— Виталь, — тянет из кухни Вера, — открой, пожалуйста!

— Хорошо, — бросаю ровным тоном, хотя у самого внутренности потряхивает.

Иду в прихожую и слышу, как нарастает пульс в ушах. Пальцы вмиг леденеют, а по позвоночнику прокатывается волнение. Щелкаю замком и на вдохе распахиваю входную дверь нашей квартиры.

— Фила-ато-ов, привет! — распахивает свои объятия Иринка и тянется к моей щеке.

— Привет, — улыбаюсь в ответ и, кто бы знал, с каким животным удовольствием отвечаю на ее объятия и дружеский поцелуй.

За ребрами начинает вибрировать, и стягивается узел из моих органов. Легкие сдавливает, но я упорно забиваю их до отказа запахом ее духов и ею самой.

— Чего руки такие ледяные? — спрашивает с ослепительной улыбкой и горящим лисьим взглядом. — Любовь не греет, что ли?

— Греет, — откашливаюсь я и помогаю Ирине раздеться.

Снимаю пальто, намеренно задевая волосы, и незаметно провожу кончиками пальцев по плечам. Кожа нежная, как бархат. А моя пылает от этого невинного касания. В горле становится так сухо, что хочется залпом выпить чего-нибудь покрепче. Чтобы отпустило.

— Верунчик, — повышает свой мелодичный голос Ирина, — это я!

— Привет, дорогая, — теперь уже жена обнимает ту, на теле которой я вижу свои руки.

Фантомно, конечно. Так же и ощущаю ее в своих объятиях.

Ирина разувается, и я тут же подаю ей теплые тапочки. Ее щиколотки, обтянутые тонким капроном, манят к себе мой взгляд, и пальцы, подушечки которых покалывает от желания провести по стройным ножкам.

— У тебя такой галантный муж, — ласковой кошкой мурлычет Ира. — Ой, Филатова, завидую белой завистью.

— Да, он у меня самый лучший, — тепло улыбается Вера.

Совесть молчит. Пока рядом та, которая будит чувства в разы мощнее.

— Ладно, я поехал, — хватаю пуховик. — Хорошо вам посидеть, девчонки, — давлю улыбку и пожираю гостью взглядом.

Сейчас можно. Практически легально.

— Спасибо, любимый, — тянется ко мне Вера за поцелуем, оставляя след на моих губах.

— Давай, и я чмокну, — делает шаг ко мне Лисичка. — Вдруг уже не увидимся сегодня.

Тянется. Ее лицо так близко, что горло спазмом перехватывает. Меня снова обдает ее запахом, который я, кажется, и не выпускал из легких. Легкое касание на щеке, теплое дыхание, щекочущее ухо, и ее тонкие пальчики на моих плечах для равновесия. Непроизвольно накрываю ладонью ее изящную ручку. Всего секунда, а меня взрывает. Шкура дыбом становится.

Это неправильно. Так я должен был отреагировать на поцелуй жены. Но нет. Там тишь да гладь. Ровно. А здесь — ураган.

Сбегаю из собственной квартиры как можно скорее. И даже дышится сразу легче.

Я никогда не изменял жене. Как встретил ее, тогда еще первокурсницей в универе, так сразу понял — моё. Красивая, умная, фигурка что надо, да еще и без тупых загонов и присущей, как мне казалось абсолютно всем, кроме нее, девкам, наглости, тщеславия и дерзости.

Как можно не уважать свой выбор? Тем более что выбрал я самую лучшую. Первым у нее был. И по сей день, кроме меня, у нее никого не было.

Поначалу это пиздец как распирало гордостью. Кайфовал, открывая Вере все кайфы взрослых отношений. Она распускалась в моих руках, как бутон. Цвела все эти годы.

А сейчас будто бы зачахла. Нет, она по-прежнему выглядит… не плохо. На четвёрочку. Хотя все друзья мне завидуют. Постоянно твердят, как мне повезло. Что Верочка у меня самая замечательная. Да… Но… Всё-таки на четвёрочку. Это, наверное, в сравнении с Ириной. Та вне конкуренции. Огонь. Взрыв. Атомная бомба.

И дело не только во внешности. Она вся горит. Яркая. Как звезда. Которую мне никогда не достать. А хочется пиздец как.

Думаете, я сразу себе в этом признался? Ни хрена. Долго, ой как долго я глушил даже малейшие реакции своего тела на ее присутствие. А потом меня стало накрывать и в моменты, когда ее нет рядом.

Вот просто бац, и всё! Ни о чем думать не могу. В носу ее запах, перед глазами — лицо, а в руках. Блять… а в руках всё.

Фигура у нее просто космос. Точеная. Сочная. Сиськи, как у двадцатилетней, стоят и без лифчика. Когда она мне в таком виде попадается, я потом долго в себя прийти не могу.

Ну ладно, можно подрочить в ванной, пока никто не видит. Но после этого обычно я отрываюсь на Вере. Она, конечно, и рада, но если бы знала причину...

Даже думать об этом не хочу. Она такого точно не заслужила. Но как вытравить из башки эту лисицу, я не знаю.

Рабочий способ — не пересекаться. Но это охренеть как сложно, когда Ирина — лучшая подруга жены, а дочки наши с пеленок вместе. Хоть что делай, но несколько раз в год мы обязательно видимся. И мне хуево. А когда нет — еще хуже. Я становлюсь злым, дерганым, срываюсь на Вере.

Сам вижу, что не прав, но ничего не могу с собой поделать. На помощь приходят соцсети. Там я даю себе волю. Изучаю каждую черточку ее лица, тела. Она ведь не как моя — и в купальнике выставит фотку, и в охуенном облегающем платье.

Иногда мелькают и мужики. Каждому хочется дать в табло, оторвать нахер лапы и отрезать язык. С одним она даже к нам приходила на какой-то праздник. Я еле сдержался. Отодрал в ванной. Жену. Пока голубки мило беседовали на нашем балконе. А я вколачивался в неожиданно ставшее ненавистным тело Веры. Так жёстко, будто это она виновата, что грёбаный урод, не стесняясь никого вокруг, лез под подол короткого платья Ирины, совершая там всем понятные действия, и вылизывал ее рот. Да с таким энтузиазмом, словно клад там искал.

Потом просил у жены прощения. Зацеловывал лицо, нежно обнимая. Наврал, конечно, что она слишком эротично наклонилась к полу, когда у нее что-то из рук выпало. Приплёл ревность, мол, этот хрен на ее почти оголившуюся задницу смотрел.

Да оно ему надо, когда в его руках такая львица? Моя Вера Ирине и в подметки не годится. Это же очевидно.

Когда мы только познакомились, они уже были подругами. Ирина мне тогда совсем не понравилась. Наглая, дерзкая, с короной на голове. Да и парней в ней уже тогда столько побывало, что мне брезгливо было с ней даже здороваться.

А она поначалу на меня поглядывала. Я ж не слепой. Задницей своей круглой крутила. Однажды даже на одной из студенческих вечеринок целоваться полезла, хотя мы с Верой уже встречались. Я тогда обозлился на нее и даже запретил своей будущей жене с ней общаться. Та долго сопротивлялась, виделась с ней тайком, а когда у нас родилась Кристина, Ирина крестила ее и стала официально вхожей в наш дом.

Много лет мне было на нее ровно. Почти. Немного бесила ее вульгарность. Но тогда я еще тащился от Веры. Тогда она была для меня эталоном.

Потом, позже, у жены случился выкидыш. Как она утверждает, из-за моей матери, которая ей все нервы истрепала и заставила нализывать дом до состояния, чтобы можно было есть с пола и пить из унитаза. Тем же вечером началось кровотечение, и Веру “почистили”.

Стресс. Апатия. Затяжная депрессия. Вера сильно изменилась. Погасла. Мне тоже было жаль ребёнка, но мы ведь молодые. Могли еще сделать. Правда, больше и не получалось.

А жена так загорелась этой идеей, что стала бегать по врачам. Пробовать то один метод, то другой. Все эти гормоны пила, что ей назначали. То поправлялась, то худела. То серела, то краснела. В итоге грудь обвисла. Не до пупка, конечно, но у той же Ирины сиськи как на картинке. Вот не могу вспомнить, такие они у нее были раньше или нет. Ну и ладно. Какая разница?

Но если бы только внешне она изменилась, я бы, наверное, смирился. Но характер. Вера стала нервной, часто недовольной, улыбку тысячу лет не видел на ее лице.

Вот разве что сегодня. Но сегодня и меня распирает. Аж трусит.

— Виталь, с тобой всё в порядке? — кряхтя под тачкой спрашивает Вовчик. — Подай трещётку и головку на пятнадцать.

— Да, всё норм, — отвечаю, тяну нужный инструмент и продолжаю возиться с его машиной сверху, под капотом.

— Я думал, бахнем с тобой по пять капель, а ты за рулем, — пыхтит друг.

— Да не кайф потом на такси, — отмахиваюсь я, кривя лицом. — В другой раз.

Тот недовольно бурчит, а я думаю лишь об одном. Вдруг Ирина попросит довезти ее сегодня до дома. Я не могу проебать этот момент. С Вовчиком в любой день выпить можно, а Лисичка не так часто у нас бывает. Да еще и до поздна, чтобы было проблематично добраться домой. Лишь бы у нее хахаля сейчас никакого не было. От этой мысли зубы сводит.

— Ты оглох? — рычит друг из ямы. — Болты и гайки дай! Они в контейнере около переднего правого колеса.

— Можно было без уточнений. Я что, не вижу, где они лежат? — фыркаю недовольно.

— Да хер тебя знает, — усмехается друг. — ты сегодня как баба меланхольная.

— Спасибо, — брякаю, а сам понимаю, что реально я где-то не здесь.

Не в гараже, а на огромной постели деру одну маленькую Лисицу. Блять. И у Веры месячные сейчас. Придется на ручной дрезине добираться…

Чем ближе время к одиннадцати, тем более призрачным становится шанс побыть с Ириной наедине. Нет, конечно, я не буду ничего делать. Никогда не понимал изменяющих мужиков. Точнее, не так. Я всегда их презирал. Твоя жена — это твой выбор. Изменить ей — плюнуть самому себе в рожу.

Мне просто по кайфу побыть с ней наедине. Не озираясь на Веру. Не думая о том, как себя вести, чтобы… Чтобы не выдать своих желаний.

Блять. А какой день у Веры? Может, уже можно? Тем более она наверняка будет достаточно нетрезвой, чтобы принять всех моих демонов. Сама же останется довольной.

Когда я уже теряю все надежды, сникаю и готов рвать на себе волосы, раздается звонок. Вера. Проталкиваю в пересохшее горло ком и беру трубку.

— Да, сладенькая, — ухмыляюсь завистливому взгляду Вовчика, который только выполз из подземелья.

— Зай, — голосок пьяненький, чуть тягучий, и я мигом загораюсь, — мы такси никак не можем вызвать. Сам знаешь, как они не любят наш район, — а я сейчас готов расцеловать каждого, кто отказался от их заказа. — Ты же не пил?

— Не-ет, — растягиваю на роже улыбку, как у Чеширского кота. — А что?

— Ты не мог бы, отвезти Иришку домой? — молчу, набиваю себе очки. — Зай, ну пожалуйста.

— А что мне за это будет? — снова смотрю на друга, а тот посмеивается, но завидует, это я знаю точно.

— А что ты за это хочешь?

“Дай мне трахнуть твою подружку, а потом забудь об этом”, — проносится в голове, но говорю я, конечно, другое.

— Я много могу захотеть, — играю бровями в азарте. — Ты же знаешь.

— Любое твоё желание, — мурчит низким голосом жена, а на заднем плане слышится смех.

Ее смех. И от этого звука тело прошибает возбуждением. Будто это не Вера обещает мне секс в любом формате, а она. Ирина.

— Я записал, — говорю деловым тоном, едва сдерживая наползающую на рожу похоть. — Выезжаю.

Срываюсь с места и мчу. В голове шумит кровь, а в паху словно шаровая молния крутится. Хорошо, что уже темно и мою светящуюся, как медный таз, рожу никому не видно. Уверен, видок у меня как у маньяка.

Блять. Это неправильно. Так не должно быть. Но это неподвластно остановить простому смертному. Где-то на задворках сознания маячит совесть, но я утрамбовываю ее плитой уверенности, что я всего лишь отвезу Лисицу домой. Ничего криминального делать не буду. Зато для меня это будет как глоток свежего воздуха. Живительный эликсир. И жене, между прочим, от этого только плюшки будут в виде охуенного секса и максимально доброго и покладистого мужа в течение пары недель точно.

Не хочу видеть сейчас Веру, чтобы не давать совести шанс пробить бетонную плиту. Поэтому набираю ее номер.

— Я подъезжаю, — стараюсь звучать спокойно, будто даже устало. — Пусть Ира спускается.

Не Иринка, разумеется, и тем более не Лисица.

— Хорошо, — задорно отвечает Вера. — спасибо, любимый.

— Ты не жди меня, ложись спать, — сам не понимаю, зачем говорю это. — Я Вовчику еще пару запчастей закину. Уже взял их в гараже.

— Х-хорошо, — сникает она и скомканно завершает звонок.

Зачем я это сказал? Само как-то вырвалось. Ну, даже если уснет, разбужу. Разрядка мне сегодня нужна позарез.

Жду Иринку не долго. Слава богу. А то так и свихнуться можно. Выходит из подъезда, как царица, блять. Походка эта соблазнительная. Ножки. Зуб даю, на ней чулки, а не колготки. Волосы треплет порыв ветра, делая мой стояк каменным. Отстукивает каблучками обратный отсчет до… Чего? До взрыва? До начала моей жизни? Или смерти?

Дорогие читатели, добро пожаловать в мою новинку Она будет короткой, яркой и очень волнующей 🔥 Буду рада Вашей поддержке в виде звездочек 🌟 и комментариев 🗒 🖊 Я же обещаю ежедневно выкладывать проды до завершения истории. А если Вы подпишитесь на меня тут https:// /shrt/NETa это будет высшая степень Вашего доверия

Внимание! В следующих главах можно встретить промики на мои истории! Для этого обязательно добавляйте книгу в библиотеку, чтобы вовремя получать уведомление

Обнимаю

Ваша Аня

— Филатов, ты просто мой спаситель, — томно вздыхает Иринка, когда я распахиваю перед ней дверь машины. — Дай, я тебя поцелую.

Мотор клинит, а потом резко заводится. Да так, что перед глазами искрит. Сейчас она немного подшофе, поэтому поцелуй мне отвешивает смачный, хоть и по-прежнему в щеку. А я нагло позволяю себе положить руки ей на талию и чуть сжать.

Гребаная осень. Долбаное пальто.

Но даже так, я едва не рычу от удовольствия.

Окна наши сюда не выходят, поэтому я спокоен.

Ну, как спокоен? Возбужден до чертиков. Яйца, кажется, звенят. И дело не в холоде. Стояк мешает нормально ходить. Но куртка у меня удлинённая. Не видно, и похер.

Лисичка устраивается на пассажирском, а я обхожу тачку и падаю на водительское сиденье. Салон моментально заполняется ее запахом. Алкоголь отметаю. Не чувствую его. Только ее духи, ее кожа.

Сознание немного плывет, и мне приходится приложить усилие, чтобы поймать контроль.

— Как посидели? — начинаю нейтральный разговор и выруливаю со двора.

— Отлично, — улыбается и смотрит на меня именно так, как я этого хочу. — Всем кости перемыли, молодость вспомнили, дочерей отругали.

— Ты что такое говоришь? Вы у меня, — как-то странно прозвучало, — девчонки еще совсем. Молодость будете обсуждать, когда внуков будет с десяток.

— Филатов, ты мастер комплиментов, — смеется она, а у меня всё дрожит за ребрами от этой мелодии.

— Почему ты меня по фамилии называешь? — пытаюсь не отвлекаться от дороги, но получается хреново, постоянно тянет к ней. — У меня имя есть.

— Виталик, — с томной нежностью тянет она, срывая тем самым мои тормоза. — Так тебе больше нравится?

То, как мне нравится, тебе лучше не знать. Нам всем лучше этого не знать. Поэтому вместо ответа киваю. Да и если бы попытался произнести звук, он бы сдал меня с потрохами.

— Верке повезло с тобой, — в голосе мелькает грусть и, может, капелька зависти. — Красивый, видный, умный, семейный, — последнее слово выделяет интонацией. — И как я так тебя проворонила?

Ты как раз-таки не воронила. Это я не туда смотрел.

Где-то в районе лопаток щелкнуло. Будто я этой фразой, пусть и не сказал ее вслух, предал не просто свою жену, свою семью. Даже поежился, разминая плечи.

— Каждому своё, — буркнул в кулак, откашливаясь.

Боковым зрением замечаю, как расползаются с ее ног по сторонам полы пальто, представляя мне чарующий вид на красивые бедра. Платье и без того короткое немного задралось, и я стиснул зубы, чтобы сдержать рык. Делаю музыку громче, иначе мое тяжелое сопение становится всё шумнее.

Неожиданно меня осеняет догадкой. Вернее, это просто мысль, но я очень хочу проверить, так ли это.

Вдруг она тоже хочет этого? Что если ее сейчас колбасит так же, как меня?

— Ириш, — хриплю я, не в силах звучать равнодушнее. — Там в бардачке зарядка для телефона. Дай, пожалуйста. А то мой сел…

“Ну что, Лисичка, покажешь мне свои желания?” — барабанит в висках. И лишь где-то вдалеке слышу отголосок: “Пусть я ошибся”.

Ирина открывает бардачок, усердно ищет там провод и закрывает. Блять. Я угадал! Угадал же? И теперь она проверяет меня. А я уже, как оголённый провод.

— Не нашла, Виталь, — мурлычет она и хлопает ресницами.

Ухмыляюсь и тяну руку к бардачку сам. Когда опускаю его крышку, автоматически касаюсь ее острых коленей, обтянутых гладким, как шелк, капроном. Смотрю на дорогу, а перед глазами ее ножки и мои пальцы, которыми я сжимаю соблазнительное бедро. Скольжу дальше и натыкаюсь на резинку чулок.

Бррр…

Практически в реале встряхиваю голову, чтобы выбросить из нее эти фантазии. Этого не было, но пока я представлял себе пошлую картинку, рука так и зависла на крышке бардачка, плавясь от соприкосновения с ножками Иры.

Сглатываю вязкую слюну и резким движением достаю зарядку, которая лежала прямо на поверхности. И так же быстро закрываю бардачок, снова касаясь проклятых коленей.

— Вот же она, — играю в “ничего не было”, демонстрируя находку, но голос при этом у меня такой сиплый, что поверила бы мне только глупая дура.

— Ой, — усмехается она.

Повисает тишина. Видимо, она нужна нам обоим. Как передышка между боями. Только я пытаюсь восстановить силы, а Ирина, скорее всего, анализирует мои действия. Вопрос лишь в том, как она воспользуется сделанными выводами.

— Представляешь, в последнее время у нас в подъезде всё чаще всякий сброд собирается, — говорит она так невинно, что мне тут же хочется ее защитить. — Недавно соседи даже полицию вызывали.

— Я провожу тебя, — хмурюсь и расправляю плечи.

Всего лишь провожу. Это вопрос безопасности, а не того, что у меня в штанах уже дымится.

Всё вышло из-под контроля. Я думал, мне будет легче находиться рядом с ней. Думал, смогу держать себя в руках. Но что-то пошло не так.

Всё. Стоп. Провожу Ирину и домой.

Лифт хоть и современный, быстрый, но, кажется, на шестой этаж мы ползем со скоростью улитки. За это время я тысячу раз в своих фантазиях впился в ее пухлые, красивой формы губы. Еще представлял их на другом месте. И взгляд не игриво-своенравный, а подчиненный. Безропотный.

Интересно, это вообще возможно ввиду ее темперамента?

Филатов! Проводить, уйти и больше в такие игры не играть!

Еле держу себя в руках. Держу же?

— Виталик, спасибо, что проводил, — с придыханием произносит Ирина, как только мы покидаем эту адскую кабинку. — И довез. Ты просто чудо!

— Не за что благодарить, — хриплю я и не могу оторвать взгляд от ее лисьих глаз. — Ну, я пойду? — будто сам с собой договариваюсь.

Она кивает, не разрывая контакт, и тянется к моей щеке. В четвертый раз за сегодня!

Каменею. Всё тело тянется к ней, и я физически себя торможу. Щеки касаются ее нежные губы. Не так, как в предыдущие разы. Иначе. Чувственнее. Дольше. Тонкие пальчики с острыми коготками чуть сминают ткань куртки. Всё это отмечаю, потому что словно ощущаю каждое ее движение даже через множество слоев ткани.

Секунда. Две. Три.

Лисица, прекрати это безумие! Оторвись от моей кожи!

Судорожно выдыхаю, когда ее губы отлипают от моей щеки, но тут же касаются меня снова, уже в уголке моих губ.

Блять. Сука. Это сильнее меня.

Но стоит мне положить руки на ее талию, Ирина отступает. Отступает! Она играет со мной?!

— Зайдешь? — словно невзначай спрашивает и достает ключи из маленькой сумочки.

— Зачем? — что за скрип сорвался с моих губ?

Но Лисица не отвечает. Плавными движениями открывает замок, щелкает ручкой и переступает порог. Дверь оставляет открытой. Вижу, как снимает пальто, вешает его в шкаф. Наклоняется, так соблазнительно прогибаясь в пояснице, что платье натягивается на круглой заднице.

И это, блять, зеленый свет! А у меня в башке орет сирена! Там красный. Запрет! Но красный не может быть вечным. Рано или поздно загорится зеленый. И я прям чувствую это переключение. Делаю шаг. Не от нее. А к ней.

Один раз. Один. Грёбаный. Раз. И это дикое безумие закончится. Я уверен.

Хлопок двери больше напоминает удар судейского молота. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит.

— Ты одна? — севшим голосом давлю я.

— Маша каждые выходные проводит у своего отца, — чуть поворачивает голову ко мне, стоя спиной в дверном проёме, разделяющем коридор и спальню. — Сегодня суббота, — добавляет она чарующим голосом, не двигаясь с места. — Этой ночью я одна…

Ее ровная красивая спина с идеальной осанкой манит провести пальцами по позвонкам. А лучше языком. Чего я медлю? Раз решился. От одной только мысли каменная плоть дергается, направляя меня вперед. К той, которую желаю уже… Да хер его знает, сколько лет.

— Может, разденешься? — всё тот же изящный поворот головы, и волосы волнами шуршащие по голым плечам.

Звук расстегивающейся молнии, как знак моей полной капитуляции. Должна она сдаваться мне, а получается наоборот. Следом ботинки.

Делаю шаг, и между нами считанные сантиметры. Ирина так и стоит спиной ко мне. Лишь дыхание сбитое и частое. Как у меня. Втягиваю запах ее рыжих волос и окончательно дурею. Откидываю пряди в сторону, оголяя длинную тонкую шею, и словно в пропасть падаю. Наклоняюсь и жадно припадаю губами к пульсирующей вене.

Это она дрожит или я?

Охуеть, какая она вкусная! Чистая ваниль.

С ее губ срывается то ли стон, то ли вздох облегчения, и мои пальцы смыкаются на ее талии. С силой тяну ее к себе и одновременно подаюсь бедрами вперед, упираясь стояком в ее упругую задницу.

Оба выдыхаем жар. Не целую, жру ее шею, покусывая, втягивая, вылизывая бархатную кожу. Руки с талии ползут вверх, сминая по пути податливое тело. Нахожу замок. Нервно его расстегиваю, и Лисица резко поворачивается ко мне лицом. Обхватывает мой затылок, щекоча мизинцами шею, и смотрит так, что меня уносит в другую реальность.

— Я столько лет этого ждала, — шепчет мне в губы.

— Я тоже, — рычу и срываюсь.

Впиваюсь в ее рот нагло, жадно, остро. Кусаю губы, тараню языком, углубляю поцелуй максимально, будто съесть хочу. Хотя так оно и есть. Руками тяну платье вниз. Иринка помогает. И эта ее спешка, нетерпеливая, настойчивая, ломает мое сознание. Ладони магнитом притягиваются к округлым полушариям груди. Соски маленькие, твердые. Хочу узнать их на вкус.

Быстро раздеваюсь сам и, не разрывая поцелуя, толкаю ее к кровати. Она падает, и я вмиг накрываю ее тело своим.

Когда представлял себе этот момент, думал, буду ласкать каждый уголок, каждую точку, выступ. А на деле вышло всё сумбурно, быстро, хоть и ярко.

Мне даже стало как-то неловко. Но не объяснять же ей, что я и так несколько часов с ума сходил, а по дороге сюда и вовсе думал, как пацан, в штаны кончу от одного только ее голоса и прикосновений.

Но Ирина удивила, она не просто ни слова об этом не сказала, напротив, шептала нежности, целовала, ласкала неуёмными ручками. Пока и вовсе не спустилась к моему паху, даря мне неземное удовольствие.

Возвращаюсь домой под утро. По пути едва не вырубаюсь. Такого марафона у меня не было. С Верой никогда. С ней тоже было неплохо. Раньше даже хорошо. Но то, что произошло этой ночью, я даже в самых горячих фантазиях представить не мог.

Но не только в физике я поймал кайф. Иринка очень много восхищалась мной. Говорила именно то, что каждый мужик хочет слышать ежедневно. Дарила нежность, ласку и словно угадывала каждое моё потаённое желание.

Хоть я и устал, как черт, улыбка с моего лица сползла, только когда к дому подъехал.

Вера. Я очень виноват перед ней. Свой поступок осуждаю. Но вернись я сейчас во вчерашний вечер, не задумываясь, повторил бы. Вот так. Тупо, банально и отвратительно.

Так я рассуждал, пока не увидел Веру.

Захожу в нашу спальню. Тихо. Рассвет только заходится на горизонте. Жена безмятежно спит, разбросав по подушке волосы. Ресницы чуть подрагивают во сне, губы приоткрыты.

Сердце вмиг сворачивается, будто его в кипяток окунули. К горлу подбирается колючий, словно ёж, ком, царапая глотку. Сжимаю челюсти, кулаки и выхожу. Хочу в душ. Хоть и принимал его у Иринки. Тщательно моюсь, натирая кожу мочалкой. Снова захожу в спальню, но ощущения не изменились. Чувствую себя грязным.

В этой борьбе побеждает сон. Тихо ложусь на свою половину кровати, поворачиваюсь спиной к Вере и моментально вырубаюсь.

Сплю так крепко, что не вижу ни одного сна. Не слышу, как всё утро гремит, собираясь на тренировку, Кристина. Как что-то готовит на кухне Вера. Просыпаюсь лишь когда меня оплетают родные, но сейчас такие чужие руки жены, а над ухом звучит нежный голос, который я ощущаю как лезвие, полоснувшее по шее.

— Доброе утро, соня. Точнее, день.

Она улыбается. Потому что не знает, как я этой ночью поступил с ней.

Вот и совесть вышла на сцену. Настал ее акт. Разрушительный и мощный.

— Доброе, — хриплю, боясь повернуться и встретиться взглядом.

— Кристина уехала, мы одни, — переходит на более низкий тембр.

А у меня всё нутро спазмом сжимает. Тошнит. Не от нее. От себя.

— Прости, мне что-то не хорошо, — говорю правду, пусть и не всю.

— Что случилось? Что-то болит?

Душа. Душа у меня болит. И я не знаю, лечится эта болезнь или нет.

— Живот… крутит, — выдавливаю я.

— Лежи, я сейчас таблетку принесу, — и только подрывается, чтобы уйти, возвращается снова и кладет ладонь мне на лоб. — Температуры нет. Что вы там ели у Вовчика? И во сколько ты вернулся?

Можно было пошутить, что рано, и она еще спала, но это было бы слишком жестоко. А врать не хочу, поэтому просто скулю, сворачиваясь калачиком.

— Ладно. Лежи. Я сейчас, — говорит и уходит.

И мне сразу становится легче. Даже выдыхаю. Натягиваю выше одеяло и едва не подскакиваю. Сколько раз мыл с мылом руки, а они всё равно пахнут ею. Стоило пальцам оказаться рядом с носом, я моментально улавливаю ее секрет.

Если отбросить обстоятельства. Закрыть глаза и представить, что я не женат, то эта ночь была лучшей в моей жизни. И только запах страсти на моих пальцах является доказательством того, что это был не сон.

— Вот, — снова Вера рядом, вызывая своим присутствием очередной укол за ребрами. — Выпей, — протягивает мне стакан воды и таблетку.

— Спасибо, — хриплю я и залпом осушаю ёмкость, чуть не забыв про лекарство.

— Мне с тобой побыть или к маме съездить? — спрашивает жена, стоя где-то за спиной. — Я ей обещала помочь. Но если…

— Езжай, — практически молю я. — Отлежусь, отпустит. И таблетка подействует.

Вера молчит. Мне даже кажется, что она начинает что-то понимать. Но потом роняет “Хорошо, до вечера” вполне бодрым голосом, а через полчаса я остаюсь один. И с меня словно кандалы слетают, оставляя в покое измученное тело.

Но эта легкость длится не долго. На меня неожиданно обрушивается осознание. Не болезненное, а убийственно мощное. Уничтожающее.

Что. Я. Наделал?

Несколько дней я живу в аду. В своем личном, который собственными руками и сотворил. На жену и дочь смотреть не могу. Кажется, что у меня на лбу написано: “ПРЕДАТЕЛЬ”. Именно так, большими буквами. Еще и светится, чтобы издалека было видно всем.

С Ириной мы с той ночи больше не виделись и не общались. Будто негласно договорились, что у этой встречи не будет продолжения. Это наша тайна. Моя ошибка.

Неужели все изменщики через это проходят? Эта гниль внутри… она когда-нибудь исчезает? Или они живут с ней постоянно? Привыкают, как к запаху табака на пальцах… И продолжают жить в своих семьях?

“Вот так и живут. Как ты. Идиот”, — язвит внутренний голос.

Я их презирал, а теперь стал одним из них. Одна ночь. Один секс. Ну ладно, не один. И всё? От этой грязи не отмыться?

Ночами почти не сплю. На работу хожу как привидение. Ещё недавно передо мной маячило повышение, а сейчас мне даже в офисе видится брезгливость коллег.

Как от этого избавиться? Как?

Очередная ночь. Теперь я ненавижу это время суток. Оно напоминает мне о падении в бездну. Хотя нет. Дно есть. Оно липкое, гадкое и воняет гнилью. И в этой отвратной жиже я купаюсь каждый раз, когда за окном загорается лунный фонарь, а дом затихает. Пока девчонки суетятся, что-то делают, мне легче. Я словно тоже с ними. Почти жив. Как раньше.

Но ночь каждый раз расставляет всё по местам: у меня замечательная жена, самая лучшая в мире дочь, а я… я предатель. Один из тех, кого еще неделю назад я считал отребьем.

Лежу на боку, отвернувшись от Веры. Не могу преодолеть этот барьер. Не сплю. Не двигаюсь. Дышу так тихо, что и сам не слышу собственного дыхания. И вдруг понимаю: Вера тоже не издает ни звука. Не сопит во сне. Только едва слышен шорох, будто пальцами одеяло перебирает. А потом вдруг тихий, но разрезающий мою гнилую душонку всхлип.

Блять. Плачет. И, кажется, я знаю из-за кого.

Не думая ни о чем, чтобы не остановить этот порыв, поворачиваюсь к ней и сразу кладу руку на плечо. Только что подрагивающее, оно вмиг замирает. Двигаюсь ближе, почти вплотную, но нас разделяет одеяло.

От нее, как всегда, пахнет чем-то фруктовым. Едва улавливаю нотку ее любимых духов. Я сам их ей покупал и не раз. Родной запах. Привычный. Но…

Не думать, Филатов. Тем более о ней.

— Что случилось, Вер? — шепчу, немного сжимая и растирая ее плечо.

Жена не отвечает. Трет нос и еле слышно сдерживает рыдания. Дрожит всем телом. За ребрами расползается едкая щелочь. Аккуратно давлю на плечо, заставляя повернуться ко мне. В темноте ночи вижу заплаканное лицо, искаженное гримасой боли. И она тут же иглами впивается мне под ребра.

— Вер, — тяну я виновато, потому что нутром чувствую, что ее слезы на моей совести.

Жена сильно закусывает нижнюю губу, жмурится и крутит головой в отрицании. Надо пожалеть, обнять, приласкать.

Но я не могу! Не могу, черт подери!

— Прости, — вдруг шёпотом выдыхает она. — Я почему-то подумала, что… — Вера снова замолкает, а потом бьёт в самое сердце, убивает: — что у тебя кто-то есть.

Оба замираем. Она ищет ответ в моих бесстыжих глазах, а я пытаюсь его спрятать так глубоко, чтобы даже самый новомодный детектор лжи мне поверил. Зачем? Ведь можно сейчас во всем признаться и даже попытаться вымолить прощение у жены. Вариант развода я даже предполагать не хочу.

— Почему ты так подумала? — голос сел настолько, что даже в тишине ночи его практически не слышно.

— В последние дни ты так отстранился. От нас. От меня… — подчеркивает, и я свожу челюсти плотнее.

Наши отношения давно не пышут страстью. Но пару раз в неделю секс был. Простой, тихий, спокойный, но был. А сейчас и его нет. Потому что я не могу. Липкая гниль на мне. Не хочу пачкать близкого человека в ней.

— Я просто неважно себя чувствую, — снова затягиваю ставшую привычной шарманку, от которой меня на самом деле мутит.

Во взгляде Веры вспыхивает вина. Нет. Пожалуйста. Ты не виновата.

— Виталь, может, к врачу? — утирает со щек остатки влаги. — Давай я Светку на работе попрошу, у нее мама в нашей поликлинике…

— Не нужно, Вер, — перебиваю.

И сам не знаю, как это происходит, но неожиданно обрушиваюсь на жену поцелуем. Жадным каким-то. Молящим. Будто она в силах спасти меня. Пью ее боль, заполняя этим чувством себя до отказа. А Вера так доверчиво мне отдается, что я злюсь. Должен на себя, но выходит иначе. Это какое-то наваждение. Дикость.

Но злость находит экологичный выход. Такого между нами уже давно не было. Точнее, давно не было хорошего качественного секса. А то безумие, что случилось сейчас, вообще впервые.

И это спасло нас обоих. Но главное — нашу семью.

После того срыва всё меняется. Не кардинально, конечно, но я будто вернулся в семью после короткой, но изнурительной командировки.

Мы проводим время вместе. Даже больше, чем раньше. Ходим в кино, гуляем в парке, ездим вместе на соревнования дочери. Но самое главное, между мной и Верой снова есть близость. Да еще и какая! Словно у нас не второй медовый месяц, а первый!

Жена раскрывается мне с совершенно новой и неожиданной стороны. Да я и себя не узнаю. Бывает, резко накроет, зажимаю ее на кухне и прямо там беру. Жадно, нетерпеливо и до одури сладко.

Стараемся это всё делать, пока дочь на занятиях или гуляет с подружками, но не всегда получается. И иногда я ловлю ее странную ухмылку. Особенно когда вечером уходит к подружке и кричит из коридора: “Мам, пап, я гулять! Сильно не балуйтесь!” — добавляет в своей забавной манере, но в голосе слышится усмешка.

Наверняка уже всё знает и понимает. На днях ей исполнится пятнадцать.

Но этот день впервые принесет мне не радость, а вернет в ту самую бездну, куда я, видимо, буду падать вечность. И даже если достигну поверхности, меня всё равно не размажет. В меня бесконечно будут смотреть лисьи глаза. Испепелять. Превращать в пыль.

Каждый год на день рождения нашей дочери к нам приходит она. Та, чье имя я запретил себе произносить даже в мыслях.

Отрезал. Выдрал. Нет ее.

Даже когда Вера что-то говорит о ней, я быстро меняю тему разговора, полностью блокируя каждую щель, каждую трещинку, чтобы не дать хитрой Лисе пробраться в мою голову. Или, еще хуже, в мою душу.

— Представляешь, Иришка не придет на день рождения Кристины, — разочарованно извещает жена, когда ставит на стол тарелку с нарезанными овощами.

— Что так? — перестаю жевать, понимая, что даже маленький кусочек нежной рыбы всё равно встанет комом в горле.

— Мне сказала, что не получается, — пожимает плечом. — Чего не ешь? Не вкусно? — сводит брови на переносице.

— Нет! Что ты! — натужно глотаю, не чувствуя вкуса, только горечь, но она не связана со стряпней жены. — Очень вкусно…

— Но знаешь, — садится рядом и складывает ручки, как первоклашка за партой. — Кристинке Маша по-секрету рассказала, — делает голос на тон ниже и чуть опускает голову, — что у Иришки мужчина появился.

Мне будто по башке молотом дали. Да с такой силой, что перед глазами всё белыми пятнами идет. Тело обдает жаром, и мышцы непроизвольно напрягаются.

— Ты чего, Виталь? — машет перед моим лицом Вера, и я не сразу понимаю, что уже прошло достаточно времени, чтобы заподозрить неладное.

— А? Что? — часто моргаю и перевожу дыхание. — Ты прости, я что-то в свои мысли ушёл. На работе сложный день был.

— Может, поделишься? — с участием спрашивает и кладет на мою руку свою.

Лишь бы не дрогнули пальцы. Только не сейчас, когда я наконец вернулся к жизни.

— Зачем тебе это, родная? — вымученно улыбаюсь и щелкаю пальцем ей по кончику носа, заодно освобождая руку из ее разоблачающего плена. — Не хочу дома о работе.

Этой ночью я снова не сплю. С Верой тоже как-то всё шероховато пошло. Криво. Слава богу, она сегодня даже не намекала на близость. Иначе я бы взвыл. Потому что мне сегодня совершенно не до этого.

Каждая клеточка моего организма напряглась до предела в ожидании момента уединения. Внутри всё поросло стальными нитями, за которые кто-то безжалостно тянет. Дергает. Вызывая адскую боль во всём теле.

И сейчас, пока весь дом спит, я дрожащей рукой тянусь к тумбочке, беру телефон и, накрывшись с головой одеялом, открываю соцсети.

Я не следил за ней всё это время. С той самой ночи. Но сегодня что-то пошло не так. Натяжение гребаных нитей становится невыносимым. Словно этот кто-то хочет, чтобы меня разорвало на куски. И это обязательно случится, если я сиюсекундно не узнаю, что там за хахаль появился у Лисички.

Быстро, по протоптанным дорожкам через друзей, открываю ее страничку. Воздух под одеялом воспламеняется.

Фотографии. Много фотографий, где рыжую сучку обнимает какой-то тип. Да так, что вопросов о близости их отношений не возникает.

Проклятье!

Всё вернулось на круги своя. В то жуткое время, когда меня ломало как в мясорубке. Только теперь к этому присоединилась ярая ревность. Она добавляет к моему состоянию столько красок, что я в зеркало смотреть не могу на свою рожу. Я похож на маньяка. Несколько дней мониторю соцсети, ищу любую информацию о типе, который сейчас имеет право на то, что мне недоступно. То, чего я, черт возьми, хочу!

Даже день рождения единственной дочери пролетает для меня незаметно. Будто меня это событие никак не касается. Впервые за пятнадцать лет, не подарил в этот день жене цветы. Тупо забыл.

Стыдно ли мне? Пиздец как.

Только вот я не я. Кто-то живет мою жизнь, а я как идиот пялюсь на это со стороны. Еще и поддакиваю: “Ну что там? Загляни! Может, они поругались?”

И что мне это даст? Что? Сорвусь? Поеду утешать?

Но раз за разом я слушаю этот голос. На работе, пока не видят коллеги, дома, закрывшись в туалете, ночью под одеялом. Всегда и везде.

Напряжение во мне растет в геометрической прогрессии. Множится. Я всё хуже и хуже контролирую это состояние.

Вера всё чувствует. Сначала лезла с расспросами, потом обиделась, а сейчас включила игнор. Но мне это даже на руку. Иначе моя и без того нестабильная психика не выдержит.

— Я сегодня переночую у мамы, — слышу первую фразу от жены за сегодняшний день. — По дому ей помогу. Да и так время вместе проведем.

Я лишь угукаю в ответ. Понимаю, что она хочет другого, чтобы я обнял, не отпустил или забрал на ночь, ведь Кристина тоже едет к бабушке с ночёвкой. Это время мы могли бы провести вместе. Наедине.

Но. Есть одно но.

Мне самому хочется, чтобы они уехали. Мне нужно побыть одному.

“Чтобы никто не мешал следить за Лисичкой”, — кусает меня за бока мерзкий голос в голове.

И похер, что он прав. Похер!

Вера и Кристина уходят, и я минут тридцать тупо пялюсь в одну точку, сидя на краю кровати. Затем впиваюсь пальцами в волосы на макушке и с силой натягиваю их. Резко встаю и начинаю мерить шагами комнату, а после и всю квартиру.

Одиночество ни хрена не помогает. Ничего не помогает от этой болезни.

Хватаю телефон. Пара кликов, и я уже пожираю глазами фотографию моего личного ада. Красивая. До трясучки. До нервного хрипа, переходящего в рык с поскуливанием.

Новая фотка. Окно. Бутылка вина и бокал в руке. В ее руке. И подпись.

“Снова одна…”

Блять.

Швыряю телефон на кровать, будто он резко раскалился до двухсот градусов, прожигая мне руку до костей. В ушах барабанит пульс, а под кожей копошится жуткое чувство. Страх. Я боюсь сорваться.

И не зря. Потому что несколько минут спустя я давлю на газ и мчу по самому опасному в своей жизни маршруту. Тому самому, который мне в кошмарах снится. А через бесконечные пятнадцать минут я уже стою на пороге ее квартиры.

Дышу так, будто пешком сюда шёл. Бежал на предельной скорости. Чтобы ни что и, тем более, я сам себя не остановил. Сжимаю и разжимаю кулаки. Тело как струна натянуто.

Зачем я это делаю? Зачем? Чтобы потом жалеть?

Но если уеду, буду жалеть, что не сделал этого. И еще неизвестно, что хуже.

Звоню. Не дышу. Слушаю каждый звук. Шагов не слышу. Лисицы передвигаются тихо.

Щелчок. Замка или в моей голове?

— Я ждала тебя, Филатов…

Нагло. Томно. Собственнически.

С рыком обхватываю ее голову руками, утопая в рыжем шелке, и впиваюсь в ядовито-сладкие губы.

— Не называй меня так, — требую грубо, разрывая поцелуй.

— А как? — тоже злится. — Мерзавец? — кусаю ее губу. — Подлец, — она мягче, и я тоже. — Ненавижу… — болезненно, до дрожи. — Скучала… Умирала…

Сквозь сон слышу щелчок дверного замка и шелест одежды. Негромкие женские голоса сливаются в монотонный гул. Не хочу просыпаться. Тело еще ватное, наполненное негой удовольствия.

Это утро разительно отличается от того, которое наступило после нашей с Лисичкой первой ночи. А всё потому, что я наконец договорился с собой. Можно сказать, заключил контракт с совестью.

Основные пункты: да, я предатель, я изменил своей жене; да, она не виновата, поэтому не заслуживает моего плохого отношения к ней; да, я не уйду из семьи. Ну и самый главный пункт: я продолжу встречи с Иринкой. К чему эти мучения? Может, так меня быстрее отпустит. Именно за это я готов потом гореть в аду. Это будет потом. А сейчас я пообещал, что в следующую субботу буду у нее. Никаких звонков, сообщений. Как я это сделаю, еще не знаю, но буду у нее. Буду с ней. Там мой рай. Моя королева.

— Доброе утро, — вздрагиваю от неожиданности, потому что снова провалился в сладкий, как поцелуи Иринки, сон.

Рука Веры сначала с осторожностью пробирается под одеяло, а потом уже смелее оплетает мой торс. На миг сжимаюсь, пока не вспоминаю про контракт. Ведь если не можешь изменить ситуацию, нужно научиться жить в ее условиях. Значит, сейчас первый урок.

— Доброе, — накрываю руку жены своей и невесомо веду от запястья до локтя и обратно.

— Виталь, я устала от нашей холодной войны, — нежно мурлычет на ушко, и я отмечаю, как работает самовнушение: мне не просто терпимо, мне нормально, почти хорошо. — Давай мириться?

— Давай, — поворачиваюсь к ней лицом и смотрю в бездонные орехового цвета глаза.

— Я люблю тебя, — теплая улыбка озаряет ее немного измученное лицо.

— И я тебя.

Вера тянется за поцелуем, и я отвечаю. Вот теперь где-то покусывает. За ребрами. В области солнечного сплетения. Нужно время. И это пройдет.

— Любимый, — тонкие пальчики легким касанием очерчивают моё лицо.

— М-м-м? — мурлычу довольным котом и ловлю ее руку, чтобы прижать к губам костяшки.

Но Вера молчит. Только во взгляде мелькает что-то такое, отчего желудок сводит. Предчувствие. Хмурюсь, а она улыбается и закусывает нижнюю губу. Шумно втягивает воздух и летит в пропасть. Но не одна. Тянет меня за собой.

— У меня задержка, — выпаливает быстро, и я превращаюсь в камень. — Т-ты не рад? — растерянно бегает взглядом от одного глаза к другому.

Рад. Наверное. Но кажется, совесть требует пересмотра нашего контракта. И срочно.

Резко прижимаю Веру к себе, буквально впечатывая ее щеку в свою твердую грудь, за которой мечется сердце. Зажмуриваюсь и жду, пока меня хоть немного отпустит. Жена послушно подчиняется, обнимая меня в ответ. Но через какое-то время всё же начинает копошиться. Только я не позволяю ей оторваться от моей груди. Она не должна увидеть моё лицо.

— Рад конечно, — хриплю ей в макушку, ощущая, как вмиг потеют ладони. — Рад. Просто не ожидал.

— Я тоже рада, — слышу приглушенный голос. — Очень.

Блять. Ну что за хуйня? Почему именно сейчас?

Все последующие дни я делаю дома всё, что нужно и не нужно. Все шурупы подкрутил, отремонтировал то, что давно обещал, но откладывал. Словом — занимаю каждую свободную минуту. Вера не мешает. Восхищается, благодарит, приманивая мою совесть своей конфеткой.

А я? Я жду субботу. Готовлюсь к ней морально.

Решил, что будет правильно прекратить встречи с Иринкой. Больно даже думать об этом, но если Вера узнает… В ее положении… Нет. Я не могу этого допустить. Не прощу себе никогда. Хватит нам одной потери.

— Когда ты к врачу идешь? — спрашиваю утром пятницы.

— Хотела сегодня, — делает глоток зеленого чая, — но с этими пертурбациями меня не отпускают. Перезаписалась на понедельник.

— Может, тест сделаешь? — отпиваю крепкий кофе.

— Нет, не хочу, — отмахивается Вера. — Ты же знаешь, не доверяю я им. Покажут — не покажут. А там уже всё точно будет. Ты что, — прищуривается, сканируя моё лицо, — сомневаешься?

— Нет, но…

— Я уверена. В этот раз всё получится.

Смотрю в ее глаза и вижу, как рушится один мир, чтобы существовал другой. Значит, так должно быть. Я смогу. Ради ребёнка точно смогу.

— Родная, я к Вовчику на пару часов съезжу, — кричу Вере из комнаты, застегивая ремень на брюках. — Они с Наташкой шкаф новый купили, а на сборке зажали.

— Поэтому, — жена появляется в дверном проеме, — ты должен очередной вечер субботы провести не дома? — складывает руки на груди, но это не злость, скорее грусть.

— Прости, солнце, — подхожу к ней и, притягивая к себе, целую. — Все следующие субботы до конца моих дней я проведу с тобой, — веду ладонь к животу, нежно оглаживая его. — Обещаю.

— Ладно, — тянет она, сдаваясь. — Езжай. Но про “все субботы” я запомнила, — тычет мне в грудь пальчиком и угрожающе поджимает губки, забавно морща носик.

Смеюсь и, чмокнув на прощание, уезжаю. Уезжаю с твердым намерением поставить точку. Всё объяснить и сдержать своё слово, данное беременной жене о субботах.

Но в какой-то момент всё летит к чертям. Всё!

И разговор, и точки, и гребаные обещания о субботах.

— Я не беременна, — с абсолютно каменным лицом сообщает Вера, когда выходит от врача. — Это просто гормональный сбой.

Во мне в этот момент кипят такие противоречивые чувства, что хоть на стену лезь. Не хочу их озвучивать даже в мыслях, чтобы не пасть окончательно.

Меня кто-то задевает плечом, и я выныриваю из глубины своих дум. Спохватываюсь и прижимаю негнущееся тело жены к себе. Бормочу ей что-то, утешая, а сам делаю саечку совести. Этот раунд за мной.

Вере требуется немало времени, чтобы прийти в себя. А я в очередной раз привыкаю к новой реальности, к новым условиям. Не самым плохим, на самом деле. Ночи, проведенные с Иринкой, возвращают меня к жизни, что позволяет несколько дней мне не просто быть и чувствовать себя живым, но и дает энергию на то, чтобы вытащить из потухшего состояния Веру. Хватает меня ненадолго. Аккурат до следующей встречи с Лисичкой.

Так и живем, пока однажды я, зайдя в дом, и каким-то чудом оставшись незамеченным, слышу разговор дочери с женой.

— Мам, это точно его часы были! — Кристина в своей подростковой манере очень эмоциональна. — Мы же с тобой тогда вместе их выбирали!

Бросаю взгляд на запястье левой руки. Черт.

— Дочь, ну это могли быть такие же часы, — устало, но без толики сомнения отвечает Вера. — Всё-таки не уникальная модель. Таких миллионы.

— Мам, ну спроси у крестной.

— Что спросить? Ты сама понимаешь, как это будет выглядеть? Да и зачем?

— Затем, что я уверена в том, что это именно его часы!

— Кристин!

— Мам!

Специально хлопаю дверью, и голоса затихают. Потом в коридоре появляется дочь. Смотрит недобро.

— Пап!

— Так, иди в комнату. Мы сами разберемся, — подталкивает дочь к ее комнате.

Кристина насупливает носик, но слушается, уходит. Внутри меня вибрирует струна, но внешне я стараюсь держать маску. Поэтому снимаю верхнюю одежду, обувь и, уверенно глядя Вере в глаза, иду к ней. Кладу руки на плечи и целую. Поверхностно. Обычно.

— Что у вас тут случилось? — спрашиваю, не разрывая зрительный контакт.

— Ой, — отмахивается жена, — Кристинка ерунду какую-то придумала…

Давлю взглядом. Требую продолжить. Мне необходимо обрезать даже малейший корешок сомнения.

— Увидела в квартире Иришки часы, как у тебя, — сдается и опускает взгляд. На мою руку. — А…

— Я свои на полировку сдал, — улыбаюсь. — Стекло всё в царапинах. На днях заберу.

Я научился врать. Настолько виртуозно, что даже жена, которая знает меня как облупленного, верит в эту ложь. Пусть и подготовленную. Что ж, когда на волоске сохранение семьи, и не такое провернешь.

Несколько дней дочь смотрит волком на меня, а после и она успокаивается. Не до меня ей. Своих подростковых забот хватает.

Я ослабляю хватку. Немного отпускаю ситуацию. Контролю теперь, конечно, чтобы больше так не лохануться, как с часами вышло. Но есть моменты, избежать которых невозможно. Как и подготовиться к ним.

— Я сегодня на обед с Иришкой ходила, — говорит Вера, снимая украшения с рук в спальне. — Давно с ней не виделись. Поболтали.

Замираю, укладываясь в кровать. Даже одеяло, кажется, зависло в воздухе, потому что я его вскидывал как раз в этот момент. Зато жена двигается. Берет в руки крем, наносит на лицо, потом берет другой. Я слежу за ней и жду. Будто знаю, что сейчас услышу что-то важное. Ну и чего греха таить, мне страшно. Неприятное чувство скользит по позвоночнику и разливается по плечам, вынуждая поежиться. Сжимаю ладони, растирая пальцами холодную влагу.

— И? — выдаю волнение сиплым голосом.

— Ой, Виталь, я тебе сейчас такое расскажу…

Сглатываю, продирая сухое горло. В ушах шумит приближающийся цунами.

— Иришка… беременна!!!

— Ты почему мне не сказала?

Впервые наша встреча начинается с разговора, да еще и с такого. Как только вошел в квартиру, на ее порыв поцеловать меня отреагировал холодно. Потому что меня распирает от злости. Она не сказала об этом мне, зато разболтала подруге! Моей жене!

Стоим на кухне. Я сверлю ее острым взглядом, она же приняла оборонительную позицию, сузив лисьи глаза.

— Я беременна, — чеканит фразу, от которой меня морозит, и, сложив руки на груди, вздергивает подбородок. — Сказала.

— Вере зачем сказала? — впервые имя жены разрезает пространство этой квартиры.

— Как зачем? — в ее глазах лед. — Она моя подруга…

Меня неожиданно пробирает на смех. Громкий и какой-то отчаянный.

— Серьёзно? Подруга? Сама-то понимаешь, что говоришь? — ору, потому что паника и непонимание рвут меня на части.

Ира хмурится. Молчит, сжав губы.

— Ты покричать пришел? — взрывается она. — На женщину в положении, между прочим, — напоминает об этом нюансе.

— Ты же говорила, таблетки пьешь, — сканирую, но это бесполезно.

— Может, пару раз пропустила, — пожимает плечом. — Забыла. С кем не бывает?

— Ты в своём уме? Так не поступают! Это же такая ответственность… и…

— Конечно, — зло шипит Ира, — я же не жена! — ее глаза наполняются влагой.

— Не в этом дело, — чуть сбавляю обороты.

— А в чем тогда? А? — первые капли срываются с ресниц, посылая стрелы в мою грудь. — Объясни!

— В том, что такие вопросы требуют совместного решения, а не только твоего, — говорю ей очевидные вещи, но не вижу отклика в ее взгляде. — Ребенок — это ответственность обоих родителей.

— Я знаю! — буквально выплевывает мне в лицо. — Нашелся умник!

Не могу больше смотреть на нее, на эти слёзы. Слушать какие-то глупые слова, которые никак не вяжутся с адекватным взрослым человеком. Начинаю мерить кухню шагами. Взъерошиваю пятернёй волосы и то вскидываю голову к потолку, моля всевышнего о пощаде, то роняю к полу, проклиная себя за это фиаско.

— Я еще даже не решила, буду ли оставлять этого ребёнка, — прилетает мне в спину.

Замираю. Из легких весь воздух вышибло. Эти слова хлестко бьют. Прицельно. Буквально полосуют плоть.

Резкий шаг, и я около нее. Хватаю за плечи и встряхиваю. Смотрю в мокрые воспаленные глаза и не понимаю. Передо мной будто совершенно незнакомый мне человек.

— Ты спятила? С ума сошла? — рычу ей в лицо.

— Да пошёл ты, Филатов… к своей жене! — змеей шипит она. — Ей и рассказывай, как жить! А я сама решу, что мне делать! Ясно?

Не отвечаю. Я в ахере. Хочется убивать. Разнести к чертям всё вокруг. В щепки. В прах.

— И вообще, — криво усмехается Лисица, — с чего ты взял, что этот ребёнок твой? — мне будто подзатыльник дали, увесистый такой. — Или ты настолько благородный, что за всех детей в мире переживаешь? Даже за чужих…

Вскидываю руку и тут же сжимаю ее в кулак. За малым не врезал. Никогда не бил женщин, но сейчас в меня бес вселился. Теперь он управляет мной. И если я его сейчас сдержал, это не значит, что смогу повторить этот подвиг, ляпни она очередную глупость.

— Вере ничего не говори, — угрожающе цежу сквозь зубы. — И ребёнка не трожь. Дура. Остынешь, поговорим.

Разворачиваюсь и ухожу. Для ее же безопасности. Не могу больше ни видеть, ни слышать ее.

В голове пульсирует боль. Распирающая и острая. Но это такая херня в сравнении с тем, что может произойти дальше. Слишком много вариантов развития событий, и ни одного благоприятного для меня. При любом раскладе я потерял семью. То, что строил годами и ради чего жил, работал, стремился. И что теперь? Всему конец.

Цепляю Вовчика в бар. И заливаю в себя литры алкоголя. Хочу забыться. Вычеркнуть всё, начиная с того гребаного дня, когда я подвез Лисицу домой, поднялся на ее этаж и не ушел.

Сука. Почему я не ушел? Всё было бы иначе.

Потому что головой надо было думать, а не тем местом, которым ребенка сделал. Да и я ли? Вопрос. И есть ли в принципе беременность?

Смешно. И больно одновременно. В Вере я никогда не сомневался. Ни дня. Ни секунды. Чего не скажешь об Ире.

Наверное, это мне наказание. Карма. Контракт не продлил.

— Виталь, меня Ира в гости зовёт, — Вера крутится у зеркала, собираясь на работу. — Посидим, поболтаем.

Ожидаемо. Думал, буду готов. Ни хрена я не готов. В горле мгновенно пересохло, мышцы напряглись, а в животе крутит торнадо, уничтожая меня изнутри. Физически ощущаю, как льдом стягивает спину.

Я должен был сказать сам. Могу сделать это и сейчас. Могу, но не могу. Вот так. По-идиотски. Язык не поворачивается. Наивный придурок во мне надеется, что всё обойдется. Что Ира не беременна в принципе или хотя бы не от меня. Правда, это не отменяет факта моего предательства. Но вдруг Лисица промолчит? Вдруг мне повезёт…

— Когда? — глухо спрашиваю я.

— Завтра, — отвечает, поправляя серьги.

— Мы же собирались помочь твоей маме елку нарядить, — хватаюсь за хрупкую соломинку.

— Точно, — зависает Вера, обречённо глядя на меня через зеркало. — Я и забыла.

— Эх ты, — сбрасываю крошки льда с плеч и подхожу к жене сзади, обнимая.

Целую нежно в висок, расслабляя этим касанием свои мышцы. Выдыхаю с облегчением.

“Обошлось. В этот раз. Значит, еще есть время. Значит, кто-то дает мне шанс”.

— В другой раз встретитесь, — шепчу на ушко, касаясь кромки губами.

Вера открывает мне доступ, и я прокладываю дорожку из влажных поцелуев до ключицы. Вижу мурашки, и у самого всё дыбом становится. Острое желание простреливает пах. Увлекаюсь ласками, сминая руками новенький строгий костюм, с удовольствием отмечая, как легко она заводится от моих действий. Вижу в зеркале сексуальную женщину с хорошей фигурой и красивым, особенно сейчас, лицом.

И чего мне не хватало? Вот же она. Рядом. Своя. Понятная. Чистая…

Всё происходит быстро, но до безумия сладко. Запоминаю эту гримасу удовольствия на любимом лице. Запечатываю в памяти. Этого у меня не отберет никто. Воспоминания всегда будут в моём сердце.

— Спасибо, — хриплю ей в губы, как только немного выравнивается дыхание.

— За что? — задыхается она.

— За всё. За то, что никогда не отказываешь мне. Даже когда спешишь на работу, — усмехаюсь, заправляя выбившуюся прядь волос из причёски. — За то, что всегда честна. Даже оргазм не имитируешь, если его нет, — целую в маленький носик. — За то, что ты со мной и любишь меня, — обрамляю светящееся лицо руками и смотрю в самую глубину ее глаз.

— За это не благодарят, — отвечает серьёзно.

— А я хочу. Можно?

Кивает.

— Спасибо, — шепчу и снова целую.

Отчаянно, на грани с болью. Будто в последний раз.

Вечером после работы еду к Ире. Снова за разговором. Но мне никто не открывает. Впервые решаюсь на звонок. Но и тут тишина. Не отвечает. Выхожу на улицу. Долго смотрю в ее темные окна, заложив руки в карманы брюк. Повсюду горят яркие огни, где-то шпана взрывает петарды. У всех скоро начнется праздник. Один я, как прокаженный, жду конца.

День жду. Два жду. Тишина.

И только когда я готов поверить в чудо новогодней ночи, за пятнадцать минут до полуночи раздается звонок в дверь. Как гром среди едва прояснившегося неба. Аж кровь стынет в жилах.

— Кто это может быть? — недоуменно спрашивает Вера.

Она не знает. Зато я знаю. Это мой конец.

Слышу, как открывается входная дверь. А еще слышу, как шумит в голове кровь, которая под силой сумасшедшего давления несется по венам к обреченному на скорую гибель мотору. Упираю локти в стол и роняю голову в раскрытые ладони. Натягиваю короткие волосы у корней, чтобы боль помогла. Отвлекла. Но не помогает.

— Ириш? — удивляется Вера. — Ты как здесь? Ты же говорила…

— Не важно, что я говорила, — голос Иры режет слух, а заодно и спину будто розгами. — Решила поздравить своих САМЫХ близких с наступающим Новым годом!

— За пятнадцать минут до полуночи? Надо было раньше. Ну ты проходи, проходи.

Тихие шаги громче боя курантов на Красной Площади. И приближают они не новую жизнь, а конец. Конец всему.

— Здравствуй, Филатов, — надменно тянет Ира, стреляя в меня колким взглядом из-под полуопущенных ресниц.

— Ириш, ты присаживайся, — щебечет Вера, не подозревая, какую змею пустила в дом. — Я вот курочку запекла, салаты сделала. О, вот, кстати, твой любимый “Цезарь”, — двигает тарелку ближе к ней.

Но Лисица за стол даже не собирается садиться. Ухмыляюсь. Болезненно. Она не есть пришла.

— Я не буду, Верунчик, — высокомерно усмехается она. — А ты присядь, — давит на жену взглядом, и та как подкошенная садится. — Я подарок принесла, — показывает какой-то черно-белый снимок в рамочке.

Вера, еще с улыбкой на лице, дергается к подруге, но та игриво прижимает подарок к себе. Ей же взглядом указывает, чтобы не вставала с места.

Внутри меня извергается вулкан. Лава плещется по всему телу, пенясь под кожей. Жар и пепел выдыхаю носом. Горю изнутри.

Смотрю на Веру. Записываю на пленку последние секунды ее улыбки. И момент. Момент, когда мы ещё семья. Вера смотрит еще пока добрым и теплым взглядом на подругу. Скоро и этот союз исчезнет.

А Ира прожигает взглядом меня. Я этого не вижу, но чувствую, как тлеет мой висок. На это похрен. Не это важно. А то, как больно сейчас будет Вере. Пожалуй, даже хуже, чем мне. Моя боль росла постепенно до нынешнего размера. Ее — в моменте обрушится на хрупкие плечи.

— Это снимок, — поясняет незваная гостья. — Первое фото моего малыша, — во взгляде Веры искрится умиление, от которого я до хруста сжимаю челюсти. — Я подарю его отцу. Будущему папе, — поясняет она.

— И кому же? — непонимающе хлопает ресницами моя жена.

На ее лице застыла улыбка. Она почти поняла. Почти догадалась. Но это слишком отвратительно, чтобы быть правдой.

— Прости меня, Вера, — хриплю в сжатые в молящем жесте ладони.

Она лишь на миг переводит взгляд на меня и снова смотрит на Иру. И это всё. Уголки губ медленно ползут вниз, брови дергаются и сходятся на переносице. Уверен, если сейчас коснусь ее, она рассыпется. Будто за мгновение сгорела, по случайности сохранив облик.

— Держи, Филатов, — ощущаю, как плеча касается рамка. — Это твоё.

Нет. Моё сидит напротив и умирает. А я ничего не могу с этим поделать. Ничего уже не изменить. И мои утешения ей точно не нужны. Как и я. Больше не нужен. Ни ей. Ни самому себе.

Вера медленно поворачивает голову, и мы встречаемся взглядами. В ее глазах такая боль, что меня режет на части, рвет на куски. Гореть мне в аду вечность за этот грех.

Глупо, но я молю ее о прощении, бормоча эти слова как на заевшей пленке. Сам не понимаю вслух или в мыслях, но она слышит. И отрицательно крутит головой. Не простит. Никогда.

Вздрагиваем одновременно от резких взрывов за окнами.

Двенадцать.

Новый год. Новая жизнь.

Только я в старую хочу. Землю готов ради этого жрать. Но… не поможет. Не поможет.

Развод прошёл тихо. Без истерик, криков, ругани. Хотя лучше бы было так. Пусть бы выплеснула на меня гнев и обиду, чем беззвучно плакала, глядя на меня так, что хотелось сброситься со скалы.

Вера погасла. Потухла, как лампочка. Ещё вчера сияла светом, а сегодня пуста. Все нити порваны. Свет погас.

Хотя нет. Это я ее разбил. С размаху швырнул о землю и безжалостно придавил пяткой, разрушая ее в крошку. Только не подумал, что сам в этот момент был босым. Ее осколки впились в кожу, проникли в плоть. Их никогда не извлечь. Они так и будут всю жизнь блуждать в моем теле, причиняя боль. Пока не настигнут цели — моего грязного, гнилого сердца. И, может, тогда, воссоединившись с ее частичками, оно сможет обрести покой.

А пока я обречен на жалкое, никчёмное существование.

Ушел из нашей квартиры я в тот же день. Точнее, ночь. Пару дней перекантовался у друга, потом снял квартиру. Несколько раз приходил к жене с намерением поговорить, но каждый раз нарывался на ее полные боли глаза и понимал: не выслушает, не сможет. Уходил, чтобы потом снова прийти.

Зато эмоционально меня встречала дочь. Вот она и кричала, и колотила, и истерила. Прогоняла с порога и называла тем, кем я являюсь на самом деле.

Предатель. Я предатель.

Поговорить нам с Верой удалось только после развода. Я встретил ее после работы у подъезда, а она просто не прогнала. Даже не посмотрела, просто прошла мимо. Я направился следом. Она знала, что я рядом, и не прогоняла. Зашла в квартиру и дверь не закрыла. Юркнул за ней, пока не заперлась. Устало сняла верхнюю одежду, обувь и пошла на кухню.

Похудела. Сильно. Грудь словно свинцом изрешетило от этой картины. Чувство вины сдавливает горло, противно звеня в ушах.

Вера стоит у окна. Смотрит вдаль. Долго не решаюсь, но всё же подхожу к ней, оставляя расстояние между нами в полметра. Хочу обнять, но не имею права. Только если…

— Я никогда не прощу тебя, — тушит последний тлеющий уголек надежды. — Никогда.

На этом слове она поворачивается и твердо смотрит мне в глаза. Лишь на секунду вижу в них боль, словно зрачки-стеклышки пошли трещинами. Затем снова твердость и уверенность.

— Что… мне делать, Вер? — в носу неприятно щекочет, а к горлу подпирает колючий ком, раздирая ткани. — Что. Мне. Делать? — голос ломается и переходит на шёпот. — Скажи.

Щеки обжигают горячие капли. Шмыгаю носом. Но мне не стыдно. Перед ней не стыдно.

— Не знаю, — едва заметно крутит головой из стороны в сторону, поджимая дрожащие губы. — Живи? — из ее глаз катятся слезы. — Просто без нас.

— Я не умею… без вас, — хриплю и шумно втягиваю воздух.

— Придется научиться, — выдавливает она с трудом и судорожно вытирает влагу со щек.

Пользуюсь моментом и нагло сгребаю ее в объятия. Такие сильные, что она и пошевелиться не в силах, не то чтобы оттолкнуть меня. И словно весь мир в этот момент в моих руках. Иллюзия, что она снова моя. Да, плачет, да проклинает, да ненавидит, но моя. Сейчас моя.

Широко раскрытым ртом приникаю к ее макушке, будто сожрать хочу. Дышу ее волосами. Прирастаю к ней, чтобы никто не смог разорвать. Сжимаю пальцами хрупкие плечи, а под ладонями содрогается ее истерика, которую я, наконец, смог вытащить наружу, оголить.

— Мы больше не вместе, — слышу сиплый, приглушенный голос, но не отвечаю, лишь мотаю головой в отрицании. — Мы не семья, — с давлением лихорадочно глажу спину. — Чужие. Я не люблю тебя.

Замираю. Каменею от этих, казалось бы, логичных в нашей ситуации слов. Но не могу принять их. Поэтому сам отрываю от себя уже бывшую жену, но лишь для того, чтобы, обхватив ее голову руками, утонуть в бездонных, полных слез глазах.

— Повтори, — выдавливаю с трудом.

— Я не люблю тебя, — произносит, а я всматриваюсь в каждую прожилку, каждую точечку в ее зрачках. — Я любила иллюзию. Несуществующего человека. Он не лгал мне. Не изменял, — с болью шипит она. — Ты не он. Ты чужой. Уходи, — так и не дышу, не могу, лишь скулю, как подыхающий зверь. — Уходи!

И я отпускаю ее. Свою Веру. Свою жену. И ухожу. Но, сделав пару шагов, останавливаюсь и, не поворачивая головы, спрашиваю.

— Что я могу сделать для вас? — спрашиваю глухо.

— Уезжай. Оставь нас. Не мешай мне пытаться выжить.

Киваю и ухожу. Покидаю родной город. И тоже пытаюсь выжить.

Иду по родным, до боли знакомым улицам. Сколько я здесь не был? Года три? Да. Именно так.

Сыну Петьке уже два с половиной. Смышленый парень растет. В нём я и нашел свой новый смысл жизни. Хотя, признаюсь, решился на это не сразу.

Ира нашла меня через несколько месяцев после того, как я, уволившись одним днем, свалил в другой город. Снял какую-то хрущевку, а на оставшиеся деньги пил. Безбожно. Так, чтобы не было сил снова поехать к Вере.

Даже дверь Лисице открыл не сразу. Сделал это, когда она уже упорно давила на кнопку звонка. Добилась своего. Открыл.

А потом как-то само так вышло, что мы стали жить вместе. Ей уже совсем скоро рожать, вот и подорвался я как миленький. Устроился на работу. Хорошую, между прочим. Сняли с ней квартиру в приличном районе и даже расписались. Машка, дочь Иры, решила жить со своим отцом. Оно и к лучшему. А когда Петька родился, я растворился в нем без остатка.

Но и про дочь не забывал. Исправно слал ей деньги. Точнее, Вере, с пометкой “для Кристины”, чтобы не возвращала. И даже здесь она повела себя без истерик. Тихо принимала каждую монету.

Со мной дочь только недавно начала общаться, и то через губу. Сам виноват. Заслужил. Недавно ей исполнилось восемнадцать. Взрослая совсем. Красивая такая. Как ее мать. Именно в такую я в нее влюбился.

Смотрю на них со стороны, и сердце кровью обливается.

Вера. Она ожила. Похорошела. Засияла ярче звезд.

И причина этого блеска рядом с ней. Мужик. На дорогущей тачке. В костюме. Но не это главное. Он смотрит на нее так… Так, как хочу смотреть я. Только права не имею.

Приобнимает ее, а я каменею. Напрягается каждая клеточка. Иголкой дотронься — лопну.

Больно, но я не могу оторвать глаз.

Мужик открывает дверь своей тачки для Веры, но сесть не дает. Сжимает в объятиях и целует. Не мимолетно, а так, как делает это тот, кто ночами творит гораздо более сумасшедшие вещи.

И понимание этого бьёт прямо в цель. Меж рёбер. Насквозь.

А когда поцелуй заканчивается, и я вроде снова могу дышать, Вера нежно так, по-родному, проводит пальчиками по его щеке. А у меня в этом месте словно лезвие проходится, оставляя глубокий шрам.

Они не видят меня. Уезжают. И я возвращаюсь домой. Где меня ждет сын и жена. Ира. С ней у нас давно всё поутихло. Сложно с ней. Ругаемся часто. Как я сразу не разглядел ее скверного характера? Только за сына ей благодарен. На том и держимся.

Жалею ли я о том, что сам разрушил свою семью? Очень. Всё бы отдал, чтобы исправить самую ужасную ошибку своей жизни. Только это невозможно.