Минодора закрыла дверь и задумалась. Переживать было не о чем. Артемий, да с тремя крепкими мужиками уж точно справятся с компанией пьяных картежников. Но на душе все равно было неспокойно.

Она остановила пробегающую мимо служанку и спросила:

— Феня, а где мужик с усадьбы?

— Герасим, что ли? Так он на кухне, его повариха щами потчует. Умаялся мужик. Ноги в кровь разбил, бедняга.

— Хорошо, ну иди, куда шла.

Служанка убежала, а Минодора направилась на кухню, чтобы расспросить его подробнее о матушке. Девушка даже представить боялась, что сейчас испытывала Степанида Пантелеймоновна. Ей было жаль бедную родительницу, которая так сильно любила своего сына. Как говорили в народе: «любовь глаза застит».

— Благодарствую, барышня, что накормили, — Герасим поднялся, как только Дора вошла на кухню, и поклонился.

— Это тебе спасибо, что такой путь проделал. Скажи, Герасим, матушка сильно плоха? — девушка присела. — Да ты садись, пей чай.

— Плачет, кажную минуту вас вспоминает, — ответил он, обхватив кружку большими мозолистыми руками. — Страшно ей… Еще и дьявол этот опять вчера явился…

— Какой дьявол? — Минодора насторожилась. — Ты о чем это толкуешь?

— Так его барин встречает как родного. Имя мне его неведомо, слышал, что те, кто с ним приехал, кличут сатану этого Будай. Он как глянет, душа в пятки проваливается, а тело будто холодом могильным обдает! — с волнением ответил мужик. — Они с целым обозом прибыли. Опосля ящики какие-то в подвал таскали. Будай этот Борису Васильевичу деньги дает, а тот сразу во все тяжкие…

— За что он ему деньги дает? — севшим голосом спросила Дора.

— Так за ящики и дает. Одному Богу известно, что в них. Нам туда спускаться не позволено, иначе выпорют.

Дора похолодела. Да это же контрабандисты! Неужели Борис с ними связался?! Матерь Божья! Нужно к Елене бежать!

Давид уехал, оставив меня в приподнятом настроении. После нашего разговора у меня появилась уверенность в том, что все обязательно получится. Да и разве могло быть по-другому, когда у меня такая замечательная семья? Когда рядом человек, на которого можно положиться?

Я посмотрела в окно и увидела, что у парикмахерской стоят мужчины в ожидании своей очереди на обслуживание. Нужно спуститься и помочь Тимофею Яковлевичу. Но тут в открытую калитку забежал Прошка. Он был явно чем-то взволнован, потому что нетерпеливо подпрыгивал для ускорения.

Через минуту хлопнула дверь, и я услышала его звонкий голос:

— Еленочка Федоровна! Там это… князь с непотребными девками драться поехал!

Что? Мои брови взлетели вверх. Давид уехал драться с кем???

Мы столкнулись с Прошкой на лестнице. От быстрого бега его дыхание было сбивчивым, а щеки алели словно маки.

— Ты что говоришь такое? — я нахмурилась. — Куда князь уехал?

— Артемий Осипович поехал к Васильевне на деревню! Тещу спасать! — затараторил мальчишка. — Ейный сын Бориска рученьки мамке переломал! Она стонет да плачет: видать, ложку-то в рот не засунуть, а кушать хочется! Бориска в дом привел девок непотребных, и они слуг насильничают! Кого поймают, того и… ну, вы поняли… По дороге мы князя встретили! Артемий Осипович ему все рассказал, и его сиятельство тоже вызвался морды бить! Ка-ак разозлился сиятельство, ка-ак достал кнут из сапога! У меня ажно в портках скукожилось! Думаю, ну все, конец девкам непотребным пришел!

Лютейшего бреда я еще не слышала. Было ясно одно: что-то случилось в усадьбе, где проживали Борис со Степанидой Пантелеймоновной. Нужно бежать к Минодоре, чтобы узнать, что же все-таки произошло. Ибо от Прошкиного рассказа у меня дымился мозг.

Прохор увязался за мной, но я его и не останавливала, потому что было не до этого. В голове вертелись самые неприятные мысли и предположения.

— Васильевна! — вдруг закричал он, тыча пальцем перед собой. — Еленочка Федоровна, вот же она!

Подняв голову, увидела Минодору, которая почти бежала по тротуару. Да что случилось?!

Дора замедлила шаг, заметив нас. Она тяжело дышала, но не останавливалась.

— Леночка… беда… Борис связался с контрабандистами! Они сейчас в загородной усадьбе! — выдохнула она. — Артемий туда отправился с тремя мужиками! Неравны силы!

— С ними и князь поехал, — сказала я, чувствуя, как холодеет внутри от липкого страха. Давид был сильным, тренированным мужчиной, но кто знает, сколько их там и есть ли у них оружие! — Дора, ты знаешь, где живет Мамука Дучидзе?!

— Я знаю! — Прошка почти танцевал от нетерпения возле меня. — Еленочка Федоровна, бежать?!

— Погоди-ка! — достав из ридикюля карандаш и блокнот, я быстро написала послание Мамуке, после чего посмотрела на подругу. — Дора, где находится усадьба?!

Она продиктовала мне, как туда добраться, и я сунула записку Прохору.

— Беги так, будто за тобой черти гонятся!

Мальчишка умчался, а я бросилась к наемным экипажам.

— Леночка, ты куда?! — крикнула мне вслед Минодора, но я не остановилась, крикнув на ходу:

— Иди к Семену Степановичу Яичкину! Пусть полицейских поднимает! И не вздумай в усадьбу сама соваться, поняла, Дорка?!

А вот я должна была попасть туда! Эффект неожиданности никогда не помешает. Моя помощь может оказаться неоценимой!

— Держитесь, ваше сиятельство, я иду! — прошептала я, запрыгивая на подножку первой попавшейся кареты. Возница изумленно вытянул шею, глядя на меня обалдевшим взглядом. — Гони! За город едем!

Услышав мой крик, мужчина натянул поводья, и экипаж сорвался с места. Гардемарины в моем лице потеряли верного соратника.

Я вышла из экипажа в начале аллеи и сказала вознице:

— Жди здесь, я хорошо заплачу. Только спрячь экипаж в кустах.

— Будет сделано, госпожа, — мужчина подмигнул мне. — Супруга на горячем поймать хотите?

— Его, подлеца. Изменяет, да в карты режется, паскудник.

Я пошла в сторону дома, прячась за деревьями. Бросаться на противника с «шашкой наголо» тоже не вариант. Можно все испортить. А вот войти по-тихому и кого-нибудь устранить — тема идеальная. Все меньше князю достанется.

Звук выстрела прозвучал словно гром среди ясного неба. Мне пришлось проявить всю силу воли, чтобы не рвануть вперед. Господи, хоть бы никто из наших не пострадал! Второй выстрел дал понять, что у бандитов тоже имелось оружие. Хотя думать иначе было бы чересчур наивно.

Пробравшись к боковой стене усадьбы, я услышала крики, женские вопли и ругань на грузинском, доносившиеся из дома. Итак, разборки были в самом разгаре. Я заправила подол юбки за пояс, после чего потерла руки, приготовившись пробраться в «гнездо разврата». Нет, ну не через парадный же вход мне заявиться, в самом деле? Хватаясь за декоративные выступы на фасаде, я добралась до балкона и, подтянувшись, почти свалилась на холодный пол. Естественно, дверь, ведущая внутрь дома, оказалась заперта. Но разве меня могла остановить такая мелочь?

Я оглянулась, потом сняла жакет и, обмотав им руку, разбила стекло, чтобы добраться до ручки. Через минуту на моих губах заиграла довольная улыбка. Проникновение прошло без сучка и задоринки.

Это была спальня, в которой царил абсолютный хаос. Грязное белье на кровати, простыни в пятнах вина, пустые бутылки на полу и вонючие окурки, усеивающие некогда шикарный ковер. Во что Борис превратил дом, трудно было передать словами. Из-за яркой ширмы послышались всхлипы, и я резким движением толкнула ее в сторону. За ней пряталась женщина в нижнем белье. Ее волосы находились в беспорядке, лицо было вызывающе накрашено, и она явно находилась в алкогольном дурмане. Опущенные веки, на радужной оболочке пелена, делающая глаза похожими на взгляд мертвой рыбы, суженные зрачки… Да здесь, похоже, еще и опиумом увлекались!

— Сколько мужчин в доме?! — грозно спросила я, схватив ее за шею. — Говори!

— Я не знаю… — заплетающимся языком ответила она. — Не знаю… Вчера приехали шестеро…

Ясно. Значит, контрабандистов шестеро. Ну а остальные вряд ли представляли собой нечто серьезное в плане сопротивления.

Оставив женщину в покое, я осторожно приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Ни души. А внизу разворачивалось настоящее светопреставление. Кто-то кому-то бил морду. Да так лихо, что я даже сморщилась от неприятных звуков. Интересно, слуги этой усадьбы присоединились к Артемию с Давидом? Все-таки это была бы хорошая подмога. Мой взгляд скользнул по комнате в поисках хоть какого-нибудь оружия. У камина я увидела кочергу. Отлично!

Прижавшись спиной к стене, я стала спускаться по лестнице. Ковровая дорожка заглушала мои шаги, но вряд ли кто-то мог бы услышать меня в этом хаосе.

Мужчину с пистолетом я увидела сразу. Он стоял ко мне боком, целясь в кого-то, находящегося в гостиной. Мелькающий мундир князя вызвал во мне целую гамму чувств. Этот гад целился в Давида! Страх, ярость, ненависть охватили меня с такой силой, что перед глазами появилась красная пелена. Удар кочергой пришелся по задней поверхности его шеи и затылку, после чего бандит рухнул как подкошенный, роняя оружие. Но взять пистолет я не успела. Мой корпус обхватили сзади вместе с руками. Да так крепко, что не получалось сделать даже легкое движение.

— Ты откуда, сучка?! — мы резко развернулись, и я увидела еще одного мужчину, который смотрел на все происходящее обалдевшим взглядом.

— Она что, Будая приговорила?! Ну, тварь… сейчас ты кровью умоешься… — прошипел он, но держащий меня зло рявкнул:

— Голован, гаси эту тварь! Чего ты тянешь?!

Второй оскалился и замахнулся, чтобы приложить меня кулаком в лицо. Но такое позорное поражение в мои планы не входило, поэтому носком левой ступни я ударила его в промежность, а пока он хватал ртом воздух, добавила правой. Мой затылок со всей силы опустился на лицо, держащего меня сзади, а левая нога нанесла ему «топчущий» удар по подъему левой ноги. Бандит ослабил захват, сдвинулся вправо, и я бросила его через бедро вперед.

Не дав прийти нападавшим в себя, я схватила пистолет и направила на них.

— Не дергайтесь!

Их взгляды, устремленные на меня, горели ненавистью. У одного бандита был разбит нос, и кровь заливала его рубаху. Второй не мог выпрямиться после нескольких ударов в пах.

И тут прозвучал звон разбитого стекла, а вместе с ним в переднюю ввалился Мамука, сжимая в руке оружие. За его спиной замаячили фуражки полицейских. Увидев меня в компании избитых головорезов, он на секунду растерялся, а потом протянул:

— Ва-а-ах…

— Быстро вы! — улыбнулась я, чувствуя облегчение: теперь точно все будет нормально.

— Верхом же… — Мамука все еще не мог прийти в себя. — Елена Федоровна…

— Контрабандистов шестеро, — быстро сказала я, сунув ему во вторую руку пистолет. Потом, кивнув на избитых мною мужчин, добавила: — Наверняка, эти двое из них. Еще здесь есть картежники, сколько их мне неизвестно.

— С князем все в порядке? — Мамука бросил на бандитов изумленный взгляд. В этот момент из гостиной снова послышалась грузинская ругань. Похоже, его сиятельство чувствовал себя довольно сносно, ибо ругался очень бодро.

— Прошу вас, ничего не говорите Давиду! Умоляю! — взмолилась я, с надеждой глядя на друга Давида. — Не выдавайте меня!

— Обещаю, — все еще находясь в растерянности, сказал Мамука. — Господи, дай силы Давиду выдержать эту женщину…

— Он настоящий мужчина. Справится, — тихо засмеялась я и нырнула в окно.

Мокрые ветви стегали меня по лицу, колючки рвали платье, но мне было все равно. Моя душа ликовала. Теперь все в порядке! А главное, князя не задела вражеская пуля! Миссия выполнена.

Возница терпеливо ждал в кустах, завернувшись в тулуп. При виде меня он с любопытством поинтересовался:

— Нашли супруга? Фараоны сюда поехали… Видать, дело серьезное.

— Нет, не нашла. Зря, видно, на мужа мне наговаривали, — усмехнулась я. — Поехали отсюда.

В окошки кареты забарабанил внезапно начавшийся дождь, и его промозглая сырость пробралась внутрь. Я подняла воротник жакета, обхватила себя руками, но согреться не получалось. Хотелось в теплый уют кухни, где всегда был горячий чай… Но осенний холод не мог нарушить моего внутреннего удовлетворения. Хорошо, что Давид ничего не узнает. У нас уже был неприятный разговор, и вряд ли его бы обрадовало мое появление в самой гуще событий. В голове мелькнула мысль, что все-таки мне когда-нибудь придется отказаться от спонтанных поступков и опасных авантюр. Но разве это мне под силу?

Первым делом я наведалась к Минодоре, чтобы успокоить ее. Подруга действительно находилась на грани обморока. Прошка обмахивал ее полотенцем и прикладывал к голове холодный компресс.

— Я чуть с ума не сошла… — выдохнула Дора, после чего залпом выпила целую кружку теплого молока. — Думала, не доживу до новостей…

— А я говорил, что все хорошо будет! Так нет же, не слушали меня! — недовольно фыркнул Прохор. — У нас Еленочка Федоровна, ежели по сопатке даст, вовек не оклемаешься! Князь с пистолем, Артемий Осипович опять же… Его в полицмении тоже не за красивые глаза держали! Мамука Иосифович ажно взлетел на коня, когда я ему записочку передал! Усы топором, борода колом, глаза аки ножи: падай да дрожи! Такая компания собралась, скажу я вам! Ух-х!

Степаниду Пантелеймоновну привез Артемий. Он помог войти женщине в дом и, передав ёе Минодоре, отбыл. Он прекрасно понимал, что сейчас женщинами нужно было побыть наедине. Поговорить, нащупать ту самую ниточку, что была разорвана, и попытаться связать ее.

Дора же смотрела на матушку и не узнавала ее. Некогда пышущая здоровьем купчиха превратилась в неопрятную бабу с осунувшимся лицом. Она постоянно стонала из-за болей в руке, охала и утирала слезы.

— Я сейчас пошлю за доктором, — мягко сказала девушка, усаживая Степаниду Пантелеймоновну на кровать в ее бывшей комнате. — И распоряжусь, чтобы баню истопили. Пар он не только грязь смывает, но и душу лечит.

— Что, неприятна я тебе? — женщина исподлобья взглянула на дочь, поправляя серого цвета чепец. — Брезгуешь?

— Нет, — спокойно ответила Минодора. — Вам ведь самой легче будет после мытья. В чистое переоденетесь, и дышать свободнее станете.

— Все опосля! Нужно бежать Бориса спасать, — матушка схватила Дору за руку. — Иди в полицию, скажи, что он ни в чем не виноват. Что оговорили его да обманули! В ножки падай, валяйся, но брата вызволи!

— Не виноват, значит, отпустят, — твердо сказала девушка, освобождая руку из цепких материнских пальцев. — Никуда я не пойду. И валяться ни у кого в ногах не буду.

— Да как же так? Он ведь брат тебе! — всхлипнула Степанида Пантелеймоновна. — Родные вы! Держаться должны друг друга!

— Вы тоже с Борисом родные, только вот он не погнушался вам руку сломать, матушка, — Дора нахмурилась, давая понять, что не собирается идти на поводу родительницы. — Как это случилось? Не поведаете? Может, Борис хотел у вас драгоценности отобрать? Так дело было?

— Это кто тебе такое сказал?! — матушка покраснела от злости. — Кто наплёл?!

— Слуга и сказал, которого вы сюда прислали, — ответила Дора, чувствуя, как в ней начинает закипать раздражение. — До чего людей довели! Совести у вашего Бориса нет!

— Я Герасиму приказала, чтобы он тебя привез! Кто-то ведь должен был разогнать неприятных личностей, что Бориса оморочили! — возмущенно прошипела Степанида Пантелеймоновна. — А он чего сдуру наплел?!

— Так, по-вашему, это я должна была разогнать притон, который Борис устроил?! — брови Минодоры взлетели вверх. — Я? В положении?!

— А кто тебе виноват, что ты ноги раздвинула, непонятно перед кем? — огрызнулась матушка. — Ты вообще молчать должна с таким-то позором! Борис слабый духом, мягкий душевно. Вот его вокруг пальца и обвели! Понимать нужно! А у тебя только одно на уме!

— И контрабандистов в своем доме он привечал из-за душевной мягкости? — ледяным голосом поинтересовалась Дора. — Деньги у них брал по слабости духа? Так, маменька?

— Неправда это! — вскинулась Степанида Пантелеймоновна. — Неправда! Не смей на брата наговаривать! Не бери грех на душу!

— А теперь послушайте меня, матушка, — девушка медленно склонилась над ней. — Вы мне более указывать не будете. Здесь я хозяйка. И дому, и жизни своей госпожа. Виноват Борис, значит, по закону ответит. И ребенка я жду от любимого человека, с которым венчаться собираюсь. Ежели для вас это позор, то вы всегда можете вернуться в усадьбу, где будете доживать отмерянные вам годы в тишине да покое. Это понятно?

Все время, пока Минодора говорила, Степанида Пантелеймоновна все больше отодвигалась от дочери с испуганным лицом. На последнем слове женщина закивала головой, бледнея на глазах. Ее глаза стали огромными от страха и наполнились слезами.

— Пойду распоряжусь, чтобы баню истопили. Да за доктором пошлю, — Дора выпрямилась. — Отдыхайте, матушка.

Девушка вышла из комнаты и прижалась спиной к стене. Она прикрыла глаза, стараясь успокоиться.

— Ничего, матушка… скоро вы поймете, что на Дору как залезешь, так и слезешь, — усмехнулась Минодора. — Я с вами нянчиться не буду.

Она спустилась вниз, сделала все распоряжения, а потом нашла Герасима.

— Отправляйся завтра обратно. Скажи всем, что теперь я буду заниматься делами усадьбы. Пусть приведут все в порядок и больше ничего не боятся, — сказала ему Дора. — Мы с мужем приедем в понедельник.

— Благослови вас Господь, Минодора Васильевна, — низко поклонился ей слуга. — Натерпелись мы, сил нет.

— Все будет хорошо, — девушка подошла к окну и посмотрела на залитую дождем улицу. Пришла пора все брать в свои руки. Ничего, у нее есть Артемий, друзья, а главное — желание что-то изменить в своей жизни.

Переодевшись, я напилась горячего чая и сразу почувствовала себя намного бодрее. Завтра венчание Минодоры, а тут такие потрясения! Оставалось надеяться, что Степанида Пантелеймоновна угомонится и примет зятя. Пора бы ей понять, что кроме дочери она никому не нужна. Бориса наверняка упекут в тюрьму, но это лучше, чем смерть в пьяной драке или от дурной болезни.

А еще я ждала Давида. Хотелось удостовериться, что с ним все в порядке. Мой грузинский лев — отчаянный и смелый, но в доме еще оставались бандиты с оружием. А как говорится: «Пуля-дура».

После процедур с Натальей я спустилась на кухню, чтобы вымыть руки. Уже стемнело, домочадцы разошлись по своим комнатам, и в доме стояла тишина. Цокот копыт я услышала сразу, а за ним звук подъезжающего экипажа. Давид? Вполне возможно, что он не поехал верхом из-за непогоды.

Выйдя на крыльцо, я увидела очертания кареты, которая стояла чуть дальше калитки, но из нее никто не спешил выходить. Странно… Но в этот раз любопытничать мне почему-то не хотелось. Хватит с меня приключений.

Я развернулась, взялась за ручку, и в этот момент перед глазами блеснула яркая вспышка. Мое сознание померкло.

Кап-кап, кап-кап… этот звук раздражал меня неимоверно. Неужели опять протекла крыша? Но ведь Селиван отремонтировал ее… Боль в затылке моментально вернула память. Я стояла на крыльце, когда меня ударили по голове! И этот запах прелой соломы, от которого щекотало в носу!

Кто же это? Кому понадобилось оглушать парикмахершу? Вроде бы все враги были повержены. Я прислушалась, стараясь не шевелиться. Если мой похититель находится рядом, ему не обязательно знать, что я пришла в сознание. На руках и ногах чувствовались веревки, что, конечно, не особо удивляло.

В помещении было тихо и холодно. Кроме капающей воды никаких звуков. Я открыла глаза. Темно. Где-то совсем рядом запищала мышь, и до меня дошло, что я в сарае. Послышался скрип открываемой двери, после чего по стенам скользнул тусклый отблеск свечи или фонаря.

Шаги приблизились. Меня взяли за плечо и перевернули на спину.

— Очухалась? — прозвучал грубый голос. — Пора бы уже… Разлеглась, что барыня на перинах!

Я не могла разглядеть говорившего, потому что свет бил мне прямо в глаза. Но вот голос показался мне смутно знакомым. Где-то я его уже слышала…

— Что, голова тяжелая? — хмыкнул мужчина. — Ну так почувствуй, как оно, когда тебя молотят… Гадина.

Мне плеснули в лицо холодной водой, которая обожгла шею и грудь. Но от этого в голове моментально прояснилось.

Похититель отошел от меня. А потом я услышала еще чей-то тихий голос:

— Когда он явится? Опасно ее долго держать! Сейчас искать кинутся и закрутится!

— Да кто ее до утра искать станет? — возразил второй. — А до того еще много воды утечет! Не дрожи ты! Все пройдет без сучка и задоринки!

Значит, есть кто-то главный. Тот, по чьему приказу меня выкрали. Но кто же это? В моей голове начали появляться самые невероятные предположения. Вот только реальность оказалась куда проще. Дверь сарая открылась в третий раз, впуская холод улицы, и мужчины заметно повеселели.

— Наконец-то! Мы уже не знали, что и думать!

— А что тут думать? Вы свое дело сделали, теперь ждите обещанного вознаграждения, — ответил им третий участник сего драматического действа. — Только перед этим еще поработать придется.

Он выступил из темноты, являя свою неприятную личину, но я уже и так знала, кто это.

— Не ожидала, погонщица вшей? — насмешливо произнес Жюль, брезгливо глядя на меня. Видимо, парикмахеру казалось, что он очень удачно пошутил, потому что его тут же скорчило в приступе визгливого смеха. — Как тебе встреча?

— Скажу честно, не очень приятная, — не менее насмешливо ответила я, с трудом принимая сидячее положение. — Встретиться с тем, кого привыкла гонять, сомнительное удовольствие.

Кто-то из двух других бандитов хрипло рассмеялся. Стрельнув в них злым взглядом, Жюль процедил:

— Я бы на твоем месте не корчил из себя невесть что, а задумался о своей судьбе, Волкова.

— Что ты хочешь от меня? — я искренне не понимала, зачем он это сделал. Из-за личных обид? Оглушить человека, выкрасть его — это все-таки не шутки. За преступлением обязательно последует наказание. Или Жюль каким-то образом собирался скрыть его? Например, убить меня.

— Я хочу справедливости! Имею на нее право! Мало того, что ты влезла со своими дурацкими нововведениями в парикмахерское искусство, так еще и умудрилась загубить мое прибыльное дело! — он ткнул меня в ногу тростью, но я сдержала стон, хотя это и было больно. Не хватало еще доставлять ему удовольствие видом своих мучений.

— О каком деле ты говоришь? Неужели после наших споров у тебя стало меньше клиентов? — хмыкнула я, незаметно пытаясь освободиться от веревок.

— Причем здесь клиенты?! Это такая ерунда! — раздраженно фыркнул он. — Мои люди возили контрабанду! Товары, которые запрещены к ввозу в нашу страну! А это, на минуточку, так любимые женщинами заграничные пудры, помады и остальные прелести! Плюс дорогие ткани! Я практически разорен! Ты знаешь, на сколько там было товара?!

— А-а-а… так это твое добро прятал у себя Борис Жлобин? — догадалась я. — Значит, и ты скоро отправишься за ним в тюрьму.

— Да! Именно мое добро он и прятал! — разгневался Жюль. Он схватил меня за грудки и прошипел в лицо. — Вот только он не знал, кому оно принадлежит! Этот придурок получал деньги, а я отличное место хранения! Только два человека были в курсе моих тайн! Одного ты убила, а второй, слава Богу, сбежал!

Из полумрака показалась большая фигура, и теперь я поняла, почему мне показался знакомым голос одного из бандитов. Это был тот самый головорез, которому я отбила причинное место.

— Узнала… — оскалился он, демонстрируя желтые зубы. — Хорошо…

— Голован добрался до города, сразу пришел ко мне и все рассказал, — парикмахер швырнул меня обратно на солому. — Сначала я подумал, что мужик умом тронулся, но потом, когда он рассказал, как выглядела девица, мне все ясно стало! Тут уже нужно было действовать по-горячему!

— Я ее уже почти скрутил, но тут фараоны нагрянули! — сказал Голован, вызвав у меня своим враньем язвительную ухмылку. — Бедняга Будан не ожидал, что она его исподтишка кочергой огреет!

— Как ты там оказалась, паскуда рыжая? Неужто как-то прознала? Квашня что-то на ушко нашептала? — Жюль снова ткнул меня тростью. В этот раз она больно уперлась в ребра, но я снова сцепила зубы, сдерживая стон.

Мне нечего было ему сказать. Не хватало еще беседы с этим слизняком разводить!

— Молчишь? — криво усмехнулся Жюль. — Ну-ну… Молчание не изменит твоей участи. Пусть я не верну своё, но зато буду знать, что ты остаток своей жизни будешь вспоминать меня!

Я почувствовала, что веревка на моих запястьях ослабла. Еще немного! Чуточку постараться, и я сверну Жюлю шею, а заодно уже наверняка оторву Головану недоотбитое место.

За стенами сарая послышался подозрительный звук. Я моментально напряглась. Это экипаж? Вариант, что это приехали меня спасать, отпал сразу. Ну, во-первых, вряд ли бы это делали на экипаже, а во-вторых, если бы даже и делали, то не въезжали бы на нем прямо в логово врага.

— Это приехали за тобой, красавица, — у парикмахера вырвался гаденький смешок. — Жизнь твоя изменится. Станешь баринов обслуживать! Только не бороды стричь, а по-другому ублажать. Там тебя уму-разуму научат! Покорной станешь! А потом, может, и я загляну. На нежное свиданьице!

Ах ты, вонючка! У меня внутри все закипело от злости. Жюль решил меня в бордель определить?

— Чего это она вошкается подозрительно? — дружок Голована подозрительно склонился надо мной. — Э-э-э… да девка ваша уже и веревку почти развязала!и

Бандит схватил меня и уткнул лицом в солому, придавив коленом. Через минуту мои руки были снова крепко связаны. Ну ничего… ничего… главное не дергаться. Нужно беречь силы.

В сарай вошел кто-то еще, и похитители тихо заговорили. Но сколько я не напрягала слух, ничего не услышала. Вскоре на мою голову надели мешок, а потом, закинув на плечо, понесли прочь.

Меня засунули в экипаж, усадили на жесткое сидение, и я услышала хриплый голос:

— Сиди тихо. Откроешь рот — шею сверну.

Но я не собиралась зря рвать связки. Какой в этом смысл? В голове промелькнула горькая мысль: «Как же свадьба Доры? Она так ждала ее. Проклятый Жюль!».

Экипаж тронулся с места, завернул за угол, а от мокрой стены сарая отделилась маленькая фигурка и стремглав помчалась по лужам.

Жюлю снились кошмары. Он видел, как в тумане растворяются телеги с товаром, но ничего не мог поделать. Ноги были словно свинцовые, а изо рта вырывалось лишь жалобное мычание. Только не это! Только не товар! Вдруг он услышал крик супруги, который звучал так пронзительно, что закладывало уши. Парикмахер открыл глаза и сначала не понял, что происходит. Жюль испуганно вскрикнул, увидев склонившееся над ним лицо, потемневшее от гнева, и перекрестился. Ему показалось, что сам дьявол явился из преисподней, чтобы забрать душу. Черные глаза мрачного визитера горели адским огнем, ноздри раздувались, а в распахнутом вороте рубахи билась голубоватая жилка.

Когда тело парикмахера странным образом поехало по пышной перине, он заверещал дурным голосом, цепляясь за простыни. Но рухнув на пол, Жюль понял, что его волокут за ногу, а рядом причитает супруга, моля дьявола, чтобы тот пощадил мужа. Дьявол оказался глух к ее мольбам. Он выволок парикмахера в коридор, собирая дорожки извивающимся телом. А потом Жюль почувствовал, как голова отскакивает от ступенек. Его тащили по лестнице! Ночная сорочка задралась до самой шеи, и тощий зад парикмахера то и дело ощущал холодные балясины перил.

Наконец, ужасная тряска закончилась, но Жюль не успел облегченно выдохнуть. На грудь парикмахера опустился начищенный сапог и вжал его в пол. Только в этот момент он понял, что это не дьявол, а молодой князь Эристави.

— Где невеста моя, собака?! — сапог князя надавил еще сильнее, и парикмахер даже ощутил запах ваксы.

— К-к-к-ая невеста? — заикаясь, плаксиво протянул Жюль. — Ваше сиятельство…

— Елена Федоровна Волкова! — князь убрал ногу и, схватив его за кудри, покрытые ночной сеткой для волос, приподнял вверх. — Отвечай или…

Жюль чуть сознание не потерял от ужаса, когда его шеи коснулась холодная сталь. Господи… Волкова невеста князя Эристави?!

— Она в «Ночной фее»! — севшим голосом ответил парикмахер, ощущая, что подол рубахи становится предательски теплым. — Не убивайте, ваше сиятельство! Я не знал! Не зна-а-ал!

Я не знала, сколько прошло времени, но точно не меньше часа. Когда у меня уже начала болеть спина от неудобной позы и бесконечной тряски, экипаж остановился. Дверца открылась, пахнуло осенней сыростью, смешанной с ароматом готовящейся пищи. Приехали.

— Вот мы и на месте, красавица, — услышала я голос своего провожатого, а потом меня вытащили на свет Божий. — Сейчас мешок снимут, не волнуйся… Жива хоть или скопытилась от страха?

Я молчала, прислушиваясь ко всему, что происходило вокруг меня. Скрипнула дверь, мягкое тепло окутало со всех сторон, и стало понятно, что мы вошли в помещение. Запахи сделались ярче, слышался приглушенный смех, нестройное пение под гитару, а еще кто-то кого-то строго отчитывал, не скупясь в выражениях.

Вскоре меня усадили на что-то мягкое. Я поморщилась, ощутив сильный аромат розовой воды, от которого першило в горле. Ею тут что, полы поливают? Стук каблуков, доносящийся откуда-то из коридора, стал ближе, к нему присоединился шорох платья. И через минуту с моей головы сдернули мешок.

— И кто тут у нас?

Я увидела перед собой женщину в ярком платье. Ее глубокое декольте прикрывал прозрачный шелковый платок, а лицо — шелковая маска, которую она сразу сняла. Это была привлекательная дама лет сорока. Но на ее зрелой красоте лежал отпечаток той самой жизни, которая царила в этих стенах. Иссиня-черные волосы выглядели как-то неестественно, и я догадалась, что это парик.

— О Боже… Жюль совсем с ума сошел? — женщина приподняла мое лицо, рассматривая так внимательно, будто собиралась писать с меня портрет. — Сколько тебе лет?

— Семнадцать, — я решила, что не стану огрызаться. Пусть думают, что со мной никаких проблем не будет. Освободятся руки, тогда поговорим по-другому.

— Я ж предупреждала его, что не связываюсь с несовершеннолетними! — проворчала женщина.

Но когда мужчина, стоящий у двери, протянул ей кошель с деньгами, недовольно произнесла: — Ладно… в этот раз сделаю исключение. Но передай ему, чтобы больше не присылал малолеток!

Мужчина кивнул и вышел, оставив нас наедине.

— Меня зовут мадам Шерро. Я хозяйка этой комнаты и этого заведения. Теперь и ты принадлежишь этому месту, — она потрогала мои волосы. — Что ж… из тебя, может, и выйдет толк… У нас есть клиенты, которые хорошо заплатят за ночь с молоденькой девицей. Нужно придумать тебе прозвище… Может, Искра?

Ага, как лошадь.

— Ты напугана? — мадам Шерро жестом приказала мне подняться.

Я кивнула, подчиняясь. Не боятся только дураки. Но из меня всякие ненужные панические настроения еще во времена юности на борцовском ковре вытрясли.

— Не съедят тебя, не бойся, — насмешливо произнесла хозяйка борделя. — Только не вздумай истерики мне здесь устраивать. Иначе быстро дурь выбью!

Мне с трудом удалось сдержать смешок. Ну да, ну да…

Мадам Шерро развязала мне руки, а ноги я освободила сама, чувствуя облегчение. Теперь все пойдет совершенно по-другому сценарию. И явно не по тому, который придумал Жюль.

— У нас сегодня «Ночь тайных свиданий». Все девушки скрывают лица под масками. Если хочешь, ты можешь посмотреть, как мы веселимся, — предложила она и сразу добавила: — Не переживай, первые несколько дней тебя никто не тронет. Я же не зверь… Каждой новенькой даю время привыкнуть.

Отлично! Ваша «Ночь тайных свиданий» просто сказочный шанс. Подфартило, так подфартило…

— Ну что, Искра, согласна? — хозяйка борделя улыбнулась мне, и я улыбнулась ей в ответ.

— Конечно, согласна. Только туда я пойду не как Искра, а как мадам Шерро.

— Что? — она недоуменно уставилась на меня. — Ты что несешь, малахольная?

Но мне уже осточертели эти разговоры. Поэтому вместо ответа, я нырнула ей под корпус. Моя правая нога встала на колено между ее стоп, а правой рука захватила конечность мадам Шерро.

Одним резким движением я перевернула женщину через себя и услышала как из ее легких со свистом вылетает воздух. Пока она находилась в отключке, я раздела ее. После чего мне пришлось затолкать ей в рот платок, а потом связать теми веревками, которые еще несколько минут назад стягивали мои запястья и щиколотки.

Я затащила мадам Шерро на кровать, укрыла покрывалом и подмигнула ей, потому что женщина уже пришла в себя. Она смотрела на меня полными ужаса глазами, пока я переодевалась. Мне даже обидно стало. Что я монстр какой-то? Все сделала аккуратно, без увечий… А то, что ее вырубило от легкого соприкосновения с полом, не моя вина. Слабенькой оказалась сутенерша!

Платье село на меня не идеально, но если сильно не присматриваться, то вполне сойдет. Взгляд скользнул по прическе хозяйки борделя, и она жалобно замычала. Сдернув с нее искусственные волосы, я чуть не расхохоталась. Мадам Шерро оказалась лысой! Ее голову покрывал редкий весёленький пушок золотистого цвета. Хозяйка борделя походила на эдакий одуванчик, который не пощадило время.

Парик перекочевал на мою голову, а маска прикрыла лицо. Чем не мадам Шерро? Главное: не открывать рот и беспрепятственно выйти из здания. Для удобства я разорвала подол платья, чтобы он не мешал свободе движений. Вот теперь все.

Я выглянула в коридор, убедилась, что никого нет, и лишь потом выскользнула из комнаты. Из некоторых спален доносились недвусмысленные звуки, заставляя меня краснеть. Нужно просто не обращать внимания. Почти дойдя до лестницы, я замерла, когда чьи-то руки обхватили мою талию, а позади раздался до боли знакомый голос:

— Мадам, я желаю именно вас... Ваши девицы надоели мне… Давайте уединимся как в тот раз, перед Новым годом… Прекрасное время наслаждений…

Не может быть! Это какая-то карма! Неотработанный должок перед вселенной! Барон Лапин собственной персоной.

Бить этого героя-любовника прямо здесь было опасно. В любой момент в коридоре мог кто-нибудь появиться. Придется возвращаться.

Я освободилась от объятий барона и, взяв его за руку, молча, повела обратно. Он же никак не мог успокоиться, раздражая меня до нервного тика.

— Вы такая загадочная сегодня… такая таинственная… и это сводит меня с ума… О, Шерро… скорее, скорее…

Открыв дверь, я втолкнула его в комнату, заскочив туда следом за ним. На кровати трансформаторной будкой «загудела» настоящая мадам.

Несмотря на легкое опьянение, назойливый кавалер сразу понял, что происходит нечто не совсем хорошее, но было поздно. Он резко повернулся ко мне всем корпусом, в глазах появилось узнавание. Признал все-таки, старый чёрт! Сильный удар локтем в центр солнечного сплетения вызвал у него шоковую волну. А потом, не в силах отказать себе в удовольствии, я врезала ему по носу. Раздался хруст, Лапин начал хватать ртом воздух, а потом потерял сознание. Вот теперь у него навсегда останется память обо мне!

Я быстро огляделась, ища что-нибудь, чем можно было связать его. Шнуры, поддерживающие шторы вполне подойдут.

Когда я во второй раз покинула комнату, во мне бурлило раздражение. Надоели!

Но тут мое внимание привлек один очень странный момент. Шум внизу приобрел совершенно другие оттенки. Теперь это были не песни и смех, а крики боли и отчаяния, в которых слышалась самая грязная ругань. Это еще что такое?!

Осторожно спустившись вниз, я подошла к приоткрытой двери и заглянула внутрь. «Работницы» борделя сбились яркой стайкой в углу, вереща от страха. А в самом центре большой комнаты с роялем, разворачивалось настоящее светопреставление. Давид раздавал звезды всем, кто попадался ему под руку. Это было феерично. Мало того, что князь оказался самым высоким среди сего разношерстного сброда, но и его руки были длиннее. Он размахивал ими в разные стороны, отвешивая знатные тумаки. Я на минутку залюбовалась своим грузинским львом. Его одежда и волосы были в беспорядке, но это лишь добавляло ему мужественной привлекательности. Мебель крошилась, любители «клубнички» летали, словно волейбольные мячи, но князь не собирался останавливаться, находясь в ярости.

Из скрытой двери в комнату вбежали еще какие-то амбалы. Скорее всего, охрана борделя, догадалась я и сорвалась с места, спеша на помощь. Ворвавшись в самую гущу событий, я издала свой знаменитый рев, после чего ребром ладони ударила близстоящего мужика. Тот закачался и, не удержавшись на ногах, упал.

— Еленочка Федоровна, это мы! Не лупите, Христом Богом молю! — звонкий голосок Прошки прозвучал настолько неожиданно в этом месте, что я растерянно застыла. Только сейчас до меня дошло, что появившиеся в комнате мужики это Мамука, Артемий и Селиван.

Последний тащил за уши двух молодых парней, которые повизгивали от боли. Похоже, это и была охрана.

А вокруг нас с князем образовался пустой пятачок. Давид уже успел отмутузить большую половину, собравшихся в борделе сластолюбцев. Оставшиеся же при здоровье, таращились на меня в немом изумлении.

Я подняла голову и столкнулась со взглядом князя. Он хмурил брови, рассматривая меня, а потом они домиком подскочили вверх.

— Господи, душа моя… С тобой все в порядке?!

— Да, — я даже попыталась улыбнуться. На противоположной стене висело большое зеркало в золоченой раме, в которое я мимолётно взглянула. От вида своего отражения меня окатило волной жара. Огромное декольте в красных розах, импровизированный разрез, обнаживший мои бедра, и рассыпавшаяся до самой поясницы копна рыжих волос. Парик свалился с меня, когда я бежала на помощь Давиду. Благо, что маска на лице осталась!

Князь склонился к моему уху и прошептал:

— Я бы настоятельно рекомендовал вашему батюшке признать вас своей дочерью как можно быстрее. Иначе я украду вас и женюсь на Елене Федоровне Волковой. К черту все!

Он зло взглянул на Мамуку, который таращился на меня, раскрыв рот, а потом сорвал со стола скатерть. Секунда… и я завернута, будто египетская мумия.

— Женщина, ты сведешь меня с ума! — Давид подхватил меня на руки и понес прочь, ворча себе под нос: — С этого дня ни шагу без охраны! Господи, я поседел! Я поседел, ты слышишь?! Мне нужно много вина! Прямо сейчас!

Мы вернулись домой, где оставшиеся ждать новостей домочадцы, места себе не находили от переживаний. Женщины принялись причитать, аптекарь с дядюшкой уже снимали стресс рябиновой настойкой, и лишь Наташа не понимала, что происходит. Она сидела вместе со всеми в гостиной и ее глаза стали огромными, когда Давид внес меня в дом на руках, завернутую в скатерть. Придется объясниться…

Князь аккуратно поставил меня на пол и поклонился ей.

— Здравствуйте, Наталья Стафеевна. Рад видеть вас.

Несмотря на торчащие в разнее стороны волосы и оторванный рукав, Давид выглядел как всегда величественно и благородно.

— Я тоже рада видеть вас… — девушка смущенно отвела глаза от его обнаженной груди. У его сиятельства после драки на рубахе осталась всего одна пуговица. Бедная Наталья, наверное, не знала, что и думать.

— Неси вино, — шепнула я Акулине. — И на стол что-нибудь сообразите. А мне переодеться надо.

— А пошто вы в скатерть завернулись? — шепнула мне в ответ девушка, но я не успела ответить, потому что в наш разговор влез Прохор.

— Еленочка Федоровна на червовую даму похожа! Потому ее князь и завернул в скатерку-то! У людей глаз дурной, еще испортят царицу нашу! Я как увидел ее в розах, ахнул! Панталон красоты!

— Как это панталон? — ахнула Акулинка. — Ты чего мелешь, глупынь?!

— Ежели ты слов заумных не знаешь, так молчи! — заявил он, приподнимая подбородок. — Я вчерась слышал, как один барин другому на девицу показывал и говорил! «Смотрите, Михаил Львович, это ведь не просто дама, а панталон красоты! Мегера Милосская! Истинно вам говорю!».

Первая начала хохотать Наташа. Она так весело заливалась, что за ней следом начали смеяться и все остальные. Прошка же раздраженно хмурился, не понимая нашего веселья. Похоже, он рассчитывал на совершенно другую реакцию от его «заумных слов».

В двух словах я объяснила Наталье, что произошло, намекнув, что Давид ухаживает за мной. Это нужно было сделать, чтобы девушку не терзали дурные мысли. Она, конечно, очень удивилась, а потом сказала:

— Я восхищена князем. Он мужчина с большой буквы… Вам очень повезло украсть сердце у такого замечательного человека.

С этим я не могла не согласиться.

— Но и вы удивительная девушка, — продолжила Наталья, улыбаясь своей милой, доброй улыбкой. — Вокруг вас всегда происходят какие-то события, вы живете полной жизнью, не оглядываясь… Если я встану на ноги, то стану жить так же интересно! Вы вдохновляете меня тем, с какой жаждой пьете из этого колодца Елена Федоровна…

— Главное будьте благоразумны. В этом колодце можно утонуть, — я подмигнула ей. — Но думаю, вы все будете делать правильно.

После нескольких бокалов вина, когда напряжение совсем спало, я все-таки попросила рассказать, каким образом Давид нашел меня.

Как оказалось, своему чудесному спасению я была обязана в первую очередь Прохору. Мальчишка вышел из парикмахерской в тот момент, когда меня уже несли к экипажу. У Прошки хватило смекалки не поднимать шум, а запрыгнуть на запятки, чтобы проследить.

Он проследовал с похитителями до самого места, где меня держали, и увидел организатора преступления. Прошка сразу же побежал обратно, что естественно заняло намного больше времени. Пробрался в дом князя через балкон и поведал ему все, что приключилось.

— Я ведь ни на шаг от его сиятельства не отставал! — Прохор забрался на стул с ногами и обвел гордым взглядом всех собравшихся за столом. — Как ниточка за иголочкой! Князюшка к парикмахеру ворвался, схватил его за ногу и давай по паркетам таскать! Фить туда! Фить сюда! Шмыг-шмыг, да под дых! А тот глаза выпучил спросонья, не поймет в чем дело! Сиятельство к-а-а-ак гаркнул, будто труба иерихонская загудела: «Где моя невеста, шаврик проклятый?! Дубина стоеросовая!». Туточки Жюль и опудехался... Желта вода краником пошла…

— Какой же ты фантазер, Прохор! — смеясь, пожурил его Давид. — Но без тебя мы бы так быстро не спасли Елену Федоровну. Посему я хочу подарить тебе кое-что.

— Мне?! А что? — у мальчишки загорелись глаза, но потом он быстро добавил: — Только я ведь не за подарки за Еленочкой Федоровной приглядываю! Это от доброты душевной, сострадательности и оттого, что люблю ее пущи жизни! А что за подарок?

— Увидишь скоро, — загадочно пообещал князь. — Обещаю, он тебе понравится.

— Так, а что стало с Жюлем? — спросил дядюшка и Никита Мартынович тоже закивал, поддерживая его.

— Правда, что с этим охальником? Неужто все с рук сошло?

— Со Жлобиным вместе прохлаждается, — ответил Давид. — Мы его по дороге в участок завезли. Я завтра туда наведаюсь.

Разошлись мы перед рассветом, потому что нужно было хоть немного поспать перед свадьбой Минодоры.

Утро началось с веселой суматохи. Сначала мы нарядили детей, а потом занялись собой. Прохор боялся пошевелиться, важно восседая на стуле. Он был в новом костюме, вымыт и причесан, напоминая председателя ЖЭКа перед собранием. Машутка в красивом платье тоже старалась не двигаться и постоянно поглядывала на себя в зеркало, поправляя тугие локоны. Танюшка в кружевном чепчике естественно ничего не понимала, но и ей нравилась эта суматоха, за которой она наблюдала лежа в коляске. С ней и Наташей дома осталась Прасковья, у которой еще болели ноги.

Пришло время отправляться в церковь. Артемий послал к Минодоре Эмилия. Как шафер, он должен был известить ее о том, что жених прибыл в храм. Ему вручили букет из померанцевых цветов и мирты, и он отбыл, улыбаясь так, словно это ему предстояло жениться. Да мы все окунулись в атмосферу праздника, чувствуя его торжественность, отзывающуюся в самых глубинах души!

Венчание Минодоры было для меня самым трогательным событием за последнее время. Подруга выглядела очень нежно в свадебном платье. Ее глаза блестели от волнения, рука, сжимающая свечу, слегка подрагивала, и это казалось, таким прекрасным… Артемий же скрывал свои чувства, стараясь держаться, как и подобает мужчине. Лишь нежный взгляд выдавал, что он переживает за Дору.

Но переживал не только Артемий, а вся наша большая семья. Волнение могло сыграть с ней плохую шутку. Тем более девушка находилась в положении.

Вопреки всем опасениям церемония прошла отлично и вскоре мы поздравляли молодых под звон церковных колоколов. Минодора обрела счастье, став супругой замечательного человека.

Домой процессия возвращалась под веселые песни да шутливые пожелания, которые выкрикивали прохожие. Слуги сыпали перед свадебным поездом цветы, испускающие горький осенний аромат и у меня на душе было светло как никогда.

Из церкви новобрачных встречала Степанида Пантелеймоновна с иконой, так как отца у Минодоры, увы, не было. Она благословила их, а потом, передав икону слуге, взяла у Фени хлеб-соль. Молодые поклонились матушке и по очереди трижды поцеловали. На ее каменном лице ни разу не появилась улыбка, а в глазах даже капельки радости за дочь не промелькнуло. Было такое ощущение, будто она пришла на отпевание. Не хватало лишь черного чепца в знак траура.

— Ворона старая, — прошептал Прошка, опасливо поглядывая снизу на Степаниду Пантелеймоновну. — Ажно боязно! Отвернешься, а она тебя в темечко клюнет!

— Нельзя так говорить! — шикнула я на него. — Некрасиво это!

— А Васильевну с таким лицом благословлять красиво? — не унимался Прохор. — Она воначки какая красавица у нас! Глаз не отвесть! Я сегодня в церкви слышал как Павлушка Колодников матушке своей жалился! Мол, жаль, что он сам на Дорке не женился. Похорошела, говорит, страсть! Павлушка даже согласен был и водовку терпеть! Это он о чем, а Еленочка Федоровна?

— Да кто ж его знает, — пожала я плечами, вспоминая историю с пьяной Минодорой. Мои губы растянулись в улыбке. — Напридумывал себе что-то, Павлуша этот.

— Я тоже так подумал, — кивнул Прошка. — Васильевна разве припивает у нас? Незамечена.

Моя улыбка стала шире. Сегодня меня ждал насыщенный день. Особенно в плане перлов Прохора. Но это как раз и было одно из удовольствий.

На следующий день после свадьбы мы с Минодорой отправились на фабрику. Моя деятельная подруга не собиралась тратить время на какие-то там медовые месяцы и иже с ними. Ей, как и мне, хотелось двигаться вперед. Благо, что здоровье позволяло. Дору не мучил токсикоз, она не теряла сознание и вообще выглядела огурцом. Ее крепости можно было только позавидовать.

С нами поехал граф, которому очень хотелось посмотреть на то, что мы затеяли. Я, естественно, не была против: мне нравилось проводить с ним время, слушать его. Павел Васильевич был очень умен и всегда давал дельные советы.

Нам нужно было обсудить с управляющим поездку в Англию. А еще я хотела осмотреть помещение под будущее производство парфюмерии. Тем более мне скоро предстояло предоставить весь бизнес-план в министерство. Я почему-то ни минуты не сомневалась, что мое прошение одобрят и там.

А природа уже готовилась к наступлению зимы… Оставшиеся на деревьях листья потеряли свою осеннюю яркость, и лишь ели да сосны радовали глаз сочной зеленью. На гроздьях пылающей рябины темнели стайки дроздов. В воздухе пахло сыростью и промозглостью, но мне это даже нравилось. Уже хотелось свежести первых морозцев и звенящего хрустального воздуха.

Савва Федулович пришел в восторг оттого, что поездка в Англию все-таки состоится. Он представил нам своего помощника, который должен был взять на себя все обязанности управляющего, и ответственно заявил, что это очень способный молодой человек. Степану Артамоновичу на вид было лет тридцать. Он носил очки, которые постоянно протирал помятым платочком, а за ухом у него торчал обгрызенный карандаш. Взъерошенные волосы помощника торчали в разные стороны, но, похоже, это никак его не волновало. Он действительно находился в курсе всех дел на фабрике и мог ответить на все вопросы, которые задавал ему Павел Васильевич.

Мы решили не тянуть время. Чем быстрее мужчины отправятся в путешествие к берегам Великобритании, тем быстрее вернутся с результатом. Поэтому договорились, что оно начнётся через неделю.

После этого мы пошли осматривать пустующее помещение. Это было кирпичное двухэтажное здание с одним большим помещением наверху. Сюда нужно было доставить столы, стулья и самое главное, требуется заказать на стекольном заводе колбы и пластины для анфлеража. Способ, когда жир впитывает в себя аромат, источаемый растениями или любыми другими ароматизаторами. Вследствие чего получалась так называемая помада, которую растворяли в спирте. Спирт медленно испаряли, в результате чего остается густая жидкость, называемая абсолютом. Конечно, создавать духи путем анфлеража — дело не особо выгодное. И такой сложный способ производства практически не использовался в будущем, так как он требует больших затрат сил и времени. Но он сохранял идеальный аромат, не искажая его. Поэтому я все-таки решила попробовать создавать ароматы из своего сырья. Пусть совсем чуть-чуть, ради собственного удовольствия, но все же… Ведь по цене они будут существенно отличаться от обычной парфюмерии. А для этого нужно найти оранжереи, выращивающие цветы круглый год.

Павел Васильевич прошелся по помещению, заглядывая в каждый угол, и сказал:

— Однажды мне доводилось бывать на парфюмерной фабрике «Галимард» во Франции. Ее создал сто лет назад граф Жан де Галимар. Он поставлял для дворца короля Франции оливковое масло, духи и различные кремы, изобретателем которых был он сам. Это очень серьезное производство, и для него нужно соответствующее оборудование.

— Я пока не собираюсь соперничать с фабрикой «Галимард» и выпускать духи в промышленных масштабах, — засмеялась я. — Но новые ароматы у меня точно будут! Москва не сразу строилась.

— Несомненно. И хорошо, что ты это понимаешь, — граф обнял меня за плечи. — В свою очередь, я напишу своему близкому другу, знаменитому промышленнику во Франции. Он может помочь с оборудованием. Плюс нужно найти поставщиков качественного сырья с Востока. Масла, амбра, мускус… Я не силен в парфюмерном деле, дорогая. Но готов помогать тебе во всем.

Вечером, когда приехал Давид, я рассказала ему о планах найти оранжереи, выращивающие цветы.

— Я знаю одну такую. За городом, рядом с рекой находятся оранжереи немца Максимилиана Хофмана. Там выращивают цветы, фрукты и овощи. Если хочешь, я узнаю, что да как, — предложил князь.

— Это было бы очень кстати. И желательно побыстрее, — попросила я. Если можно будет заключить с этим немцем сделку, это будет большой плюс в моем бизнес-проекте. — Хочется предоставить в министерство все доказательство того, что я справлюсь.

— Хорошо, душа моя. Сегодня же, пока Хатуна и Кэто не уехали в загородное поместье, я поинтересуюсь о Хофмане. Бэбиа дружна с ним, и он каждый день присылает ей шикарный букет. Мне неизвестно, при каких обстоятельствах зародилась их дружба, но они достаточно близки. Кстати, я хочу вручить Прохору свой подарок. В честь этого события организую праздник в особняке Эристави. Для твоей семьи, милая. И, конечно же, пригласи Минодору Васильевну с Артемием Осиповичем. Я буду рад видеть их.

— Разве остальные Эристави не будут против? — осторожно спросила я. — Мне бы не хотелось, чтобы обидели кого-то из родных мне людей.

— Я обещаю, что все будет хорошо, — тихо сказал Давид. — Ничего такого не случится. Тем более, что мне очень хочется познакомить тебя со своим отцом. Он тоже ждет встречи. В субботу я пришлю несколько экипажей за вами.

— А как же Наташа? — напомнила я ему о своей подопечной. — Мы ведь не можем оставить ее одну!

— Зачем же оставлять ее? Она приглашена, как и все остальные. Ей тоже нужны положительные эмоции, — ответил Давид. — Душа моя, это будет замечательный праздник. Признаюсь, я испытываю острую потребность сделать приятное твоей семье. Потому что никакое происхождение и никакое положение не в состоянии создать тот мир, который создала ты вокруг себя. Я хочу быть его частью.

— Ты уже его часть, — меня растрогали его слова. — Без тебя он был бы не таким надежным.

Князь склонился ко мне и прикоснулся губами к моей щеке. Его горячее дыхание обожгло кожу.

— Иногда мне кажется, что я сплю. Мне страшно проснуться и понять, что тебя никогда не существовало и все, что происходило — лишь плод моего воображения. Потому что ты нереальная, таких не бывает… Да, ты не всегда вежлива, а порой невыносима груба. Но ты не притворяешься кем-то другим, и это обезоружило меня с самых первых минут нашего знакомства… Я всем сердцем люблю тебя. Моя тайна, моя жизнь…

Мне вдруг стало страшно. Что если все это закончится? Что если меня вернут обратно? По телу пробежала волна страха. Я не смогу там! Я не хочу!

— Ты вся дрожишь… — прошептал князь. — Что-то случилось?

— Нет… нет… я тоже люблю... Мне кажется, все дороги моей жизни вели к тебе. Каждый шаг, сделанный мною, вел к тебе… Я не хочу потерять все это…

— Ты не потеряешь меня. Я последую за тобой даже в преисподнюю…

Наши губы встретились, и я в который раз утонула в терпком аромате своего мужчины. Он никогда так не пьянил меня, как сейчас. Мне казалось, что еще немного и я разлечусь на атомы, чтобы раствориться в бесконечных мирах вселенной…

Анфлераж

Прохор еле дождался субботы. Он постоянно смотрел на календарь, плевал на палец и водил им по дням недели. Бедняга делал это настолько часто, что вскоре чернила смазались и расплылись, образуя одно красно-черное пятно. Прошка пытался выпытать у меня, что ему собирается подарить князь. Но я сама не знала, что Давид приготовил ему.

Когда под нашей калиткой остановились экипажи Эристави, вся наша семейка уже была при полном параде. Савелий, Прасковья и Евдокия чувствовали себя не в своей тарелке. Для них приглашение князя было чем-то из области фантастики. Акулинка же, наоборот, очень хотела поехать. Она надела новое платье, вплела в косу ленту и теперь нетерпеливо поглядывала в окно. Дети тоже находились в возбужденном состоянии, особенно Прохор. Ну а нам с Дорой и Наташей оставалось лишь посмеиваться.

В особняке Эристави нас уже ждали. Как только мы «выгрузились» всем табором у ворот, они тут же распахнулись. Слуга, открывший их, широко улыбался. Но ему все равно не удавалось скрыть свое отношение к происходящему. Он явно не понимал, в честь чего нас пригласили в дом князя и кто мы вообще такие.

Мы поднялись по мраморным ступеням, вошли в холл, где я сразу увидела Давида с высоким пожилым мужчиной. Они были очень похожи, из чего напрашивался вывод, что незнакомец являлся старшим князем Эристави.

— Вот, отец, познакомьтесь. Это Елена Федоровна, — представил меня Давид, — со своей семьей.

— Добрый день, ваше сиятельство, — поздоровалась я, по привычке протягивая руку. — Рада знакомству.

— Меня зовут Нугзар Вахтангович, — мужчина разглядывал меня с добрым интересом. — И я тоже очень рад нашему знакомству, дочка.

Я смущенно вспыхнула. Что это значит? Неужели князь дал понять мне, что принимает в свою семью.

— Давайте пройдем в гостиную, — предложил Давид и подмигнул детям. — Вас дожидаются сладости.

Машуткины глазки загорелись. Она схватила Прошку за руку и умоляюще взглянула на него.

— Ну, идем, идем! — тот повел ее за слугой, который указал на высокие белоснежные двери. — Машутка, ты сама как медовая конфета: постоянно липнешь ко мне!

— А к кому же мне липнуть, Прошенька? — девочка заглянула ему в глаза. — Сам ведь говорил, что я твоя суженая.

Прохор покраснел до кончиков лопоухих ушей. Он бросил взгляд в нашу сторону, но мы сделали вид, что ничего не слышали. Вот же жук! Он уже себе и невесту нашел!

Весь стол в гостиной был уставлен всевозможными десертами. Конфеты, пирожные, пряники, засахаренные фрукты, просто фрукты и много чего другого. Настоящий рай для сладкоежек!

Селиван с Артемием поставили кресло Наташи ближе к горящему камину, после чего Давид предложил им вина.

Напряжение начало понемногу спадать. На лицах собравшихся все чаще появлялись улыбки. Женщины перестали стесняться, а мужчины о чем-то оживленно беседовали. Давид с отцом наблюдали за всеми, стоя у окна. Но вскоре князь обратился к Прошке, который не сводил с него гипнотизирующего взгляда:

— Прохор, как ты знаешь, этот праздник мы устроили в честь тебя. Ты очень смелый, благородный мальчик. Я считаю, что такие качества не должны пропадать зря.

— Ох, не должны… Неспроста ведь Боженька мне дал эти, каких их… квачества… — выдохнул Прошка, ерзая на стуле.

А потом посмотрел на меня:

— Правда, Еленочка Федоровна?

— Правда, — улыбнулась я. — Слушай, что говорит его сиятельство.

— Так вот. Я, как твой будущий опекун, договорился, что тебя возьмут в Московский кадетский корпус. В нем обучают будущих офицеров российской армии, — Давид замолчал, глядя на Прохора, который ужасно побледнел. — Что скажешь?

Даже я такого не ожидала. Вот тебе и подарок… А я хотела сделать из мальчика парикмахера. Но ведь стать офицером куда лучше, чем пусть хорошим, но брадобреем.

— Проша, — тихо сказала я. — Ответь князю.

— Я стану офицером? — мальчик обвел всех изумленным взглядом. — Настоящим? В форме и на лошади?

— Станешь, — улыбнулся Давид. — Если захочешь, конечно. Ты можешь отказаться, тогда я подарю тебе что-нибудь другое.

— Нет! Я хочу стать офицером! — Прохор спрыгнул со стула, подбежал к князю и с присущей ему непосредственностью обнял. — Ваше сиятельство, мне еще глаз выбить нужно!

Мы даже рты раскрыли от такого заявления.

— Зачем?! — Давид присел, чтобы быть с ним на одном уровне.

— Я стану великим полководцем! Как Кутузов! — Прохор прикрыл правый глаз ладошкой. — Мне через весь кабачок черную ленту протянут, на макушке затянут и скажут: «Иди-ка ты, Прохор, на врага! Нарубишь с них капусты полведра да кувшин соплей, а мы тебя за это маршалом назначим!». А с меня станется! Мигом армию в бой! Там — бабах! Сям — грохутуль! А туточки — фьють-фьють! Кто жив останется, поскачет в свои заграницы и поведает всем, что живет в России-матушке великий полководец Прохор Рубака! И неча туда более соваться!

Мы стали хохотать, но мальчик вдруг погрустнел и опустил голову, тяжело вздыхая.

— Нет, не могу… Как же я брошу Еленочку Федоровну? Васильевну? Не-е-ет… девок полон дом. Кто за ними присмотрит?

— Я тебе обещаю, что мы все присмотрим, — очень серьезно произнес Давид. — Посмотри, сколько мужчин рядом.

— Да? — Прошка закусил губу. — Тадысь, ладно! Когда ехать-то?

— Сначала тебе нужно позаниматься с учителем, чтобы он научил тебя правильно выражать свои мысли, — сказал князь. — Грамотно. А уже на следующий год ты отправишься в кадетский корпус. Он ведь в Москве, поэтому мы всегда будем рядом.

В этот момент в холле послышались громкие голоса, и Давид выпрямился, глядя на дверь. Я тоже немного напряглась. Похоже, это женщины Эристави.

В гостиную вошла госпожа Хатуна, и все сразу же замолчали. Я даже приготовилась защищать свое семейство, хотя прекрасно понимала, что ни Давид, ни его отец не позволит обижать нас. Но все-таки нужно быть в тонусе. Мало ли.

— Добрый день, — поздоровалась женщина. — Как у нас шумно сегодня.

— Прошу, присоединяйся к нам, бэбиа, — предложил Давид.

И к моему изумлению, она улыбнулась.

— С удовольствием. Тем более что я хотела поговорить с Еленой Федоровной.

Со мной? Зачем?

Госпожа Хатуна подошла ко мне и, встав рядом, сказала:

— Давид рассказал мне, что ты открываешь свое дело… Это очень интересно. Я никогда бы не подумала, что ты станешь заниматься парфюмерным производством…

— Да, это так. Мне нравится создавать ароматы, — холодно ответила я. — И нет ничего, что бы воспрепятствовало мне заниматься любимым делом.

— Мой хороший друг Максимилиан Хофман владеет самой большой оранжереей в Москве. В его теплицах цветут камелии, азалии, гиацинты, тюльпаны, розы, нарциссы, крокусы, ландыши и многое другое… — госпожа Хатуна, наконец, повернулась ко мне, чтобы посмотреть в глаза. — Я могу познакомить вас.

Наши взгляды встретились, и я вдруг поняла, что она пытается нащупать конец той ниточки, которая когда-то протянулась между нами. Госпожа Хатуна искала подход ко мне. За этим она и пришла на праздник Прохора. Но старая Кэто, видимо, не разделяла ее порывов, потому что голоса в холле были на повышенных тонах. Неужели Хатуна переметнулась на нашу сторону? Или ей все-таки надоело находиться под каблуком у свекрови?

— Я была бы благодарна вам, — я протянула ей конец оборванной ниточки. — Мне очень нужно свежее, качественное сырье для моих ароматов.

— Что ж, тогда предлагаю тебе завтра поехать со мной к Максимилиану, — госпожа Хатуна резко посерьезнела. — Мне жаль, что все так произошло между нами. Хотелось бы извиниться, но я понимаю, что это не то, что тебе сейчас нужно. Кстати, мы скоро вообще перестанем попадаться на глаза. Давид отсылает нас в загородную усадьбу. Возможно, мне стоит задуматься о выращивании цветов? Думаю, розы вполне подойдут… Садовые работы успокаивают.

В словах женщины прозвучала горечь. Но разве она не следствие той самой желчи, которую так щедро изливали на меня?

На следующий день, как и договаривались, мы с госпожой Хатуной поехали в оранжереи к ее другу Максимилиану Хофману. Она сама заехала за мной и, когда я устроилась напротив, сказала:

— Я думала всю ночь над тем, что случилось между нами… И не прошу понять меня, ибо это действительно непросто. Особенно женщине, пришедшей из будущего. Когда пройдет много времени, ты все равно врастешь в этот мир. Будь уверена в том, что изменится твоя душа. Но дай Бог, чтобы в твоем случае все было иначе. Возможно, я немного завидовала тебе, ведь Давид намного открытее, современнее, у него другие взгляды на эту жизнь… А мне приходилось отвоевывать каждую крупицу своей свободы. Да, я любила своего супруга, но это был властный, сильный человек… Таким либо подчиняются, либо становятся несчастными на всю жизнь.

— Вы подчинились? — я была с ней не согласна, но спорить не собиралась. Только жизнь покажет, как оно будет. Зачем доказывать то, чего еще не случилось.

— Да… В чем-то… — грустно улыбнулась госпожа Хатуна. — По крайней мере, я была хозяйкой его сердца, а в то время это уже было немало.

— Ваша свекровь всегда была такой? — мне хотелось узнать, как они сблизились, ведь характер старой Кэто оставлял желать лучшего.

— После смерти супруга. При нем она была куда мягче, — тихо засмеялась женщина. — Жену моему сыну тоже нашла она. Девочку из хорошей семьи и, как любила говорить Кэто, с благородной кровью. Но это не помешало Тамаре быть очень доброй. Нугзар был счастлив с ней. Мы все скорбели по ней… Сын отказался жениться во второй раз, хотя мог… Он еще был вполне молодым мужчиной.

Скорее всего, Нино выросла бы совершенно другим человеком, если бы ее воспитывала мать, а не две бабушки. Да и вообще вся эта история с благородностью крови дурно пахла.

— Я подозреваю, что ваши отношения со свекровью теперь изменятся в худшую сторону, — сказала я. — Вы вчера остались на нашем празднике, сегодня у нас совместная поездка…

— Она вольна поступать, как ей заблагорассудится. Я ведь слишком долго жила тем, что считала правильным именно свекровь. Пора бы подумать и о себе. Пусть даже это уже немного поздно, — Хатуна повернулась ко мне и вдруг сказала: — Я не поеду в загородную усадьбу, Леночка. И сегодня же объявлю об этом мужчинам.

— Вы хотите остаться в городе? А как же выращивание роз и успокаивающие работы в саду? — я не удержалась от колкости.

— Нет, я хочу выйти замуж за Максимилиана, — ответила она, и я изумленно замолчала. Вот так дела! — Вчера вечером он прислал мне письмо, в котором умолял меня наконец решиться. Мы неравнодушны друг к другу уже двадцать лет, но я не могла признаться в этом своей семье. Я трусиха, которая положила свою жизнь на алтарь чужих представлений о ней.

— Ваш сын и внук поймут вас, я в этом даже не сомневаюсь, — я говорила это искренне, а не из-за желания успокоить. Потому что была уверена в Давиде. Да и старший князь производил впечатление вполне адекватного человека. — А свекрови придется смириться. Она не имеет права указывать вам, как жить.

— Как жаль, что у меня не было твоей смелости… — мне вдруг показалось, что в ее глазах блеснули слезы, но она быстро справилась со своими эмоциями. Хатуна улыбнулась мне, и я увидела ту же приятную женщину, с которой мы так хорошо провели время в парке за бутылочкой вина. — Но сейчас я не отступлю.

Оранжереи Максимилиана Хофмана произвели на меня неизгладимое впечатление. Здесь все было построено и сделано с умом. Каменные оранжереи со сплошным остеклением крыши, расположенные параллельно друг к другу, поражали своими размерами, а количество теплиц с парниками и подавно.

Нас встретил сам владелец, господин Хофман. Это был приятный пожилой мужчина высокого роста с пышными седыми усами и живыми, как у молодого человека, глазами. От них разбегались тонкие лучики морщин, что говорило о его веселом нраве.

— Добрый день! Госпожа Хатуна, я очень рад видеть вас! — он поцеловал ей руку, а потом повернулся ко мне. — А это, как я понимаю, Елена Федоровна, о которой вы написали во вчерашней записке?

— Да, это она. Елена Федоровна, познакомьтесь с моим хорошим другом Максимилианом Павловичем, — женщина озорно улыбнулась. — Вообще-то его батюшку величали Пауль, но Павлович звучит все-таки более естественно в наших краях.

— Несомненно, — я почувствовала себя немного неловко, когда он поцеловал мне руку. Моя привычка совать всем при встрече свою конечность никак не хотела покидать меня. — Я очень нашему рада знакомству, Максимилиан Павлович.

— Взаимно, — он встал между нами и кивнул на оранжереи. — Пойдемте в святая святых?

У меня даже дар речи пропал при виде такого великолепия. Здесь выращивали все! Цветы, виноград, груши, инжир, померанцы и даже ананасы! Также в оранжереях выращивали овощи. После долгой экскурсии господин Хофман провел нас в небольшую комнатку, где звонко чирикали попугаи в ажурных клетках. В ней даже был фонтан с плавающими золотыми рыбками.

Мы присели на красивую скамью, у которой стоял круглый столик, и нам принесли чай.

— Сколько же здесь рабочих? — я обратила внимание, что полы в оранжерее тоже теплые. Скорее всего, под ними лежали трубы с циркулирующей в них горячей водой.

— Очень много, но в отличие от других владельцев, которые берут у помещиков в аренду крепостных, я нанимаю людей и плачу им зарплату, — ответил Максимилиан Павлович. — Надо мной даже потешаются за мою расточительность.

— У вас большое сердце, — многозначительно произнесла Хатуна, и мужчина смущенно улыбнулся.

Я же подумала, что он в принципе молодец. И не только потому, что не использовал труд чужих крепостных, платя их хозяевам. Просто если логически подумать, то после отмены крепостного права стоимость рабочих рук значительно возрастет. Это будет неприятным сюрпризом для таких вот дельцов. Господина Хофмана же это не коснется, так как он давно платит рабочим.

— Может, мы поговорим о деле, с которым вы приехали ко мне? — Максимилиан Павлович посмотрел на меня. — Хату… Госпожа Хатуна написала, что вас интересуют цветы.

— Да, мне нужно сырье для изготовления духов. Если вы не против, мы могли бы сотрудничать, — ответила я. — Что скажете?

— Мои работники каждый день срезают более пятисот растений для магазинов. Хватит и вам, дорогая Елена Федоровна. Вы только заранее присылайте список нужных вам цветов, — сразу согласился господин Хофман. Несомненно, в этом была заслуга госпожи Хатуны. И в большей степени он это делал для нее.

— Я рада, что мы договорились, — я по привычке протянула ему руку. — Скрепим рукопожатием?

— Прелестно! — засмеялся мужчина, пожимая мою ладонь. — Какая очаровательная непосредственность! Я заранее прошу прощения, Елена Федоровна, но не слишком ли вы молоды для такого серьезного занятия, как изготовление парфюмерии?

— С ответственностью вам заявляю, Максимилиан Павлович, что эта девочка справится, — госпожа Хатуна посмотрела на меня с затаенной грустью. — У нее такие замечательные помощники.

— Тогда я распоряжусь, чтобы принесли бутылочку вина, чтобы скрепить нашу договоренность. Письменно мы тоже это сделаем, но чуть позже, — он подозвал слугу, а Хатуна сказала:

— У Максимилиана Павловича помимо оранжерей, есть свои цветочные магазины, где, кстати, можно заказать венки, бутоньерки, композиции из сухих цветов для украшения дома. Женихи в очередь становятся, чтобы заполучить бутоньерку от Хофмана.

Последнее прозвучало с явным намеком, и я шепнула ей в ответ.

— Подозреваю, что скоро его мы и его увидим со своей бутоньеркой в петлице, стоящим у алтаря.

— О чем разговор, дамы? — владелец оранжерей отдал распоряжение слуге и повернулся к нам. — О моем магазине?

— Я говорила госпоже Хатуне, что вы могли бы в своих магазинах продавать неувядающие букеты, — сказала я, вспомнив, как бабушка сохраняла особо красивые розы из букета. — Цветы опускают в растопленный воск. Это очень красиво. А еще выгодно. Если цветок начинает вянуть, терять свою привлекательность, можно удалить увядшие лепестки и сохранить его с помощью воска.

— Как интересно! — Максимилиан Павлович моментально заинтересовался. — А можно подробнее? Госпожа Хатуна, а барышня ведь дельные вещи говорит!

Мы задержались в оранжерее еще на целый час, разговаривая обо всем на свете. Я заметила, что Хатуна расцветает в компании своего Максимилиана. На ее щеках появился румянец, глаза стали молодыми, а взгляд кокетливым. Нет, ей положительно нужно держаться подальше от старой Кэто. Так же, как и Нино.

Прошка уже который день находился в прекрасном настроении. Мальчишке хотелось поведать всему миру, что его ждет прекрасное будущее. Он станет офицером! Красивым, статным, в мундире! Скорей бы отправиться в кадетский корпус!

— Прошенька, а куда мы идем? — Машутка дернула его за рукав. — Еленочка Федоровна нас искать станет.

— Она и не заметит. К ней Васильевна пришла, — ответил Прохор. — Мне князь цельных два рубля дал. Купим конфект, а еще тебе куклу.

— Куклу? — восхищенно выдохнула Машутка. — Настоящую?

— А то какую же? — снисходительно произнес мальчик. — Твои игрушки старые. В них еще дочка Никиты Мартыновича играла, когда дитём была. А сейчас куклы другие! В одежах красивых!

— В одежах… — девочка мечтательно прикрыла глазки. — Прошенька, я тебе век благодарна буду!

— Не надобно. Я с душою ведь, — он довольно улыбнулся. — Сейчас на рынок зайдем, от меня ни на шаг, поняла?

— Я поняла, Прошенька. Ни на шаг! — Машутка пригладила новую накидку из плюша и поправила шапочку. — Вот приклеюсь к тебе на веки вечные!

А рынок гудел, как пчелиный улей. Даже утренняя прохлада не мешала горожанам окунуться в его шумную, почти праздничную атмосферу.

Прошка подвел Машутку к лотку с конфетами и, увидев, как загорелись ее глаза при виде сладостей, спросил:

— Ну, чего хочешь?

Девочка долго рассматривала товар, а потом с придыханием протянула, глядя на шоколадные конфеты:

— Какавный конфект… Но мне, Прошенька, и петушка хватит.

— Сколько какавный конфект стоит? — деловито поинтересовался Прохор у продавца.

— Десять рублев коробочка и рубль — одна штучка! — нехотя ответил тот, понимая, что у детей нет таких денег. А потому и к ним интереса у него не было.

— Одну штучку и петушков пять штук! — Прошка протянул ему деньги. — Выбирай, Машутка!

Девочка указала пальчиком на конфету, облизывая губки.

— Вот эту…

Со стороны за ними наблюдали две старые цыганки, рядом с которыми крутились мальчишки в замызганных душегрейках.

— Посмотри, какая чаюри… — одна из них ткнула пальцем в Машутку. — Милая крошка…

— Давай ее Веселине заберем? — вторая сунула в рот трубку и глубоко затянулась. — Она ведь сильно страдает по Злате. Места себе не находит… Унесла лихорадка малышку, не пожалела… Может, перестанет ее сердечко болеть. Все равно вечером и духа нашего в городе не будет.

Она поманила пальцем темноволосых пацанят, цепляющихся к прохожим, и, нагнувшись, что-то зашептала им.

Покидая рынок, Машутка выглядела счастливой как никогда. Одной рукой она прижимала к себе кулек с конфетами, а другой — игрушку за целых пятьдесят копеек. Пусть кукла не была фарфоровой, как у барышень, а с мягким телом и деревянной головой, но девочке она очень нравилась.

Дети завернули в проулок, но дальше пройти не смогли. Им преградила путь орава цыганят.

— А ну прочь, чернявые! — Прошка уже понял, что грядут неприятности, и закрыл Машутку собой. — Ноги ведь выдерну с попца! Обратно не вставите!

Они что-то залопотали на своем, хитро посмеиваясь, а потом бросились на детей.

Кэто тряслась в экипаже, задумчиво глядя в окно. Все шло совсем не так, как ей хотелось бы. А ведь она желала своей семье только добра… От страстей теряют голову, а в жизни должна быть уверенность и спокойствие. Сколько ей осталось? Год? Два? Пять? Теперь придется провести их в одиночестве, бродя по пустым комнатам загородной усадьбы. Нино выйдет замуж. Хатуна уже отвернулась от нее, и вряд ли все будет как прежде…

Ее взгляд привлекла какая-то возня в переулке, мимо которого проезжал экипаж. Толпа цыганят мутузила яростно отбивающегося мальчишку, а красивая, словно куколка, малышка истошно кричала, заливаясь слезами.

Кэто постучала тростью по крыше кареты и, когда она остановилась, вышла на тротуар. Мимо дерущихся проходили люди, но всем было абсолютно наплевать на происходящее.

— Госпожа, вы куда?! — возница спрыгнул с козел и подбежал к ней.

— А ну-ка, давай разгоним этих разбойников! — она пересекла тротуар, замахнулась еще твердой рукой и принялась охаживать тростью наглых цыганят. — Пошли вон! Пошли вон!

Возница бросился на подмогу, раздавая тяжелые подзатыльники орущим пацанятам. Они помчались прочь, сыпля проклятиями на всю улицу. А старая Кэто прижалась к стене. Ей было тяжело дышать, руки предательски тряслись, а сердце выскакивало из груди.

— С вами все в порядке? — возница подбежал к ней и схватил под руку. — Госпожа, вам плохо?!

— Все хорошо, Данила… Я крепкая старуха… — она улыбнулась ему. — В молодости я отлично дралась с парнями из соседней деревни, которые хотели угнать какую-нибудь овцу из стада. Меня даже называли Кэто-улвашэби, что означает Кэто-усы… Рука у меня тяжелая, как у мужчины. Поэтому так прозвали…

Возница удивленно смотрел на свою хозяйку, не понимая, о чем она говорит. Какие овцы? Какая деревня?

— Благодарю вас, добрая госпожа, — раздался совсем рядом мальчишеский голос. — Вы нас спасли.

Кэто посмотрела вниз и увидела мальчика с припухшим глазом. Скоро там появится огромный синяк. Да это же ребенок из дома парикмахерши!

Он вдруг взял ее руку и приложился к ней поцелуем, словно настоящий джентльмен.

— Стану офицером, так вы всегда сможете за помощью ко мне бежать. Прохор добро помнит!

Обалдевшая Кэто повернула голову, и ее сердце сжалось. Малышка сидела над порванным кульком, из которого в грязь выпали конфеты. Она так горько плакала, что женщина сама чуть не пустила слезу. Девочка подняла на нее глаза и всхлипнула:

— Какавный конфект пропа-а-ал… И кукла-а-а…

Деревянная голова игрушки тоже валялась в грязи, а тела вообще не было видно поблизости.

— А я знаю вас! — вдруг воскликнул мальчик, всматриваясь в лицо Кэто. — Вы бабушка нашего сиятельства!

— Верно. Я госпожа Кэто. Прабабушка князя, — ответила она и добавила: — Бери девочку и пойдем. Нужно умыться, чтобы не испугать Елену Федоровну.

Прошка послушно поднял Машутку и повел к экипажу.

Они ехали молча. Дети поглядывали на нее исподлобья, а Кэто не знала, что говорить.

— Если бы не Машутка, я бы с вами не поехал, — вдруг сказал Прохор, подняв на нее незаплывший глаз.

— Почему? — Кэто с любопытством взглянула на него.

— Дык у вас сердце с перцем, душа с чесноком! — проворчал он. — Я все замечаю да отмечаю. Зло вы на Еленочку Федоровну держите. Зазря! Она добрая у нас! Красивая! Сильная! Маманя она нам! А вас кто так любит?!

Кэто вдруг застыла, почувствовав укол в сердце. А ведь правда… Кто ее любит вот так же искренне, без оглядки? Нет, родные, конечно, любят ее, но и то: будто со стороны. Их любовь как должное… Она сама поставила себя так.

— Маманечка Еленочка-а-а-а… Родненькаа-а-а-ая! — затянула девочка, размазывая слезы по грязным щекам. — Я хотела ей какавный конфект пода-а-а-а-ри-и-и-ить!

Кэто встряхнула головой, словно разгоняя наваждение, и заколотила по крыше экипажа.

— Данила, вези-ка нас по магазинам! И первым делом в кондитерскую лавку за какавным конфектом!

— Явились! Вот они, заразы эдакие! — услышала я голос Акулинки и быстро спустилась на первый этаж. По душе теплой волной прокатилось облегчение. Уже несколько часов от Прохора и Машутки не было ни слуху ни духу. Я места себе не находила. Даже собралась идти искать их. В моей голове уже мелькали картины: одна страшнее другой, но все, слава Богу, обошлось.

Дети стояли в передней, виновато опустив головы. Возле них я заметила плетеные корзиночки с какими-то сладостями, а еще большую куклу, которую Машутка прижимала к груди. Кукла была фарфоровой и явно стоила приличных денег. Господи, они что, ограбили магазин?

— Барышня, посмотрите на них! Стоят, опустили буйные головушки! — Акулина легонько толкнула Прохора в плечо. — Ты хоть знаешь, как Елена Федоровна волновалась, окаянный?! Умотал и девчонку с собой утащил! Что ж ты творишь, зараза?!

— Вы где были? — я чувствовала, что с ними приключилось что-то нехорошее. — Откуда все это добро?

— Нам госпожа Кэто купила… — тоненьким голоском произнесла девочка, поднимая на меня глаза. — И куклу она… тоже…

— Кто? — мне сначала показалось, что я ослышалась. — Госпожа Кэто?

— Ну да! Прабабушка нашего сиятельства! — Прошка тоже поднял голову, и я охнула, увидев шикарный синяк под глазом. Он уже приобретал тот самый непередаваемый багровый оттенок, напоминая сливу сорта «Красный шар».

— А эта красота каким образом появилась?!

— Самым неприятным образом, — тяжело вздохнул мальчишка. — Цыгане подсветили. Хорошо хоть под один глаз попали! Я уж и Кутузовым быть перехотел… Ляпнул, тепереча жалею! Правду люди говорят: В добрый час молвить, а в худой — промолчать!

— Где вы встретились с цыганами? — я старалась говорить спокойно. Но у меня появилось непреодолимое желание оттаскать его за ухо.

— Они размечтались Машутку увесть! Подумать только! Машутку! У меня! — зло ответил Прохор. — Их целая орава была! Если бы не старая госпожа со своей тростью, я бы не отбился!

Их спасла старая Кэто? Неожиданно…

— Ладно, с этим мы разберемся потом. Вы где были?

— Я хотел Машутке куклу купить и сладостей… — признался Прошка. — А тут такое… Кукле башку оторвали, сладости в грязи изваляли… Проклятые попрошайки!

— Я несла вам какавный конфект, — глаза Машутки наполнились слезами. — Подарок хотела…

— Ну что мне с вами делать? — я опустилась на колени и осуждающе посмотрела на них. — Нельзя быть такими беспечными! И всегда нужно говорить мне, куда идете. Я ведь переживаю! Давайте договоримся, что вы больше никогда так не будете делать? Хорошо?

— Да-а-а… — завыла Машутка, обнимая меня тоненькими ручками. — Я больше не буду-у-у-у… мамочка-а-а-а…

Моя душа сделала кульбит, а сердце сжалось.

— Маму-у-уся-я-я… — неожиданно всхлипнул Прошка, прижимаясь ко мне. — Родненька-а-ая…

Вот эти «мамочка» и «мамуся» добили меня окончательно. Я расплакалась, целуя их в мокрые, прохладные с улицы щеки. Мы бы, наверное, рыдали еще полчаса, но тут входная дверь открылась, и в переднюю вошел граф Загорский.

— А что это здесь за мокрота и сырость?

Я вытерла слезы, улыбаясь ему.

— Вот так вот у нас закончилась минутка воспитания, — мне было так хорошо от этого неожиданного проявления любви. Оттого, что они считали меня матерью… Я ласково посмотрела на детей. — А теперь бегите на кухню.

— Пойдем, Машутка. Угостим всех какавным конфектом, — Прошка Утер лицо рукавом и взял ее за руку. — Пущай мамка с батей своим поговорит.

Девочка кивнула, а потом, выдернув ладошку из его руки, порылась в корзинке. Она подошла к Загорскому и протянула ему конфету.

— Это вам. Вы покушайте… оно когда во рту сладко и на душе хорошо.

— Благодарю тебя, солнышко, — граф принял угощение. — Прямо сейчас и съем.

Когда все ушли, Павел Васильевич обратился ко мне:

— Дорогая моя, у меня хорошие новости для тебя.

— Да? И что это? — я все еще находилась во власти эмоций. Маленькие проказники взбудоражили мою душу. — Ох, да что ж я вас в передней держу! Давайте пройдем в гостиную!

Мы закрыли за собой двери, и граф продолжил:

— Как и обещал, я выкупил все долги, сделанные Марией Петровной и ее сыном. Усадьба Черкасовых теперь принадлежит мне. Теперь тебе нужно решить, как быть с твоим именем.

— Вы уж на меня не обижайтесь, но я не хочу рисковать своей семьей, — ответила я. Это решение я приняла еще несколько дней назад, и сразу же на душе стало легко. — Быть мне Еленой Федоровной Волковой до конца своих дней. А вы и так останетесь моим отцом. Без всяких признаний меня дочерью.

— Погоди-ка с выводами! — засмеялся Павел Васильевич. — Я ведь тоже размышлял над этим. И кое-что придумал. Это не совсем законно, но все же мы преследуем благую цель…

— Я не совсем понимаю, что тут можно придумать, — мне и правда тяжело было представить какой-то третий вариант решения этой проблемы.

— Все просто. Я признаю своей дочерью не Черкасову Ольгу Дмитриевну, а Волкову Елену Федоровну, — ответил граф. — Она ведь была сиротой. Так? В этом случае все решится само собой. Ты сможешь выйти замуж без моего разрешения, тебе не придется рассказывать дядюшке о том, что ты не ты. Твое прошение от имени Волковой в министерство не станет проблемой в будущем.

— Но как же люди, которые знают меня?

— Кто? Мачеха умерла, Николай в тюрьме, слуг из усадьбы ты можешь забрать, когда выйдешь замуж. А еще я советую продать ее вместе с землями и вложить деньги в дело, — сказал Загорский. — Еще одна причина, по которой стоит это сделать: порвать связь с прошлым. Искать тебя точно никто не станет.

— Вы забыли о бароне, — напомнила я ему. — Он ведь тоже прекрасно знает, кто я такая. Наши пути могут пересечься и…

— Кстати о бароне… Умом тронулся его милость, — Павел Васильевич не дал мне развить мысль. Он развел руками, давая понять, что и сам удивлен сему факту. — И такое бывает. Все-таки жизнь жестоко учит неразумных людей. Только они, увы, понимают свои ошибки слишком поздно. А барон, похоже, ничего понять и не успел.

— Как это случилось? — я удивленно взглянула на отца.

— Поговаривают, что его в доме терпимости, прости Господи, ударили сильно. Заговариваться стал, в углы невидимым визитерам кланяться. А в последнее время песни в исподнем орет с балкона. Вот такие дела…

Неужели это моя работа? Мне даже стало немного жаль его. Но разве Лапин пожалел меня? Думал ли он, что чувствует молодая девочка, которую отдавали ему, как овцу на заклание? Бр-р-р-р… Да и черт с ним. Граф прав: каждый заслуживает той участи, которую имеет.

— Но все-таки есть во всей этой афере нечто неприятное… У меня такое ощущение, что я предаю память настоящей Елены Федоровны Волковой, — меня действительно заботила нравственная сторона вопроса. — Некрасиво по отношению к ней. Ее словно и не было в этом мире.

— А ты посмотри на это с другой стороны, — граф обнял меня. — Мне кажется, она благодарна тебе за то, что ее ребенок получит от жизни очень многое. Это ведь удача для девочки… У нее есть любящая мать, семья, а еще достаток. Плюс дед граф и отчим князь! Могла ли эта бедная женщина мечтать о такой судьбе для своего ребенка?

В этом, конечно, он был прав, но пройдет еще много времени, прежде чем моя совесть успокоится. Как бы оно ни было, мать Танечки не должна лежать в Богом забытом месте… Да и кто знает, как отреагирует малышка, когда вырастет? Я бы не хотела потерять ее.

Нино сидела за столом с таким видом, будто происходящее ее совершенно не касалось. Но как бы девушка ни демонстрировала свое показное равнодушие, внутри у нее бушевала целая буря. Нет! Они не могут выдать её за этого человека! Никогда Тенгизу Фицхелаури не стать ее мужем!

Как можно быть такими жестокими?! Несправедливость сводила ее с ума, и Нино боялась, что сейчас из ее глаз брызнут предательские слезы. Ее идеал — красавчик Туманов! Только он достоин стать ее мужем! Нино хотела его со всей страстностью своей девичьей души. Плевать на всё и на всех! Нет. Нельзя показывать свою слабость!

Девушка бросила на навязанного жениха быстрый взгляд и вспыхнула. Он смотрел на нее.

Нино не отвела глаз, гордо вскинув подбородок. Пусть знает, что ее не сломать! Он должен понимать, что не пара ей!

Да, Тенгиз Фицхелаури обладал высоким ростом, хорошей статью. Его семья происходила из древнего благородного рода… Он был героем и совершил подвиг. Но этот жуткий шрам, начинающийся у правого виска и убегающий до самой шеи… Когда мужчина поворачивал голову другой стороной, то его внешность можно было даже назвать привлекательной. Но Нино не могла стать женой человека с физическим недостатком!

Темные глаза Тенгиза смотрели на нее внимательно, изучающе, словно он пытался понять, о чем она думает.

С Тенгизом приехал его отец, седой статный мужчина. Они были очень похожи, и оба могли похвастаться настоящей грузинской внешностью. Широкое лицо, высокий лоб, узкая выпуклая челюсть и орлиный нос, придающий облику суровой мужественности.

— Нино, покажи Тенгизу нашу оранжерею, — обратился к ней отец. — Вчера мне привезли еще одного попугая, который так потешно повторяет некоторые слова! Думаю, тебе будет интересно взглянуть на него, дорогой.

Нино еле сдержалась, чтобы не скривиться. Девушке хотелось одного: вскочить со стула и убежать в свою комнату. Но такого поведения она себе позволить не могла. Давид ей точного этого не простит.

— Хорошо, мама (отец), — ответила Нино, поднимаясь. Она посмотрела на Тенгиза. — Пойдемте.

Они покинули столовую и, пройдя через гостиную, вошли в белоснежные двери, ведущие в оранжерею.

Нино молчала, не желая вступать со своим спутником в разговор. Ей казалось, что он виноват во всех ее бедах, и от этого в ее душе поднималась волна злости.

— Вы неважно себя чувствуете? — раздался за ее спиной приятный, с легкой хрипотцой голос Тенгиза. — У вас горят щеки. Возможно, это жар.

Нино сжала кулаки, на секунду прикрыла глаза, а потом резко повернулась к нему.

— Да, я неважно себя чувствую, потому что вы рядом! — процедила девушка, даже не стараясь скрыть своего гнева, который клокотал лавиной внутри. — Неужели это так непонятно?! Тогда вы непроходимо глупы!

— Я вам неприятен? — уточнил Тенгиз совершенно спокойным голосом. И Нино расхохоталась ему в лицо.

— А кому вы можете быть приятны? Вы видели свое отражение в зеркале? Особенно правую сторону лица? Не думаю, что найдется девушка, которой будет приятно на это смотреть! Вы уродливы!

Нино выплескивала свою злость на спокойного, но резко побледневшего Тенгиза, получая от этого удовольствие. Девушка совершенно не подозревала, что совсем рядом, за сеткой, по которой вилась какая-то экзотическая лиана, сидела Кэто.

Она не присутствовала на обеде из-за головной боли, начавшейся еще вечером. Видимо, недомогание вызвали бесконечные мысли и переживания, не оставляющие Кэто после встречи с детьми Елены. Слишком много открытий она сделала. Слишком много…

Когда Кэто услышала голоса, то сразу поднялась, чтобы уйти, но резкие слова Нино заставили ее снова опуститься на скамью. Женщина не могла поверить, что ее правнучка, нежная Нино могла говорить такие страшные вещи. Она ее этому точно не учила! Кэто опустила голову, сгорая от стыда и желания придушить свою правнучку. Боже, какой позор…

Когда она замолчала, раздался звук пощечины. Кэто резко поднялась и осторожно раздвинув заросли лианы, посмотрела на то, что происходило по ту сторону.

Нино стояла напротив Тенгиза, прижав к щеке ладонь. Она смотрела на него огромными глазами, полными слез. А он, гордый, с прямой спиной, смотрел на нее с высоты своего роста.

— Уродство души, намного страшнее уродства тела, запомните это, княжна. Вы пусты. А теперь я вынужден откланяться. Хочу вымыть руки.

Тенгиз развернулся и пошел прочь. А старая Кэто медленно вышла из своего укрытия.

— Бэбиа! — всхлипнула Нино, подняв на нее заплаканное лицо. — Бэбиа…

Кэто размахнулась и влепила ей пощечину по другой щеке. Голова девушки дернулась, она вскрикнула от боли и упала на колени, закрыв лицо руками.

— Ты чудовище, скрытое от людских глаз под красивой внешностью. Неужели это мы с Хатуной породили его? Тогда это не только твой позор, но и наш грех. Нам его и придется смывать со своей души.

Сгорбившись, женщина вышла из оранжереи, опираясь на трость. Нино горько заплакала, глядя ей вслед.

— Бэбиа, прошу! Бэбиа-а-а-а!

Старая Кэто поднялась к себе и устало присела на кровать. Нет никакой чистоты крови… Нет… если внутри грязь. До нее донесся звук отъезжающего экипажа. Тенгиз со своим отцом покинули особняк. Дрожащей рукой она дернула шнурок, вызывая служанку.

— Скажи Давиду, что я жду его в своей комнате, — попросила она. — Пусть поторопится.

Как только девушка ушла, Кэто поднялась и подошла к комоду. Выдвинув ящик, она достала два футляра. Нежно погладив их, женщина улыбнулась сквозь слезы и открыла футляр большего размера. В нем лежало красивое бриллиантовое колье. Безупречной чистоты камни ожили под солнечным светом, засияв всей своей глубиной и великолепием. Во втором футляре были серьги с бриллиантами и голубыми сапфирами.

В дверь постучали.

— Бэбиа, вы звали меня?

Кэто обернулась. Силуэт правнука расплывался из-за слез, застилавших глаза.

— Да… да… я хотела поговорить с тобой…

— Что случилось?! Почему вы плачете? — Давид бросился к ней. — Это из-за Нино? Вы снова хотите сказать мне, что не стоит выдавать ее замуж? Если это так, то можете успокоиться. Тенгиз Фицхелаури не собирается жениться на ней. Он уехал из нашего дома невероятно оскорбленным! Я еще не знаю, что сестра сказала Тенгизу, но она очень пожалеет об этом!

— Нет, я не хочу разговаривать о Нино, — покачала головой Кэто. — Не сейчас… Дорогой, я хочу, чтобы ты подарил вот это своей Елене.

Князь изумленно уставился на драгоценности, которые протягивала ему прабабка. Она посмотрела на него и, увидев, как он удивлен, продолжила:

— Эти украшения принадлежали матери твоего прадеда. Этери Эристави. Она всегда любила меня… Особо близки мы стали под конец ее жизни. Кроме меня у Этери никого не осталось. Дэдамтили (свекровь) подарила их мне и попросила, чтобы я передала украшения женщине из нашего рода. Но ни я, ни Хатуна не родили дочь… Поэтому драгоценности должны были достаться Нино.

— Бэбиа… — Давид был в шоке от происходящего.

— Прошу, не перебивай меня, Датико, — старая Кэто прижала к его губам сухие пальцы, унизанные перстнями. — Нино не имеет права носить украшения этой святой женщины. Я знаю, что Этери поддержала бы меня. Потом, когда у вас родится дочь, вы передадите украшения ей…

Давид не стал больше возражать. Он видел, как это важно для Кэто. Это было ее решением.

— Дзалиан мадлобэли вар, бэбиа…(я вам очень благодарен, бабушка).

— Раме ар игхирэба, Датико (не стоит), — женщина крепко обняла его. — Гису рвэбт тквен бэдниэрэба. (желаю вам счастья). А теперь иди, я хочу побыть одна.

Первый снег начался совсем неожиданно. Тяжелая туча нависла над городом, будто шапка из овчины, и стало как-то неестественно тихо. После полудня с неба начали срываться крупные снежинки, медленно опускаясь на мерзлую землю. Снег укутывал дома, деревья, людей, и все становилось сказочным, как в “Щелкунчике” Гофмана.

Артемий, управляющий и Эмиль уехали в Англию. И теперь Дора постоянно грустила. Особенно на девушку нападала хандра, когда она смотрела на Арсения. Молодой человек чувствовал себя уже намного лучше. Он посвежел, болезненная худоба ушла, и у него даже начали появляться кое-какие воспоминания. Это немного пугало Дору. Ей казалось, что если Арсений вспомнит, что происходило между ним и братом, то непременно возьмется за старое. Но я так не думала. Он пережил много неприятных моментов, которые должны заставить его переосмыслить свою жизнь. Да и благородный поступок по отношению к Нино говорил о многом.

А еще в здании, где я собиралась заняться производством духов, побывала комиссия из министерства. Четверо строгих мужчин осмотрели все до каждого флакона, задали мне тысячу вопросов и отбыли. Я даже не успела понять, какое на них произвела впечатление.

В помещении уже стояли столы. Я заказала на стекольном заводе тару для духов, емкости для смешивания, емкости для хранения и многое другое.

— Все будет хорошо. Почему ты сомневаешься? — Минодора удивленно взглянула на меня. Мы сидели на моей кухне, наслаждаясь ароматным чаем, и обсуждали вчерашнюю инспекцию из министерства. — На тебя это совершенно не похоже.

— Да, ты права. Для переживаний нет причин, — вздохнула я. — Просто мне иногда кажется, что это никогда не произойдет.

— Попросила бы Павла Васильевича…

— Нет, — твердо ответила я. — Не стану никого просить. Пока у меня получается двигаться вперед без посторонней помощи, так и будет. Мне хочется уважать себя за то, что я смогла что-то создать в этой жизни своими силами.

— Я понимаю, — Минодора подняла чашку с чаем. — Давай за нас. И, конечно же, за будущие свершения.

Подруга уехала домой после обеда. Теперь у нее было много забот: две усадьбы, лавка, фабрика, матушка со своими капризами и Арсений, которому тоже требовалось внимание.

Степанида Пантелеймоновна словно бы и смирилась с положением дел, но нет-нет да пыталась иногда напомнить дочери о Борисе. Мол, вскоре выпустят его из тюрьмы. Заплатит он штраф и пускай в город возвращается. Вместе жить куда лучше, чем по отдельности. Но Дора была непреклонна.

— У Бориса есть дом, отцом завещанный. Пусть там и живет. А я наведываться туда стану. Чтобы он за старое не взялся.

А на выходных в их доме объявились нежданные гости. Это был купец Норкин Лонгин Игнатович с дочерью Соломонидой. Он молча протянул Доре закладную, которая указывала на то, что Борис задолжал ему непомерно огромную сумму.

— Имущество хотите Борискино забрать? — Минодору этот визит совершенно не удивил. Она предполагала, что примерно так и закончится барство брата.

— Нет, не хочу. У меня другое предложение, — совершенно неожиданно заявил Лонгин Игнатович. Он посмотрел на Соломониду, и та деловито кивнула, соглашаясь с отцом. — Я и штраф оплачу Борискин, и похлопочу, чтобы его побыстрее из тюрьмы выпустили. А за это он на моей дочери женится.

Минодора изумленно покосилась на Соломониду. Девица Норкина имела довольно своеобразный вид. Высокая, громоздкая, с длинными руками, заканчивающимися большими красными кистями, она выглядела угрожающе. Таким разворотом плеч мог похвастаться не каждый мужчина, и Дора даже мысленно посочувствовала портнихе, которой приходилось шить ей одежду. У девушки была квадратная, выступающая вперед челюсть, глубоко посаженные маленькие глазки, мясистый нос и черные усики над верхней губой.

— Вы знакомы с моим братом? — спросила она у Соломониды, и та, кивнув, баском сказала:

— Виделись с ним в гостях. Да и к нам он раза три захаживал, чтобы денег у батюшки просить.

— И он согласен венчаться? — в этом Дора почему-то очень сомневалась.

— Да разве у него выбор имеется? — хохотнул Лонгин Игнатович. — Вы ему передайте, что ежели он откажется на Соломониде жениться, так я обдеру его, как липку. По миру пущу. А так как всего имущества все равно не хватит на погашение долга, я еще и в суд подам.

Минодоре с трудом удавалось сдерживать смех. Вот так история! Борис загнал себя в ловушку! Что ж, пришла пора расплачиваться за свою глупость. Она еще раз взглянула на Соломониду Лонгиновну. Та нервно теребила замочек на ридикюле, и тот, естественно, не выдержал. Силища у Норкиной была, как у хорошего кузнеца.

— Я обязательно извещу Бориса о вашем визите, — вежливо сказала Дора. — Думаю, он примет верное решение.

— Примет, куда денется, — уверенно произнес купец, поднимаясь. Он повернулся к дочери и сказал: — Рыбка моя, давай, чего ты там хотела, да поедем домой.

Соломонида порылась в ридикюле и достала миниатюру, после чего протянула ее Доре.

— Передайте Борису, Минодора Васильевна. Это мой портрет. Надеюсь, он скрасит дни, проведенные им в заточении, и усилит любовное желание в ожидание встречи. До свидания.

— Всенепременно передам, — пообещала девушка. — До свидания.

Я долго смеялась после того, как подруга рассказала мне эту историю. Похоже, карма нашла Бориса Жлобина, и это оказалось куда страшнее, чем тюремное заключение. Норкина Соломонида Лонгиновна поставит Бориску на путь истинный. Или же его ждет участь замка на ее ридикюле.

Время близилось к шести вечера, и я поднялась к себе, чтобы переодеться. Павел Васильевич Загорский пригласил нас с Давидом на ужин. В доме было тихо и тепло. Дети играли в гостиной, Прасковья вязала, качая колыбель с Танечкой. Евдокия и Акулина хлопотали на кухне, а мужчины ремонтировали дверцы на буфете. Все было хорошо, и я задумалась: что такое ощущение дома? А это, по сути, духовное единство с местом жительства. Сюда хотелось возвращаться, слышать смех детей, неспешные разговоры на кухне, чувствовать ароматы пищи. Сейчас я с ужасом вспоминала свою квартиру из прошлой жизни. Светлые безликие стены, лаконичная мебель в стиле минимализма, мощная вытяжка на кухне с сияющими поверхностями… Теперь мне хотелось другого. Как было в детстве… Дом, при воспоминании о котором сладко щемило сердце. У моих детей должен быть именно такой дом. С ароматами свежей выпечки, запахом дров в камине. Зимой, под Новый год, в нем должен витать сосновый и мандариновый дух. А еще я помнила ни с чем не сравнимый аромат белья, занесенного с мороза, натопленной бани и ароматного травяного чая.

А на улице бушевала непогода. Осень еще не прошла свой путь до конца, но захватчица-зима властно вступила в город победительницей. Вечерняя темнота стала зыбкой и загадочной, будто густая вуаль.

Я стояла на крыльце, глядя на снежную круговерть, и наслаждалась морозным воздухом. За забором остановился экипаж. Хлопнула дверка, после чего послышался скрип снега под легкими шагами.

Давид взбежал по ступенькам и сжал меня в объятиях.

— Почему ты на улице?

— Решила подождать тебя на крыльце, — ответила я, вдыхая идущий от него аромат зимней свежести. — Люблю, когда идет снег…

— Если он не прекратится до утра, то я рискну предположить, что по улицам Москвы экипажи будут ездить с трудом, — в его голосе послышалась улыбка. — Мне придется преодолевать снежные заносы, чтобы добраться к тебе.

— Сейчас главное добраться до Павла Васильевича, — я взяла князя за руку и потащила за собой. — Я умираю от голода!

Как только мы забрались в экипаж, Давид притянул меня к себе, чтобы поцеловать.

— Я люблю тебя. Душа моя, моя жизнь…

Он целовал мои губы, щеки, глаза, вызывая волну нежности.

— Мне кажется, или что-то происходит? — подозрительно прошептала я. — Ты себя странно ведешь.

— Мы всего лишь едем на ужин к твоему отцу, — усмехнулся князь, усаживая меня к себе на колени. Но я не верила ему. Уж слишком хитро блестели его глаза.

Подъехав к особняку графа, я открыла дверцу экипажа и отметила, что снега нападало еще больше. Если дело так пойдет дальше, то вскоре в городе действительно образуются сугробы.

Давид вышел первым, а потом подхватил меня на руки.

— Не стоит ступать своими маленькими ножками в холодный снег, — шепнул он мне на ухо. — Я донесу тебя до ступеней.

— Что подумают слуги? — шепнула я в ответ.

— Что князь очень любит свою барышню, — он прижал меня к себе еще сильнее. — Свою русскую красавицу…

— Ты считаешь меня красавицей? — свет фонаря освещал его мужественное лицо, и я любовалась, как падают снежинки на его темные волосы, путаются в длинных ресницах.

— Вах! Только слепой не заметит этого! — возмутился князь. — Моя золотоволосая роза…

Я с удивлением слушала его откровения, немного не понимая, с чего сиятельство сегодня так романтичен. Казалось еще немного, и он станет читать мне стихи.

Граф встретил нас у дверей. Он крепко обнял меня, а потом Давида. Я обратила внимание, что он выглядел так, будто собирался на прием к самому императору. Здесь точно что-то намечалось. Но не лезть же мне с расспросами. Все произойдет само собой, а я подожду.

Когда мы вошли в столовую, я изумленно огляделась. Стол был застелен белоснежной скатертью, в начищенных до блеска подсвечниках горели свечи, а хрусталь искрился разноцветными бликами. В напольных вазах стояли белые розы, распространяя по комнате чарующий аромат. За большими окнами кружились крупные снежинки, и все было таким подозрительно торжественным… Я уже начинала догадываться, что происходит, и когда Давид вдруг подошел к Загорскому, у меня слегка закружилась голова.

— Павел Васильевич, ваша дочь является целым миром для меня. Я надеюсь провести остаток своей жизни вместе с ней. Поэтому я хотел бы попросить ее выйти за меня замуж. Для меня будет честью получить ваше благословение.

— Ты согласна стать женой его сиятельства? — Павел Васильевич посмотрел на меня. В его глазах блеснули слезы. — Господи… Я поверить не могу, что отдаю свою дочь, так и не насладившись ее обществом и вниманием…

— Я согласна, — ответила я непослушными губами. Мне тоже хотелось плакать. — Да… я хочу стать женой князя…

— Что ж… Благословляю вас, дети мои. Будьте счастливы… — граф достал из кармашка платок и приложил его к глазам. — Пусть жизнь будет благосклонна к вам…

Тем временем Давид подошел ко мне и, взяв мою руку, надел на палец кольцо.

— Люблю тебя…

— И я люблю тебя, — выдохнула я, чувствуя себя такой счастливой, что даже было больно в груди. — Как же я люблю тебя…

— Позвольте и нам поздравить вас…

Я изумленно обернулась, услышав знакомый голос. Слезы застилали глаза, и мне пришлось взять у Павла Васильевича платок. О Боже…

В нескольких шагах от нас стояли госпожа Хатуна, старая Кэто и Нино. Что они делают здесь?!

А еще в комнате находился незнакомый молодой мужчина. Он был высоким, с приятным открытым лицом и удивительно красивыми вьющимися волосами цвета воронова крыла.

Давид обнял своих родственниц, после чего они неуверенно шагнули ко мне. Я всегда считала, что людям нужно давать второй шанс, поэтому позволила заключить себя в объятья.

— Поздравляю, девочка, — прошептала Хатуна. — Будь хорошей женой моему внуку.

Кэто обняла меня, а потом заглянула в глаза.

— Ты сильная. Семья всегда сможет положиться на тебя. Это дорогого стоит. Береги Датико.

Нино выглядела какой-то потерянной. Она вяло улыбнулась мне, но с ее уст не слетело ни единого слова.

— Познакомьтесь. Это Филипп Легран, мой воспитанник. Он приехал вчера вечером. — Павел Васильевич подвел к нам молодого человека. — Я был дружен с его отцом, но, увы, из-за несчастного случая Филипп остался сиротой. С пяти лет он жил в моем доме. Сейчас Филипп отличный винодел. У него огромные виноградники и свое производство.

— Рад познакомиться, ваше сиятельство, мадемуазель, — Филлип склонил голову перед князем, а мне поцеловал руку. У него была прекрасная русская речь с легким акцентом. — Примите мои поздравления.

Вся наша компания переместилась за стол, у которого слуги уже разливали шампанское. Давид не отпускал мою руку, и от тепла его ладони по моему телу разливался сладкий жар, заставляя сердце учащенно биться.

А еще я заметила, как смотрит Нино на Филиппа. Девушка бросала на молодого человека восхищенные взгляды и ужасно краснела, стоило ему повернуть голову. Но с его стороны не было видно даже капли заинтересованности. Держался он с благородством, говорил умные вещи и вообще производил впечатление очень положительного, знающего себе цену мужчины. Но это было и не удивительно. Сколотить в столь молодые годы капитал мог человек с недюжинным умом.

— Похоже, всем придется остаться в моем доме до утра, — граф отошел от окна и весело посмотрел на нас. — Там разыгралась настоящая вьюга.

Я подняла глаза на князя, желая, чтобы он понял, что скрыто в этом быстром взгляде. Он понял, и в его глазах вспыхнул ответный огонь.

Этой ночью для меня окно спальни стало путеводителем в другой мир… Я сидела на широком подоконнике и смотрела на белую мглу, мечущуюся за окном. А ведь в этой жизни все возможно… Можно мечтать и верить в чудеса…. Можно идти за своими желаниями Главное — не бояться! Снег всегда дарил мне безмятежность и спокойствие, он скрадывал горе, девичьи тревоги, дарил надежду. Время остановилось, каждая снежинка стала частичкой вечности. И когда в дверь тихо постучали, я уже знала, кто это.

Давид вошел в комнату. В золотистом свете свечей его немного жесткий образ приобрел мягкие черты. Князь смотрел на меня своими черными глазами, словно желая запечатлеть мой образ перед тем, как между нами все изменится навсегда.

— Подойди ко мне, — в его низком голосе слышалась легкая хрипотца.

Я соскользнула с подоконника и, ступая на носочках, подошла к нему.

— Да, ваше сиятельство…

— Стань ко мне спиной, — попросил он, пожирая меня глазами.

Медленно отвернувшись от него, я вдруг подумала, что не чувствую стеснения, стоя перед мужчиной в нижней юбке и корсете. Он был моим.

Что-то холодное коснулось моих ключиц, и я вздрогнула.

— Тише… тише, душа моя… — прошептал Давид, лаская мое ухо своим дыханием. — Это всего лишь украшение.

Я опустила голову и не смогла сдержать восхищенный возглас.

— Давид, оно прекрасно!

— Это подарок Кэто, — улыбнулся он. — А еще вот это.

Перед моими глазами появилась его раскрытая ладонь. На ней лежали серьги с голубыми камнями.

— И колье и серьги принадлежали свекрови старой Кэто. Она хочет, чтобы они теперь принадлежали тебе.

Я коснулась прохладных камней, а потом надела серьги. Они тяжелыми каплями скользнули по моей шее.

— А я хочу принадлежать тебе, — прошептала я, развязывая шнурки нижней юбки. — Навсегда.

Тонкое препятствие с тихим шорохом упала на ковер, а я тут же оказалась прижатой к сильной груди князя.

Снег валил всю ночь, и казалось, будто улицы посыпаны сахарной пудрой. Все переливалось под лучами яркого солнца, превратив окружающий мир в волшебную сказку. Женщины Эристави ехали в своем экипаже по уже расчищенной улице. С самого утра по ней ездили специальные катки на конной тяге. Госпожа Хатуна смотрела в окошко, старая Кэто сидела с закрытыми глазами, словно задремав от мерных покачиваний.

А вот Нино чувствовала себя уже намного увереннее. После ужасного происшествия в оранжерее с ней никто не разговаривал. Ее никто не отчитывал, не ругал, и Нино даже начала переживать. Но потом девушка расслабилась. Что ей сделают? Да ничего. Ну, отвезут в деревню, заставят жить там некоторое время. Все равно ее нужно вывозить в свет. А это значило, что затворничество не будет долгим. Впереди рождественские балы. Пришло время быть ласковой с бабушками. Они простят.

— Бэбиа, а вы заметили, какой симпатичный воспитанник у его сиятельства? — Нино прильнула к Хатуне, ласкаясь, словно котенок. — У него очень благородное лицо. Интересно, все французы такие?

— Да, он замечательный молодой человек. Умные глаза, хорошие манеры. Он уже богат в таком молодом возрасте… Что сказать… избраннице Филиппа Леграна очень повезет, — сказала Хатуна, обнимая внучку. — Но ты ведь не просто так это говоришь, правда?

— Мы могли бы пригласить его к нам на обед, — девушка заглянула ей в глаза. — Ну, пожалуйста… Бэбиа…

Нино бросила быстрый взгляд на старую Кэто, которая сидела напротив с каменным лицом. Она никак не могла растаять! Что за характер?

— Зачем нам приглашать его? Вряд ли вы когда-то еще встретитесь, — сказала Хатуна, и девушка недоуменно хлопнула ресницами.

— Почему?

— А потому что ты уже достаточно опозорила нашу семью своим поведением. Хватит экспериментов, Нино. Филипп Легран слишком хорош для тебя. Храни его Господь от твоего внимания, — женщина все так же ласково обнимала внучку, но ее тон был более чем холодным. — Закончим этот разговор. У меня есть для тебя новость. Сегодня должна приехать твоя тетушка Нанули, если, конечно, ее не задержала в пути непогода.

— Кузина отца? — удивилась Нино, обиженно глядя на Хатуну. Ей не понравились ее слова. — Зачем она здесь?

— Что значит: зачем? — женщина строго посмотрела на внучку. — Мы приглашали ее еще в августе. Нанули гостила у наших родственников в Астрахани, а после того, как я написала ей, отправилась в Москву.

Экипаж подъехал к особняку Эристави, и Хатуна похлопала Нино по плечу.

— Она будет рада видеть тебя, дорогая.

Тетушка Нанули Кварцхелия действительно уже находилась в особняке. Ее громогласный голос было слышно по всему дому, и Нино раздраженно скривилась. Родственница всегда вела себя шумно, курила вонючий табак. Девушка немного стеснялась ее. Семья тетушки Нанули разводила овец и коров. У них было очень много земель, но они никогда не имели благородных манер. Несмотря на их богатство, Нино считала семью Кварацхелия недостойной их княжеского рода. Об этом она никому не говорила, но думала именно так. Деревенщина! Когда ей было двенадцать лет, все семейство приехало в гости, и Нино с ужасом рассматривала дочерей тетушки Нанули. Простые темные платья, гладко зачесанные волосы, бесконечная скромность с раздражающим взглядом в пол…

— Мои дорогие! — воскликнула тетушка, когда они вошли в гостиную. — Я жду вас со вчерашнего вечера! Слуги сказали мне, что вы уехали с визитом!

Женщины тепло обнялись, и даже старая Кэто повеселела.

— Мы приняли предложение графа остаться на ночь из-за непогоды, — объяснила Хатуна, морщась от дыма ее трубки. — Как ты добралась? Все хорошо? Вай-мэээ, хватит курить, Нанули! Ты похожа на паровую машину!

— Что со мной может случиться?! А курить я не брошу до гробовой доски, и ты это прекрасно знаешь! — фыркнула Нанули, поворачиваясь к Нино. — А вот и моя красавица! Ну, иди же, обними тетушку! Какая ты взрослая!

Она сжала девушку в крепких объятиях, и та выдохнула с облегчением, когда женщина оставила ее в покое. Госпожа Нанули была полной подвижной дамой чуть за шестьдесят. У нее были седые волосы, круглое лицо с ярким румянцем и рот-бутончик, в котором торчала неизменная трубка. Но впечатление эдакой тетушки-добрячки было обманчивым. Глаза Нанули выдавали ее истинную природу. Властная, требовательная, с мужским характером, она держала в руках всю свою семью, включая мужчин.

— Я очень рада видеть вас, госпожа Нанули, — с кислой миной произнесла Нино, желая побыстрее подняться в свою комнату. — Как ваше здоровье? Как дядюшка Рубен?

— Девочка моя, я переживу всех! У нас очень чистый воздух, который дарит здоровье и долголетие! Не то, что у вас в городе! Рубен выдал замуж нашу младшую Лали и теперь ждет внуков! Ему мало пятерых! Вах, какой у меня зять! Сидит в седле, как бог! — гордо заявила женщина, потрепав ее за щечку. — Ну что, ты готова поехать на родину своих предков, моя козочка?

Нино похолодела. Кровь отлила от ее лица, и она даже покачнулась от неожиданности. Ее взгляд метнулся к Кэто и Хатуне, но те бесстрастно наблюдали за происходящим. Да ведь это же их рук дело!

— Я… я… я не могу! — воскликнула девушка, пятясь от госпожи Нанули. — Я не хочу! Зачем мне ехать куда-то?!

— Можно мы поговорим наедине? — тетушка посмотрела через плечо на своих родственниц.

— Конечно, дорогая, — кивнула Кэто. — Мы с Хатуной пойдем переоденемся в домашнее. А потом выпьем чаю.

Они ушли, а госпожа Нанули указала Нино на кресло.

— Присядь, девочка.

Девушка с недовольством опустилась в кресло. Но выражение ее лица не осталось незамеченным.

— Послушай меня, девочка, — тетушка присела напротив, прожигая девушку пристальным взглядом. — Я получила письмо Хатуны и пришла в ужас от того, что она написала. Так дело не пойдет… Пора бы спуститься на землю. Слишком много воли тебе дали!

— Мы сами разберемся… Своей семьей… — дрожащим голосом ответила Нино. — Это наше дело…

— Если Кэто и Хатуна решили, что это уже и мое дело, то спуску я тебе не дам, — женщина поднялась и угрожающе склонилась над ней. — У тебя есть два дня, чтобы собрать вещи. Не переживай, там будет чем заняться.

Задыхаясь от ужаса, Нино вскочила и побежала прочь из гостиной. Она взлетела по лестнице, развернулась и налетела на старую Кэто.

— Я прошу вас! Только не это! Отправьте меня в деревню! — взмолилась девушка, падая на колени и цепляясь за юбки прабабки. — Бэбиа! Я там умру! Вместе с овцами!

— Принимай достойно свое наказание. Ты из рода Эристави, — старая Кэто отодвинула ее от себя и гордо прошествовала мимо.

Нино поняла, что уже ничего ей не поможет. Никто не собирался прощать ее, никто не поддался на уловки. Теперь это был действительно конец.

— Нино Эристави! Немедленно вернись в гостиную! — раздался разгневанный голос тетушки Нанули. — Немедленно, капризная девчонка! Я займусь твоим воспитанием!

Госпожа Хатуна тоже слышала этот окрик, сидя в своей комнате. Ей было стыдно и неприятно… Это они с Кэто не справились с воспитанием Нино, а теперь перекладывают это на чужие плечи. Позор… Позор… Но лучше признать свои ошибки и исправить их, чем смотреть, как их внучка превращается в чудовище…

Приближалось Рождество, и за это время случилось многое, о чем мне бы хотелось рассказать. К великой радости нашего семейства, министерство одобрило прошение. На моем производстве появились первые работницы, смешивающие ароматы по моему «рецепту». Много времени я проводила в цеху. Первое время нужно было наблюдать за женщинами, чтобы они не допускали ошибок. Найти разбирающегося в парфюмерии управляющего оказалось не так просто. Или приглашать из-за границы, или, как говорил товарищ Огурцов: «Бабу Ягу со стороны брать не будем. Воспитаем в своем коллективе»[33].

Рано утром и перед сном мы с Наташей занимались гимнастикой, которая вкупе с массажем давала отличные результаты. Плюс баня и обертывания. Девушка уже могла стоять без посторонней помощи, что было невероятным успехом. Нам предстояло еще пройти большой путь, но это лишь добавляло энтузиазма. Ее супруг должен был приехать к праздникам. Даже в письмах Наташа не упоминала о наших занятиях и запретила делать это своей семье. Ей хотелось удивить его. А мне казалось, что я хочу этого больше, чем сама Наташа. Она заслуживала семейного счастья.

Минодора же, несмотря на свое положение, вела активный образ жизни. Она занималась фабрикой, что, кстати, у нее прекрасно получалось. Способности Василия Гавриловича к предпринимательству передались ей в полной мере. Если бы не предвзятое отношение к женщинам в этом мире, наверное, много отцов ввели бы в свое дело дочерей.

Дора продолжала правильно питаться, двигаться, насколько это было возможно и безопасно для беременной. Она просто поражала меня своей силой воли. У Минодоры Васильевны было большое будущее. Девушка даже внешне изменилась в лучшую сторону. Решительный взгляд, уверенные движения без лишней суеты. Красивая элегантная прическа и отсутствие нелепых буклей, скрывающих высокий лоб. Степанида Пантелеймоновна уже не пыталась помыкать дочерью. Она притихла, а после венчания Бориса совсем успокоилась. Свадьбу организовали быстро, без лишних глаз, как только Жлобин принял предложение купца Норкина.

Обвенчались молодые на Филиппов день или, по-народному, Куделицу. После чего отбыли в дом Лонгина Игнатовича. Соломонида цвела, будто майская роза, а вот Борис походил на барашка, которого ведут на заклание. Но, по крайней мере, у него хватило ума сообразить, что женитьба на барышне Норкиной лучше, чем позор и судебное разбирательство.

Парикмахерская тоже жила своей новой жизнью. Никита Мартынович с Акулиной оказались способными учениками и теперь могли самостоятельно обслуживать клиентов. Дядюшка следил за девушкой, помогал ей, так как опыта у него было все-таки больше. Но и Акулина не пасла задних. Она так лихо взялась за дело, что я даже прочила ей карьеру знаменитого во всей Москве парикмахера. У девушки явно имелся талант.

Граф Загорский выписал ей и Селивану вольную, так как пока он являлся хозяином усадьбы Черкасовых. Теперь девушка могла спокойно заниматься делом, не оглядываясь на свое положение.

А еще Павел Васильевич написал прошение императору, чтобы ему было позволено признать Елену Федоровну Волкову, то есть меня, своей дочерью. Как он объяснил, такие прошения удовлетворялись, если родители после рождения ребенка обвенчались и теперь находились в законном браке. Ну а в таких случаях, как наш, все было намного сложнее.

— Его Величество благоволит мне, поэтому будем надеяться на положительный результат, — успокаивал меня граф, хотя это мне не требовалось.

— Я вполне могу и дальше жить Еленой Волковой, обычным парфюмером, а не графской дочерью, — ответила я. На что он сразу же обиделся.

— Это важно мне. Я хочу всех привилегий для своей дочери! Давай больше не будем обсуждать этот вопрос! Прошу тебя!

Князь Эристави, отец Давида, находился на лечении в Кисловодске. У его сиятельства шалило сердце, поэтому он отсутствовал на нашей помолвке. Но мой будущий свекор передал свои поздравления письмом. Свадьбу мы назначили на Зимний мясоед, потому что это была пора свадеб. Она начиналась через несколько дней после Рождества и заканчивалась Масленицей. Как объяснила Прасковья, эти несколько недель называли «свадебник». Церковных праздников в это время нет, поэтому родители незамужних и неженатых детей активно сватали своих чад, а также играли шумные свадьбы.

— Кстати, дворяне стараются венчаться именно зимой, — Давид улыбнулся, поглядывая на меня. — В это время на свадебном торжестве они могут показать себя во всей красе. Столы ломятся от заморских яств, для гостей выступают знаменитые певцы и лицедеи. Но самое главное, от обилия соболиных мехов и драгоценных камней рябит в глазах! Разве летом возможно устроить такое?

— У нас должна быть скромная свадьба! — я не собиралась позировать перед аристократами в дорогом наряде и драгоценностях. Стоять перед ними, когда они моют мне кости… О нет… — Этот праздник для нас двоих.

— Я совершенно не против, — согласился князь. — Не зря ведь это «таинство венчания». Мне тоже хочется смотреть тебе в глаза и слышать твое дыхание, а не любопытные перешептывания за спиной.

— А как же Нино? Ее тоже не будет на нашей свадьбе? — я никогда не лезла в дела их семьи и впредь не собиралась этого делать. Но она все-таки сестра Давида. — Ей, наверное, очень плохо вдалеке от родных людей.

— Она приедет вместе с семейством Кварцхелия и отправится с ними обратно, — ответил Давид. Улыбка сползла с его лица. — Неужели ты думаешь, что бедняжку Нино заставляют там доить коров и стирать белье в реке? Душа моя, Кварцхелия — замечательная семья. Их дети уважают своих родителей. Девушки очень скромны и образованы. Для них выписывались лучшие учителя. Тетушка Нанелия очень любит своих детей и никогда не обидит Нино. Пусть она побудет в обществе своих кузин, ей это не повредит. Узнает обычаи своей родины. Нино должна почувствовать разницу.

— Ты больше не станешь искать ей мужа? — с одной стороны, я понимала князя. Он жил в этом времени и поступал, как того велят правила. Было бы странно ожидать, что Давид позволит Нино жить так, как ей заблагорассудится. Но в то же время мне было жаль взбалмошную девчонку, которой дали слишком много воли, а потом бросились требовать от нее послушания.

— Пока нет, но без этого не обойтись. Ты ведь понимаешь? — князь внимательно смотрел на меня. — Что бы ты сделала на моем месте?

— Ты позволишь мне поразмышлять над этим? — попросила я. — Если, конечно, для тебя имеет значение мое мнение.

— Имеет. Ты слишком много сделала для того, чтобы твое мнение имело значение, — сказал князь. — Я выслушаю любое твое предложение.

Идею мне подала Минодора. Мы с ней ехали на фабрику, когда подруга вдруг сказала:

— Я решила заняться благотворительностью.

— Это прекрасно, — поддержала я ее. — Кому именно ты хочешь помогать?

— На Донской улице появился приют для призрения дряхлых и неизлечимо больных женщин, — ответила Дора. — Его основала княгиня Щербатова Софья Степановна. Она собрала вокруг себя дам из аристократических семей, благотворителей, врачей… Чудеснейшая женщина! Может, слышала о Дамском попечительном обществе о бедных?

— Нет, не слышала. И ты хочешь предложить свою помощь им? — я вдруг вспомнила о Нино. Ей было бы полезно заняться чем-то подобным. Но все же были нюансы… Молоденькой девочке незачем посещать такие места, как приют для неизлечимо больных. Рановато ей видеть ужасы реальной жизни.

— Да, мне кажется это правильным, — ласково улыбнулась Минодора. — От меня не убудет, а кому-то моя помощь может спасти жизнь.

— Скажи, а у княгини Щербатовой еще есть какие-нибудь заведения для помощи людям?

— Да… богадельни для призрения престарелых женщин, приюты для бездомных женщин с детьми, школы для обучения детей бедных родителей, — стала перечислять подруга. — Она всем помогает.

Школы для обучения детей бедных родителей… А ведь это хорошая мысль!

Своими размышлениями я поделилась с Давидом в следующую нашу встречу. Князь выслушал меня, не перебивая, а потом сказал:

— Вот только я сомневаюсь, что Нино захочет заниматься этим. Сестра очень капризна и посмею предположить, что она даже не подозревает о существовании таких приютов. Это слишком далеко от нее. Другой мир.

— Мы можем попробовать. Возможно, ее мировоззрение поменяется, — я все-таки надеялась, что у Нино в душе зазвенит та самая струна. — Нужно использовать все возможности. Я считаю, что у каждого человека в жизни рано или поздно происходит перелом во взглядах, установках и восприятии окружающего мира.

— Что ж, если ты так считаешь, то пусть будет по-твоему, — дал свое согласие Давид, но тут же добавил: — Но это не отменяет ее ссылки. Нино пробудет у тетушки Нанули до весны.

— Конечно, пусть побудет. Она должна соскучиться по дому, — я уже мысленно накидала себе несколько вариантов, где можно использовать энергию Нино в добрых целях. Школа и приют с брошенными младенцами. Такие тоже имелись под опекой княгини Щербатовой. — Мне кажется, Нино может понравиться с детьми. Возможно, ей захочется давать уроки в школе.

Я видела, что князь относится к этой идее скептически, но сдаваться не собиралась. Не в моих правилах поддаваться на всякие упаднические настроения.

— Вижу, ты настроена решительно, — улыбнулся Давид, обнимая меня. Мы прижались друг к другу и замерли, наслаждаясь моментом. Князь вдохнул аромат моих волос, после чего задумчиво произнес. — Я обожаю твои духи… Иногда мне кажется, что они мерещатся мне повсюду… Этот легкий шлейф сандала…

Он вдруг взял меня за плечи и заглянул в глаза.

— Что? — настороженно поинтересовалась я.

— Ты случайно не была в загородной усадьбе Жлобиных в тот день, когда там арестовали контрабандистов? — Давид не сводил с меня своих темных пытливых глаз.

— Я?! Почему я там должна была быть? — я вполне искренне изобразила удивление. — Странный вопрос. Вряд ли бы ты не заметил меня.

— Так-то оно так, но твой аромат очень необычен. Он отличается от других духов, — князь приподнял бровь, словно ожидая от меня реакции на эти слова. — Когда в дом ворвался Мамука с полицейскими, я так явственно почувствовал сандал, что даже бросился искать тебя.

— Нет, нет… тебе показалось, — я прижалась щекой к его груди, закусив губу. Вот ведь какой внимательный ко всему! Похоже, Давида мучили эти подозрения очень долгое время.

— Обманщица… — князь поднял мою голову, взяв за за подбородок. — Ты была там. Мне все рассказал Прохор в тот день, когда тебя выкрал Жюль. А потом и он сам признался в участке…

— И ты молчал все это время? — возмущенно воскликнула я. — Очень на тебя не похоже!

— Я хотел устроить тебе хорошую выволочку! Но потом понял, что это ничего не изменит. Ты такая, какая есть и у меня не выйдет сделать из тебя нечто совершенно противоположное. Если только сломать, но таких намерений у меня точно нет. В конце концов, я всегда буду спокоен за наших детей, когда придется куда-то уехать. Но все-таки у меня была надежда, что ты сама признаешься.

— О не-е-ет… я умею хранить свои тайны, — засмеялась я. — И чужие, кстати, тоже.

— Прошу тебя, будь осторожнее, — попросил Давид. — Я слишком люблю тебя.

Князь принимал меня, и это было безумно приятно. Возможно, я попала сюда действительно для того, чтобы изменить что-то? Самую маленькую каплю, которая возможно всколыхнет волну. Ведь ничего не бывает просто так.

Свадебное платье мне шила портниха Клавдия Прокопьевна Паучкова. Мы с Минодорой долго сидели над журналами мод, но я никак не могла определиться с выбором фасона. Мне не хотелось чего-то вычурного, но и побыть настоящей невестой я мечтала с детства.

Когда я объяснила портнихе, чего именно желаю, она сразу же поддержала меня, похвалив за хороший вкус. В моем свадебном платье должен быть высокий корсет, обшитый, как и рукава, широким кружевом. Высокий — значит, без декольте и с длинными рукавами, что казалось мне очень уместным в холодную погоду. Для свадебного наряда я выбрала белый королевский атлас, переливающийся матовым благородным блеском. Он нежно касался кожи и мягко струился вниз, окутывая мои бедра, словно цветок белоснежной лилии. Я не хотела чересчур пышную юбку, считая, что аккуратная выглядит намного элегантнее.

Фату мне подарил Павел Васильевич, и я сразу же влюбилась в нее. Она была из брюссельского кружева ручной работы. Нежная, практически невесомая, настоящее произведение искусства!

А дети ждали Рождества, втайне мечтая, чтобы сбылись их самые заветные желания. Им можно было только позавидовать, ведь подарки для них готовили все, включая графа.

Ранним субботним утром Прошка вбежал в дом и звонким голосом крикнул:

— Елочный базар открылся!

Машутка моментально оживилась, взглянула на меня умоляющим взглядом.

— Мамуся, можно на елочки посмотреть?

Отпускать детей одних я не хотела, поэтому мы решили пойти туда, вечером всей семьей. Для домочадцев это было настоящим развлечением и когда мы оказались на главной улице, я поняла почему. В витринах кондитерских уже стояли елки, украшенные яблоками и грушами, сахарными и шоколадными фигурками! Покрытыми сусальным золотом грецкими орехами и безумно дорогими мандаринами!

Горожане тоже украшали свои дома. Они наливали в блюдца конопляное масло, добавляли скипидар и расставляли на ровной поверхности там, где не было сильного ветра. А еще я обратила внимание, что некоторые из них связывали шнуром разноцветные бутылки и развешивали на оградах и фасадах домов.

— Зачем они это делают? — спросила я у Никиты Мартыновича, и тот удивленно посмотрел на меня.

— Да разве ты в первый раз такое видишь? — я кивнула и он объяснил: — Их зажигают с помощью специального шнура. Красиво, да мороки много. Каждое утро слугам приходится очищать бутылки от нагара, и заново заправляли их смесью!

Так вот ты, какая прародительница гирлянд!

Под пушистым снегом, медленно кружащимся под фонарями, мы дошли до елочного базара и будто оказались в настоящем лесу! Елок было так много, что рябило в глазах. Рядом с ними топтались продавцы — угрюмые мужики в тулупах с белыми от инея усами. Горели костры, прохаживался праздный народ и остро пахло свежей хвоей.

— И сколько за дерево просишь, голубчик? — дядюшка подошел к одному из продавцов. — Вот за это, самое пушистое?

— Три рубля, — ответил тот и сплюнул в снег. — Ель хорошая. Со всех боков красивая! Ровнёхонькая!

— Загнул ты, однако! — зацокал языком Тимофей Яковлевич. — Три рубля!

— Не хочешь, не бери! — обиделся тот. — Проходь мимо!

Я хотела было сказать ему, что сама расплачусь, но дядюшка удивил меня. Он достал из кармана деньги и протянул их мужику.

— Да как это не бери?! У меня детей полон дом! Вот еще двадцать копеек, пущай мальцы твои ее к самому дому принесут!

— Другое дело! А ну, Мишка, Гришка, за дело! — радостно приказал своим сыновьям мужик. — И чтоб ни одна веточка не помялась!

Машутка повизгивала от радости, бегая вокруг меня, а Прошка умчался показывать мальчишкам дорогу к нашему дому.

— Елку ведь еще и украсить надобно! — проворчала Прасковья, поглядывая на Танечку, лежащую в коляске. Ее нам подарил князь, как только установился снежный покров. Она была на полозьях. — На одни игрушки рублёв двадцать выкинуть? Дорого это!

— Орехами да яблоками украсим! — весело ответила ей Евдокия, подмигивая дядюшке. — Чево скажешь, Яковлевич?

— Как скажешь, ясочка моя, — ответил тот и мы с Акулинкой перекинулись быстрыми взглядами. О, как! Между ними что-то есть? Ну, дядюшка… Ну, жених!

Ель установили в гостиной, и она моментально наполнила комнату терпким ароматом смолы. Запах детства, от которого на душе становилось светло и радостно. Вскоре на ней появились румяные яблоки, пряники, сквозь которые мы продели крепкую нить, леденцы, усыпанные розовыми и белыми сахарными крупинками. В общем, все то, что я купила в кондитерской на обратном пути, пошло на украшение лесной красавицы.

Но этим дело не закончилось. Приехал Павел Васильевич и привез настоящие елочные игрушки. Он заказал их из Германии еще осенью. Это были разноцветные шары из тонкого стекла, фигурки животных, звезды и серебристые сосульки.

Дети пришли в восторг, увидев такую красоту. Машутка даже спрятала ручки за спину, боясь прикоснуться к хрупким игрушкам. Прохор же просто сел на пол и долго рассматривал их, подолгу не сводя глаз с каждой.

Нашу семью желали видеть на Рождество и в особняке графа, и, конечно же, у князя. Но я вежливо отказалась от всех предложений. Мне хотелось провести этот праздник в своем доме. Скоро я уйду отсюда навсегда. Но во мне светлым огоньком трепетало чувство привязанности к месту, приютившему всех нас.

Когда дом затих, окутанный медленно падающим снегом, я прошлась по комнатам, пробуждая в памяти картины из прошлого. С того самого момента, когда я в первый раз переступила порог старого дома. На моих глазах выступили слезы, а на губах появилась улыбка. За короткий отрезок времени здесь прошла целая жизнь со своими радостями и печалями.

Этот дом должен принадлежать Танечке. Вернее, то, что я хотела сделать на этом месте. Магазин парфюмерной продукции. Парикмахерская с аптекой тоже останутся здесь. Вот только стоило подумать об их расширении. Если купить соседний пустующий участок, то все получится. Со временем маленькая цирюльня Волкова могла превратиться в настоящий модный салон. Об этом уже пришла пора подумать, потому что клиентов у нас хоть отбавляй: иногда часы приема были расписаны на неделю вперед.

Я опустилась в кресло, глядя на посверкивающие в отблесках пламени елочные игрушки. Мне хотелось создать настоящую империю, в которой найдется место всем детям. Они должны были быть обеспечены, крепко стоять на ногах и не бояться за свое будущее.

У нас с князем тоже появятся дети, но за их будущее я не переживала. Они уже родятся с серебряной ложкой во рту. А вот то, что создано мной, должно перейти Танечке, Прохору и Машутке.

Когда в камине громко затрещало догорающее полено, рассыпаясь алыми головешками, я уже спала. Теплая темнота, пропитанная ароматом хвои, укачала меня, будто волшебная колыбельная из счастливого детства.

…Почему так холодно? Какой ледяной ветер… Неужели где-то открыто окно? Эти мысли закружились вихрем в моей голове. Странное чувство невесомости было пугающим. Я медленно открыла глаза и чуть не закричала, обнаружив, что нахожусь во вполне современной обстановке. Черное пятно телевизора на стене, пластиковые окна, за которыми под большим фонарем кружились крупные снежинки… Что это?! Страх удушливой волной затопил каждый уголок моей души. Не-е-ет… только не это! Нет!

И тут я заметила в полумраке комнаты темный силуэт, сидящий на диване. От него веяло такой пустотой и страданием, что у меня больно кольнуло внутри. Этот человек… я знала его… Махмуд!

— Послушай меня. Тебе нужно прекратить думать об Ольге. Так нельзя! Ты это понимаешь?!

Знакомый голос раздался позади меня, и я резко обернулась. Тренер Махмуда Гаджи Алиевич! Он прошел мимо меня, будто не замечая, после чего опустился на диван рядом с моим бывшим возлюбленным.

— Ты ни в чем не виноват! Ольга упала сама! Это подтвердили свидетели! Сколько уже можно?!

— Я виноват, что испортил ей жизнь… Мне нужно было оставить ее в покое! Она умерла из-за меня! — это был не голос, а рык больного животного. — Зачем?! Зачем я пошел к ней в тот день?! Ольга осталась бы жива!

— Так бывает… Разве ты мог предположить, что ваш разговор закончится таким трагичным образом? — Гаджи Алиевич обнял его за плечи. — Хватит терзать себя. Нужно жить дальше. Возьми себя в руки, ты ведь мужчина! У тебя есть жена и скоро родится ребенок!

Я слушала их разговор и не понимала, о чем они толкуют. Мужчины не видят меня, потому что я умерла?

И тут в голове ярким всполохом пронеслись воспоминания. Это было похоже на то, будто меня кто-то ударил в затылок.

Вот Махмуд, доказывающий в своей грубоватой манере, что я все равно остаюсь его женщиной, и никакая женитьба этого не изменит. Мы выясняем отношения, я выталкиваю его из квартиры. На лестнице испуганно застыла молоденькая соседка с верхнего этажа, за ней пожилая учительница Надежда Алексеевна.

— Извините! — говорю я им, а потом закрываю дверь, не слушая гневных речей Махмуда.

В душе все клокотало от гнева, руки тряслись от желания свернуть ему шею. И тут мой взгляд падает на букет шикарных роз, оставленных им на тумбочке. Схватив его, я снова выскочила в подъезд, желая швырнуть цветы в лицо бывшего. Он уже спустился на один пролет ниже, и я побежала за ним, не обращая внимания на соседок. На ступеньке лежала обертка от шоколадки, и гладкая подошва домашних тапочек заскользила по ней. Последнее, что я увидела: как из-за железных прутьев перил на меня смотрят полные ужаса глаза Махмуда. Боль в голове разлилась нестерпимым жаром, а потом навалилась темнота.

— Соберись! Соберись же, наконец! — ворвался в мои воспоминания твердый голос Гаджи Алиевича. — Ложись спать, а завтра начинай новую жизнь! Возвращайся, Махмуд! Иначе скоро будет поздно!

Он поднялся, прошел мимо меня, а через минуту в коридоре хлопнула входная дверь.

Я же не могла пошевелиться, оглушенная воспоминаниями. А еще той болью, которая исходила от большого мужчины. У меня не было к нему ненависти, я не желала ему зла… Скорее даже наоборот. Вот только зачем я здесь? А может…

Почувствовав непреодолимое желание оказаться рядом с Махмудом, я дернулась вперед, и мое невесомое тело понесло к нему, словно перышко.

Он вдруг поднял голову, всматриваясь в полумрак.

— Кто здесь?

Я протянула руку, чтобы коснуться его волос, и вдруг реально почувствовала их знакомую жесткость. Махмуд испуганно дернулся, а потом прошептал:

— Ольга? Это ты?

— Я. Ты слышишь меня? — мой голос звучал глухо, как будто издалека.

— О, Аллах! — он упал на колени, закрыв лицо руками. — Я схожу с ума!

— Живи… Махмуд, я хочу, чтобы ты жил. Радуйся, дыши полной грудью, люби… А у меня все хорошо…

— Прости меня! — зарыдал он, не поднимая головы. — Прости меня!

— Я прощаю. Прощаю… — сквозь слезы ответила я. — Обещай мне, что станешь хорошим отцом и мужем.

— Обещаю… Обещаю… щаю… щаю-ю-ю…

Его голос стал пропадать в шуме, похожем на воющую метель, а меня словно засосало в огромную трубу. Я летела в жутком темном холоде, глядя, как перед глазами проносятся то ли звезды, то ли такие же такие души-странники. Но мне было спокойно. Я возвращалась…

Из ледяного небытия меня выдернул вполне себе реальный шелест и тихое причмокивание. По телу разливалось тепло, изгоняя холод, в нос ударил аромат хвои.

Открыв глаза, я заметила, что под елкой кто-то копошится. Детское сопение было наполнено таким блаженством, что мои губы растянулись в улыбке. Осторожно опустившись на колени, я заглянула под хвойные лапы. Машутка лежала на полу и с наслаждением ела конфеты, которые сняла с елки.

— Мамуся? — малышка взмахнула длинными ресницами, облизывая «шоколадные» губы. — Ты не спишь?

— Пустишь к себе? — я легла рядом, и тут же мой рот оказался полон конфет.

— Мы набьем обертки ватой, — прошептала Машутка, размазывая пальцем по моему лицу шоколад. — Никто не узнает, что мы съели какавный конфект. А потом скажем, что это Букачка[34] съел! Он ведь очень противный!

— Согласна, — шепнула я в ответ. Моя душа пела от счастья. Я закрыла за собой все двери.

В Рождественский сочельник снег шел с самого утра. Снежинки медленно танцевали за окном, заряжая всех праздничным настроением. Дети не стали сидеть дома, а помчались на каток, привязав чуть ниже поясницы маленькие подушечки. Его сделал для них Селиван, залив водой пятачок на соседнем участке. Прохор вызвался учить Машутку кататься на коньках, которые им подарил Давид, и их веселые визги были слышны даже дома.

Из кухни неслись запахи готовящихся праздничных блюд, смех Евдокии, рассказывающей Прасковье какую-то веселую историю, а еще сладкий аромат сбитня. Его варила Акулинка на душистых травах, приговаривая:

Для взрослых он был алкогольный, а для детей просто сладкий с малиной.

К Рождеству завершался четырехнедельный пост, но мы, хоть и не придерживались его, в этот день решили воздержаться от приема пищи до «первой звезды». Что было очень непросто, ведь умопомрачительные запахи могли соблазнить кого угодно.

В доме уже все было перемыто, старые вещи выброшены. Осталось только принять ванну и одеться во все новое.

После обеда приехали Павел Васильевич с Филиппом. Они привезли шампанское, фрукты и много сладостей для детей. Все это пришлось спрятать, так как вкусности могли «не дожить» до праздничного ужина.

Я предполагала, что Сочельник князь проведет со своей семьей, а на Рождество приедет к нам. Но, конечно же, все случилось совсем не так.

На небе вспыхнули первые звезды, в гостиной затрепетали огоньки свечей, и стол в гостиной уже почти накрыли. Мои женщины постарались на славу. Чего только не было на нем!

Рыба заливная, пироги, вареники с капустой, запеченный карп с шампиньонами, ватрушки с творогом, соленья, кисель и, конечно же, кутья.

Все блюда были постными, потому что самый главный стол накрывался именно в Рождество, когда все возвращались из церкви. Кстати, просто так попасть в храм не представлялось возможным из-за его переполненности. Поэтому Загорский заранее похлопотал о специальных билетах на праздничное богослужение.

Когда в дверь раздался громкий стук, я даже немного удивилась. Кто бы это мог быть? В это время все находятся дома со своими родными.

Мы с домашними столпились в передней, и когда дядюшка открыл дверь, я изумленно ахнула. Это было семейство Эристави в полном составе!

Давид, его отец, госпожа Хатуна, старая Кэто, Нино. А еще тетушка Нанули с супругом Рубеном Тимуровичем и двумя младшими дочерьми Гулико и Талико.

— Мы уже одна семья, деточка! Так почему бы нам не провести Сочельник вместе? — тетушка Нанули громко расцеловала меня в обе щеки. — Дай-ка я на тебя посмотрю! Какая хорошенькая! Э-э-э, Датико, рыжая девчонка не даст тебе спокойной жизни! Я это вижу по ее глазам!

С собой шумная семья принесла вино в запечатанных глиняных кувшинах, чурчхелу, плов с орехами и сухофруктами. Хачапури с вареным яйцом внутри и соленую пшеничную кашу с луком и орехами. Это блюдо у них считалось традиционным на Рождественский Сочельник.

Пока Прасковья и Евдокия принимали одежду нежданных гостей, в дверь снова постучали.

— Батюшки… — протянула Машутка, хлопая длинными ресницами. — А ежели дом развалиться? А ежели затопчут, не приведи Господь? Я в новом платье!

— Ничего, Машутка, не боись, — успокоил ее Прошка, схватив за руку. — Пущай идут! Подарков больше принесут!

Тимофей Яковлевич открыл дверь, и в переднюю вошли Минодора с матушкой. За их спинами стоял Арсений, держа в руках две корзины с угощениями.

— Христос родился! — весело сказала румяная с Мороза Дора. — А мы к вам с кутьею!

— Славим Его! — ответила я, ощущая, как в душе поднимается волна радости. Все дорогие мне люди были рядом! Разве это не настоящий Рождественский Сочельник?

К столу пришлось принести несколько скамеек, чтобы все смогли уместиться. Гостиная моментально наполнилась смехом, громкими голосами и той самой атмосферой, которая была давно утеряна в современном мире.

Машутка сияла от всеобщего внимания. Ее тискали, целовали, кормили конфетами, а Прохор, как верный страж, наблюдал за происходящим орлиным взглядом. Танечку рассматривали с любопытством, отмечая, что она, наверное, похожа на отца. А я этого и не отрицала.

В праздничный вечер стерлись все грани. За столом словно не было ни графа, ни князя, ни бывших крепостных. Наверняка, кто-то посчитал бы это ужасным, неприемлемым, но только не в нашем доме. И это было моим достижением. Возможно, даже самым главным из всех.

Девочки Кварцхелия оказались очень милыми, воспитанными барышнями. В отличие от взрывоопасной тетушки Нанули, они вели себя скромно, обращались ко всем уважительно и производили очень приятное впечатление.

Нино тоже вела себя прилично, хотя в ее глазах все еще горел тот самый упрямый огонек. Но это не было чем-то плохим. Девушка все-таки должна иметь характер, но только не норов. Однажды я услышала поучительную притчу, и она как нельзя лучше подходила Нино.

«Один норовистый конь как-то перекусил удила, сбросил всадника и понесся куда глаза глядят, не разбирая дороги. Думал конь, что наконец-то вырвался на свободу, но не заметил впереди пропасти и свалился с обрыва вниз. Так же бывает и с душой человеческой. Стоит выбросить человеку из своего сердца Бога и совесть, начинает он лгать, завидовать, злобствовать и превозноситься. И не замечает, что впереди его неминуемо ждет пропасть. А начинается все с гордыни, когда человек позволяет себе «взбрыкнуть», проявив свою норовистость».

Я обратила внимание, что она бросает взгляды на Филиппа Леграна. Молодой человек явно нравился Нино. Но, наблюдая за ними, я заметила еще кое-что.

Воспитанник графа не обращал внимания на красавицу княжну. Он не сводил глаз с Акулины. Девушка была чудо как хороша в новом платье нежно-голубого цвета. Ее головку украшала корона из кос, а щечки покрывал милый румянец.

Так, так, так… Нужно поговорить об этом с графом. Я не позволю обижать Акулину.

— А можно мне колядку спеть? — Прохор подошел ко мне и заглянул в глаза. — Одну.

— Спой, конечно, — позволила я, но когда мальчишка взобрался на стул, в душе появились сомнения. Прохор мог учудить все что угодно. Причем абсолютно не имея никакого злого умысла.

Все с интересом повернулись к нему и он, радостно улыбаясь, запел:

Тетушка Нанули начала хохотать, а у меня загорелись щеки. Вот же маленький прохвост! Ну я тебе задам!

На нашем с Давидом венчании присутствовали только близкие люди. Мои домочадцы: Минодора, тетушка Нанули со своим семейством, судья Алпатов с супругой, а еще Наталья со своим мужем. Она уехала на праздники домой, а в Рождество вернулся ее муж. Он хотел сделать сюрприз, а получилось, что сюрприз ему сделала Наталья. Мужчина не поверил своим глазам, когда она поднялась со своего кресла. И глядя на них, я точно знала, что в этой паре все будет хорошо.

Родители не присутствовали на венчании, так как им положено было ждать молодых дома для благословения. Давид взял шафером Мамуку, а моей подружкой стала Акулина.

Мое сердце трепетало от переполняющих его чувств, когда мы с князем вошли на середину храма с зажженными свечами в руках. Они излучали тот самый духовный свет таинства, от которого в душе звенели серебряные колокольчики. Впереди нас шел священник с кадилом, а хор после каждого стиха высокими голосами запевал: «Слава Тебе, Боже наш! Слава Тебе!».

Мы встали на разостланный у ног белый плат. Перед нами был аналой, на котором лежали крест, Евангелие и венцы.

— Имеешь ли ты, Давид Эристави, искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть мужем Елены Волковой, которую видишь здесь перед собою? — обратился священник к князю.

— Имею, честный отче, — ответил он.

Таким серьезным я Давида еще никогда не видела. На лице моего жениха читались все чувства, бушующие в его душе.

— Не связан ли ты обещанием другой невесте?

— Не связан, честный отче.

Священник повернулся ко мне:

— Имеешь ли ты искреннее и непринужденное желание и твердое намерение быть женою Давида Эристави, которого видишь перед собой?

— Имею, честный отче, — ответила я, и мой голос дрогнул. Взгляд Давида метнулся в мою сторону, после чего его горячие пальцы на секунду коснулись моей руки.

— Не связана ли ты обещанием другому жениху?

— Не связана, честный отче.

Когда на нас надевали венцы, я находилась будто в тумане. Хотелось плакать от счастья, от аромата ладана, оттого, как взмывали голоса певчих к куполу храма. В ушах лишь звучало:

«Венчается раб Божий Давид рабе Божией Елене во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.».

Ночью я долго не могла уснуть, глядя на большое окно, за которым кружился снег. Всё случилось. Теперь наша жизнь станет другой. На моем бедре лежала теплая рука мужа, и я улыбнулась, слыша, как он тихо сопит, уткнувшись носом в мое плечо. Перед глазами промелькнуло всё, что было между нами, начиная с того самого дня, когда мы встретились в лесу. У меня снова затрепетала душа, стоило вспомнить, как Давид шел ко мне в шапке из черного барашка с синим верхом и в расшитой серебром синей черкеске. В тот момент я прозвала его «Султаном».

Потом моя память услужливо выдала мне, как князь предлагал мне прогуляться у пруда вечерком. Я еле сдержала смех: «Руки убрал! Я тебе не фифа из будуаров!».

— Душа моя, ты смеешься? — прозвучал хриплый со сна голос Давида. Он все-таки почувствовал, как подрагивают мои плечи.

— Вспомнила, как ты пригласил меня на пруд прогуляться, — я повернулась к нему и, прижавшись носами, мы замерли в этой позе, наслаждаясь близостью.

— Ты очень грубо отшила меня, — шепнул князь, тихо посмеиваясь. — Я был оскорблен до глубины души.

— Это я была оскорблена до глубины души! — возмущенно воскликнула я. — Что ты вообще себе думал, предлагая мне такое?!

— Я просто хотел прогуляться, — Давид принялся целовать меня. — У тебя бурная фантазия, дорогая жёнушка.

— Ты не закроешь мне рот! — я попыталась вырваться, но он лишь сильнее прижал меня к кровати.

— Я сильно постараюсь… Господи, душа моя, ты такая увёртливая! И сильная… Да замри же ты!

Мы начали смеяться, дурачась, словно дети. А внизу, в гостиной, в кресле сидела старая Кэто. Женщина тоже улыбалась, слыша приглушенный смех… Ее память вдруг стала такой, как в юности, изумляя яркостью воспоминаний. Они мелькали перед ее глазами, вызывая то улыбку, то слёзы, а сердце билось все быстрее и быстрее… Кэто хотелось жить! Хотя бы еще чуть-чуть! Самую малость… Подержать на руках сына Давида, а потом можно и на встречу к Богу.

— Бабушка! Бабушка! Скажи ему! Он забрал у меня куклу! — звонкий детский голос прозвучал совсем рядом, а потом мне в колени уткнулась темная головка. — Он противный мальчишка! Я не хочу с ним играть!

— Давид! — крикнула я, поглаживая девочку по мягким волосам. — Немедленно отдай Тамаре куклу!

— Ябеда! — из-за елки показался мальчик и угрюмо посмотрел на сестру. — Ябеда! Ябеда!

Он сунул ей в руки куклу и посмотрел на меня из-под насупленных бровей.

— Когда приедет дедушка?

— Дорогой, думаю, он будет дома уже к вечеру, — я поманила его пальцем, чтобы подошел поближе. — У него очень много дел. А сейчас немедленно помиритесь с сестрой. Вы должны всегда держаться вместе и помогать друг другу. Ты старший брат, Давид. Тебе уже шесть лет. На тебе лежит огромная ответственность. Если что-то случится, кто защитит Тамару?

— Что может случиться в нашей семье? — Давид широко улыбнулся и сразу же напомнил мне моего дорогого супруга. — Это пол-Москвы, бабушка!

А ведь он прав… Наше семейство стало таким многочисленным, что иногда я даже не могла сосчитать всех!

— Можно мы пойдем на кухню? Там пекут имбирное печенье, — он взял сестру за руку. — Ты хочешь печенье, Тома?

Она кивнула, и на ее проказливом личике заиграла улыбка. Все детские обиды растаяли как дым.

— Бегите, — позволила я.

Когда дети выбежали из гостиной, поднялась, чтобы подкинуть в камин дров.

Мой взгляд упал на большое зеркало, висящее над каминной полкой. Господи… Сколько лет прошло со дня нашего с князем венчания? Нашему старшему сыну Малхазу уже исполнилось тридцать лет. Он сам стал отцом двух замечательных детей. Будущий князь женился на красивой грузинской девушке Сулико. А младшему Вахтангу месяц назад исполнилось двадцать пять, и он был помолвлен с дочерью Натальи — Анной. После того, как моя пациентка и подруга поднялась на ноги, у них с мужем родилось трое детей.

На меня из зеркала смотрела та же девчонка с волосами цвета днища ржавой сковороды, в которых еще не было ни единого седого волоска. Карие глаза оставались таким же молодыми, с задорными искорками, и их абсолютно не портила сеточка морщинок. Все они были родными: каждая из них появилась не просто так…

Мои пальцы прикоснулись к небольшому флакону, прикрепленному к поясу короткой серебряной цепочкой. Его я всегда носила с собой. Он, будто амулет, защищал меня ото всех невзгод. Стоило вдохнуть легкий аромат с нотками сандала, как настроение моментально улучшалось. За всю свою жизнь я ни разу не сменила духи. В производстве их тоже не было, потому что я решила, что это только мой запах. Давид даже придумал им свое название — «Шлейф скандала».

Моя империя ароматов выросла до приличных размеров. Цеха на территории фабрики стало мало уже через три года. Пришлось открывать свое производство. После этого у меня появились магазины, в которых кроме духов продавалось мыло и парфюмерные наборы. Парикмахерскую Волковых мы со временем выкупили у всех родственников, кто владел хоть какой-то частью. Как и соседний участок. Теперь на этом месте стоял большое трёхэтажное здание, в котором расположились парфюмерный магазин, аптека и, конечно же, салон «Волковъ». Все принадлежало Танечке. Она превратилась в красивую молодую женщину с невероятной тягой к парфюмерному делу. Смешивать ароматы она начала в возрасте десяти лет, проводя со мной много времени на производстве. О том, что я не её мама, Танечка узнала, когда ей исполнилось шестнадцать лет. Сначала она не поверила. Потом долго плакала, закрывшись у себя в комнате. Но девочка нашла в себе силы, чтобы поговорить обо всем. Услышать правду.

Мы так и остались матерью и дочкой. Танечка прекрасно знала, что я люблю ее, поэтому вскоре все успокоилось, и мы даже съездили на место гибели ее настоящей мамы, а потом нашли и могилу отца. Таня вышла замуж за прекрасного молодого человека, который был дальним родственником князя. Нодар приехал учиться в Москву и, естественно, остановился в нашем доме. Никто не был против их союза. А через год дочь подарила мне внука Анзора.

Прохор, как и мечтал, стал офицером. Он вытянулся, возмужал. У него появилась военная выправка. И лишь лукавые глаза напоминали проказника Прошку. Этот красивый мужчина еще был и очень храбрым. Он спас императора во время покушения. За это государь пожаловал ему потомственное дворянство. Теперь мой драгоценный Прошенька звался бароном Лобиным, ибо Лобяшкин звучало не совсем благозвучно. Его супруга, баронесса Мария Павловна Лобина, осталась для всех все той же Машуткой. Когда пара приезжала к нам в гости, она всегда привозила мне несколько коробок «какавных конфект».

Они подарили мне четверых внуков. Троих мальчиков и красавицу девочку с золотистыми кудрями.

Это Рождество обещало стать самым лучшим из всех, потому что в особняке Эристави соберется вся без исключения семья. Жаль, что старая Кэто так и не увидела всех своих потомков… Она тихо умерла через несколько дней после рождения нашего с Давидом старшего сына. Госпожа Хатуна тоже “ушла” в почтенном возрасте. Но отмеренное ей Господом время она прожила счастливой замужней женщиной, получая каждый день самый шикарный букет от своего супруга. Отец Давида прожил после нашей свадьбы пять лет, но его здоровье становилось все хуже и хуже. Сердце князя перестало биться перед Пасхой тысяча восемьсот пятьдесят третьего года. После чего мы с супругом стали князем и княгиней Эристави.

За дверями послышались быстрые шаги, и через минуту в гостиной появилась Минодора Васильевна.

— Господи, что творится на улице! Мы еле доехали по этим сугробам! Если улицы не почистят к утру, нам придется в церковь лететь по воздуху! Здравствуй, моя дорогая!

Я повернулась к подруге, и мы крепко обнялись. В этой красивой статной женщине было трудно узнать Дорку Квашню. Теперь она по праву могла гордиться своей фигурой, которая появилась благодаря огромным стараниями и силе воли. Ею Минодора обладала сполна. Да и как могло быть иначе? Разве у слабовольного человека могла проявиться такая хватка? Купчиха Жарикова отдала долг Сергею Фролову, который точно не ожидал такого поворота событий. Его мечте заполучить дом Доры не суждено было сбыться. Теперь она имела несколько фабрик, больше шести тысяч рабочих. И полностью искоренила на своих производствах детский труд. У Доры были самые лучшие условия, она заботилась о своих рабочих, занималась благотворительностью. Из Англии доставили новые станки. А еще Артемию, Эмилю и управляющему Савве Федуловичу удалось найти специалистов, которые согласились поехать в Россию.

У Минодоры с Артемием родилось трое детей. Первая девочка Елена, а через два года близняшки Мария и Евгения. Сейчас уже Дора была бабушкой пятерых сорванцов мужского пола.

Артемий Осипович открыл свое сыскное агентство под названием «Валькирия». С братом Арсением они отлично вели дела, раскрывали самые сложные случаи, чем снискали себе славу отличных детективов. Кстати, память к Арсению вернулась, и он долго не мог прийти в себя от раскаяния. Мужчина попросил прощения, а потом целый год работал в монастыре, словно бы искупая свой грех. К сорока годам он женился на симпатичной вдовушке и стал отцом ее троим детям.

Степанида Пантелеймоновна полностью успокоилась, раздобрев от хорошей жизни еще больше. Она опекала правнуков, которых у нее было двенадцать. Борис со своей супругой Соломонидой произвели на свет двух девочек: таких же усатых хмурых барышень. Их дед, купец Норкин, и тут расстарался, найдя девочкам женихов. Причем, используя все тот же безотказный способ.

— Как дети, родная моя? — я усадила Дору в кресло. — Внуки? Они приедут к нам?

— Конечно! Ты еще спрашиваешь! — засмеялась подруга. — Ваши праздничные вечера для нас стали уже семейными посиделками! Артемий с Арсением понесли на кухню наши рождественские дары! Матушка присоединилась к остальным умудренным опытом старцам в столовой. Мне кажется, или они пьют спрятанную где-то наливку?

— Нет, не кажется, — засмеялась я. — Они так делают каждое Рождество. Я уже просто не обращаю на это внимания. Пусть празднуют.

Мы говорили о Тимофее Яковлевиче, Никите Мартыновиче и их супругах, которые уже находились в очень почтенном возрасте. Дядюшка женился на Евдокии, а аптекарь связал свою жизнь с Прасковьей. Они жили с нами, наслаждаясь спокойными сытыми днями в окружении близких.

— Ужасная погода! Снега уже по колено! — я услышала голос графа и поднялась, чтобы встретить его. Мы стали очень близки за все годы. Я уже давно считала его своим отцом, до сих пор чувствуя с его стороны любовь и поддержку. Император одобрил прошение Загорского о признании меня его дочерью. Но для меня это было не так уж и важно. Граф выкупил не только усадьбу Черкасовых, но и земли, завещанные Ольге матерью. После того, как Черкасову признали пропавшей без вести, они отошли в государственную казну. На этих угодьях у меня стояли теплицы, в которых выращивались цветы. Саму усадьбу я не смогла продать, так как это была пусть не моя, но все же память. Селиван обосновался там в роли управляющего и вел хозяйство очень ответственно.

Отец вошел в гостиную с большой корзиной, в которой лежали яркие фрукты. Он, конечно, постарел, но все еще выглядел очень крепким мужчиной. Граф просто обязан был держаться, ведь у него кроме меня появились еще дети. Его сиятельство неожиданно для всех воспылал чувствами к старой деве сорока лет, женился на ней и стал отцом двух девочек-погодок. Катюша и Юлия были ровесницами моего Вахтанга.

Следом за ним в комнату вошли его супруга Лидия Ивановна с моими сводными сестрами. А с ними в дом Эристави приехали их мужья и дети. В особняке становилось тесно, но так тепло и уютно!

Не успела я обнять Катюшу с Юлией, как раздался веселый голос:

— Бонжур! Бонжур! Христос родился!

— О Боже! — я не верила своим глазам. Да это же моя Акулинка! — Милая моя! Неужели это ты?!

Мы не виделись несколько лет, и я успела соскучиться. В этой импозантной женщине было трудно узнать бывшую неграмотную крепостную. Ухоженная с неким парижским флером, она стала настоящей француженкой. С Филиппом Леграном они проживали на юге Франции, занимались виноделием и растили пятерых детей.

— Я, Еленочка Федоровна! Кто же еще! Решила приехать и приехала! — она бросилась ко мне в объятия. — Сказала Филиппу, что хочу настоящей русской зимы! Что соскучилась по всем!

Акулина увидела Минодору и пошла к ней, а я чуть не расплакалась от счастья.

— Мне кажется, не стоит закрывать двери, — шепнул мне отец, кивая на припорошенные снегом силуэты в холле. — Сегодня день сюрпризов!

Прохор с Машуткой прибыли, когда уже начало смеркаться. Он нежно ухаживал за любимой, что всегда вызывало у меня чувство гордости за моего дорогого мальчика. Мария Павловна находилась в положении, и это событие стало для всех настоящим рождественским чудом. У них долго не получалось обзавестись наследником. И Прохор до сих пор пребывал в эйфории оттого, что в скором времени станет отцом.

— Мама, а где отец? — он прижал меня к своей груди, ласково гладя по плечам. — Все в порядке?

— Я надеюсь. На улице так метет, что его экипаж мог застрять в каком-нибудь сугробе, — я тоже начинала тревожиться, но старалась не думать о плохом. — Подождем еще немного.

— Он ведь не один, так? С ним ведь… — Прохор замолчал, прислушиваясь. — По-моему, я слышу голоса на улице.

— Да, так и есть, — я тоже услышала голоса и знакомый смех, а через минуту хлопнула входная дверь. — Это отец!

Давид вошел в гостиную, похожий на большого снеговика. Его тронутые легкой сединой волосы разметались от ветра. В этот момент он напомнил мне того молодого князя, который приехал за мной в метель, чтобы сделать предложение в доме отца.

— Посмотрите, кого я привез! — радостно воскликнул он, стягивая перчатки. — Они застряли у кондитерской, что на углу Тверской! Мы бы ждали это семейство до следующего Рождества!

Давид отошел в сторону, и я увидела Нино с Тенгизом и Мамуку с Софьей.

— Ну, наконец-то! Теперь вся семья в сборе! — я испытывала невероятное облегчение. — Идите же, я обниму вас!

Нино подошла ко мне, и мы тепло обнялись. В этой полной, приятной женщине было трудно узнать ту надменную, капризную девчонку. Теперь она скорее напоминала добрую матушку многочисленного семейства. Хотя это так и было!

После того как Нино вернулась из Грузии, мы с Минодорой попытались заинтересовать ее благотворительностью. Сначала девушка появлялась в воспитательных домах, потому что боялась перечить Давиду. А потом вдруг ее словно подменили. Она все чаще стала приезжать в приют для сирот, проводила с ними много времени, обучая грамоте и письму. У Нино даже появились некоторые идеи по поводу организации уроков, которые поддержала сама княгиня Щербатова.

Нино полностью посвятила себя благотворительной деятельности. Она и не помышляла о замужестве, что очень не нравилось Кэто и Хатуне. Но им пришлось смириться, так как упрямый характер Нино проявился и здесь. Вскоре она вообще стала считаться старой девой, но совершенно не переживала по этому поводу. Как и из-за того, что ее перестали приглашать на балы и приемы, устраиваемые высшим обществом.

С Тенгизом жизнь их свела через десять лет именно благодаря благотворительности. Мужчина помогал ветеранам, оставшимся без средств к существованию. Они встретились на одном из вечеров, которые устраивала для благотворителей княгиня. Сказать, что Тенгиз был удивлен, значит, ничего не сказать. Молодые люди стали общаться и поженились через три года, когда Нино уже было за тридцать. У них родился сын Кото. А еще они взяли под опеку семерых детей.

Софья тоже стала кругленькой, словно мячик. Но, похоже, Мамуке это нравилось: он часто поглаживал розовые щечки жены, отчего та краснела еще больше. Софья смирилась с замужеством сразу. Когда они вернулись из свадебного путешествия, она уже носила своего первенца и выглядела счастливой. То, что их брак был страстным, подтверждало количество рожденных детей: шесть девочек и четыре мальчика радовали родителей.

— Ты можешь мне сказать, где был? — я грозно посмотрела на Давида. — Я вся испереживалась, Датико!

— Скажу. Но потом! — загадочно ответил князь, беря меня под руку. — А сейчас пора за стол! Я ужасно голоден!

— Ты невозможен! — недовольно произнесла я. — Когда-нибудь мне все-таки придется показать тебе, где раки зимуют!

Но Давид лишь посмеивался, поглядывая на меня влюбленным взглядом.

Когда все большое и шумное семейство устроилось за огромным столом, он поднялся и громко сказал:

— У меня есть сюрприз! Прошу внимания!

Все замолчали, с интересом глядя на князя. Тот кивнул слуге, который тут же покинул гостиную, а вернулся уже не один. Вместе со вторым слугой они несли какой-то большой предмет, завернутый в плотную ткань. Его поставили у дальней стены и отошли в сторону.

— Это что, картина? — удивленно поинтересовалась я.

Давид осторожно снял ткань, и все восхищенно ахнули. На картине была изображена вся наша семья.

— Но как… — я не понимала, каким образом художнику удалось нарисовать всех нас. Мы ведь никому не позировали.

— По фотографиям, — объяснил князь. — Я долгое время собирал фото каждого из нашей семьи, чтобы сделать этот сюрприз.

— И он удался! — восхищенно произнес наш Вахтанг, подходя ближе. — Отец, это чудесно! Мне бы хотелось, чтобы картина висела на стене в холле!

— Именно там и будет её место, — пообещал Давид. — Чтобы каждый, кто входил в этот дом, видел, насколько велика наша семья. Что мы всегда готовы постоять друг за друга. Вы тоже помните об этом. Куда бы ни занесла вас судьба, здесь вы всегда найдете тепло и защиту от жизненных бурь.

Я подошла к мужу и взяла его за руку. Моя душа переполнялась любовью, счастьем и надеждой…

— А можно мне поколядовать? — Прохор поднялся во весь в свой шикарный рост. — Помню, у меня в детстве неплохо получалось!

Он обвел всех хитрым взглядом и запел:

Раздался взрыв хохота, а я показала ему кулак.

— Ну, Прошка! Ну, зараза! Ох, и выпросишь ты у меня! Подойди ко мне, негодник!

— Не зараза, а ваша милость! — Прохор продемонстрировал свою самую шикарную улыбку. — С Рождеством, матушка!

— С Рождеством! Счастливого Рождества! Христос родился! — подхватили его поздравления остальные, наполняя гостиную гулом голосов и звоном бокалов. — Добра этому дому!

КОНЕЦ

Куплеты из водевиля А.С. Грибоедова и П.А. Вяземского "Кто брат, кто сестра, или Обман за обманом" (1824)

Сунь Лутан (Фуцюань) — один из величайших мастеров за всю историю китайского Ушу.

цитата из фильма “Неуловимые мстители”

дидэда — бабушка, дословный перевод «большая мама»

С 18 века «просто князю» полагалось титулование «ваше сиятельство», а светлейшему князю — «ваша светлость». В Европе титулование «светлость» полагалось всем князьям, поскольку они-то и не думали понижаться в статусе. Курфюрст — немецкий титул, означавший «князь-избиратель»... Русским, прибалтийским, татарским и грузинским князьям говорили «ваше сиятельство», как и маркизу с графом.

Морихэй Уэсиба, основатель Айкидо.

Швилишвили — внук

Бэбиа — еще один вариант «бабушки»

Шэсанишнавиа — чудесно, прекрасно

Гхамэ мшвидобиса — спокойной ночи

Дэдамтили — свекровь

Белокурая Жози — персонаж из фильма “Неуловимые мстители”.

Генин Михаил "Невечные мысли — Юмористические миниатюры"

Я хочу, чтобы мы были вместе. (с грузинского)

киндзмари — грузинский соус к рыбе

«Египетскими» часто называли папиросы, которые были тоньше других.

Глаза с туманной поволокою…(Николоз Бараташвили)

Мой дорогой

Кали́тки — небольшие открытые пирожки из ржаного пресного теста с различными начинками, наливками, намазками или припёками

Гулши чагикра — запал(а) в душу

Фланкер — это сезонный перевыпуск известного аромата с небольшими изменениями

Папильо́тка — небольшой жгут ткани или бумаги, на который до изобретения бигуди накручивали прядь волос для их завивки.

Эрнест Генрих Бо — российский и французский парфюмер, создавший знаменитые альдегидные духи Chanel No. 5, которые принесли ему славу.

Альдегиды — химические вещества, в чистом виде напоминающие запах прогорклого сливочного масла, но стоит их разбавить, как они начинают звучать по-иному, приобретая легкий аромат цветочной свежести. Удивительная черта альдегидов — подстраиваться под естественный запах кожи, усиливая ведущие ноты всей парфюмерной композиции. Запах альдегидов чем-то напоминает шипр или пудру, запах только что задутой свечи.

Колье склаваж представляет собой полоску ткани, на которой закреплены драгоценности. Также имеет подвеску, лежащую на ямочке на шее. Такое колье очень плотно облегает шею, а подвеска кокетливо ниспадает в ложбинку. Данный вид колье был обязателен для модниц 18–19 века.

Колдуньи, совершившие заломы во время цветения ржи или другого хлеба с целью, чтобы созревшее зерно было перенесено в житницу последних.

Джейн Остин.

обязательный ритуальный напиток из натурального меда, разведенного водой.

название калейдоскопа в старину

Куплет песни из фильма «Гардемарины, вперед!»

Владимир Набоков «Приглашение на казнь»

Лев Ошанин. Песня любви

товарищ Огурцов — персонаж кинофильма “Карнавальная ночь”

Букачка невидимое злое существо, портящее все хорошее, что встретит на своем пути.

Строки из стихотворения Евгений Евтушенко «Всегда найдется женская рука...»

Евгений Евтушенко «Женщина особенное море»