Работа немецкого историка-медиевиста Артура Винклера посвящена деятельности ганзейских торговцев в России с момента установления торговых связей в XII веке до конца существования Ганзейского союза. В центре внимания автора — судьба немецкой торговой фактории в Великом Новгороде (так называемого «двора святого Петра»). Многие сильно удивляются, узнав, что основу отношений двух народов составляли отнюдь не боевые столкновения, а мирные торговые дела. Именно этой стороне нашей обшей истории и посвящена книга Винклера, написанная на основе тщательного изучения ганзейских архивов. То обстоятельство, что в отношениях двух народов первое место занимала именно торговля, не означает, что они были идиллическими. Нередко случались конфликты. К сильным сторонам книги Винклера относится то, что он не пытается обвинить в этих конфликтах одну сторону. Достаточно резко отзываясь о русских, он в то же время не шалит и своих соотечественников, демонстрируя алчность, двуличие и недальновидность средневековых немецких купцов. Впрочем, стоит ли делить людей прошлого на «плохих» и «хороших»? Это было жестокое время с суровыми законами, когда сила значила намного больше, чем право, и люди не стеснялись в выборе средств для достижения целей. И Винклер прекрасно демонстрирует это на страницах своей работы.
Создание файла — Germixes
Если спросить любого нашего соотечественника о самом ярком эпизоде отношений между русскими и немцами в Средние века, он без запинки ответит: «Ледовое побоище!» И вряд ли сможет припомнить что-либо еще. На это есть две причины. Во-первых, в учебниках истории наибольшее внимание уделяется самым ярким и красочным событиям — войнам, походам, сражениям... А русско-немецкие отношения допетровской эпохи практически не знали крупных военных конфликтов. Во-вторых, сравнительно небольшое столкновение между Новгородским княжеством и Ливонским орденом спустя много веков по сугубо политическим причинам оказалось возведено в ранг эпохального события. «Ливонским псам и их потомкам ни пяди мы не отдадим», — писал Константин Симонов в своей блестящей поэме, которую автор этих строк в юности знал едва ли не наизусть от первой до последней строфы.
Поэтому многие сильно удивляются, узнав, что основу отношений двух народов составляли отнюдь не боевые столкновения, а вполне себе мирные торговые дела. Именно этой стороне нашей общей истории и посвящена книга Винклера, написанная на основе тщательного изучения ганзейских архивов. Хотя автор отнюдь не игнорирует доступные ему российские материалы (в первую очередь эпохальный труд Карамзина), его работа представляет собой в первую очередь «взгляд с той стороны» и поэтому особенно интересна.
То обстоятельство, что в отношениях двух народов первое место занимала именно торговля, не означает, что они были идиллическими. Конфликты случались нередко, торговые связи оказывались разорваны, стороны выдвигали друг другу массу претензий и обвинений... К сильным сторонам книги Винклера относится то, что он не пытается обвинить в этих конфликтах одну сторону. Достаточно резко отзываясь о русских, он в то же время не щадит и своих соотечественников, прекрасно демонстрируя алчность, двуличие и недальновидность средневековых немецких купцов. Впрочем, стоит ли делить людей прошлого на «плохих» и «хороших»? Это было жестокое время с суровыми законами, когда сила значила намного больше, чем право, и люди не стеснялись в выборе средств для достижения своих целей. И Винклер прекрасно демонстрирует это на страницах своей работы, которая вряд ли пришлась бы по нраву сторонникам идеи об «извечной русско-немецкой дружбе и сотрудничестве».
Впрочем, в этом мы вряд ли станем упрекать ее автора. Единственной серьезной претензией к Винклеру является то, что он мог бы уделить больше внимания особенностям торговли и быта ганзейских купцов в средневековом Новгороде. Нельзя сказать, что автор совсем игнорирует эти вопросы, однако политике он уделяет гораздо больше внимания, чем повседневной жизни. В остальном же его работу можно смело рекомендовать отечественному читателю.
апрель 2020 года
На протяжении многих лет я занимаюсь изучением истории российско-германских отношений. Особенно интересными мне показались те связи, которые немецкие торговцы поддерживали с русскими начиная с XII века. Изучив основополагающие работы Сартория и Лаппенберга, а также ценные исследования по ганзейской истории, принадлежащие перу Коппманна, Хёльбаума, фон дер Роппа и Шефера и опубликованные вместе с документами Ганзейского союза, я решил на основе имеющихся источников подробно рассмотреть отношения Ганзы с Россией.
В торговле с Россией ганзейцы видели источник могущества и богатства своего союза и на протяжении веков всеми возможными способами стремились сохранить за собой права и привилегии, пожалованные им русскими князьями. В первую очередь Любек старался защитить старые торговые права своих граждан, отправлявшихся в Новгород. Еще сегодня дом «шкиперского ведомства» с его сохранившимися интерьерами XV века напоминает нам о том огромном значении, которое имела для Любека торговля с Россией. Старая ганзейская столица и столетия спустя поддерживала активные связи с русскими балтийскими портами.
Шарлоттенбург, январь 1886 года
Торговля между немцами и русскими началась в эпоху правления императора Генриха II. В 1017 году он заключил союз с великим князем Ярославом против польского герцога Болеслава. Однако брошенный своим союзником на произвол судьбы, император был вынужден 30 января 1018 года заключить в Бауцене мир с поляками. Сразу же после этого Болеслав предпринял поход на Киев, и в его войске находилось триста немецких рыцарей, которые 14 августа 1018 года торжественно вступили вместе с герцогом в русскую столицу.
Эта кампания открыла немецким купцам и ремесленникам путь к новому источнику доходов. Олег, преемник Рюрика, сделал Киев «матерью городов русских». Правители города хотели превратить его во «второй Константинополь». В городе насчитывалось четыреста церквей и восемь рынков, находились склады византийских и восточных товаров. Рейнские и южногерманские купцы рано установили торговые связи с Киевом. Они привозили туда немецкие ткани, шерсть и металлические изделия, покупая взамен греческие шелковые и пурпурные одежды, золотые украшения и перевязи для мечей, масла и пряности. Уже в 1068 году киевские менялы направляли платежные поручения регенсбургским купцам.
Однако опасности, подстерегавшие торговцев на дорогах, ограничивали масштабы товарообмена. Только во второй половине XII века был открыт путь через Любек к могущественному Новгороду — Хольмгарду или Гардарике скандинавских сказаний. Это позволило распахнуть перед предприимчивыми торговцами практически безграничные возможности, неисчерпаемый источник богатства и почестей. Пока славяне-язычники владели южным и восточным побережьем Балтики, германские купцы не рисковали вести торговлю по этому морю. Однако славные деяния графа Адольфа II Гольштейнского и герцога Генриха Льва позволили немцам поставить под контроль балтийское побережье и проложить новый торговый маршрут.
Уже во времена императора Лотаря[1] Любек являлся главным центром немецкой и христианской культуры в своем регионе. Однако окрестные земли еще принадлежали славянам-ободритам, и, когда после смерти Лотаря разгорелась борьба между Альбрехтом Медведем и Генрихом Гордым за Северную марку, славянские князья стряхнули христианское иго. Старый Любек был сожжен дотла, все церкви и монастыри разрушены, их окрестности опустели.
Однако вскоре граф Адольф II Гольштейнский заключил соглашение с Генрихом фон Бадевиде и стал полноправным хозяином так называемой Вагрии — «страны варов», восточной части Гольштейна вплоть до реки Траве. Он начал активно заселять эти территории фризами, вестфальцами и голландцами, которые не имели клочка земли у себя на родине, а здесь получали в собственность плодородные поля. Он же построил на месте малоизвестного, лежавшего в руинах Любека новый город — немецкий и христианский.
Генрих Лев стремился сделать Любек частью своих владений. Адольф II, однако, отклонил требование саксонского герцога передать последнему город и порт. В ответ Генрих, который был формальным сюзереном Любека, лишил город права проводить ярмарки в своих стенах. Вскоре к этому добавился опустошительный пожар, однако и он не заставил гольштейнского графа пойти на уступки. Тогда разъяренный герцог решил соорудить свой порт в непосредственной близости от Любека. Построенный на реке Вакениц, этот город получил в честь своего основателя имя Лёвенштадт («львиный город»), а вместе с ним самые обширные привилегии.
Однако вскоре саксонский герцог вынужден был признать невозможность конкурировать с Любеком. Река Вакениц не подходила для плавания больших судов, гавань Лёвенштадта оказалась слишком маленькой и мелкой. К тому моменту Адольф II понял, что Генрих Лев готов на все, лишь бы разорить Любек, и пошел на уступки, чтобы спасти свое детище. С тяжелым сердцем он уступил город Генриху. Последний сразу же забыл про Лёвенштадт, передал Любеку все привилегии и в дальнейшем до конца жизни активно заботился о городе на реке Траве.
Подъему старого порта в значительной степени способствовал неудержимый закат Шлезвига, который до этого являлся главным торговым центром Балтики, а также славянского города Юлин на острове Воллин. Репутация Шлезвига была утрачена после того, как изгнанный из своих земель король датчан Свен[2] в январе 1157 года захватил вошедшие в гавань русские корабли, чтобы продать их и заплатить жалованье своим саксонским наемникам. Юлин в 1183 году был разрушен дикими воинами Кнуда VI. С тех пор город на реке Траве стал главной целью датских, готландских и русских купцов. Генрих Лев отправил посланников в Данию, Норвегию, Швецию и Россию, чтобы сообщить тамошним торговцам о гарантиях безопасности, которые он предоставил всем прибывающим в Любек.
Главными посредниками в торговле между Германией и северо-востоком Балтики благодаря географическому положению своего острова с древности являлись жители Готланда. Готландские купцы появлялись на больших немецких ярмарках, в том числе в Бардевике, чтобы продать меха, воск и мед и купить ткани. Немецкие купцы до эпохи Генриха Льва лишь в единичных случаях посещали славянские земли. Если кто-либо хотел безопасно вести торговлю в Юлине, он должен был отречься от своей христианской веры.
Готландским купцам удалось взять под контроль всю торговлю на вендском[3] побережье. Их репутация была столь высока, что император Лотарь даровал им особые привилегии. «Готам», прибывавшим на немецкую землю, гарантировались безопасность и возмещение любых потерь, их товары освобождались от пошлин, а наследство скончавшихся торговцев передавалось их законным наследникам. Учитывая оживленное движение между Готландом и немецкими гаванями, неудивительно, что со временем немецкие торговцы не только появились на острове, но и осели в его столице — защищенном от штормов порту Висбю. Число немцев здесь росло из года в год, так что вскоре они выбрали собственного фогта, разрешавшего споры между ними и защищавшего их права на острове. Поскольку большинство торговцев были подданными саксонского герцога, кандидатура фогта утверждалась последним.
В 1163 году между немцами и готландцами в Висбю вспыхнула серьезная ссора, и обе стороны обратились к третейскому суду Генриха Льва. 18 октября 1163 года герцог торжественно объявил в Артленбурге о восстановлении мира. Одновременно он подтвердил привилегии, пожалованные готландцам еще Лотарем, а немецкому фогту Одальриху приказал следить за соблюдением законов всеми сторонами.
Властный саксонский герцог стремился расширить границы своих владений и подчинить себе окрестных князей. Этим он вызывал беспокойство как у друзей, так у врагов и в конечном счете навлек на себя опасность, которой не смог противостоять. Стремясь к высшей власти в Германии, он внезапно обнаружил, что попал в ловушку собственной политики, направленной против императора[4]. Все попытки выбраться из этой ловушки провалились.
Падение могущественного герцога поставило под вопрос и судьбу всех его проектов. Серьезная угроза нависла над Любеком. С суши город был осажден войском, которым командовал лично император, с моря его блокировал датский флот. Казалось, падение города, упорной обороной которого командовал граф Симон Текленбургский, неизбежно. Однако в час величайшей нужды горожане обратились к императору с просьбой пропустить делегацию к находившемуся в Штаде герцогу, чтобы обрисовать ему всю тяжесть создавшегося положения и испросить его разрешения на капитуляцию. Фридрих I, прекрасно понимавший политическое и торговое значение Любека, удовлетворил прошение, поданное ему епископом Генрихом. В свою очередь, саксонский герцог, понимая невозможность долгого сопротивления, разрешил горожанам открыть императору ворота. В 1181 году Фридрих, приветствуемый горожанами и духовенством, во главе блестящей свиты церковных и светских князей вступил в город, которому с тех пор оказывал свое императорское покровительство. Любекские историки именно это событие считали началом расцвета своего города. В сентябре 1188 года Фридрих пожаловал городской общине грамоту, в которой подтверждал все дарованные Генрихом Львом привилегии и во имя развития торговли полностью освобождал от пошлин всех «русских, готов, норманнов и других жителей Востока», которые прибывали в Любек с товарами.
Объем морской торговли с Россией с середины XI века постоянно рос, и вскоре в ней приняли участие даже небольшие рейнские и нижнесаксонские города. Уже в августе 1165 года архиепископ Рейнальд Кельнский издал для небольшого вестфальского городка Медебаха предписания, касавшиеся авансовых выплат местным купцам, торговавшим с Данией и Россией. Однако основную роль в торговле с русскими играла по-прежнему немецкая колония в Висбю. Русские, в свою очередь, были хорошо представлены на Готланде, где у них имелась своя корпорация и даже своя собственная церковь. Вскоре предприимчивые немецкие купцы начали совершать плавания в Россию и создавать там свои представительства. Их главной целью был могущественный вольный город на Ильмене, являвшийся колыбелью российского государства.
Новгород был центром русской торговли, здесь встречались купцы со всех сторон света. Готландцы задолго до немцев получили право создать в Новгороде свой собственный торговый двор. Немецкая фактория была основана во второй половине XII века, в то самое время, когда немцы впервые прибыли к лифляндскому берегу. Появление немцев в Лифляндии[5] стало событием всемирно-исторического значения, оказавшим огромное влияние на российско-германские отношения последующих веков.
Первое известное нам плаванье немецких моряков к устью Двины состоялось в 1164–1170 годах. Предпринявшие его смельчаки были членами немецкой общины на Готланде. Возможно, на негостеприимный берег их выбросил шторм. Однако более вероятно, что их привлекли рассказы шведов и русских, давно уже посещавших землю ливов, эстов и леттов.
Новгородские князья не раз совершали военные походы против финских племен, населявших побережье Балтики, однако так и не смогли прочно утвердиться в этих краях. Генрих Летт, старейший хронист Лифляндии, сообщает: «Русские короли не обращали в христианство побежденный им народ, а лишь обязывали его платить дань». Немцы же, только ступив на лифляндскую землю, сразу начали обращать язычников и возводить крепости, чтобы установить свой контроль над занятой территорией. Крест и меч привели немецкую культуру на эти дикие земли, заросшие лесами и покрытые болотами. Однако не следует забывать, что именно простой торговец прокладывал путь священникам и рыцарям.
В конце XII столетия, когда было основано немецкое торговое представительство на Волхове, германские купцы пускались в плавание на собственный страх и риск, не имея иной опоры, кроме своей веры, ума, ловкости и меча. Однако опасности, с которыми была связана торговля на севере и востоке Балтики, заставили купцов сплотиться ради защиты общих интересов и заключить договор, который положил начало союзу городов. Под именем Немецкой Ганзы[6] это объединение во главе с Любеком на протяжении нескольких столетий господствовало на Балтике. В некоторых странах Ганза возводила на трон и свергала королей, а в России обеспечивала немецким торговцам важные преимущества на местных рынках[7].
Когда именно первые немецкие купцы прибыли со своими товарами в Новгород[8], установить невозможно. В 1023 году князь Ярослав[9], союзник Генриха II, отдал приказ о строительстве моста через Волхов, в котором упоминались иностранцы, обитавшие на прилегающих к реке улицах, — немцы, варяги и готы. Из этого можно было бы сделать вывод, что уже в первой четверти XI века германцы жили на Ильмене. Однако проблема заключается в том, что «немцами» русские хронисты называли не только жителей Германии, но и датчан, которые в период правления Кнуда Великого (1014–1036) завоевали Эстляндию и вели торговлю с Россией из Шлезвига.
Достоверно известно, что в конце XII века у немцев в Новгороде уже имелись свои фактории. Членам немецкой колонии на Висбю принадлежал двор Святого Николая, который они позднее продали и стали совладельцами двора Святого Петра, основанного выходцами из Империи. В центре этого комплекса зданий стояла построенная в 1184 году церковь Святого Петра. Поблизости от немецкой фактории находился двор готландцев с церковью Святого Олафа — старейшее поселение иностранцев в Новгороде.
Река Волхов делит город на две части: правый берег называли Торговой стороной, а левый Софийской в честь построенной епископом Иоакимом церкви Святой Софии. Дворы иноземных купцов располагались на Торговой стороне неподалеку от реки; готландский находился ближе в Волхову, чем немецкий. Оба они были вытянуты в северо-западном направлении; с запада к ним подходила так называемая «варяжская дорога». Неподалеку от факторий располагалась церковь Иоанна Крестителя, в которой русские и немцы улаживали свои споры. Напротив дворов находился новгородский рынок, к которому с одной стороны примыкал деревянный дворец князя Ярослава I (поэтому его называли Ярославовым дворищем). Здесь же новгородцы собирались на вече. От рынка к немецкому и готландскому дворам вела дорога, которую никто не имел права перекрывать.
Новгород был важным торговым центром с древних времен. Превращение Киева в русскую столицу нанесло ему сильный удар, однако вскоре он смог восстановить свои позиции. При Ярославе I, который смог завоевать трон благодаря новгородской помощи, значение и мощь города выросли. Князь пожаловал новгородцам обширные привилегии, заложившие основу их будущего величия. Жители города в дальнейшем умело расширяли свои права. Они поставили произволу князей жесткие рамки, и в течение нескольких десятилетий Новгород стал совершенно независимым. У князя оставалось лишь право вершить суд и командовать войском во время войны.
Власть находилась в руках веча — народного собрания, в котором имел право принять участие каждый новгородец. С 1136 года именно вече принимало решения по поводу войны и мира. Исполнительная власть находилась в руках крупных землевладельцев — бояр, которых насчитывалось около сорока семейств. Именно из этой среды избирались наместник (посадник) и тысяцкий. Посадник руководил внешней политикой и стоял во главе городского ополчения. Князь мог распоряжаться только своей дружиной, которая не имела права находиться в стенах города. Она размещалась в княжеском замке Роком[10], находившемся у северо-западной оконечности озера Ильмень. Тысяцкий был заместителем посадника в военных и мирных делах. Именно он, как правило, заправлял делами на вече. Именно тысяцкий независимо от веча, князя и посадника осуществлял судебную власть в коммерческих вопросах.
До XII столетия город делился на сотни, а далее на кварталы — концы, во главе каждого из которых стоял боярин. Новгородцы были беспокойным народом и стремились к расширению своих владений. По этому поводу они часто вступали в конфликт со своими князьями и вынуждали последних покидать город. За век с небольшим в Новгороде сменилось не менее 38 князей и 48 посадников; большинство из них было изгнано. Некоторых потом призывали обратно, но лишь немногие оставались у руля до самой смерти.
Могущество города внушало всем уважение, и его жители говорили: «Кто может противиться Господу и Великому Новгороду?» Республика распространила свою власть на севере и востоке за Уральские горы до берегов полярного океана, на юге — до Волги и Великих Лук. Торжок, Бежицк и Вологда стали крепостями на новгородских границах с Литвой, Тверским и Суздальским княжествами. На западе подконтрольная новгородцам территория простиралась до Финского залива и Лифляндии. Псков и Изборск также признавали власть Новгорода. Вся эта территория была разделена на так называемые пятины. Шелонская пятина простиралась от Ловати до Луги; Деревская до Ловати; Бежицкая до Мсты, Обонежская — от Онежского озера до Белого моря[11].
Из Новгорода во все стороны расходились сухопутные и водные торговые пути. Город был связан с Балтикой по реке Волхов, Ладоге и Неве. По Ловати можно было добраться до верховьев Двины, по Мсте и Тверце — до Волги. Вдоль Мсты, Вологды, Шексны и Сухоне шла торговля с районом Северной Двины.
В 1130 году князь Всеволод Мстиславович своей грамотой пожаловал привилегии гильдии святого Иоанна[12], в состав которой входили богатейшие новгородские купцы. Именно она занималась защитой интересов торговли. При вступлении в гильдию каждый участник платил пятьдесят марок серебра и получал взамен наследственный титул почетного купца. Половина этих денег шла церкви Святого Иоанна, вокруг которой селились торговцы воском. В самой церкви весь прибывавший воск взвешивался двумя старейшинами гильдии; за это с торговцев взималась пошлина, также шедшая в церковную кассу. Из нее князь ежегодно получал 25 гривен. Аналогичная сумма тратилась на праздник Ивана Купалы 24 июня. В этой же церкви располагались торговый совет и коммерческий суд, в котором заседали под председательством тысяцкого двое купеческих старейшин и три представителя городской общины. Этот суд защищал интересы всего торгового сословия, и на его решения не могли повлиять ни вече, ни князь, ни посадник. В его юрисдикцию входили все коммерческие споры, и немцы, которые считали себя пострадавшими от действий русских торговцев, должны были обращаться именно сюда.
Князь принимал самое активное участие в новгородской торговле. Он продавал в городе продукты, полученные из своих владений, а при заключении важных сделок ему обязательно доставались богатые подарки. Поначалу у него был собственный торговый двор поблизости от иностранных факторий, однако позднее князья были вынуждены перенести его на Городище. По мере падения влияния князя росли власть и авторитет архиепископа, который с помощью посредников также вел торговые дела с иностранцами. В частности, немцам он продавал продукцию церковных имений.
Столь масштабный торговый центр с бурной деловой жизнью не мог не привлекать предприимчивых немецких торговцев, искавших высоких прибылей. Несмотря на все опасности и тяготы долгого пути, купцы ставили на карту имущество и даже жизнь, чтобы получить выгоду от торговли с северными варварами.
Как только зимние шторма прекращались и когги[13] снова могли выйти в море, в гаванях немецких балтийских городов начинали скапливаться различные товары, прибывшие из внутренних районов Империи. Они ждали отправки по Волхову, Великой и Днепру. Вскоре немецкие торговцы стали плавать не только в Новгород, но и в Псков, Полоцк, Витебск и Смоленск, где они также основали свои постоянные фактории.
Чтобы добраться до России, немецкие корабли пересекали Финский залив, входили в бурное устье реки Ну (Нева) и бросали якорь у острова Котлин, на котором шведы построили крепость. После короткого отдыха немцы продолжали движение вверх по течению до первого славянского города. Это была Ладога — варяжский Альдайгеборг, — в котором когда-то закрепился Рюрик, прежде чем распространил свою власть на Новгород.
В Ладоге немецким коггам приходилось останавливаться; для дальнейшего плавания у них была слишком глубокая осадка. Товары перегружались на новгородские ладьи, которые могли преодолевать опасные быстрины на реке Волхов, впадавшей в Ладожское озеро. До Новгорода оставалось 25 миль[14], и на этом пути судам приходилось еще трижды приставать к берегу для уплаты пошлин — у Гестефельдта, Виллоги и Дрелленбурга[15]. По обоим берегам реки простирались пустынные, необработанные земли. Редкие ижорские и карельские деревни не представляли никакого интереса в торговом плане, однако заставляли купцов быть настороже и в любой момент ожидать нападения.
Движение по русским торговым путям было всегда сопряжено с большими трудностями. Немецкие купцы стремились по мере возможности уменьшить их масштаб путем заключения договоров. Самый ранний из последних относится к 1199 году и составлен еще на старославянском языке. После столкновений между шведами, немцами и русскими зимой 1188/89 года на Готланде, Хоружке и в Новоторжеце[16] торговля между Висбю и Новгородом оказалась прервана почти на десятилетие. Все усилия по восстановлению мира не принесли успеха. В конечном счете решающий шаг сделали новгородцы, сильнее всего страдавшие от прекращения заморской торговли. Князь Ярослав Владимирович отправил «с согласия посадника, тысяцкого и всего новгородского люда» посланника в Висбю, чтобы заключить мир с готландцами и немцами. Последние, в свою очередь, давали понять, что готовы забыть старые обиды.
Весной 1199 года был заключен договор между Новгородом и «всеми немецкими людьми и готами и всеми, кто говорит на латыни». В соответствии с его условиями, немцы и готландцы могли мирно приезжать и жить в Новгороде, а новгородцы — в немецких землях и на Готланде. При этом внутренние усобицы не должны были затрагивать иноземцев. Помимо этого, договор устанавливал размер штрафов за различные преступления. Убийство посланника, священника или заложника каралось 20 марками серебра, за убийство купца следовало уплатить 10 марок. Конфискация товаров без приговора суда разрешалась только в том случаев, если новгородец не мог защитить свои права иным способом, но только после предупреждения. Не разрешалось бросать в темницу ни русских в немецких городах, ни немцев в Новгороде.
Спустя два года после заключения этого договора в устье Двины была основана Рига. Вскоре она стала новым центром немецкой культуры в регионе и смогла конкурировать со своим «родителем» — Любеком — на русском рынке. Одновременно немцы начали активно заселять территорию Прибалтики. Решающую роль в этом процессе играл орден воинов Христовых, или меченосцев, которому было поручено обращение в христианство ливов и эстов. Уже в 1237 году этот орден фактически объединился с Тевтонским орденом в Пруссии. Крестовые походы в Лифляндию проводились один за другим, и Церковь официально приравняла их к походам в Святую землю. В Империи постоянные войны и смуты малых и больших князей отравляли жизнь горожанам и крестьянам, и мощный поток переселенцев устремился на восток. В этих условиях торговля с Россией росла год от года. Развивались в первую очередь сухопутные маршруты, связывавшие Лифляндию с русскими княжествами. Раньше местные жители не пускали на эти дороги иноземных купцов, теперь же ситуация начала меняться.
Рыцарские ордена принимали активное участие в торговле по суше. Конечно, римские папы были весьма недовольны развитием отношений с «русскими еретиками» и порой угрожали членам орденов отлучением и интердиктом. Однако это не мешало ни рыцарям, ни монахам вести дела с русскими торговцами. Немецкие купцы часто жаловались на конкуренцию, которую им составляли воины Христовы.
Чем дальше продвигались по территории Прибалтики немецкие рыцари и поселенцы, тем чаще возникали трения с соседними русскими княжествами, в интересах которых было поддерживать сопротивление ливов и леттов. Однако русские не могли обойтись без заморской торговли, и, как только она останавливалась, стремились умиротворить немецких купцов новыми договорами.
Так, в 1229 году смоленский князь Мстислав Давыдович от имени Полоцка и Витебска отправил послов в Ригу и Висбю, чтобы уладить конфликт и «устранить все преграды, стоявшие между немцами и смолянами». Переговоры от лица немцев вел рыцарь Рольф Кассельский, от лица русских — смолянин Тумач Михайлович. Проект договора был составлен на латыни и начинался следующими словами: «Дабы царило между ними согласие и дабы русским купцам в Риге и на готском берегу и немецким купцам в Смоленском княжестве вольно торговать было, устанавливается вечный мир и согласие. И дабы рижанами и всеми немцами, которые плавают по Балтийскому морю, этот мир соблюдался, получают они те же права в Смоленске, что и русские в Риге и на готском берегу, на вечные времена».
Договор состоял из 37 статей, которые устанавливали размер наказаний за убийство, членовредительство и прочие преступления. Божий суд раскаленным железом и поединком допускался лишь в ограниченном масштабе. Ряд статей договора устанавливали принципы торговли, платежей и правила юрисдикции. Наконец, договор провозглашал свободу судоходства по Двине. Статья 17 устанавливала, что каждый прибывающий в Смоленск немецкий «гость» должен дарить княгине штуку полотна, а чиновнику, который следит за волоком — пару готландских перчаток[17]. Всякий нарушитель договора объявлялся «злым человеком». Соглашение было подписано в Риге в присутствии епископа Иоганна, магистра меченосцев Фольквина и представителей рижской городской общины — все они поставили свои печати на документе. Договор заверили торговые корпорации Висбю, Любека, Зёста, Мюнстера, Гронингена, Дортмунда и Бремена. Экземпляр документа, предназначенный для жителей Готланда, был подписан в Висбю «русскими послами и всеми латинскими купцами».
Как следует из этого договора, у немцев и в Смоленске была собственная церковь, в которой хранился весовой эталон для периодической поверки находившихся в обращении купеческих весов[18]. Договор 1229 года с течением времени неоднократно продлевался преемниками Мстислава Давыдовича и дополнялся новыми статьями. В 1250 году Мстислав Романович постановил, что немецкие купцы, которые собираются отправиться из его владений в другое княжество, должны сначала получить княжеское разрешение. Во второй половине XIII века к соглашению была добавлена еще одна статья, устанавливавшая неограниченное право немцев распоряжаться принадлежавшими им домами и дворами, на территории которых князь не имел никакой власти[19].
Наряду со Смоленском[20] важным торговым центром являлся Псков, который немцы называли Плесковом. До XIV века этот город признавал сюзеренитет Новгорода, его внутреннее устройство тоже было аналогичным. Псковом правило народное собрание — вече, — которое избирало посадника. Немецкая фактория располагалась в одном из псковских предместий на левом берегу Великой. Именно сюда должны были приезжать русские купцы для торговли с немцами; последним запрещалось вступать на мост, который вел в город. Позднее псковская торговля пережила неожиданный взлет. Город даже сравнивали с Римом, поскольку в нем насчитывалось 41 568 домов (разумеется, почти исключительно деревянных — до эпохи Петра Великого каменное здание было на Руси большой редкостью).
С течением времени политическая ситуация на северо-востоке Европы непрерывно менялась, однако Новгород смог сохранить свое могущество вплоть до конца XV века. Удача и искусная дипломатия спасли город от азиатских орд в те времена, когда вся остальная Русь попала под татарское иго. Торговля в Новгороде расцвела в небывалых масштабах. Немецкие купцы прибывали сюда в столь большом количестве, что дома и склады вокруг церкви Святого Петра иногда не могли принять всех желающих, и им приходилось располагаться за пределами фактории. Как правило, купцы создавали товарищества, где их объединяли узы общей родины, права и деловых интересов. Эти товарищества нисколько не ограничивали свободу каждого, но торговец был обязан соблюдать законы своего родного города, а также договоры, заключенные последним с другими городами.
Число купцов в немецкой фактории на Волхове росло с каждым годом, и это сделало необходимым создание внутреннего законодательства, которое стало бы обязательным для всех, кто находился под защитой двора. Этот закон, получивший древнегерманское обозначение «Скра», был основан на строгих правовых нормах, принятых в немецких торговых городах, и пропитан духом немецких нравов и обычаев. Старейшая известная нам «Скра Наугарда» относится к первой половине XIII столетия. С течением времени менялось и ее содержание — так, с 1315 по 1371 год в текст было внесено не менее 18 поправок.
Сборник законов, принятых для немецкого двора в Новгороде, хранится в архиве Любека. В соответствии с ним, купцы должны были избрать из своих рядов двух старост из любых городов[21]. Один становился старостой двора, другой — церковным старостой. Первый из них наделялся высшей властью и судебными полномочиями. Он председательствовал в совете, созывал торговцев на собрания и представлял интересы немецкого купечества перед русскими. В качестве помощников он назначал себе четырех «мастеров». Под угрозой наказания никто не имел права отказаться от должности или пренебречь своей обязанностью сопровождать старосту на переговоры с новгородскими властями.
Второй староста занимался делами церкви, ключи от которой хранились у него. Именно в церкви находились казна и архив двора; у алтаря заключались важнейшие торговые сделки. Дом Божий использовался и в качестве торгового склада; у его стен стояли бочки и тюки, рядом с алтарем — бочонки с вином. Сам алтарь было запрещено загромождать товарами под угрозой штрафа в одну марку серебра.
Немецкие купцы прибывали в Новгород как по воде, так и по суше. «Морские» торговцы делились на «летних» и «зимних» в зависимости от того, отплывали ли они осенью на родину или зимовали в городе. Они пользовались определенными привилегиями по сравнению с теми, кто приезжал сухим путем из Лифляндии. К примеру, как только «морские» торговцы прибывали в Новгород, избранный «сухопутными» староста должен был уступить место их кандидату. То же самое происходило со священником — прибывший по морю сразу же занимал место у алтаря.
Торговец, живший под защитой двора Святого Петра, пользовался более обширными привилегиями, чем его земляки в Лондоне, Брюгге или Бергене. Обитатели двора делились на товарищества (маскопеи) в зависимости от того, из какого города они прибыли или к какой корпорации принадлежали. В маскопею входили мастера, приказчики и ученики. У каждого товарищества имелось свое общее жилое помещение — «дорнзен». Все они платили взносы в общую казну, из которой покрывались общие расходы. Во главе каждой маскопеи стоял выборный фогт, назначавший себе двух советников — одного из числа мастеров, другого из приказчиков. Они отвечали за общие помещения, отопление, освещение и так далее. Фогт обладал определенной судебной властью в отношении других членов товарищества. Каждую субботу он вызывал нарушителей общих правил и в зависимости от тяжести прегрешений приговаривал их к штрафам различного размера (до 15 кун[22]).
Распределение помещений между товариществами осуществлялось путем жеребьевки. Однако «морские» торговцы имели право при желании занимать помещения «сухопутных», вынуждая последних переселяться. Только староста мог совершенно свободно выбирать дорнзен для своей маскопеи. В зимнее время он со своими товарищами имел право расположиться в любом месте большой общей комнаты. У священника были свои отдельные покои, в которых, однако, совершались определенные коммерческие операции — в первую очередь взвешивание серебра.
Дом с дорнзенами стоял отдельно от складов и торговых залов. Самым большим помещением в нем была подклеть, где ели и пили мастера. Приказчики и ученики питались в отдельном помещении, а по особым поводам собирались в так называемой «детской комнате». Спальные места находились в четырех отдельных зданиях — так называемых клетях. В трех из них могло ночевать по 24 мастера, в четвертой — только шестеро, здесь же жил переводчик. В этой четвертой клети находились и торговые залы, в которых были выложены образцы товаров; хранить здесь запасы запрещалось. На верхнем этаже находились торговцы тканями, нижний был предоставлен в распоряжение тем, кто покупал сырье за наличные. Временами во дворе Святого Петра собиралось так много купцов, что помещений на всех не хватало. В этом случае им предоставлялось право искать себе жилище за пределами двора. Позднее торговцам мехами было отведено отдельное здание — «гридница» — изначально, по всей видимости, представлявшее собой дом охраны.
Помимо вышеперечисленных построек, на дворе находились госпиталь, мельница, баня и пивоварня. Последней уделялось особое внимание, учитывая любовь немцев к хорошей выпивке. Каждая маскопея за общий счет варила пиво на все время пребывания своих купцов в Новгороде. Для этого каждый член товарищества обязан был вносить определенный взнос — даже если он уезжал до того, как пиво было сварено. После варки помещение старательно убирали. За чистотой и порядком строго следили и на территории всего двора. Если купец оставлял разбросанной солому, которая использовалась при упаковке или для беления тканей, его штрафовали. Точно так же наказывали тех, кто использовал больше одной веревки для сушки своей одежды и тем самым мешал передвижению. Купец, не пометивший свои тюки и бочки собственным торговым знаком, должен был уплатить марку серебра.
Непосредственное общение с русскими было довольно ограниченным. Ведь для этого требовалось, в первую очередь, знать русский язык. При дворе постоянно находилось несколько молодых людей, не достигших двадцатилетнего возраста, которые старательно обучались языку. В общении с новгородскими торговцами требовались предусмотрительность и осторожность, которые никогда не были излишними с учетом деловых привычек русских. Немецким купцам не разрешалось заключать сделки с русскими без свидетелей; обязательно должны были присутствовать еще два немца, не состоявших с купцом ни в родстве, ни в деловых отношениях. Свидетелям сделки запрещалось до истечения трех дней с момента ее совершения покупать тот товар, который был предметом переговоров.
Азартные игры на немецком дворе были запрещены, нарушение каралось штрафом в размере 10 марок. Рискнувший же играть в русском доме приговаривался к 50 маркам штрафа и терял все привилегии, которые ему предоставляла фактория.
Для сохранения мира и покоя принимались строжайшие меры. Ни одному русскому не разрешалось оставаться на ночь на территории двора. Когда ворота закрывались, следовало погасить все огни. Никто, кроме часовых и их собак, не имел права находиться за пределами домов. Стражники днем и ночью обходили территорию двора; особенно тщательно охранялась церковь. Там находились в качестве часовых два торговца, которые не должны были быть братьями или деловыми партнерами. Каждый вечер их запирали в церкви, а ключ от нее оставался у старосты. Перед входом в церковь находился еще один пост, следивший за тем, чтобы ни один русский не мог к ней приблизиться. При этом в качестве меры предосторожности против новгородцев ключ от церкви было запрещено носить на всеобщем обозрении. Вахту в церкви несли по очереди все обитатели двора, даже если они жили за его пределами. Первыми были обитатели верхней клети, за ними следовали все остальные. В каждой клети первыми дежурили те, кто жил внизу. Смена караула происходила во время вечерней трапезы.
Каждый приезжавший на двор торговец должен был уплачивать определенный взнос, предназначенный для ремонта построек и для покрытия других общих расходов. «Зимние торговцы» платили по четверть марки с каждых ста марок своего имущества. Кроме того, еще по четверть марки каждый мастер платил за проживание. «Летние торговцы» платили только половину этой суммы. Каждый проезжавший через Новгород купец из страны, «где существует немецкое право», должен был уплатить определенную пошлину немецкому двору и новгородскому князю.
Если в кассе двора оставались лишние деньги, их «по старому обычаю простых немцев из всех городов» отправляли на Готланд, где они хранились в специальном «ящике святого Петра» в церкви Святой Марии в Висбю. Четырьмя ключами от этого ящика владели местные старосты из Висбю, Любека, Зёста и Дортмунда.
Для решения всех спорных правовых вопросов двор Святого Петра был обязан обращаться к немецкой купеческой корпорации на Готланде. Дело в том, что именно торговцы из Висбю проложили первыми путь на Волхов. Однако некоторое время спустя такая ситуация перестала устраивать Любек и другие города, жившие по любекскому праву. В октябре 1293 года собравшиеся в Ростоке представители Любека, Штральзунда, Грейфсвальда и Висмара приняли «во имя мира и пользы простого купца» постановление, в соответствии с которым новгородская фактория теперь должна была обращаться за советом в правовых вопросах не в Висбю, а в Любек. К этому решению присоединились саксонские и вендские города, и оно было внесено без дальнейших споров в «Скру Наугарда».
Однако с этим постановлением не согласились, в свою очередь, старые города, у которых были другие правовые нормы — Гамбург, Бремен, Оснабрюк, Зёст и Мюнстер. Они высказались в пользу Висбю и потребовали убрать из «Скры» новую поправку. Против этого выступили 24 города, участвовавших в торговле с Россией, во главе с Любеком. В их число входили Магдебург, Брауншвейг, Галле, Киль, Данциг и Рига. Последняя вела особенно оживленную торговлю с Россией и стремилась повысить свой статус, поэтому сначала поддержала Висбю. Однако рижане не могли обойтись в своем противостоянии с рыцарскими орденами без поддержки со стороны Любека и поэтому изменили решение. В 1297 году городской совет Риги направил в Любек письмо, в котором высказывалось сожаление по поводу отмены поправки. Рижане заявляли, что будут придерживаться новой нормы.
Многие города поддерживали Любек потому, что последний возродил старые, давно забытые законы, призванные предотвратить конкуренцию между балтийскими торговцами и их коллегами из региона Северного моря. В частности, речь шла о том, чтобы «во благо всем морским купцам Империи фризы и фламандцы не должны плавать по Балтике и на Готланд, а готы не должны плавать по Западному морю».
Висбю стремился всеми средствами отстоять свои старые привилегии. Действия Любека, говорилось в направленном в Оснабрюк послании, противоречат старым законам, установленным некогда в Новгороде и соблюдавшимся там и на Готланде вплоть до недавнего времени. Готландцы надеялись с помощью других городов отстоять свои права. Любек, в свою очередь, так и не смог полностью сломить оппозицию Ростокским постановлениям. В итоге он был вынужден уступить, и на состоявшемся в его стенах в 1298 году ганзейском съезде представители Любека заявили, что хотели бы сохранить за собой лишь право давать совет в спорных случаях.
Это отступление город на реке Траве решил, однако, компенсировать наступлением на права Висбю в другой сфере. Немецкая община на Готланде часто использовала свою печать (на ней был изображен куст лилий — заимствованный из Зёста символ храбрости и упорства) в качестве печати всего Ганзейского союза, что было незаконно. До поры до времени это оставляли без внимания, однако теперь по инициативе Любека немецкой общине в Висбю было запрещено использовать печать как общесоюзную[23]. Каждый город отныне мог пользоваться только своей собственной печатью. Кроме того, излишки немецкой кассы в Новгороде теперь должны были храниться не в Висбю, а в Любеке.
Хотя противостояние двух городов продолжалось, оба были заинтересованы в том, чтобы не допустить усиления влияния лифляндцев, в первую очередь Риги. Поэтому Любек и Висбю договорились о том, чтобы совместно контролировать двор Святого Петра. В результате свобода отдельных торговцев оказывалась более ограниченной. Изначально старосты избирались только по способностям, вне зависимости от происхождения. Теперь же появился обычай, согласно которому представители Любека и Висбю сменяли друг друга на этих должностях. В 1346 году оба города уже считали такой порядок своим неоспоримым правом. Кроме того, в роли избирателей теперь выступали не проживавшие в фактории мастера, а посланники городов.
Староста двора стал подотчетен только Любеку и Висбю и превратился в неограниченного властителя. Церковные старосты, которых к тому моменту было уже двое, просто передали ему ключи и ушли в отставку. Их преемников староста двора назначал по своему усмотрению, но только из числа граждан двух городов. Лишь в том случае, если в Новгороде не было ни одного купца из Любека или Висбю, староста мог выбрать себе помощников из числа жителей других городов, которые, однако, обязаны были сложить свои полномочия по первому требованию. Священник тоже являлся ставленником либо Любека, либо Висбю.
Естественно, эти новшества вызвали сопротивление членов Ганзы. Однако только Риге удалось отстоять свои права. Жалоба рижан на то, что они лишились права занимать должность старосты, была рассмотрена на съезде городов в 1363 году. В итоге Рига стала третьим городом, имевшим право принимать участие в управлении двором Святого Петра. Кроме того, первый староста теперь вновь мог избираться из числа мастеров всех ганзейских городов, и сместить его было невозможно. Этот успех Риги оказался тем более значимым, что после долгой и тяжелой борьбы в первой четверти XIV века город вынужден был подчиниться Ливонскому ордену и утратил значительную часть своего могущества. Только быстрый закат Висбю позволил рижанам, несмотря на все неудачи, сохранить сильную позицию в Новгороде.
В 1361 году датский король Вальдемар III высадился на Готланде со своей армией. Монарх рассказывал своим солдатам о неслыханном богатстве Висбю, где «свиньи жрут из серебряных корыт». Город пал, и датчане захватили огромную добычу. От этого удара Висбю больше не смог оправиться и вскоре стал базой морских разбойников. Последние стали известны под именем «виктуальных (продуктовых) братьев» — от Ростока и Висмара, враждовавших с датской королевой Маргаритой, они получили задачу не только опустошать владения королевы, но и снабжать продуктами осажденный датчанами Стокгольм. «Виктуальные братья» вскоре стали настоящей чумой для немецких купцов. Они господствовали на Балтике, и торговцы рисковали выйти в море только под защитой военных кораблей. Свен Стуре, наводивший ужас пиратский вожак, превратил Висбю в разбойничье гнездо и тем самым фактически закрыл гавань для торговых судов. В 1398 году Тевтонский орден разгромил пиратов и установил свою власть над Готландом. Гавань Висбю вновь открылась для торговли, но уже не могла соперничать ни с Любеком, ни с Ригой.
Любек сразу же после разорения Висбю датчанами вновь попытался оттеснить готландцев и пригласить другие города к решению новгородских дел. Естественно, община Висбю выразила свое недоумение: только два города могли распоряжаться делами двора Святого Петра. В этой ситуации другие члены союза — в частности, Рига, Дерпт и Ревель, — заняли нейтральную позицию и в июне 1366 года заявили, что разрешение спора между Любеком и Висбю должно быть отложено на определенное время. На этом же съезде городов были приняты новые постановления, касавшиеся торговли с Новгородом. В частности, ни один торговец не имел права посещать город на Волхове, если он не был гражданином одного из ганзейских городов. Старосты и мастера из двора Святого Петра не могли теперь принимать никакие значимые решения без согласия Любека, Висбю и их союзников.
Влияние Висбю на дела немецкой фактории в Новгороде постоянно падало, в то время как значение Риги увеличивалось. Рижская торговля с Россией росла из года в год. На море русских вытеснили немцы, шведы и датчане, поэтому они старались использовать внутренние торговые пути, которые вели в Прибалтику. Главным предметом русского экспорта был воск, в котором очень нуждалось духовенство. Кроме того, русские продавали хлеб, соль, пеньку, дерево, меха и жиры всех видов[24]. Рижане гостеприимно принимали русских торговцев, многие из которых оставались в их городе на постоянное жительство.
В середине XIV века в Риге уже существовали русская улица, русская церковь с погостом, русский гильдейский зал и жили русские домовладельцы. В одном из предместий города располагалась русская деревня. Торговля Риги с русскими и литовцами стала столь оживленной, что в старейшей долговой книге города среди двух тысяч записей, сделанных за период с 1266 по 1339 год, русские и литовские имена фигурируют примерно в каждом третьем случае. Благодаря этим коммерческим связям Рига в своем противостоянии с рыцарями и церковниками всегда могла рассчитывать на помощь русских и литовцев. Орден не раз упрекал город в том, что он опирается на подобного рода союзников; однако и рыцари, и Церковь, в свою очередь, не брезговали вести дела с теми же партнерами[25].
Для ганзейских городов двор Святого Петра в Новгороде оставался главным центром торговли с Россией. Немецкие купцы снова и снова возвращались сюда, несмотря на то, что путь на Волхов был опасен — шведы и русские являлись постоянной угрозой. В период с 1288 по 1335 год у купцов были украдены или отняты товары общей стоимостью 7600 марок, 15 человек погибло[26]. Новгородцы не всегда проявляли по отношению к «гостям» должное гостеприимство, однако не хотели полностью разрывать торговые связи. Немецкие купцы оказали новгородцам эффективную помощь в период ужасного голода 1230 года, жертвами которого стало до 50 тысяч человек — по словам местного хрониста, весь город находился на грани гибели. Ганзейцы «не столько ради прибыли, сколько из милосердия» привели в Новгород из-за моря груженные зерном корабли и тем самым значительно смягчили бедствие.
И все же торговля часто прерывалась из-за конфликтов между русскими и орденскими рыцарями. Редкий год проходил без кровавых столкновений. Рыцари добирались до окрестностей Новгорода и захватывали в качестве добычи караваны русских торговцев. В этой ситуации новгородцы обратились с просьбой о помощи к сыну великого князя Ярослава, молодому Александру, который совсем недавно покинул город, возмущенный своеволием и непокорностью его жителей. Князя удалось уговорить вернуться, и рыцари вскоре потерпели чувствительное поражение.
Александр был прозван Невским благодаря одержанной в 1240 году на Неве победе над шведами. В конце 1241 года он разбил орденских рыцарей при Копорье, а годом позже при Пскове. Многие попали в плен, были доставлены в Новгород и казнены. Победитель дошел до ворот Риги. Магистр ордена уже призвал на помощь шведского короля, однако Александр Невский внезапно повернул назад, уводя с собой множество пленников и богатую добычу. Новгородцы, не спрашивая своего князя, заключили мир с орденом, епископом Дерптским и датскими вассалами в Эстляндии после того, как немцы отказались от всех своих претензий к русским.
Часто к разрыву отношений приводили правовые споры, возникавшие в процессе повседневной коммерческой деятельности. Такое случилось, к примеру, в 1259 году[27]. Однако Александр Невский вместе со своим сыном Дмитрием с согласия новгородцев смогли разрешить спор и торжественно провозгласили восстановление «старого мира».
Во внутренних смутах Новгорода, которые были довольно частым явлением, немецкие купцы принимали участие лишь в исключительных случаях. Обычно они предпочитали не покидать двор Святого Петра, границы которого, в свою очередь, нельзя было переступать русским. Власть Александра Невского новгородцы терпели лишь с большим трудом. Они отказывались приносить присягу его преемнику до тех пор, пока тот не подтвердил торжественно все старые права и свободы горожан. Новый князь вынужден был также дать клятву, что не будет править единовластно, как это делал Александр. Несмотря на это, Ярослав Ярославич при первом же удобном случае попытался сосредоточить в своих руках всю полноту власти.
Тем временем вспыхнул новый конфликт между орденскими рыцарями с одной стороны и Новгородом и Псковом — с другой. Битва под Везенбергом 18 февраля 1268 года закончилась неудачно для ордена, войсками которого командовали магистр Отто фон Роденштейн и епископ Александр Дерптский. Обе стороны сражались храбро и понесли большие потери. У русских погибли все военачальники, у немцев в числе прочих пал епископ Александр.
После этого сражения немцы установили торговую блокаду Новгорода. Магистр ордена обратился к жителям Любека и всем ганзейским купцам с просьбой не привозить в 1268 году на Волхов никакие товары. Эта просьба была удовлетворена при условии, что при заключении мира права ганзейцев будут учтены. Кроме этого, города объявили, что в будущем торговля может быть прервана только в случае большой войны латинян против русских. Если же речь шла о конфликте отдельных правителей с русскими, это не должно было влиять на торговлю.
Тем временем магистр Отто собрал 27-тысячное войско и двинулся с ним на Псков. Однако столкновения с вышедшей ему навстречу новгородской армией он постарался избежать. Стороны вступили в переговоры и заключили временное соглашение о мире, основой для которого стал договор князя Мстислава Давыдовича. В то же время магистр попросил Любек и другие ганзейские города пока не возобновлять торговлю с Россией, а сперва направить в Ригу послов. Они вместе с представителями ордена и лифляндских городов должны были договориться о правах немцев в русских городах, которые следовало закрепить в будущем мирном договоре.
Любек послал на переговоры в Ригу члена своего городского совета, имевшего большой опыт в дипломатических делах — Генриха Вулленпундта. Готландцы направили Лудольфа Добрицике и Якоба Куринга. В итоге был согласован проект договора, который три посланника привезли в Новгород зимой 1269 года. Содержавшиеся в нем условия свидетельствовали о том, что авторы документа были буквально ослеплены чувством собственного превосходства по отношению к русским. Даже побежденному в открытом бою противнику вряд ли можно было предъявить более жесткие требования.
В проекте, в частности, говорилось:
— Король, герцог и бургграф Новгорода, а также городские старейшины и все горожане должны при прибытии «летних торговцев» целовать крест в знак мира и согласия. Как только купцы вступят на территорию Новгорода, город несет ответственность за весь причиненный им ущерб. Если русский судья не привлекает к ответственности вора, укравшего немецкие товары, торговцы имеют право разобраться с преступником самостоятельно.
— На волховских быстринах выше Старой Ладоги (так называемый «Форш»[28]) купцов должны ждать легкие корабли, которые доставят немецкие товары за фиксированную плату без промедления в Новгород. На волховском острове Гостинополье (Гестефельт) может взиматься умеренная пошлина с таких товаров, как мука или солод, но не с продовольствия.
— Немецкий двор является свободной территорией. Ни одно русское должностное лицо не вправе пересекать его границу, даже если преследует преступника. Это правило не распространяется только на княжеских посланцев.
— Все споры между русскими и немцами решаются на дворе Святого Иоанна в присутствии герцога и тысяцкого, а также немецкого старосты и его помощников.
— Если русский окажется на территории двора Святого Петра с оружием в руках, он должен быть казнен. Если ему удается бежать, он платит по решению суда двойной штраф. Если он неплатежеспособен, за него должна заплатить община.
— Если кто-либо бросает во двор камни или стреляет стрелами, а также повреждает ограждение, он должен заплатить 10 марок серебра.
— Русские могут покупать у немецких торговцев любые товары без ограничений. Немцы имеют право посылать своих учеников в любую часть княжества для изучения русского языка.
— Немецкий двор и кладбище не могут быть окружены постройками.
— Немецкие «гости» имеют право свободно передвигаться по суше и воде, даже если Новгород ведет войну со своими соседями.
— Требования немецких кредиторов удовлетворяются в первую очередь. Если русский неплатежеспособен, он по желанию кредитора может стать его собственностью вместе со всей семьей, если никто не пожелает его выкупить.
Естественно, что великий князь Ярослав Ярославич, посадник и тысяцкий не стали подписывать этот договор. Немецкие дипломаты, однако, не шли на уступки, и переговоры в результате не закончились ничем. Вулленпундт и его спутники вернулись в Любек в апреле 1269 года с письмом магистра Отто, в котором тот сообщал городскому совету, что посланники «выполнили свою миссию с честью и заслужили величайшую благодарность». В соответствии с пожеланиями магистра запрет на ведение торговли с Новгородом был продлен и на этот год.
В Новгороде тяжело переживали долгое отсутствие немецких купцов. В торговле возникли серьезные проблемы. Горожане выплеснули свое недовольство на князя и его любимцев, которые были казнены по обвинению в том, что они изгнали чужеземцев, «которые еще на памяти ныне живущих спасли город от голодной смерти».
Ярослав пытался вести с горожанами переговоры, но новгородцы пригрозили выгнать его, если он не покинет город добровольно. Князь обратился за помощью к татарскому хану Менгу-Тимуру, но тот благодаря действиям брата Ярослава, Василия, был настроен в пользу новгородцев. Хан отправил двух посланцев к изгнанному князю, которые потребовали от него не вмешиваться в дела города и разрешить всем, в первую очередь немецким «гостям», свободно передвигаться по территории княжества. Ярослав подчинился и сам сообщил рижанам о ханском приказе, одновременно пообещав восстановить прежний мир. Новгородцы согласились впустить князя в город только после того, как он поцеловал крест и поклялся не нарушать старые права немецкой фактории. Представители горожан заявили: «На немецком дворе ты, князь, можешь вести торговлю только через наших братьев, не имеешь права закрывать этот двор и надзирать за ним».
В 1270 году немецкие корабли наконец вновь поплыли к озеру Ильмень и во внутренние области России. Только Двина оставалась перекрыта, поскольку конфликт между орденскими рыцарями и псковичами продолжался. Война ливонцев с русскими прерывалась только короткими перемириями, и в результате торговля с Россией оставалась опасным делом, несмотря на все договоры и защитные грамоты. Редко проходил год без того, чтобы была объявлена торговая блокада то Новгорода, то Пскова, Витебска или Смоленска.
В 1277 году лифляндские торговцы, епископ Дерптский Фридрих, датский наместник и городская община Риги обратились ко всем ганзейцам с просьбой перенести торговлю с Россией в Лифляндию и Эстляндию в связи с тем беззаконием, которое творят новгородцы в отношении немецких купцов. В 1278 году съезд представителей ганзейских городов в Любеке постановил: «Запретить всем поездки в Новгород под угрозой лишения жизни, имущества и чести». Товары, уже закупленные для торговой экспедиции, не разрешалось грузить на суда. Торговля русскими товарами строжайше запрещалась, русские купцы не допускались в ганзейские города. Все товары, конфискованные у нарушителей этого запрета, продавались, а деньги шли в казну двора Святого Петра. В феврале 1279 года рижане поблагодарили Любек и всех ганзейцев за принятое решение. Архиепископ, магистр ордена, епископы Эзеля и Дерпта, а также датский наместник в Эстляндии пообещали «со дня Пасхи не пропускать никого в Россию ни по суше, ни по воде».
И все же единство ордена, Церкви и городов оказалось недолгим. Рыцари вновь начали вмешиваться в дела духовенства и горожан, вынужденных принимать ответные меры. Этот внутренний конфликт и раскол явно не соответствовал интересам немецких купцов.
Постоянная угроза немецким торговцам на пути в Новгород побудила Любек в 1280 году заключить оборонительный союз с немецкой общиной Висбю, к которому впоследствии присоединилась и Рига. Этот союз был направлен против всех, кто пытался препятствовать торговле с Новгородом. Позднее города попытались обеспечить себе надежный торговый маршрут через шведские и датские владения, поскольку путешествия через Лифляндию стали слишком опасными из-за тамошних неурядиц. В октябре 1294 года датский король Эрик Менвед гарантировал немецким купцам безопасный путь через Эстляндию и Вирланд[29] до Наровы и далее до Волхова. Спустя несколько месяцев, в марте 1295 года, по инициативе Адольфа Нассауского шведский король Биргер также гарантировал ганзейцам безопасный путь к Новгороду через Выборг на годичный срок при единственном условии, что они будут брать с собой не больше оружия, железа и стали, чем необходимо для удовлетворения их собственных потребностей. Позднее Альбрехт Нюрнбергский вновь обратился к Биргеру с просьбой свободно пропускать любекских купцов через шведские владения.
На русских рынках немецкие купцы никогда не были полностью защищены от произвольной конфискации своих товаров. В 1290 году новгородцы ворвались на территорию двора Святого Петра и разграбили товарные склады. В ответ Любек, Висбю и Рига отправили в 1291 году послов к князю Дмитрию Александровичу, однако тот отказался их принять. Княжеские советники заявили посланникам, что аудиенция не нужна, потому что они сами «являются глазами, ушами и устами короля». В Новгороде не доверяли Дмитрию, который однажды уже вынужден был покинуть город, и бояре опасались, что князь заставит их вернуть украденные товары. В то же время князь тайно передал немцам, что их имущество расхитил новгородский сброд, сам Дмитрий к этому совершенно непричастен и с удовольствием восстановит старый мир с немцами и готландцами.
В итоге посланники ни с чем вернулись в Дерпт, откуда отправили доклад о своей неудачной миссии. Несколько лет спустя преемник князя Дмитрия, Андрей Александрович, попытался вступить в переговоры с немцами. В это время шведы под командованием Торкеля Кнутсона успешно наступали на новгородские владения и в 1299 году построили на Неве замок Ландскрона. В следующем году князь Андрей в письменном виде обратился к ганзейцам с просьбой направить шведскому королю протест против ограничений плавания по Неве и строительства Ландскроны. Однако немецкие города потребовали сначала возобновить старые договоры. Любек, Висбю и Рига от имени всех «латинских» торговцев направили в Новгород трех посланников. Князь Андрей выдал им от своего имени и от имени города сопроводительное письмо, в котором среди прочего говорилось: «Мы предоставляем в ваше распоряжение три дороги через наши земли по суше и одну по воде. Гости должны безопасно пребывать под защитой Господа, князя и всего Новгорода. Если дорога по рекам будет перекрыта, князь направит своих людей, чтобы сопроводить гостей».
Три посланца — Иоганн Витте из Любека, Адам из Висбю и Генрих Гольсте из Риги — были хорошо приняты в Новгороде. Однако их усилия по большей части не увенчались успехом, поскольку Андрей за это время успел взять штурмом и разрушить Ландскрону. Посланцы отправились в обратный путь через Лифляндию, а многие немецкие купцы вновь оказались ограблены по пути из Нарвы в Новгород.
В этот период многие русские торговцы были особенно негативно настроены по отношению к немецким «гостям». Причиной, очевидно, была дополнительная статья «Скры», принятая в 1300 году. Она запрещала немецким купцам хранить товары, принадлежавшие русским, вести с русскими общие дела на паях, выступать в роли посредников или перевозчиков. Русские все громче жаловались на то, что немцы привозят им плохие и поддельные товары, в первую очередь ткани. Они грозились в будущем конфисковать подобного рода изделия и не допускать их владельцев на свой рынок.
Уже в первоначальной версии «Скры» было установлено, что «изготовитель или продавец поддельной кожи, поддельного или неправильно вымеренного полотна и любой, кто нарушает правила маркировки товара, какого бы качества этот товар ни был», должен заплатить штраф в десять марок в кассу церкви Святого Петра. Подделки при этом полагалось сжигать. Несмотря на эти строгие постановления, русский рынок был наполнен поддельными товарами. Русские, впрочем, не отставали, поставляя низкокачественный воск и меха, которые они выдавали за товары высокого качества. Тем не менее, поскольку новгородцы грозили принять жесткие меры против производителей и продавцов поддельных товаров, мастера двора Святого Петра были вынуждены преследовать распространителей подделок при помощи высоких штрафов. Так, было установлено, что «ткани, произведенные за пределами того города, где существует контроль и надзор за их изготовлением, не должны привозиться в Новгород». Разрешалось ввозить фламандские ткани из различных городов, а также необходимые для нужд церкви полотна, которые изготавливались преимущественно в Кельне. Категорически запрещался ввоз любых низкокачественных тканей, которые выглядели и были упакованы как более дорогие; нарушителю грозили потерей «его имущества и его денег». В следующие годы были введены специальные постановления, которые запрещали хранить на складах ткани худшего качества, чем образцы, выставленные на всеобщее обозрение. Назначили и особых людей, которые должны были выявлять подделки и обвес. Того, кто пытался подкупить весовщика, ждал большой штраф. Качественные полотна снабжались свинцовыми пломбами, а воск после взвешивания — специальной печатью. Однако жалобы на обман с обеих сторон не прекращались.
Летом 1335 года Генрих фон Бохольт доставил из Новгорода в Любек очередную коллекцию жалоб на русских торговцев. Последние, в частности, обвинялись в обвешивании, произвольном повышении цен, помехах торговле, покровительстве ворам и другим преступникам. В другой жалобе говорилось, что княжеский суд несправедлив по отношению к немцам; если последние ввиду начала войны пытаются уехать, им чинят препятствия. Нападения на купцов не были редкостью; если же немцы успешно справлялись с нападающими, всю ганзейскую общину обвиняли в насилии.
Так, вечером дня святого Мартина[30] в 1331 году несколько немецких мастеров со своими приказчиками возвращались со двора Святого Петра, где они варили пиво, на готландский двор; по пути русские напали на них и жестоко избили. Когда несчастные позвали на помощь, прибежали немцы с мечами и дубинками; с обеих сторон имелись раненые, и один русский оказался убит. На следующее утро новгородцы устремились к Ярославову дворищу, куда было принесено тело убитого, и потребовали выдачи убийцы. Немцы, в свою очередь, потребовали проведения суда по ранее согласованным правилам; однако об этом возбужденная толпа ничего не хотела и слышать. «Пришло время, когда вам всем придется умереть», — кричали немцам. Двор Святого Петра подвергся нападению, склады с товарами оказались разграблены. Немцы сбежались в церковь и приготовились защищаться. В конце концов появился княжеский чиновник. После некоторых раздумий купцы согласились выдать убийцу, однако народ требовал в качестве отмщения выдать на расправу уже пятьдесят немецких торговцев. Немцам удалось передать посаднику большой денежный подарок, после чего тот выступил в роли посредника и уговорил родственников убитого принять штраф в размере восьмидесяти марок серебра. Однако собравшийся народ отверг это соглашение. Посадник получил от немцев еще один подарок — двадцать марок серебра и два пурпурных платья — и продолжил вести переговоры. После долгого торга по поводу размера штрафа договоренность была достигнута: убийца отпущен на волю, все участники драки с немецкой стороны должны заплатить 180 марок серебра.
Несколько лет спустя аналогичный случай привел к закрытию немецкой фактории. В ноябре 1337 года некий Фелебрахт ограбил и убил на Неве русского корабельщика. Узнав об этом преступлении, новгородцы ринулись ко двору Святого Петра, разграбили склады и угрожали немцам смертью. На протяжении трех месяцев ганзейцы оказались полностью отрезаны от внешнего мира. В конечном счете города Нарва, Ревель, Феллин и Дерпт выступили с заявлением о том, что купцы невиновны в преступлении и осада со двора Святого Петра была снята. Торговля с Новгородом, впрочем, после этого возобновилась не сразу.
В апреле 1338 года в Дерпте под председательством местного епископа собрались представители Любека, Готланда, русского великого князя, новгородцев и магистра ордена, чтобы обсудить создавшуюся ситуацию и разрешить конфликт. После долгих переговоров они сошлись на том, что немцы невиновны в убийстве, и все товары должны быть возвращены своим владельцам. Родственники убитого должны обратиться за возмещением к родственникам убийцы. Был согласован принцип, согласно которому нанесенный ущерб возмещался непосредственно виновником, и купцы не могли нести ответственность за преступления, которых они не совершали. Кроме того, стороны договорились о том, что в случае начала войны русские и немецкие купцы имели право свободно передвигаться по воде и посуху. Переговоры велись и по поводу компенсации за весь ущерб, который был нанесен купцам и их имуществу в стенах и за пределами стен Новгорода и Пскова, однако в этом вопросе договориться не удалось. Согласованный в Дерпте договор вскоре был подтвержден в Новгороде. Только тогда немецким купцам сообщили, что они вновь могут отправляться в Россию.
В это время новгородский архиепископ Василий приобрел для церкви Святой Софии «за большую плату» великолепное произведение немецкого искусства — знаменитые бронзовые врата. Они были изготовлены в Магдебурге литейщиками Рихвином, Аврамом и Вейсмутом по приказу архиепископа Вихманна, известного сторонника императора Фридриха I. Врата отличались обилием фигур и множеством латинских надписей. Новгородцы, однако, предпочитали скрывать немецкое происхождение этого шедевра, выдавая его за трофей из захваченного в 988 году Херсонеса. Поэтому врата еще долго назывались Корсуньскими.
Когда датский и шведский короли гарантировали немецким купцам безопасный проезд в Новгород, это сильно ударило по лифляндским торговым центрам. Торговцы теперь предпочитали добираться до русских земель через владения скандинавских королей, а не через Лифляндию, в которой постоянно велись боевые действия. Лифляндцы составляли большинство обитателей немецкой фактории на Волхове — ведь на то, чтобы добраться до Новгорода, им требовалось столько же дней, сколько их товарищам из Империи нужно было недель или даже месяцев. Поэтому выходцам из ливонских городов не составляло труда добиться введения на дворе Святого Петра выгодных им порядков. По их инициативе в феврале 1346 года староста и «мудрейшие» решили, что никто не имеет права ездить в Новгород «обходными путями» — через Пруссию, другие российские княжества или Швецию, а также морским путем через Курляндию или Эзель. Вся торговля должна вестись через Ригу, Ревель или Пернау; кто нарушает этот принцип, отвечает за это жизнью и имуществом. Другое постановление гласило, что отныне никому не разрешается прибывать в Новгород с товарами чаще одного раза в год, при этом их стоимость не должна была превышать тысячу марок; в случае нарушения товары конфисковались в пользу двора. Тот, кто будет покупать выделанный мех (кроме «осеннего») в Новгороде, Пскове, Полоцке и других городах, лишается имущества и должен заплатить сверх того штраф в размере десяти марок серебра. Купцы, прибывающие санным путем, должны так же и уезжать; если это окажется невозможным, то отплывать первым же кораблем. Тот, кто прибывает на корабле, обязан таким же способом и вернуться.
Позднее были изданы постановления против торговли низкокачественным полотном — подделками под дорогое фламандское. В них говорилось, что тот, кто вывозит дешевые полотна на Готланд, в Лифляндию или Россию, должен быть готов к убыткам, поскольку русские не принимают такие ткани. Немецким купцам во Фландрии поручалось следить за тем, чтобы ткань изготавливалась по старой технологии. Фламандцы, в свою очередь, направили старосте и мастерам двора Святого Петра жалобу на то, что лифляндцы присылают им куньи и собольи меха без голов и лапок.
Ганзейцам из немецких городов была весьма неприятна конкуренция со стороны лифляндских торговцев. Однако вскоре у них появился еще один сильный соперник на русском рынке в лице купцов из прусских городов. Последние, добившись благодаря тесному сотрудничеству друг с другом больших успехов, требовали теперь равноправия с Любеком и Висбю в немецких факториях Новгорода и Пскова. Их усилия, однако, остались безуспешными. Их товары — «польские» и «оберлендские» (мариенбургские) ткани — не допускались на территорию немецких дворов, поскольку, как заявила верхушка двора Святого Петра, это повредит сбыту фламандских тканей. Впрочем, подобные соображения не мешали торговцам из Любека самостоятельно продавать польские ткани в русских землях.
В это время торговля с Россией чаще, чем ранее, прерывалась на длительный срок. Причиной являлись продолжавшиеся конфликты между рыцарскими орденами и русскими князьями. Если рыцари одерживали верх, русские стремились компенсировать свои потери за счет немецких торговцев, осаждали фактории и выпускали купцов только после долгих переговоров и в обмен на большой выкуп. Так было в 1362 году в Пскове и позднее в Новгороде.
В 1370 году немецкие торговцы из-за постоянной угрозы насилия закрыли двор Святого Петра. Документы и казна были перевезены в Дерпт, куда прибыли посланцы из Любека и Висбю, чтобы заключить новые соглашения о торговле с Россией. Одновременно решили переписать старую «Скру Наугарда» в соответствии с изменившейся ситуацией.
Попытка заключить новый договор провалилась — представители боярской республики не соглашались предоставить право свободного прохода по суше и по воде всем «латинским» купцам. Новгородцы хотели тем самым ослабить лифляндские и эстляндские города. Купцы из германских городов также не имели особых причин защищать интересы лифляндцев, которые уже давно пытались прервать прямую торговлю между русскими княжествами и Империей. Рига, Ревель, Дерпт и Пернау находились теперь в отчаянном положении; из-за прекращения торговли с Россией их склады были переполнены товарами. Кроме того, Ганзейский союз издал распоряжение о том, что никто не имеет права покупать русские товары в лифляндских портах. По настоятельному требованию лифляндцев в 1371 году в Нойхаузене состоялась встреча с новгородскими представителями. Она привела, однако, лишь к заключению перемирия, которое затем по инициативе Любека было продлено.
Любек занимал в этой ситуации достаточно сдержанную позицию. Представитель двора Святого Петра, Иоганн Нибур, направил любекскому городскому совету множество жалоб на действия лифляндских купцов. Некоторые из них, несмотря на торговую блокаду, вели дела с русскими; даже посланцы городов пытались под шумок торговать. Против этих нарушений выступили мастера немецкой фактории; представители Любека, Висбю, Ревеля, Дерпта и Риги провели расследование, которое признало справедливость их обвинений. В результате было издано строгое постановление о том, что ни один отправленный в Новгород посланник не вправе вести торговые дела ни от своего имени, ни от имени земляков; никто не имел права добиваться привилегий в ущерб другим немецким торговцам. После этого создали должность второго старосты двора — вопреки возражениям Риги, желавшей видеть трех старост, один из которых был бы рижанином.
Лифляндские города оказались очень недовольны этими решениями, принятыми под влиянием Любека и Висбю. Их недовольство усилилось еще больше, когда они получили предписание взять на себя расходы на поездку посланцев из Любека и Готланда. Не будучи в состоянии заплатить, они в 1381 году отправили в Любек долговую расписку на сумму в тысячу марок. Два года спустя, попытавшись добиться отсрочки в уплате этого долга, они получили грозное предупреждение из Любека.
В 1385 году в Новгороде и Пскове произошли ужасающие пожары. В Новгороде обратилась в пепел Торговая сторона со всеми складами. Двор Святого Петра не стал исключением. То, что уцелело после пожара, стало добычей воров, грабивших в первую очередь немцев. Последние защищали свое имущество и в результате вступили в конфликт с городскими властями, разрешение которого потребовало многолетних переговоров. Ганзейский союз заявил новгородцам, что если все права и привилегии немецких купцов не будут подтверждены, немецкая торговля переместится из Новгорода в Дерпт. Эта угроза, однако, не произвела желаемого воздействия. Русские не собирались компенсировать стоимость разграбленного после пожара имущества. В результате съезд представителей городов, состоявшийся в 1389 году в Дерпте, отклонил заключенное годом раньше соглашение сторон и запретил торговлю с Россией, в первую очередь вывоз туда золота и серебра. Купец, который в нарушение этого запрета привозил серебро в Россию, в наказание терял все права ганзейского гражданина.
Русские с удовольствием примирились бы с германскими городами, но оказались не в состоянии договориться с лифляндскими. В сентябре 1389 года в Любеке прошел очередной ганзейский съезд. Посланник Дерпта, Альберт Олтбрекенфельт, сделал доклад о положении дел. Съезд постановил, что переговоры будут продолжаться только в том случае, если русские заявят о своей готовности компенсировать лифляндцам моральный и материальный ущерб.
Прошло еще два года до того момента, как стороны смогли договориться. В октябре 1391 года представители Новгорода и Ганзы провели успешные переговоры в Изборске. Во многом благодаря новому бургомистру Любека, Иоганну Нибуру, в 1392 году в Новгороде стороны подписали мирный договор. В общем и целом его условия повторяли прежние соглашения; обе стороны соглашались предать забвению все взаимные обиды.
Прусские города, которые принимали участие в переговорах не как члены Ганзы, а как подданные Тевтонского ордена, не присоединились к соглашению, поскольку никто не хотел предоставить им в Новгороде равные права с остальными ганзейцами. Съезд в Штральзунде в 1385 году заявил, что всем ганзейцам во дворе Святого Петра должен оказываться одинаковый прием; однако уже 1 мая 1388 года представители городов, собравшись в Любеке, приняли решение о том, что прусские купцы имеют право приезжать в Новгород, но не должны иметь при себе товаров, принадлежащих их духовному или светскому сюзерену, либо вести торговлю на его деньги. Когда после этого Любек потребовал присоединения пруссаков к мерам, принятым Ганзой в отношении русских, орденские города запросили для себя равных прав в Новгороде. Пруссаки хотели, чтобы без их участия не принимался ни один закон — только в этом случае они согласны подчиняться общим решениям. Они настолько не доверяли Любеку, что даже не поверили официальному известию о том, что в Изборске для них согласовано равноправие. Орденские города потребовали предоставить им копию текста договора и «Скры». Кроме того, они настаивали на удовлетворении трех своих давних требований: права назначать своего собственного старосту и священника, которые принимали бы участие во всех переговорах, права прибывать в Новгород по суше и, наконец, права торговать польскими тканями. Великий магистр тевтонцев, в свою очередь, заявил, что примет мирный договор только в том случае, если его слуги, продающие прусские товары, получат право торговать в Новгороде.
Любек не согласился на эти условия. Прусские купцы получили лишь право торговать на дворе Святого Петра. К управлению факторией их не допустили. Точно так же слуги Тевтонского ордена не имели права входить в церковь Святого Петра.
Изборский договор дорого обошелся ганзейским торговцам. Представители городов, собравшись в Дерпте, решили, что расходы на соответствующую дипломатическую миссию должны будут покрывать все прибывающие в Новгород и Псков купцы за счет специального взноса, который уплачивался дважды в год — после начала судоходства и в день святого Мартина. Старосты и мастера выступили против этой подати и заявили, что будут платить ее не раньше, чем закончится восстановление сгоревшей церкви Святого Петра. Этот процесс занял много лет, в течение которых немцы размещались на «готском дворе», уже практически заброшенном его основными хозяевами. Тем не менее, готландцы были не очень довольны таким положением дел, и по инициативе Любека лифляндские города и Новгород отправили в Висбю своих представителей, чтобы договориться с тамошними духовными властями об использовании «готского двора», «дабы он не оказался потерян ни для готландских, ни для немецких купцов». 24 июня 1402 года было достигнуто соглашение, в соответствии с которым немцы могли пользоваться «готским двором» еще десять лет. Если готландцы захотят после истечения этого срока пользоваться факторией самостоятельно, то обе торговые корпорации изберут по четыре человека — двух немцев и двух русских — для создания специальной комиссии. Эта комиссия из восьми членов должна будет оценить стоимость построенных и отремонтированных немцами зданий и определить размер платы. Естественно, что и в течение этих десяти лет готландские купцы имели право селиться в «готском дворе».
Уже в 1414 году Олаф Томассен, уполномоченный от Готланда, подтвердил городскому совету Ревеля получение от ганзейцев сорока марок — оставшейся арендной платы за «готский двор». Он также заключил с городским советом новый договор, в соответствии с которым «простые немецкие купцы» могли и дальше пользоваться готландской факторией; годовая арендная плата составляла пять марок[31].
Русские к тому моменту уже давно не принимали самостоятельного участия в морской торговле. Тем сильнее было удивление немцев, когда они вновь увидели на Балтике русские корабли. В особенности в Пруссии появление непрошеных гостей вызвало сильную тревогу. В декабре 1398 году великий магистр Тевтонского ордена издал приказ закрыть прусские гавани для русских, которые «вопреки прежней своей привычке отправились со своими товарами по морям». Эту же меру предполагалось ввести в ливонских гаванях, «дабы избежать убытков немецкому купечеству». Как только новгородцы узнали о подобных мерах, они в отместку стали чинить препоны немецким купцам на своем рынке, а затем изменили условия торговли, не обращая внимание на прежние права и привилегии немцев. Их примеру последовали и псковичи.
В ответ в Ливонии около 1400 года был издан приказ всем купеческим корпорациям под угрозой лишения жизни и имущества Господство лифляндцев на русском рынке
прекратить всю торговлю с русскими[32]. Подобные меры, однако, оказались совершенно неэффективными, особенно когда стало очевидно, что лифляндские города действуют исключительно в своих собственных интересах. В результате прусские купцы, которым Любек всячески осложнял морскую торговлю, после восстановления великим князем Витовтом порядка в Литве начали добираться до русских земель сухим путем. Они передвигались либо вдоль берега через Мемель, Поланген и Ригу, либо в обход Ливонии через Вильно. Теперь лифляндцы постарались перекрыть эти пути, ссылаясь на то, что пруссаки ввозят в Россию запрещенные товары и расплачиваются за свои покупки золотом и серебром вместо общепринятого обмена. Ганзейские товары, перевозившиеся сухим путем, лифляндские города конфисковали.
Все попытки добиться отмены этих ограничений по-хорошему остались безуспешными. Прусские торговцы были вынуждены отказаться от поездок в Новгород и Псков сухим путем. Вскоре уже предприимчивые русские купцы стали добираться до Пруссии и вести там торговлю. Данцигские коммерсанты обходили ганзейскую торговую блокаду с помощью своих партнеров в шведских портах и вели таким способом весьма прибыльную контрабандную торговлю с Россией. Еще более широкие возможности открылись перед торговцами из Данцига после того, как Витовт разрешил им основать свою факторию в Ковно, где у них долгое время не было серьезных конкурентов.
В 1406 году положение немцев на Волхове снова стало таким опасным, что из Дерпта в немецкую факторию пришло указание упаковать церковную казну и отправить ее Ревель[33]. Чтобы ввести русских в заблуждение, утварь положили в бочку. Среди прочего там находилось 6 серебряных чаш, 4 серебряных кубка, золотая шкатулка, 16 марок серебра, 6 нобелей, 1 оронард[34], 4 золотых гульдена, 1 рейнский гульден, позолоченная реликвия, позолоченный кубок, дорогие одежды, два локтя белого шелка, 10 церковных книг, различные деловые книги и счета, папка с письмами от ганзейских городов и обе печати двора Святого Петра. Все это было отправлено на хранение до востребования. Спустя некоторое время Дерпт потребовал печать и «Скру», однако пока город вел переписку с Ревелем по этому поводу, пришло известие, что купцы прервали торговлю с Новгородом. Причиной стал запрет на покупку соли — мера, принятая новгородцами в ответ на обман со стороны лифляндцев. Вскоре после этого русские конфисковали у немцев 11 бочек с мехами и разместили их в церкви Святого Иоанна. В ответ ганзейские города ввели торговую блокаду, но вскоре с возмущением узнали, что пострадавшие уже успели напрямую договориться с русскими. После этого старосты и мастера двора Святого Петра потребовали назад свои ценности.
15 июля 1410 года Тевтонский орден потерпел поражение в битве при Танненберге. Цвет немецкого рыцарства был разгромлен объединенными силами поляков, литовцев и русских. Это оказало весьма негативное влияние на торговлю со славянскими землями[35]. После Танненберга немецкие купцы еще чаще, чем прежде, становились жертвами обмана и вероломства со стороны русских, литовских и польских торговцев. Новгород, несмотря на соглашение с Витовтом, не принял участие в войне против Тевтонского ордена, поэтому литовский великий князь грозил городу войной. В конечном счете, однако, стороны смогли договориться; новгородцы настаивали на своем древнем праве самостоятельно решать вопросы войны и мира. В Новгороде немцам тоже пришлось ощутить, что поражение тевтонцев значительно укрепило самоуверенность русских.
К этому времени относится примечательное нововведение в русско-немецкой торговле. На Руси еще со времен Рюрика пользовались металлическими деньгами. Наряду с мусульманскими и византийскими монетами, в обращении находились киевские и новгородские гривны, а также рубли (четверть гривны). Тем не менее, простой народ упорно продолжал пользоваться привычными кожаными деньгами, да и чеканка монеты, судя по всему, не осуществлялась. Только в 1411 году новгородские купцы получили разрешение принимать немецкие деньги; спустя девять лет город начал чеканить монету, еще через четыре года этому же примеру последовал Псков. Примечательно, что новые деньги только усилили ненависть русских к немцам. Спустя несколько лет после введения звонкой монеты в Россию из Лифляндии была завезена чума, которая особенно сильно ударила по Новгороду и Пскову. В народе объясняли быстрое распространение заразы денежным оборотом. Люди отказывались принимать монеты и требовали сохранения старых кожаных денег, которые оставались в ходу до тех пор, пока Петр Великий не запретил их своим указом от 8 марта 1700 года.
Обострение напряженности в отношениях двух наций привело в 1417 году к очередному разрыву всех торговых связей. Попытки уладить конфликт провалились, и в 1418 году Ганзейский союз строго запретил лифляндским городам самостоятельно возобновлять торговлю с Россией: «Поскольку русские не хотят видеть немцев в Новгороде, ни один лифляндский город не должен пускать к себе русских под угрозой штрафа в сотню марок». На следующий год магистр Ливонского ордена заключил на берегах Невы долгожданный мир с новгородским посадником на основе старых договоров. Границей между русскими и немецкими владениями в соответствии с ним объявлялась река Нарова. На восточном берегу реки немцам запрещалось валить лес и косить сено; они обязались не ввозить зерно из Выборга и Ревеля по суше на русскую территорию и не позволять шведским войскам проходить по немецким владениям. Русским торговцам предоставлялась свобода передвижения и торговли в Лифляндии.
Но едва в Новгороде состоялся торжественный обмен подписанными грамотами, как русские вновь применили силу к немецким купцам. Началось все с того, что ганзейский капер захватил на Балтике русский корабль «из-за нарушения морского обычая» и доставил его в Висмар. В ответ новгородцы напали на двор Святого Петра, заковали в кандалы нескольких мастеров и конфисковали их товары. Ярость русских на сей раз была столь велика, что они прибили к воротам немецкой фактории новгородца, согласившегося переправить письмо купца Ганса Зундернского в Германию. И вновь потребовалось несколько лет для того, чтобы уладить конфликт. В феврале 1424 года в город на Волхове прибыло ганзейское посольство, которое смогло добиться соглашения: немцы отдавали обратно задержанные в Висмаре русские грузы, новгородцы отпускали немецких купцов и соглашались удовлетворить поступившие жалобы.
Несмотря на эти постоянные трудности и препятствия, с которыми была связана торговля с Россией, ганзейцы прилагали массу усилий для сохранения своей монополии. Они стремились к тому, чтобы ни одна другая нация не торговала с русскими по морю. Главной задачей стало не допустить к ливонским берегам голландцев. На ганзейских съездах 1425 и 1426 годов приняли решение о том, что ни один торговец из Нидерландов не может быть допущен в ганзейское представительство, и ни один ганзейский корабль не должен перевозить голландские товары. Последние, кроме того, запрещалось продавать во всех ганзейских городах. Эти решения не соответствовали интересам лифляндцев, которые поддерживали оживленные торговые связи с Голландией. Однако Любек настаивал на своем, ссылаясь на старый запрет остзейским торговцам плавать в направлении Зунда дальше устья реки Траве.
В результате противоречия внутри Ганзейского союза росли с каждым годом. Рига, Ревель и Дерпт прекрасно понимали, что без их активного содействия защитить права ганзейцев в России невозможно. Поэтому они все активнее выступали против доминирования Любека и его сторонников в союзе. Правители Любека вынуждены были волей-неволей принимать эту ситуацию во внимание. Ганзейцы понимали, что сотрудничество с Ливонским орденом, рыцари которого часто выступали в защиту прав немецких купцов, и с лифляндскими городами является главным условием сохранения прежней сильной позиции на русском рынке. Учитывая менявшуюся политическую ситуацию в России, требовалось реагировать на происходящее быстрее и решительнее, чем прежде. Только лифляндские города, отделенные от Новгорода и Пскова всего несколькими днями пути, могли оперативно оказать помощь немецкому купцу на берегах Волхова и Великой[36]. Именно лифляндцы вели в этот период основные переговоры с русскими; в Любеке уже в 1435 году не было ни одного члена городского совета, который знал бы титулатуру новгородских властителей.
На ганзейском съезде 1435 года лифляндские города получили задачу начать переговоры с Новгородом по вопросу заключения нового соглашения. Рига направила в Любек своей проект договора с просьбой рассмотреть и при необходимости отредактировать его. Вскоре после этого собравшиеся в Штральзунде представители городских советов вручили Любеку руководство всеми новгородскими делами. Правительство города, однако, правильно оценило ситуацию и в 1442 году направило старостам и мастерам двора Святого Петра указание непременно следовать совместным решениям Риги, Ревеля и Дерпта, а по всем срочным вопросам запрашивать мнение дерптского городского совета.
Лифляндцы не упустили случая использовать предоставленные им права для дальнейшего усиления своих позиций. Даже не имея на то полномочий, они от имени всех 73 ганзейских городов заключали с русскими соглашения, которые соответствовали в первую очередь лифляндским интересам. При этом они практически не обращали внимания на позицию германских городов. Результатом стал рост напряженности в отношениях лифляндских и вендских городов, которая время от времени выплескивалась на поверхность в виде взаимных тяжких обвинений. Стороны словно соревновались друг с другом в предостережениях и поучениях, касавшихся торговли с Россией. Любек, в частности, возобновил запрет покупать русские товары за золото и серебро[37], который так часто игнорировали лифляндцы. Вскоре, однако, ганзейцы оказались вынуждены забыть о своих раздорах и плечом к плечу противостоять русским.
Новгородцы в эти годы вели себя по отношению к любым чужакам все более вызывающим образом. Этим они вынудили соседних князей начать войну с ними. Как далеко новгородцы могли зайти в своем высокомерии, они продемонстрировали скандинавскому королю Эрику VII, от которого потребовали вернуть все земли, когда-либо принадлежавшие русским. В случае отказа сделать это и заключить союз с Новгородом королю грозили войной.
В 1438 году принц Эберхард из Клеве хотел проехать из Ливонии через Россию в Палестину. Он приблизился к городу на Волхове с рекомендательным письмом от великого магистра к новгородскому князю, однако новгородцы угрозами и оскорблениями вынудили его спешно возвращаться в Ригу. На следующий год горожане собрались вокруг «готского двора», жители которого при ремонте ограды имели несчастье выдвинуть ворота на полшага за границу своих владений. Допустивший эту оплошность кнехт[38] был схвачен как «постыдно укравший землю» и едва не повешен. Лишь в последний момент его спасли старосты с улицы святого Михаила, однако еще на протяжении нескольких месяцев несчастный не мог выходить на улицу без сильной охраны.
Цены росли на протяжении десяти лет, и в 1442 году возмущенные дороговизной новгородцы восстали. Они жестоко расправлялись со всеми, кого считали хоть немного виновным в своих бедах. Множество людей было обвинено в поджогах и без проволочек осуждено на мучительную смерть: утоплено, забито камнями, сожжено заживо. По словам хронистов, «жалобы и стоны раздавались на улицах и площадях. Все, кто мог, спасались от голодной смерти в Литву, Ливонию или Псков. Чтобы купить хлеб, люди продавали себя в рабство. Никто не соблюдал закон — ни на улицах, ни в судах. Умножилось число преступников, лжесвидетелей, разбойников. Старейшины потеряли всякую честь, и наши соседи насмехались над ними».
Немецкие купцы также пострадали от ярости новгородцев. Их дворы были разграблены, торговцы схвачены. Тогда немцы пустили в ход наиболее эффективное средство, призванное наказать новгородцев за чинимое ими насилие. Магистр Ливонского ордена Винке, собиравшийся отомстить еще и за нанесенное принцу Клеве оскорбление, договорился с Ганзой, и совместно они запретили везти в Новгород хлеб и заключать с русскими любые торговые сделки. Вскоре новгородцы начали с орденом мирные переговоры, которые, однако, провалились. Русские настаивали на том, чтобы договор был заключен в том числе от имени ганзейских городов, однако комтур Ревеля, который вел переговоры от лица ордена, просто не имел таких полномочий. Магистр ордена запросил мнение городов по поводу условий мира, однако получил уклончивый ответ, поскольку ганзейцы хотели решать свои вопросы отдельно от орденских рыцарей.
В 1444 году был наконец подписан мирный договор сроком на два года между Ливонским орденом и новгородцами. Тем не менее, Винке перекрыл все ведущие в Россию дороги вопреки мнению лифляндских торговцев, считавших запрет торговли с Псковом бесполезным и даже вредным. Магистр заручился поддержкой Дании, Швеции и Норвегии, так что Новгород был отрезан от хлебных поставок из этих стран. Любек согласился с принятыми Винке мерами, рассчитывая, что страдающие от голода новгородцы станут более уступчивыми.
Эти надежды не оправдались. В 1447 году между Ливонским орденом и Новгородом началась новая ожесточенная война. Великий магистр обратился к папе с просьбой поддержать борьбу против неверных, оставив в распоряжении ордена прибыль от проданных в Ливонии индульгенций[39]. В Германии князей и рыцарей призывали принять участие в походе против «безбожных раскольников с берегов Волхова». Во всех ливонских церквах проводились торжественные молитвы и крестные ходы, «чтобы Господь даровал победу своим слугам в борьбе против русских и других врагов Святого креста». Однако еще до того, как подоспела помощь из Империи, союзное войско ливонцев, пруссаков и шведов оказалось разгромлено.
Это поражение, понесенное после столь многообещающего начала кампании, не оставило у магистра никаких сомнений в том, что «Ливония в одиночку не может воевать с Россией». 25 июля 1448 года был заключен мир на 25-летний срок между Ливонским орденом, Новгородом и Псковом. Ганзейцы не принимали участия в переговорах, рассчитывая договориться с русскими напрямую на более выгодных условиях. Однако предпринятая лифляндскими городами в Нарве попытка достичь соглашения с новгородцами не удалась, и торговля вновь оказалась под запретом. Любек санкционировал действия лифляндцев, однако взял дальнейшее ведение переговоров в свои руки. 9 ноября 1448 года город направил письмо «бургграфу, герцогу, совету и общине» Великого Новгорода, в котором от имени всех ганзейских городов жаловался на то, что, несмотря на принесенные клятвы, немецкие купцы больше не пользуются на берегах Волхова защитой и покровительством. Если новгородцы готовы вернуться к старым соглашениям, Любек был готов послать своих представителей в Лифляндию для дальнейших переговоров.
С этим письмом в Новгород отправился посол Хартвиг. Копию послания он передал новгородскому архиепископу, которого городской совет Любека 28 октября 1448 года отдельно просил предоставить послу переводчика для переговоров с городскими властями. Действия Любека, однако, пришлись не по нраву лифляндцам. Их представители, собравшись в Вольмаре, заявили, что запланированное посольство не приведет ни к какому результату, если не провести предварительные переговоры. Любеку было рекомендовано заявить, что в обстановке конфликта он не может направить своего посла и доверяет переговоры лифляндским городам.
И действительно, любекские власти предпочли поручить дальнейшие переговоры Риге, Дерпту и Ревелю, о чем поставили в известность новгородского архиепископа. В 1450 году лифляндские послы смогли заключить с новгородцами не слишком выгодный мир сроком на семь лет. После этого города приняли все меры для того, чтобы возобновить торговлю с Россией на старых условиях. На следующий год Любек договорился с лифляндцами по вопросу торговли с Россией, в частности касательно непрерывных взаимных жалоб русских и немцев на плохое качество товаров и обвешивание. Купцам вновь было отдано распоряжение строго соблюдать все правила торговли.
В 1453 году оба двора — Святого Петра и Святого Олафа — оказались уничтожены пожаром. Для их восстановления была назначена специальная пошлина на все ввозимые товары. Тем, кто участвовал в спасении реликвий церкви Святого Петра, выплатили пособие в размере 50 марок серебра[40].
В 1457 году срок действия мирного договора истек. Лифляндцы настаивали на том, чтобы «любой ценой» отправить в Новгород послов, в противном случае немецкая фактория будет закрыта. Однако посольству удалось продлить срок действия договора всего на один год (одновременно в «Скру» была внесена поправка о запрете азартных игр). 6 февраля 1458 года кнехту Готтшалку фон Хардену было дано распоряжение тайно напомнить купцам об истекающем в Иванов день сроке договора и побудить их покинуть Новгород, по возможности не привлекая внимание русских. Товары, прибывшие после Пасхи, следовало хранить в церкви до прибытия посланников от ганзейских городов[41].
Однако потребовалось довольно много времени для того, чтобы города смогли договориться по поводу отправки посольства в Новгород. Любек в конце концов предоставил урегулирование проблемы лифляндским городам, и ганзейский съезд в Вольмаре постановил перевести на немецкий язык тексты договоров с русскими, хранившиеся в Риге. Сделать это должны были переводчики из Дерпта и Ревеля. Отношения между лифляндскими и имперскими городами вновь ухудшились, когда Рига запретила заключение сделок между чужеземными купцами — таким образом, жители германских городов могли торговать с русскими только при посредничестве лифляндцев. Любек потребовал отменить это постановление, однако рижане наотрез отказались.
Противостояние между лифляндскими и германскими ганзейскими городами вновь стало явным. Рига, Ревель и Дерпт стремились занять монопольное положение в торговле с Россией[42]. Однако тем временем в самой России начались масштабные политические изменения, которые радикальным образом повлияли на торговлю и заставили немецкие дворы на берегах Волхова и Великой опустеть навсегда.
Дни независимости Новгорода были сочтены с того момента, как на московский престол вступил Иван III Васильевич. Этот князь взял в жены племянницу последнего византийского императора и провозгласил себя царем; на его гербе красовался двуглавый орел. Именно ему Россия обязана своим освобождением от татарского ига, своим единством, своим письменным правом. Он же ввел кнут, наказание которым было доселе неизвестно в России. Благодаря хитрости, лукавству и несгибаемой твердости Иван III смог достичь своей цели. Его жажда власти не знала границ, всех своих братьев и родственников он заковал в кандалы и бросил в темницу[43].
Еще ребенком этот князь стал соправителем своего отца Василия Васильевича, ослепленного собственным племянником. После смерти Василия в 1462 году Иван III, которому к тому времени исполнилось 22 года, стал единовластным правителем Московского княжества. Сначала он демонстрировал мягкость и умеренность по отношению к своим подданным, но уже первый успех в борьбе против Казанского ханства позволил ему сбросить маску. Его гнев обратился на гордый Новгород, которому Иван III уже нанес сильный удар, позволив Пскову обрести полную независимость. Теперь монарх потребовал от новгородцев принести ему присягу, аргументируя это тем, что его предки носили титул «великих князей Владимирских, Новгородских и всея Руси».
Новгородцы отвергли требование Ивана III и решили принять подданство Казимира, короля Польши и великого князя Литовского. Тот принял их предложение и взял на себя обязательство править «на основе всех старых свобод». Король подписал с новгородцами договор, в котором, в частности, имелась следующая статья: «Литовские купцы могут вести торговлю с немцами только при посредничестве новгородцев. Немецкий двор тебе не подчинен, ты не имеешь права закрывать его». Иван III еще раз приказал городу подчиниться, однако его посланник вернулся ни с чем, заявив, что не слова и письма, а лишь меч может заставить новгородцев покориться.
Обе стороны стали готовиться к войне. 14 июля 1471 году на реке Шелони состоялась битва, в которой москвичи и псковичи одержали победу над новгородцами. После короткого сопротивления Новгород сдался на милость победителя. Он должен был заплатить 80 пудов серебра и согласиться на введение подушной подати в пользу великого князя. Кроме того, новгородцы обязались разорвать все связи с Казимиром, отменить народные суды и признать верховную судебную власть московского властителя. У Новгорода еще оставались определенные элементы самоуправления, но и они вызывали у Ивана III подозрение. В 1475 году монарх направился на берега Волхова, чтобы судить новгородских бояр. С большим грузом золота и сокровищ он вернулся в Москву; новгородцы смогли еще раз избежать расправы, продемонстрировав смирение. Однако когда в 1477 году вече и архиепископ отправили к Ивану послов, последних склонили в Москве обещаниями и подарками к тому, чтобы обращаться к великому князю не «господин» (как того требовала традиция), а «государь». Это означало, что они признавали его неограниченным властителем Новгорода.
После бурных обсуждений узнавшие об этом новгородцы направили Ивану III письмо следующего содержания: «Мы приветствуем тебя, нашего господина и великого князя, но не считаем своим государем. Накажи за обман тех, кто предложил тебе стать государем Новгорода. Мы тоже накажем предателей. Простираемся ниц перед тобой, нашим господином, дабы ты правил нами по старому обычаю, как обещал».
Ответом Ивана III стало объявление войны. Уже 27 ноября 1477 года он стоял перед воротами города, жители которого приготовились к обороне. Однако городская община была расколота; пока одни призывали сражаться и умереть «за свободу и Святую Софию», другие настаивали на переговорах с великим князем. Вторые в итоге взяли верх. После нескольких недель переговоров город капитулировал безо всяких условий, а его жители согласились присягнуть Ивану III как своему государю. Великий князь был счастлив овладеть Новгородом без боя, милостиво обошелся с его жителями и вернулся в Москву с богатой добычей.
Могущество города на Волхове было сломлено навсегда. Все попытки сбросить московское иго оказались утоплены в крови. Для более надежного подчинения Новгорода множество его жителей были насильно переселены во внутренние районы Московского государства. Их имущество поделили между московскими боярами, воинами и купцами.
Обитатели немецких дворов вынуждены были многое вытерпеть в эти годы. Когда Иван III осадил город, у немцев отобрали все имущество и заперли в их факториях. Лифляндцы думали о том, чтобы восполнить свои потери за счет находившихся в Нарве русских товаров, однако от этой мысли пришлось отказаться, чтобы не подвергать опасности оставшихся в Новгороде земляков. Вся торговля с Россией, однако, прекратилась, и обитатели дворов Святого Петра и Святого Олафа получили из Дерпта указание покинуть Новгород при первой возможности. Для этого лифляндцы запросили помощь Нарвы.
В Ливонии с тревогой ждали нападения великого князя. Иван III демонстрировал свою неприязнь к Ливонскому ордену, несмотря на то что рыцари и города потратили большие деньги на торжественную встречу его невесты, ехавшей из Рима в Россию через Германию, Любек и Ревель. Покончив со всеми очагами смуты внутри своих владений, Иван III стал думать о том, чтобы выйти к балтийскому побережью. Ливонский орден тоже начал готовиться к войне и призвал на помощь ганзейские города. Последние, однако, вместо отправки 2000 солдат согласились лишь на то, чтобы в течение пяти лет собирать в пользу Ливонии специальный налог. В этой ситуации лифляндские города приняли решение в случае начала войны с русскими призвать в ряды своего войска германских купцов, находившихся в Ливонии.
В 1480 году Любек поручил лифляндским городам провести с новгородцами переговоры о мирном соглашении сроком на два года; договор должен был быть утвержден великим князем Московским. В 1482 году в Нарве было установлено десятилетнее перемирие между ливонцами и русскими. Это соглашение, однако, не обеспечивало в достаточной степени безопасность немецких торговцев, и Ревель решил самостоятельно заключить мир с Новгородом.
На Волхове долгое отсутствие немецких торговцев ощущалось достаточно болезненно. И когда Дерпт направил новгородским купцам грамоту с просьбой взять под защиту немецких торговцев, их двор и церковь, он получил утвердительный ответ: пусть все будет как в старые времена.
Наконец, в марте 1487 года был заключен мир на 20 лет между Ганзейским союзом и московским царем. От имени Ганзы его подписали бургомистр Тидеманн Харке и советник Иоганн Хаке из Дерпта, а также бургомистр Иоганн Ретерт и советник Людвиг Круст из Ревеля. Условия договора соответствовали старым нормам; к ним было лишь добавлено разрешение русским и немцам перевозить свои товары на одном корабле.
Однако великокняжеский наместник в Новгороде не придавал большого значения заключенному соглашению. Уже в декабре 1487 года из Дерпта в Ревель сообщали, что наместник не позволяет немцам торговать как встарь. Весной 1489 года кнехт Ганс Хартвиг был отправлен с богатыми подарками в Москву, где его принял великий князь и милостиво заверил в том, что немецкие купцы могут торговать на Волхове в соответствии с издревле установленными правилами. Иван III пообещал лично явиться в Новгород и выслушать жалобы обеих сторон.
Московский государь в это время уделял особое внимание западному направлению своей политики. Рассказы супруги и греков из ее окружения о расцвете искусства и наук в Европе произвели на него большое впечатление. Кроме того, с момента женитьбы Ивана III на византийской принцессе европейские монархи стали искать контакта с властителем «полуночной Московии». Первым, кто захотел заручиться поддержкой великого князя, стал Матьяш Корвин, готовившийся к войне против императора Фридриха III. Иван III охотно пошел навстречу венгерскому королю, надеясь таким образом узнать секрет успехов полководца, победившего турок, поляков и императора. Он отправил в Венгрию своего писца Федора Курицына с заданием разузнать побольше о политике короля и его связях с султаном, императором, королями Богемии и Польши. Кроме того, Курицын должен был попросить у венгерского короля специалистов для Московского государства — пушечных дел мастеров, инженеров, архитекторов и горных мастеров.
Матьяш согласился со всеми предложениями московского князя и подписал договор, в соответствии с которым Иван III взял на себя обязательство по сдерживанию польского короля. В результате король Венгрии смог нанести сокрушительное поражение Фридриху III. Император вынужден был бежать из своих наследственных земель, а в 1485 году Вена пала к ногам его противника.
При дворе императора успехи Матьяша приписывали в первую очередь его союзу с царем. Естественным решением стала попытка перетянуть Москву на свою сторону. Однако сначала нужно было разведать ситуацию при русском дворе. Подходящей для этого фигурой сочли силезского рыцаря Николая Поппеля, умевшего говорить на славянских языках. Могучего телосложения, получивший прекрасное образование, он путешествовал по Англии, Франции, Испании и Италии и не раз выполнял дипломатические поручения.
Имея при себе сопроводительное письмо императора, Поппель с двумя слугами зимой 1486 года прибыл в Москву. Изумленным боярам он заявил, что пустился в путь лишь ради своей любознательности. Однако именно это возбудило подозрения русских, которые считали Поппеля агентом польского короля, а императорское письмо — фальшивкой. Рыцаря вынудили в присутствии бояр писать имена имперских князей, чтобы сравнить почерк с тем, которым написана сопроводительная грамота. Результат этого испытания не удовлетворил русских, и Поппель после двух посещений Кремля, в ходе которых его так и не представили царю, был вынужден спешно покинуть Москву. Уже в марте 1487 года мы вновь встречаем его при дворе императора[44].
В Нюрнберге Поппель был принят императором и его наследником Максимилианом. За торжественным обедом он доложил им о результатах своей поездки и получил задание вновь отправиться в Москву, однако на сей раз в качестве официального посланника. Однако из-за тяжелой болезни Поппеля поездку пришлось отложить на пятнадцать месяцев; он пустился в путь в декабре 1488 года. Сопроводительное письмо, подписанное Фридрихом III и Максимилианом в Ульме, датировано 26 декабря. Поскольку миссия должна была оставаться секретной, Поппеля сопровождала лишь маленькая свита, которой говорили, что они направляются через татарскую страну ко Гробу Господню. Только в Новгороде спутники посланника узнали об истинной цели путешествия. Поппель ехал достаточно быстро и уже в конце января прибыл в русскую столицу.
Несколько дней спустя в Кремле он был принят тремя боярами. Рыцарь заявил им, что расхвалил императору достоинства Ивана III лучше, чем это мог бы сделать любой из великокняжеских подданных. Когда секретарь Федор Курицын сказал, что Поппеля к императорскому двору будет сопровождать царский посланник, рыцарь ответил, что в таком случае они не смогут безопасно проехать через немецкие земли; кроме того, после Москвы он собирается отправиться через шведские владения в Данию, где у него тоже есть определенная миссия.
Во время второго приема состоялся личный разговор Ивана III с Поппелем. Царь заявил: «Мы отправим к императору своих посланцев, хотим жить с ним в дружбе и любви, обменяться посольствами и узнать владения друг друга». Ободренный этим заявлением, Поппель озвучил Ивану III поручения, данные императором. Они полностью соответствовали той династической политике Габсбургов, которую вел Фридрих III и которую Матьяш Корвин метко охарактеризовал так: «Пусть другие воюют — ты, счастливая Австрия, женись». Император просил руки дочери Ивана III для своего племянника Альбрехта Баденского. Поппель даже настаивал на том, чтобы увидеть принцессу, но в этом ему было отказано.
Далее посланник исполнил поручение великого магистра Ливонского ордена Фрейтага фон Лёнингхофа, который требовал возврата земель, отнятых у ордена псковичами. Однако царь ответил, что право в данном случае на стороне русских. Наконец, Поппель озвучил последнее поручение, с помощью которого твердо рассчитывал завоевать расположение царя. Он попросил разрешения поговорить с Иваном III с глазу на глаз. Московский государь согласился побеседовать с Поппелем в стороне от бояр, но так, чтобы Курицын мог слышать и записывать речь посланника, отказавшегося воспользоваться услугами переводчика. В этом разговоре Поппель предложил царю от имени императора королевский титул. Он заявил, что папа, у которого Иван III просил этот титул несколько лет назад, не вправе жаловать его; это может сделать только император. Однако Поппель попросил московского государя сохранять это предложение в тайне, поскольку иначе придется столкнуться с сопротивлением польского короля, который боится, что Иван III, получив королевскую корону, станет претендовать на принадлежащие Польше русские провинции.
Иван III через Курицына ответил Поппелю, что никогда не желал и не желает этого титула. Тогда посланник еще раз попытался задействовать брачную дипломатию: у Ивана III две дочери, и если он не хочет выдать одну из них за маркграфа Баденского, то достойными женихами могли бы стать принц Иоганн Саксонский и маркграф Сигизмунд Бранденбургский. На этот раз его вовсе не удостоили ответом, и аудиенция завершилась.
В марте 1489 года Поппель пустился в обратный путь через Данию и Швецию. Несколько дней спустя за ним последовал грек Юрий Траханиот, которого Иван III направил в качестве посланника к императорскому двору. Юрий отправился морским путем через Нарву и Ревель в Любек, где планировал встретиться с Поппелем[45]. Царь снабдил его рекомендательными письмами к бургомистрам указанных городов. Кроме того, для покрытия дорожных расходов посланнику было выдано 80 соболиных и 3000 беличьих шкурок, которые он должен был продать в Германии.
В Любеке Поппель вновь тяжело заболел, и грек в одиночестве отправился ко двору императора. Во Франкфурте-на-Майне он был с необычайным почетом принят Фридрихом III и Максимилианом. Посланник произнес речь на иностранном языке, в которой рассказал о переговорах с Поппелем и заявил, что царь охотно выдаст свою дочь за сына императора. В заключение Юрий попросил разрешения нанять в Германии для работы в Москве искусных художников, архитекторов и мастеров горного дела.
Это разрешение было дано. Император и его наследник оказали посланнику высокую милость, протянув ему на прощание руку. 16 июля 1490 года грек покинул Франкфурт в сопровождении Георга фон Турна, который знал славянские языки и должен был продолжить переговоры в Москве[46].
6 апреля 1490 года в Вене скончался Матьяш Корвин. Максимилиан хотел стать королем Венгрии и для достижения этой цели планировал заключить союз с Иваном III. Турн должен был пообещать царю южную Литву, если он свяжет войной сыновей Казимира Польского — принца Альберта и короля Богемии Владислава — и помешает им претендовать на венгерской трон. Чтобы расположить к себе московского государя, Максимилиан через Турна попросил руки его дочери.
Это предложение было вполне в духе бессовестной политики Максимилиана, который всерьез даже не рассматривал возможность женитьбы на русской принцессе. В марте 1490 года он поручил своему уполномоченному заключить брачный контракт с Анной Бретонской. Иван III и его супруга, в свою очередь, милостиво выслушали Турна, однако заявили, что Максимилиан сперва должен в письменном виде дать гарантию того, что его супруге будет разрешено и дальше исповедовать греческую веру. Турн ответил, что у него нет права давать подобные гарантии, и обсуждение вопроса было отложено.
Договор о союзе, напротив, без всяких проволочек заключили 16 августа 1490 года. Его текст был написан на пергаменте и заверен золотой великокняжеской печатью. Он стал первым соглашением между Австрией и Россией. Иван III и Максимилиан клялись друг другу в вечной дружбе и согласии и обещали взаимную помощь. Царь обещал поддержать Габсбурга, если получит известие о том, что польский король и его сыновья начали войну из-за наследства с Максимилианом. Последний, в свою очередь, обязался «от всего сердца и без обмана» помочь великому князю, как только тот сообщит, что заявляет свои претензии на Киевское великое княжество и другие русские земли, входящие в состав Литвы.
Радость Ивана III по поводу заключения союза нашла свое отражение в богатых дарах, пожалованных Турну. Как свидетельствовал царский хронист, «он одел его в золото». Спустя три дня после подписания договора посланник императора отправился обратно в Германию. Его сопровождали Юрий Траханиот и секретарь Кулешин, в присутствии которых Максимилиан должен был подписать грамоту и целовать крест.
Известие о заключении союза между будущим императором и московским правителем, войско которого угрожало немецким орденским землям, вызвало большое недовольство в Германии, не говоря уже о Ливонии и Польше. Иван III отправил в Нарву и Ревель своего посланника Федора Сурмина с письмом, в котором просил обеспечить безопасный проезд Траханиоту и Кулешину. Так и случилось; однако когда царские посланцы добрались до Любека, они вынуждены были доложить царю, что датский король и немецкие князья приложили все усилия для того, чтобы захватить их в плен, и что только благодаря усилиям Турна они добрались до устья Траве.
22 апреля 1491 года Максимилиан в Нюрнберге подписал договор и принес соответствующую клятву. Вопрос династического брака больше не обсуждался. Русские посланцы узнали о том, что в декабре прошлого года Максимилиан заключил брак с Анной Бретонской через своего представителя Вольфганга фон Польгейма, который в присутствии двора взошел на богато украшенное брачное ложе, чтобы символически завершить свадебную церемонию.
Оба русских посланника вернулись в Москву в августе 1491 года, а в ноябре к царю вновь приехал Георг фон Турн. Максимилиан осознавал необходимость извиниться перед царем за ту комедию, которую он разыграл. Турну было поручено сказать Ивану III, что в Германии якобы распространился слух о том, что императорский посланник утонул во время кораблекрушения. Предполагая, что это правда и что великий князь не получил никаких предложений, Максимилиан якобы только под давлением императора и князей согласился на брак с герцогиней Бретонской.
К тому моменту, как Турн рассказывал царю эту сказку, брак Максимилиана уже был объявлен римским папой недействительным и расторгнут. 6 декабря 1491 года Анна уже праздновала свадьбу с французским королем Карлом VIII. Иван молча принял извинения союзника, зато внимательно выслушал предложения по поводу совместных действий против Польши, которые Турн сделал ему по поручению своего господина.
Чтобы удержать поляков от вступления в борьбу за венгерскую корону, Максимилиан потребовал от магистра Тевтонского ордена сбросить с себя вассальную зависимость от польского короля. Но и Тевтонский, и Ливонский ордена заявили о своей готовности пойти на конфликт только при условии, что московский государь окажет им помощь. Теперь Турн просил царя заключить с орденскими рыцарями вечный мир и принять их под свою защиту.
Однако Иван III не доверял Максимилиану — с тех самых пор, как окольными путями узнал, что Габсбурги готовы уступить венгерский престол Владиславу. Царь ответил, что собирался выступить в поход на помощь Максимилиану, но, поскольку тот примирился со своим противником, повод для войны исчез. Московский государь заявил, что готов взять под защиту орденское государство, однако не может заменить в договорах выражение «припасть к ногам» на «умолять», как того требуют ливонцы. Если раньше новгородскую республику просили, «припадая к ногам», то почему теперь магистр хочет отказаться от этого выражения, ведя переговоры с царскими наместниками — уважаемыми людьми?
Ливонский орден заключил мир с русскими после неудачной войны со псковичами, на помощь которым Иван III отправил своего лучшего полководца Даниила Холмского с большой армией. В 1493 году срок этого договора истекал. В связи с этим по повелению царя в 1492 году напротив Нарвы началось строительство большого каменного замка с высокими башнями, названного Ивангородом. Эта крепость вызывала у ливонцев сильное беспокойство. Правда, вскоре она досталась шведам, которые предложили передать ее Ливонскому ордену. Но ливонцы из страха перед русскими отказались от такого подарка, крепость была покинута шведами и тут же занята прежними хозяевами.
Магистр Ливонского ордена пытался возобновить мирный договор 1484 года и просил изменить в нем те слова, о которых Иван III говорил во время аудиенции Турна. Возможно, только с оглядкой на свой союз с Максимилианом царь в конечном счете согласился продлить мирный договор на 10 лет.
Соглашение с императором и его преемником значительно усилило честолюбие московского государя. Не успел Турн в апреле 1492 года вернуться в Германию, как за ним последовал Траханиот с дьяком Еропкиным. Иван III поставил перед ними задачу разузнать побольше о политике Максимилиана и найти подходящего жениха для царской дочери. В качестве кандидатов рассматривались сам Максимилиан, его сын Филипп и курфюрст Саксонии Фридрих; все трое казались царю подходящей партией. При этом он не забывал о том, чтобы вербовать в Германии искусных ремесленников. Курфюрсту Фридриху Иван III отправил в подарок сорок соболиных шкурок вместе с просьбой разрешить саксонским подданным селиться в России. В обмен царь обещал поставлять курфюрсту все, что производит Московское государство.
Траханиот и Еропкин не смогли встретиться с Максимилианом. Последний вел войну против Карла VIII, чтобы наказать его за женитьбу на Анне Бретонской. Царские посланники вынуждены были в итоге провести несколько месяцев в Любеке. Здесь они перевели на немецкий язык данные им письма и инструкции и поручили книгопечатнику Бартоломеусу Готану напечатать их, взяв с него клятву, что он никому не откроет их содержание. Наконец они узнали о том, что Максимилиан находится в Кольмаре. Посланники поспешили туда, но их встретил неожиданно холодный прием. Наследник императорской короны, всегда полный идей и проектов, уже давно отказался от комбинации, в которой московскому государю отводилась ключевая роль. В итоге русские посланцы собрали информацию об отношениях Максимилиана с Англией, Шотландией, Испанией, Португалией и имперскими князьями, постарались раскрыть тайны его политики и обстоятельно доложили своему монарху все, что смогли разузнать. Связанные с их миссией политические надежды не исполнились, зато они смогли привезти с собой в Москву искусных ремесленников и горных дел мастеров.
Иван III связывал с иностранными специалистами большие ожидания, и как минимум двое полностью их оправдали. Иоганн и Виктор (русские анналы не сохранили их фамилии) в сопровождении двух русских отправились на берега Печоры в поисках серебра. Не сумев найти там драгоценный металл, они позднее обнаружили его в трех сотнях верст к юго-западу, на берегах реки Цильмы — притока Печоры. Здесь они открыли большое месторождение серебра и меди, вскоре позволившее царю чеканить монеты из собственного металла; до этого серебро приходилось полностью ввозить из-за границы.
Как только стало известно об этом открытии, в Москву из Европы стали прибывать разного рода авантюристы, которые, однако, не сумели извлечь для себя никакой выгоды. В 1492 году эрцгерцог Сигизмунд Тирольский отправил с рекомендательным письмом от Максимилиана к царю некого Михаэля Снупса. Эрцгерцог просил царя разрешить Михаэлю изучить русский язык и исследовать Россию вплоть до берегов Оби. Разрешение не было дано, Снупсу вскоре пришлось покинуть Россию тем же путем, которым он приехал. Считая его лазутчиком, русские не позволили ему отправиться обратно через Польшу или Турцию[47].
Союз с императором и Максимилианом не принес Ивану III ожидаемой выгоды. В результате отношение царя к ливонцам становилось все более враждебным. Траханиот, пользовавшийся особым расположением монарха, не жалел красок, расписывая недовольство ливонских рыцарей и горожан союзом царя и императора. Рассказывал он и о препятствиях, которые чинились московским посланникам в Ревеле. Иван III в итоге ждал лишь подходящего момента для того, чтобы дать немцам почувствовать свое превосходство. Такая возможность ему вскоре представилась.
Царь вел переговоры с датским королем Гансом (который несколько лет спустя вступил с русской помощью на шведский трон) о заключении союза с целью изгнания шведов из Финляндии. Ганс, заклятый враг немецких торговцев, искусно подогревал ненависть Ивана III к ливонцам, чтобы нанести ганзейцам мощный удар. Он согласился заключить союз с Московским государством только при условии, что немцы будут изгнаны из Новгорода и с российского рынка в целом. 3 ноября 1493 года документ был подписан; союзники договорились держать его в секрете.
Ревель вскоре предоставил царю желанный предлог для того, чтобы с обычной хитростью и коварством выполнить свои обязательства перед датчанами. Ревельский совет приговорил к сожжению двух русскиx — первого за противоестественные наклонности, второго за чеканку фальшивой монеты. Некоторые земляки казненных пожаловались на суровый приговор и получили ответ: «Мы сожгли бы и вашего князя, если бы он совершил такое». Узнав об этом, Иван III в ярости сломал свой посох и бросил его обломки на землю, крича: «Пусть Господь рассудит нас и покарает за эту дерзость!» Он потребовал выдать ему ревельских судей; это требование было проигнорировано.
Ганзейский союз в это время получил новую информацию о притеснениях, которым подвергались немецкие купцы в России, и как раз собирался отправить посольство к царю. 11 августа 1494 года ганзейские послы торжественно прибыли в Новгород и остановились на дворе Святого Петра. Наместник, несмотря на привезенные ему богатые дары, приказал отобрать у немцев все бумаги и инструкции и стеречь их. Только три недели спустя они получили разрешение продолжить путь в Москву. 17 сентября ганзейцы прибыли в русскую столицу и вручили царским советникам роскошные подарки. 2 октября Иван III принял их. Бояре заранее написали приветствие, с которым ганзейцы должны были обратиться к царю: «Светлейший, высокородный великий князь Иван Васильевич, белый император и господин всея Руси. Наши старосты, бургомистры и советники семидесяти трех городов по эту и по ту сторону моря приветствуют тебя и желают узнать о твоем здоровье».
Первая просьба ганзейских посланников касалась освобождения сопровождавшего их переводчика: они хотели устно беседовать с царем. Просьба была сразу же отклонена — Иван III заявил, что у него есть свой переводчик, а жалобы следует подать в письменном виде. В ответ посланники представили восемнадцать пунктов, по которым они желали получить ответ. Эти жалобы касались:
— противоречивших договорам нововведений и ограничений в торговле солью, медом, воском и мехами;
— несправедливого возложения ответственности на немецкого управляющего двором в Новгороде во всех случаях, когда русские считали себя пострадавшими;
— незаконного помещения под стражу и конфискации имущества немецких купцов, что нередко практиковал новгородский наместник;
— прочтения и сокрытия наместником предназначенных для царя писем;
— ограбления приставших к берегу у Наровы кораблей русскими крестьянами;
— и многих других ситуаций, в которых пострадали либо немецкие купцы, либо сами посланники во время своего путешествия.
Зачитав этот список жалоб, посланники передали свои подарки. Ганзейские города отправили царю три тюка английской ткани. Ревельский советник Готтшальк Реммелингроде от своего имени преподнес два искусно выделанных позолоченных кубка из серебра, большую бочку вина и сахарную голову весом около сорока фунтов. Другой член городского совета, Маттиас Хинкельманн, отправил английские ткани, зеркало и десять корзин с инжиром. Посланник Дерпта преподнес пурпурное полотно, бочку вина и пять фунтов фиников. В качестве ответного царского подарка посланники получили для пропитания одного быка, двух овец, двадцать кур, две бочки меда, сушеного лосося и осетра, четыре воза сена и овса. Каждому посланнику лично было пожаловано около четырех тысяч звериных шкурок общей стоимостью более тысячи марок. Кроме того, ганзейцы получили приглашение к царскому столу.
В ходе дальнейших переговоров государственный секретарь Федор Курицын озвучил жалобы русских, оглашение которых заняло несколько часов. Речь шла, в первую очередь, о дурном обращении с московскими послами и убийстве русских людей. Посланники заявили, что у них нет полномочий рассматривать эти жалобы, но, если царь отправит посольство в ганзейские города, вопрос наверняка будет решен желаемым образом.
5 октября состоялась вторая аудиенция у царя, который вновь поблагодарил ганзейцев за подарки и сообщил, что все жалобы будут удовлетворены: наместнику в Новгороде поручено дать посланникам ответ и целовать крест в знак соблюдения всех старых договоров, того же он ожидает и от немцев. Отпуская посланников, царь обещал выдать им сопровождающего.
Уже готовясь покинуть Москву, ганзейцы были остановлены двумя греками, которые утверждали, что по пути из Германии в Россию подверглись притеснениям в Ревеле. Они требовали возмещения в таком размере, что имевшихся у посланников денег попросту не хватило. Два живших в Москве немца, мастера Альбрехт и Штефан Хиллебеке, одолжили ганзейцам требуемую сумму, но по приказу царя взяли с них залог, в том числе подаренные Иваном III меха. Только спустя шесть недель посланники смогли отправиться домой.
Не доехав до Новгорода шести миль, ганзейцы были остановлены толпой новгородцев. У немцев отобрали оставшиеся ценности и схватили представителя Ревеля. Только тогда посланники узнали о том, что царские чиновники совершили по приказу своего монарха как раз в то время, когда Иван III заверял ганзейцев, что все их жалобы будут удовлетворены.
5 ноября 1494 года толпа под руководством прибывшего из столицы царского писца Василия Жука и некого Даниила Манырева атаковала немецкий и готландский дворы. «Без всякого предупреждения и вопреки всякому праву» все немцы были схвачены: 49 купцов, учителей и приказчиков из Любека, Гамбурга, Грейфсвальда, Люнебурга, Мюнстера, Дортмунда, Билефельда, Унны, Дуисбурга, Эймбека, Дудерштадта, Ревеля и Дерпта. С них сняли башмаки и штаны и бросили в «гнилые башни». Их товары стоимостью около миллиона гульденов были арестованы.
Та же участь постигла и главу ганзейского посольства Готтшалька Реммелингроде, председателя ревельского городского совета. Это было местью за казнь двух русских в Ревеле. 17 ноября наместник принял оставшихся посланников и сообщил, что насилие совершилось по приказу царя ввиду того, что «русских грабят, убивают и топят в Ревеле и во всей Лифляндии». Ценности, хранящиеся в немецкой церкви, пойдут на возмещение ущерба. Представитель Дерпта всеми средствами пытался облегчить участь брошенных в темницу соотечественников. Но напрасно он просил разрешения переговорить с ними или оставить залог за их освобождение до прибытия нового посольства из Лифляндии, напрасно взывал к новгородскому архиепископу. Церковные владыки Новгорода всегда являлись друзьями и покровителями немецких торговцев, но в этом случае посредничество архиепископа не принесло никаких плодов. Хотя Готтшальк был другом церковного иерарха, последний заявил, что сделает все возможное для облегчения участи пленников, но не в состоянии добиться их освобождения.
Иван III отдал самые подробные распоряжения по поводу обращения с немцами. По его приказу сопроводительное письмо посланнику Дерпта было выдано лишь после уплаты девяти золотых монет. Священник, передавший письмо, не ушел, пока не получил в подарок 48 марок. Когда посланник добрался до границы, его заставили заплатить еще 12 марок.
Известие о новгородских событиях вызвало сильное возмущение в Лифляндии и в Империи. Ганзейские города немедленно снарядили в Москву посольство с требованием освободить пленных. Однако посланникам уже в Нарве пришлось повернуть назад; на границе стояло русское войско, от которого не приходилось ожидать ничего хорошего. Жители Ревеля решили отыграться на находившихся в городе русских, бросив их в тюрьму и вызвав тем самым новую вспышку царского гнева.
Когда Иван III в 1495 году посетил Новгород, горожане устроили ему торжественный прием. Немцы ждали, что их земляков по этому поводу наконец-то выпустят на волю, однако ничего подобного не случилось. В следующем году магистр Ливонского ордена добился того, что схваченные в Ревеле русские были выпущены на свободу; однако и этот примирительный жест не оказал никакого влияния на судьбу томившихся в новгородской темнице немцев. Потребовалось не менее шести различных посольств в Москву, чтобы царь смягчился. Решающую роль при этом сыграло письмо Максимилиана, доставленное большим посольством, состоявшим из представителей Ливонского ордена, Ганзы и Александра Литовского, женатого на одной из дочерей царя. Им удалось добиться хотя бы того, что условия содержания пленных были улучшены. Потом на свободу оказались выпущены одиннадцать учителей русского языка. Весной 1497 году из темницы выпустили всех пленников, кроме четверых, которых оставили в качестве заложников и в июне 1504 года доставили в Москву вместе с арестованными товарами.
Из числа жертв царского произвола несколько человек уже скончались в темнице. Однако и те, кто получил свободу, больше не увидели своей родины (если не считать жителей Дерпта и Ревеля). Отплыв из ревельской гавани 29 августа 1497 года, они 14 сентября погибли во время шторма в водах Балтийского моря.
5 ноября 1494 года было последним днем немецкого господства на русском рынке. Первый русский самодержец из рода Рюриковичей разорвал все договоры, существовавшие с 1199 года. По воле судьбы этот мощный удар с востока потряс Ганзу именно в то время, когда с запада одно за другим приходили известия об открытиях Христофора Колумба и Васко да Гамы, результатом которых стал среди прочего закат могущества Ганзейского союза. Мировая торговля оказалась в руках испанцев и португальцев, англичан и голландцев. Немецкие города утратили свое господство на Балтике, и это решило их судьбу.
Изгнание из Новгорода стало для ганзейского купечества невосполнимой утратой. В апреле 1528 года на съезде в Любеке говорилось о том, «что контора в Наугарде была источником для всех остальных контор». Любек на протяжении целого столетия всеми силами пытался добиться восстановления прежних немецких привилегий на Волхове, но безуспешно. Удержать купцов из других стран от торговли с Россией было невозможно. Голландцы стали торговать с русскими через Стокгольм и Выборг, вскоре за ними последовали и англичане. Сухопутными маршрутами южногерманские купцы из Аугсбурга, Нюрнберга и Регенсбурга добирались до Москвы.
Солидарность ганзейских городов друг с другом никогда не была на высоте. Теперь она окончательно растаяла. Каждый город заботился в первую очередь о своих собственных интересах. В итоге с каждым годом росли противоречия между германскими членами Ганзейского союза. Иван III прекрасно знал о внутреннем расколе в рядах ганзейцев. К тому же, в отличие от датского короля, он мог не бояться ганзейского флота. Немецкие послы прибывали в Москву не с оружием в руках, а как просящие защиту торговцы. Царь по-прежнему отказывался заключать мир с Ганзейским союзом, пока ему не будут выданы члены городского совета Ревеля, постановившие казнить двух русских. Это стало камнем преткновения на переговорах — даже тех, инициатором которых являлся сам московский государь.
Царские посланники встретились с представителями магистра Ливонского ордена и городов на острове у Нарвы. В обмен на свободу четырех оставшихся в Москве заложников немцы были готовы позволить русским свободно исповедовать свою веру в Ревеле и Дерпте и построить там православные церкви. Однако русские не отступали от требования выдать им ревельских советников, угрожая в противном случае казнить заложников. Внезапно Иван III отозвал своих дипломатов — как узнали немцы, из-за разногласий между царем, его супругой и сыном. По всей видимости, царица и наследник престола выступили в защиту несчастных заложников, но царь в ответ лишь ужесточил условия их заключения.
Пока царствовал Иван III, ганзейцам не на что было надеяться. Московский государь начал борьбу за Ливонию, к которой магистр Вальтер фон Плеттенберг готовился уже много лет, напрягая все силы своих подданных. Только благодаря беспримерной энергии и искусству этого полководца война закончилась благополучно для ливонцев. Плеттенберг не нашел поддержки ни у тевтонцев, ни у императора или Империи, ни у польского короля. Даже лифляндские епископы держались в стороне, а Рим отказал магистру в поддержке. В ходе неудачной кампании 1501 года русские потерпели поражение на реке Серице (7 августа), но ливонское войско понесло тяжелые потери от эпидемии и не смогло использовать плоды своей победы. Орды Ивана III начали опустошать несчастную страну, сжигая все на своем пути, и только после этого коллегия кардиналов по просьбе великого магистра Фридриха Саксонского разрешила использовать доходы от продажи индульгенций, собранные в Пруссии в 1500 году, для поддержки Ливонии.
Неутомимый Плеттенберг смог на следующий год выставить в поле хорошо оснащенное войско — 7000 конников, 1500 немецких ландскнехтов и 5000 крестьян. 13 сентября 1502 года у озера Смолина состоялась битва с 70-тысячной русской армией под командованием князей Щени и Шуйского. Немцы сражались с отчаянным мужеством, их пехоту русские после этой битвы назвали железной. Плеттенберг трижды прорывал боевые порядки противника, однако они смыкались вновь и вновь. В конце концов русские пустились в бегство. Армия Ивана III была бы полностью уничтожена, если бы рыцарь Хаммерштедт, незаконнорожденный сын герцога Брауншвейгского, не предал ливонцев и не перешел бы с несколькими сотнями всадников в лагерь противника. Однако и без того поражение обошлось московскому государю в сорок тысяч воинов[48]. Плеттенберг два дня оставался на поле брани и приказал каждый год отмечать 13 сентября как большой праздник.
Война истощила обе стороны, однако Иван III не хотел заключать мир. Тогда в роли посредника выступил папа Александр VI, мечтавший объединить всю христианскую Европу в борьбе против турок. Он попросил царя даровать мир ливонцам и литовцам. Иван III согласился, однако на таких условиях, что перемирие сроком на шесть лет удалось заключить лишь после долгих переговоров в 1503 году. Плеттенберг и Александр Литовский предложили вечный мир, однако от этого предложения царь наотрез отказался. Не отпустил он на волю и пленных рыцарей.
В Германии борьба за независимость Ливонии не вызвала большого интереса. Об этом красноречивее всего говорит поведение императора. 6 августа 1502 года, за несколько недель до решающей битвы, он отправил из Аугсбурга московскому царю дружественное письмо со своим сокольничим Юстусом Кантингером. В этом письме, в частности, говорилось: «Я слышал, что некоторые соседние государства поднялись против России. Во исполнение наших клятвенных заверений во взаимной любви я готов помочь тебе, моему брату, словом и делом». Что заставило Максимилиана сделать столь впечатляющий шаг именно в тот момент, когда само существование одной из немецких земель было поставлено на карту? Мы не можем избавиться от подозрения, что движущей силой являлась страсть императора к охоте. Своему сокольничему он дал секретное личное письмо, датированное 12 августа 1502 года, в котором просил царя переслать ему нескольких охотничьих соколов — кречетов, живших на берегах Печоры и пользовавшихся в Европе сказочной репутацией.
Иван III отправил к императору одного из своих чиновников с несколькими охотничьими соколами. Длинный и вежливый ответ на первое письмо он передал Кантингеру, извинившись, что вопреки обычаю не может отправить его со специальным представителем, поскольку опасается, что последнего перехватят в Польше или Ливонии. Царь писал, что Россия была атакована ливонским магистром и королем Польши, однако оба уже получили по заслугам и просят о мире. Если в случае возобновления войны император захочет помочь русским, те в свою очередь готовы поддержать его при завоевании Венгрии.
Тем временем Фридрих Саксонский и Плеттенберг обратились к Максимилиану и его сыну Филиппу с просьбой содействовать в освобождении рыцарей из московского плена. 6 марта 1505 года император написал Ивану III из Косница; Филипп отправил письмо московскому престолонаследнику Василию из Брюсселя еще 13 октября 1504 года. В обоих письмах говорилось, что они адресованы «царю России»: впервые европейские князья называли московского государя этим титулом.
16 июня письма попали в руки московскому царю, а уже три дня спустя был отправлен ответ. Максимилиану он написал сам, а Филиппу приказал ответить: рыцари нарушили перемирие, были взяты в плен в честном бою, не хотели отказаться от союза с Литвой и останутся в оковах до тех пор, пока магистр ордена не порвет с литовцами.
27 октября 1505 года Иван III скончался от тяжелой болезни.
Василий III Иванович продолжил дело своего отца, в первую очередь его политику по внутреннему укреплению державы и расширению ее пределов за счет слабых соседей. Он использовал те же средства: уговоры и подкуп, хитрость и коварство. Василий III испытывал некоторые симпатии к немцам, о чем свидетельствует тот факт, что он во множестве пригласил их к своему двору. Его поддерживал в этом Михаил Глинский, литовский князь татарского происхождения, который провел молодость при императорском дворе в Германии, принимал участие в кампаниях Альбрехта Саксонского во Фрисландии и сопровождал Максимилиана в итальянском походе. Глинский был весьма образованным человеком по меркам того времени, любил общаться с немцами, постоянно присутствовавшими в его окружении, и пробудил интерес к немецким обычаям у московского царя, к которому бежал вместе со всей своей родней из-за разногласий с польским королем Сигизмундом.
Как только император Максимилиан получил известие о вступлении на московский престол нового правителя, он 25 марта 1506 года отправил в Россию Юстуса Кантингера с письмом, в котором попросил Василия III отпустить на волю пленных рыцарей и прислушаться к пожеланиям ганзейских городов. Посланец императора прибыл в русскую столицу 5 октября и вскоре уже пустился в обратный путь. Новый царь ответил, что может отпустить рыцарей только после подписания окончательного мира; ганзейскую проблему он обошел молчанием.
В 1509 году срок перемирия между Россией и Ливонией истекал. В феврале в Москву отправилось посольство магистра с целью добиться продления договора. Царь перенаправил послов к своим наместникам в Новгороде и Пскове, с которыми уже 25 марта удалось согласовать мирный договор сроком на 14 лет. В документе насчитывалось 25 статей, значительная часть которых была посвящена восстановлению свободной торговли между Лифляндией, Новгородом и Псковом. Однако немецкие дворы не были упомянуты ни единым словом. После этого Василий III отпустил пленников; ему нужен был мир с Ливонией, поскольку он задумал воевать с Литвой. Царь отправил к императору Глинского с известием о том, что он готов возобновить некогда заключенный Иваном III союз с Максимилианом, гарантировавший московскому государю часть литовской территории.
Надежды императора на венгерский престол к тому моменту растаяли ввиду рождения законного наследника короны святого Стефана[49]. Максимилиан теперь стремился подчинить себе Венецианскую республику, препятствовавшую его поездке на коронацию в Рим. Поэтому предложение Василия III не вызвало у императора интереса, тем более что царь проигнорировал пожелание Максимилиана учесть интересы ганзейцев. Император указывал на большую выгоду, которую Россия извлекла из торговли с Ганзой, и прибавлял, что ганзейские города вновь откроют контору в Новгороде, если Любек получит обратно свои товары, конфискованные Иваном III по совету дурных людей. Царь ответил на это: «Пусть Любек и остальные 72 города обратятся с прошением к моим наместникам в Новгороде и Пскове; из дружеских чувств к тебе я разрешу торговать с немцами. Однако их товары конфискованы за их проступки и не могут быть возвращены, как о том уже писал тебе мой отец».
Жители Любека были проинформированы об этом послании. Не теряя времени, они в январе 1510 года снарядили в Новгород посольство от имени всего Ганзейского союза под руководством синдика Иоганна Роде. Однако у новгородского наместника их ждал холодный прием. Посольство оказалось вынуждено отправиться восвояси ни с чем. Максимилиан, возмущенный дурным обращением с посланниками, пустившимися в путь по его инициативе, 12 октября 1511 года написал резкое письмо царю. Император упрекал московского государя в том, что тот поступает вопреки их дружбе: «Если бы твой отец был жив, мы не сомневаемся, что он вернул бы купцам все товары, как и было обещано. Мы вновь взываем к твоему расположению и просим подумать о том, что в мирное время по совету злых людей, в котором нет вины твоего покойного отца, в твоей стране люди были без всякой вины схвачены и лишены своего имущества. Они соблюдали законы и никому не причинили вреда, никого не обманули. От брошенных в темницу купцов никто не слыхал злого слова, не удалось их уличить ни в каких преступлениях. Никто не свидетельствовал против них и не судил их. Если же наши люди были виновны, нужно было поступать с ними по законам». Далее император напоминал о своей дружбе с покойным отцом царя и выражал уверенность в том, что эта дружба продолжится и при его преемнике: «Мы хотим рассчитывать на то, что, как уже писали твоей милости, твоя милость в нашу честь и по нашей просьбе вернет товары нашим бедным и невинным людям, что будет заключен христианский мир по старому обычаю, что одни смогут приезжать к другим по воде и по суше и торговать с ними всяческими товарами, в первую очередь солью, которая есть дар Божий, и что обе страны в результате будут богаты и сыты». Император просил также о том, чтобы приезжающие с купцами подмастерья и ученики допускались в Россию, а вывоз любых русских товаров был разрешен. Максимилиан заверял, что полностью уверен в доброй воле царя, однако хотел письменных гарантий.
Впрочем, и после этой настоятельной просьбы положение ганзейских купцов в России не улучшилось. Более того, царь ввел против них новые ограничения, сославшись на ввоз немцами низкокачественного, плохо очищенного серебра. Только с наступлением благоприятной политической ситуации ганзейцам удалось вновь закрепиться в Новгороде.
В это время польский король Сигизмунд претендовал на некоторые владения Габсбургов, заявляя, что они являются наследством его матери, Елизаветы Австрийской. Он даже добавил их гербы на польскую королевскую печать. Максимилиан в ответ начал готовиться к войне с Польшей; предлогом должен был стать конфликт между Сигизмундом и Тевтонским орденом, великий магистр которого, Альбрехт Бранденбургский, отказывался принести польскому королю ленную клятву, закрепленную мирным договором в Торне в 1466 году.
Чтобы нанести полякам решающее поражение, Максимилиан планировал создать против них могущественную коалицию. Во имя свержения Сигизмунда в альянс должны были вступить магистр Тевтонского ордена, датский король, правители Саксонии и Бранденбурга, князь Валахии и московский государь. Василий III к тому моменту уже начал войну с поляками, но в связи с отсутствием хорошей артиллерии и началом эпидемии в русском войске вынужден был снять осаду Смоленска и отступить. Предложение императора царь принял с радостью. 11 августа 1513 года Максимилиан дал своему посланнику Георгу Шнитценпаумеру поручение пригласить Василия III к участию в коалиции, но при этом не уполномочил его подписывать договор. Однако умная дипломатия московского государя и его советников привела к тому, что Шнитценпаумер превысил свои полномочия. Был разработан проект наступательного и оборонительного союза по образцу договора между Иваном III и Фридрихом III. Шнитценпаумер передал его представителям царя со своей подписью и печатью, заявляя, что действует от имени императора, и поклявшись в том, что получит от Максимилиана грамоту, слово в слово повторяющую этот проект, и вручит ее московским посланцам, которые отправятся вместе с ним в Вену.
После этого Василий III отправил к Максимилиану Дмитрия Ласкирева и дьяка Елизара Жукова. Увидев документ, императорские советники были глубоко возмущены самодеятельностью Шнитценпаумера. После недолгих размышлений они, чтобы избежать конфуза, посоветовали императору подтвердить договор и целовать крест — однако при том единственном условии, что позднее он вычеркнет некоторые пункты из этого соглашения, «составленного без его ведома и одобрения». 4 августа 1514 года в Гмюндене был составлен договор на латыни, идентичный русскому тексту, но лишенный нескольких невыгодных императору статей. В этот же день Максимилиан подписал документ.
В чем же заключались изменения? Шнитценпаумер согласовал безусловный оборонительный и наступательный союз двух монархов против любых врагов, в особенности против короля Польши; при этом начало военных действий оставалось на усмотрение каждого из союзников, к решению которого другой должен был незамедлительно присоединиться. Императорский же проект включал в число договаривающихся сторон Империю и других союзников и продлевал срок действия соглашения на время правления детей и внуков подписавших его монархов. Оборонительный союз в целом сохранялся, однако связанные с войной против Сигизмунда статьи существенно расширялись. Предусматривалось, что союзники сначала предложат польскому королю по доброй воле согласиться на их требования. Только в случае отклонения этого ультиматума в 1515 году, в день святого Георгия[50], стороны начнут войну против Польши, которая будет продолжаться до тех пор, пока не будут удовлетворены требования всех союзников. Ни один из участников соглашения не имел права заключать с Сигизмундом перемирие или сепаратный мир, и договор должен был оставаться в силе и после победы над королем. В заключение всем подданным союзных держав, в том числе купцам, разрешалось свободное и безопасное передвижение по владениям союзников[51].
Этот союз, казалось, позволял Василию III твердо рассчитывать на приобретение Литвы. Поэтому царь решил наконец пойти навстречу ганзейцам. 2 января 1514 года московский государь по просьбе Шнитценпаумера согласился выдать сопроводительные письма послам Ганзейского союза. Ради своего брата Максимилиана, писал Василий III, он готов принять послов и оказать милость всем 73 городам, разрешив их подданным свободно приезжать и торговать в его владениях.
Весной 1514 года в Новгороде начались переговоры между наместниками и боярами с одной и ганзейскими представителями с другой стороны. Ганзейцам пришлось сперва выслушать все те упреки и жалобы, которые русские уже не раз предъявляли немецким торговцам. Потом их попытались убедить отречься от Ливонского ордена и всех правителей, которых царь считает своими врагами, обещая, что в таком случае им будет дарован мир сроком на 50 или даже 60 лет. Терпение ганзейских посланников вскоре иссякло; они неоднократно пытались прервать переговоры, заявляя, что лучше уедут с пустыми руками, чем согласятся на такие условия.
После нескольких недель «тяжелой работы» в июне «с Божьей помощью», как сообщали лифляндские посланники Плеттенбергу, был заключен мир на десять лет. От имени царя его подписали новгородские наместники — князья Василий Васильевич Шуйский и Иван Григорьевич Морозов. От лица Ганзы свои подписи поставили представители Дерпта (бургомистр Иоганн Бульк, советник Аренд фон Лён и священник Маттиас Лемке) и Ревеля (бургомистр Иоганн Виант и советник Иоганн Ретгерс).
По условиям договора, ганзейцы обязались не вступать в союз с королем Сигизмундом и его сторонниками, а также действовать во всех вопросах согласно с царем. В ответ Василий III передавал им все немецкие дворы, землю и церкви в Новгороде, разрешал торговать солью, серебром, свинцом, медью, оловом, серой, медом, селедкой и любыми ремесленными товарами. В случае войны с Ливонией или Швецией царь обещал торговцам полную безопасность в своих владениях. Городам запрещалось штрафовать русских больше чем на десять марок серебра. В Германии русских следовало судить по немецким законам, причем только с ведома княжеского наместника, в России немцев — по русским законам с ведома Ганзейского союза. Никто не мог быть лишен свободы без приговора суда.
Двор Святого Петра оставался закрытым на протяжении двадцати лет. Теперь он открыл свои ворота, и «господа из Любека и посланцы других городов» решили составить новую «Скру» с учетом изменившейся ситуации. Важное нововведение касалось числа старост. Если на дворе находилось лишь десять купцов, они выбирали себе двух руководителей; если их число возрастало до 30–40, они должны были избрать по три представителя от каждой из групп внутри Ганзы — саксонской, вестфальской, вендской и лифляндской. Эти двенадцать человек, в свою очередь, выбирали и приводили к присяге старост. Текст присяги гласил: «Пусть поможет нам Господь и святой Петр сохранить право святого Петра так, как написано в этой книге, и помочь каждому отстоять свои права. Мы же будем править так хорошо, как только можем, и судить беспристрастно».
Старые запреты вести дела на паях с русскими были восстановлены, как и запрет на ввоз поддельной ткани «неизвестного происхождения и лишенной товарных знаков». Посланники городов не имели права вести в Новгороде торговлю в личных интересах. Никто не мог находиться на берегах Волхова дольше, чем год и день. Запрещалось покупать товары, прибывшие зимой сухим путем, нельзя было также ввозить посуху серебро и ткани. Любой, кто тайно покидал факторию, должен был уплатить штраф в десять марок серебра.
В немецком дворе теперь постоянно жил священник, получавший в качестве жалованья десять серебряных марок, пиво и еду в неограниченном количестве со стола кнехта. Оплачивалось все это за счет общины. Тот, кто читал в присутствии русских письма, прибывшие из немецких городов, либо выпускал эти письма из рук, должен был уплатить штраф в одну серебряную марку. Было категорически запрещено выезжать за пределы Новгорода и отправляться в Москву или другие русские города. Нарушивший эту заповедь терял право находиться на немецком дворе и все связанные с этим привилегии.
Ганзейцы рассчитывали, что благодаря новому договору немецкая фактория на Волхове будет восстановлена в прежнем своем блеске. Однако эта надежда не оправдалась. Не оправдались и ожидания, которые русский самодержец связывал с союзом, заключенным с императором. В то самое время, когда по условиям договора войска союзников должны были двинуться против Польши, Максимилиан праздновал примирение с королями Сигизмундом и Владиславом и заключал с помощью внуков династический союз с детьми короля Богемии и Венгрии. Василий III не принял изменения, внесенные в текст договора в императорской канцелярии. Тогда Максимилиан приказал своему прокуратору доктору Конраду Пейтингеру торжественно объявить в Аугсбурге, что император протестует против решения царя и намерен следовать исправленному латинскому тексту. Когда Василий III потребовал от Максимилиана союзническую помощь против поляков, император через своих посланников посоветовал ему примириться с Сигизмундом, «князем благородным и великодушным». Московский государь в ответ начал жаловаться на вероломство Максимилиана и объявил, что будет продолжать войну с поляками.
Император оставил с пустыми руками не только русских, но и магистра Тевтонского ордена, которому незадолго до этого сам же «под угрозой немилости и тяжких кар» запретил мириться с поляками. В этой ситуации Альбрехт Бранденбургский был вынужден вступить с Василием III в тайные переговоры о союзе. Царь охотно пошел ему навстречу, и магистр послал в Москву своего лучшего дипломата Дитриха фон Шёнберга. Договор вскоре был подписан[52]; обе стороны обязались «твердо стоять» против общего врага и во всем советоваться друг с другом. Магистр гарантировал свободный пропуск царских и императорских посланцев через земли ордена, а царь разрешил прусским купцам свободно торговать с Россией. Василий III также обещал выплачивать Тевтонскому ордену 60 тысяч рейнских гульденов в месяц на содержание двенадцати тысяч солдат — при условии, что орденское войско захватит Данциг, Грауденц, Торн, Мариенвердер и Эльбинг и двинется на Краков. В ходе всей войны эта последняя договоренность так и не была выполнена; с невероятным трудом Альбрехту удалось трижды получить от царя деньги на содержание тысячи пехотинцев — в общем и целом примерно 34 тысячи рейнских гульденов. Говорят, что несколько сот гульденов при этом «прилипло» к рукам царского уполномоченного, доставлявшего деньги[53].
Война с Польшей сильно повредила немецкой торговле с Россией. Поэтому ганзейские города поддерживали усилия императора и папы по примирению сторон. Мастера и приказчики во дворе Святого Петра с радостью встретили императорского посланца Сигизмунда Герберштейна, ехавшего в Москву; его сани они сохранили в своей церкви как памятную реликвию[54]. Однако усилия этого первоклассного дипломата не увенчались успехом. Потребовались восстание в Казани и приближение к Москве орд крымского хана, чтобы Василий III наконец заключил 25 декабря 1522 года перемирие с польским королем.
Тем временем магистр Ливонского ордена предложил ганзейцам покинуть дворы в Новгороде и сделать центром торговли с Россией Нарву. Последняя, однако, не являлась членом Ганзейского союза и подала заявку на вступление в него только в 1542 году, поэтому не могла претендовать на столь привилегированную роль. В 1521 году на съезде в Любеке лифляндские города отвергли предложение Плеттенберга. После долгих споров они решили передать двор Святого Петра Дерпту, который должен был отправлять туда священников и кнехтов. Каждый купец имел теперь право торговать с русскими в Ревеле или Дерпте. Это решение покончило с монополией новгородской фактории, ревностно охранявшейся на протяжении веков. Восстановить ее, несмотря на неоднократные попытки, уже не удалось.
В Дерпте и Ревеле считали, что решения съезда усилили их позиции в Ганзейском союзе. Они по собственной инициативе вступили в переговоры с российским правителем, подписав с ним торговый договор, содержавший несколько выгодных немцам статей, однако запрещавший ввоз в Россию соли; это должно было защитить новгородское соляное производство от иностранной конкуренции. Вендские города отказались одобрить это соглашение, поскольку в нем никак не учитывался двор Святого Петра и не гарантировались его старинные права. В 1525 году они, в свою очередь, собрались отправить к Василию III посольство с просьбой разрешить им восстановить контору на Волхове. Многие, однако, выступили против, и замысел так и не был реализован. Одним из главных возражений стало то, что уже привыкшие к свободной торговле новгородцы не примирятся с монополией немецкого двора[55].
Вопрос о восстановлении представительства в Новгороде с тех пор не сходил с повестки дня ганзейских съездов. Однако дело ограничивалось, как правило, взаимными обвинениями. Любек упрекал лифляндцев в нежелании делать общее дело, сепаратных договоренностях с русскими и готовности отказаться от старинных прав. На это представители Риги отвечали: «Времена и весь мир сильно изменились с тех пор, как мы получили эти привилегии»; изменения следовало учитывать, чтобы не допустить гибель лифляндских городов. Одновременно рижане заявили, что из-за дальних расстояний лифляндцы больше не будут направлять на съезды послов от каждого города, а ограничатся одним общим представителем.
Любеку стало еще сложнее договориться с лифляндцами. Город на Траве заключил с датским королем Фредериком соглашение, в соответствии с которым попытался изгнать из Балтики голландцев. Последних считали желанными гостями в Риге, Ревеле и Дерпте. В союзе с Фредериком, а также Ростоком, Висмаром и Штральзундом Любеку удалось практически полностью прервать голландское судоходство на Балтике. Летом 1532 года в голландские гавани вошли 400 купеческих судов без груза, десять тысяч моряков искали себе другую работу. Война казалась неизбежной. В Любеке расплавили церковные ценности, чтобы создать эскадру, которая в 1533 году вошла в Зунд. Голландские города, в свою очередь, обратились к своему сюзерену — императору — и оснастили военный флот, который должен был покарать ганзейцев. Однако в апреле 1533 года скончался датский король, и дела тут же приняли иной оборот. Ганзейцы были вынуждены осознать, что навсегда изгнать англичан и голландцев из Балтики не получится. Теперь речь шла о том, чтобы удержать доминирующую позицию на российском рынке.
В 1538 году лифляндцы получили от германских ганзейских городов поручение направить в Москву посольство, чтобы договориться о восстановлении новгородской фактории. При этом Любек заявлял, что именно лифляндские города должны исправить свое собственное упущение, ведь двор пришел в запустение по их вине. Обращение осталось без ответа. В 1539 году Любек повторил свой призыв к лифляндцам, одновременно на съезде было принято решение направить царю письмо с просьбой восстановить старые права 73 городов в Новгороде. В послании говорилось, что деятельность немецкого двора всегда была выгодна русским и что только благодаря немецким торговцам о Московском государстве узнали во всей Европе.
На сей раз лифляндские города не замедлили дать свой ответ, категорически воспротивившись восстановлению факторий в Новгороде и Пскове. После 1494 года лифляндцы стали играть главную роль в торговле с Россией, и местные торговцы были полны решимости защищать это положение дел. В 1539 году они запретили купцам из германских городов напрямую торговать с русскими со ссылкой на старое правило, по которому «гость» не имел права торговать с «гостем». Когда некий Ганс Фегезак нарушил это правило, власти Дерпта приказали обезглавить его, невзирая на заступничество магистра Ливонского ордена, архиепископа Риги и епископа Дерпта. Любек и его союзники возражали против этого строгого приговора, но без всякого успеха.
В 1540 году на берегах Траве состоялся очередной ганзейский съезд, на котором вновь обсуждалась отправка посольства в Москву. Лифляндские представители, однако, отказались от любого участия в этом проекте. Дерптский посланник указал на то, что русские всегда относились к немцам высокомерно и что доверять им нельзя. Представитель Ревеля возразил, заявив, что в упадке новгородской торговли повинны отнюдь не русские, а эгоизм и плохое поведение немецких купцов. Рижанин вообще не стал вдаваться в дискуссии, ограничившись заявлением о том, что восстановить факторию на Волхове невозможно, поэтому и посольство к царю не имеет никакого смысла.
Однако большинство городов высказались в пользу отправки послов. Любеку, Гамбургу, Данцигу, Кёнигсбергу, Риге, Дерпту и Ревелю было предложено после получения сопроводительных писем назначить своих представителей. Для оплаты расходов решили ввести в Лифляндии чрезвычайную пошлину. Лифляндские города по-прежнему оказывали сопротивление проекту, одновременно запретив германским торговцам привозить русским олово, проволоку, латунь и медь. Лифляндцы заявили, что, если пошлина будет введена, магистр ордена и архиепископ тоже обложат их податями. Они настаивали на том, что добиться в Новгороде старых привилегий невозможно; в России беспорядок, наместники и бояре грабят иноземцев, а русский купец не станет признавать монополию немецкой фактории.
Доводы лифляндских городов против восстановления фактории в Новгороде были вполне обоснованными. В Москве больше не царствовал сильный и энергичный Василий III. От лица его малолетнего сына Ивана IV Васильевича всем заправляли несколько боярских родов — Шуйские, Бельские и Глинские, — находившихся в постоянной борьбе друг с другом. Все распоряжения и договоры потеряли свою силу, что не осталось незамеченным немецкими купцами.
В 1547 году Иван IV достиг совершеннолетия, и боярам вскоре пришлось почувствовать железную руку молодого самодержца. Только Глинские, его родственники по материнской линии, смогли сохранить его расположение. Они ввели в окружение молодого царя нескольких образованных немцев и стремились женить его на принцессе из какой-нибудь европейской династии. Однако этот план был сорван митрополитом, объявившим брак самодержца с иностранкой национальным несчастьем. Тем не менее, Иван IV продолжал общаться с немцами, и его доверенным лицом стал Ганс Шлитте из Гослара, которого еще в молодости привела в Россию страсть к приключениям. Шлитте расписывал любознательному монарху достижения немецкой культуры и смог внушить ему желание поднять свою державу на один уровень с Западной Европой.
Спустя два месяца после коронации Иван IV дал Гансу Шлитте письменное поручение завербовать для работы в России немецких врачей, писцов, оружейников, горняков, золотых дел мастеров, архитекторов, аптекарей, литейщиков, инженеров, изготовителей бумаги... Он пообещал щедро наградить всех, кто прослужит ему хотя бы несколько лет. Тем же, кто приедет в Россию на всю жизнь, гарантировались различные милости, жилье и большое жалованье.
Шлитте отправился в Аугсбург, где в это время как раз проводился рейхстаг. Карл V находился в отличном настроении: он только что разгромил Шмалькальденский союз, захватил в плен курфюрста Саксонии и ландграфа Гессена и практически не сомневался в том, что сможет полностью искоренить протестантскую ересь. Шлитте встретил у императора и князей благосклонный прием. Искусный представитель Ивана IV рассказал им о религиозном рвении молодого царя, полного ненависти к неверным, и о его желании договориться с папой. Карл V передал письмо царя имперским сословиям для обсуждения. Все доводы против сотрудничества с Иваном IV должны были умолкнуть перед лицом грандиозной перспективы перехода русских в лоно католической церкви. В итоге после долгих обсуждений Шлитте получил разрешение начать вербовку при условии, что поклянется: завербованные им специалисты не достанутся туркам, татарам или другим неверным, и он ничего не предпримет во вред императору и Империи. Шлитте заявил, что специалисты отправятся через Любек по морю в Лифляндию, а оттуда по суше в Россию. Прежде чем они покинут Империю, они должны были принести такую же клятву магистру Ливонского ордена Герману фон Брюггенуа, которого Карл V назначил своим уполномоченным в этом вопросе.
30 января 1548 года император и его племянник Максимилиан подписали охранную грамоту «для возлюбленного подданного нашего и Империи Ганса Шлитте». Со ссылкой на то, что великий князь Василий хотел прийти к латинской вере и его преемник имеет такие же намерения, Шлитте разрешалось нанимать врачей и ремесленников повсюду в Империи и наследственных землях Габсбургов и отправлять их в Россию. Одновременно Шлитте получил письмо императора к царю, датированное 31 января 1548 года. В нем Карл V говорил о том, с какой радостью он выслушал послание Шлитте и удовлетворил все его просьбы ввиду дружбы, которая всегда существовала между московскими государями, Империей и домом Габсбургов и которая, как он надеется, будет существовать и впредь.
Известия о миссии Шлитте вызвали большое беспокойство в ганзейских городах, в первую очередь в Любеке. Здесь опасались, что русские под руководством немецких мастеров вскоре перестанут нуждаться в немецком импорте. Рыцари видели угрозу своему военному превосходству, если русское войско получит хорошее огнестрельное оружие, а русские пушки будут обслуживать немецкие пушкари. В этой ситуации магистр Ливонского ордена, не обращая внимания на позицию императора и решения рейхстага, вступил в прямые переговоры с Любеком, чтобы не допустить прибытия в Россию немецких специалистов.
Тем временем посланцу Ивана IV удалось за короткое время нанять 123 человека, в том числе двух теологов, четырех врачей, двух правоведов, двух архитекторов и четырех аптекарей, и переправить их в Любек. Однако на берегах Траве их ожидал холодный прием. Ввиду возможных негативных последствий, городской совет долго не хотел идти навстречу магистру. Только настоятельные просьбы представителей Ревеля, в ярких красках расписывавших ущерб, который понесет ганзейская торговля в результате миссии Шлитте, побудили Любек действовать вопреки воле императора и царя.
У завербованных специалистов отняли сопроводительные письма и приказали им вернуться на родину. Многие последовали этому указанию, однако некоторые постарались окольными путями добраться до русской границы. Со Шлитте обошлись намного хуже — из-за мнимого денежного долга его бросили в темницу, откуда он смог через год бежать в Ратцебург. Когда Любек потребовал его выдачи, царский вербовщик стал искать себе другое убежище. Он поручил правоведу доктору Иоганну Цеендеру из Швейнфурта, которого нанял для царской службы в качестве «канцлера немецкого и латинского языков», сообщить Ивану IV о своей горькой участи. Однако Цеендер был схвачен в Ливонии как «слуга наследственного врага» и до 1553 года удерживался в темнице. При освобождении его заставили подписать документ, в котором он клятвенно обещал не искать отмщения за произошедшее и никогда не пытаться уехать в Россию. Его спутники были вынуждены поступить на ливонскую службу. Один из них, ружейных дел мастер, попытался добраться до России. Он был схвачен, бежал, вновь схвачен поблизости от границы, приговорен к смерти и казнен.
Несмотря на все принятые ливонцами меры предосторожности, московский государь узнал о насилии, жертвами которого стали Шлитте и завербованные им специалисты. Иван IV был не тем человеком, который мог спокойно снести оскорбление, нанесенное ему ганзейцами и ливонцами. Перемирие между Московским государством и Ливонским орденом продлевалось трижды после 1502 года; его срок истекал в 1551 году. Новый магистр ордена Иоганн фон дер Реке уже в 1550 году направил посланников к царским наместникам в Новгороде и Пскове с предложением продлить мир еще на двадцать лет. Однако ему было отказано со ссылкой на то, что у русских купцов в Риге, Дерпте и Ревеле отобраны и опустошены церкви, им мешают совершать богослужение по своим обрядам и неправедно судят. Наместники потребовали права свободной торговли на территории Ливонии и беспрепятственного проезда для всех художников, ученых и ремесленников, которые будут прибывать в Россию из Западной Европы.
На это ливонцы не могли пойти ни при каких обстоятельствах. Сначала они попросили помощи у Империи. Магистр в 1551 году отправил в Германию Филиппа фон дер Брюггена, который должен был рассказать императору и сословиям о злых намерениях царя в отношении Ливонского ордена. Брюгген привез с собой меморандум, в котором яркими красками расписывались те опасности, которыми грозила агрессия московитов Империи и христианским монархам. В документе говорилось, что требования царя нельзя удовлетворить; если в Московии появятся сведущие в военном деле люди, с Ливонией будет покончено.
Это воззвание, однако, не произвело ожидаемого эффекта. Императору и католическим князьям не было особого дела до Лифляндии, где так легко победила лютеранская вера. Кроме того, немецкий дворянин Иоганн Штейнберг, которого Шлитте в 1550 году смог нанять в Миндене на царскую службу, заверил императора, что Иван IV всерьез стремится договориться с папой. Брюггену было сказано, что Империя не может оказать Ливонии никакой помощи. Штейнберг, «канцлер» московского государя, получил письмо императора к папе Юлию III. Карл V уговаривал первосвященника предъявлять царю как можно меньше требований, чтобы тот увидел, что римская курия не ищет ничего, «кроме славы Господней, единства веры и религии, единодушия и общего блага князя и его подданных и всех христиан».
Миссия Штейнберга в Риме, однако, столкнулась с сопротивлением поляков в коллегии кардиналов и в окружении первосвященника. Тем временем и планы Ивана IV изменились. «По совету многих немецких и польских воинов» он избрал себе в качестве образца римлян, то есть решил приступить к завоеваниям. Кто-то внушил ему мысль о том, что Лифляндия является исконно русской территорией — ведь задолго до немцев там жили ливы и эсты, которые платили дань русским князьям. В связи с этим царь принял титул «истинного господина Лифляндии».
Конечно, Карл V не мог полностью игнорировать опасность, грозившую Ливонскому ордену. Он взял под свою особую защиту епископа Дерпта и магистра ордена, запретил вывозить в Россию оружие и 15 июня 1553 года отправил царю письмо из Брюсселя. В письме говорилось, что московский государь не должен допустить того, чтобы ближайшие союзники императора и Священной Римской империи стали его противниками, а не друзьями.
Лифляндцы были особенно сильно задеты утверждением Ивана IV о том, что Дерптское епископство обязано платить ему подати. Конечно, в договоре 1503 года такое условие присутствовало, но в реальности подать никогда не взималась. Не упоминалась она и при продлении этого перемирия в 1509, 1521 и 1531 годах. Однако Иван IV продолжал настаивать на своем и соглашался продлить мир на 15 лет лишь в том случае, если каждый житель Дерптского епископства будет уплачивать ему одну марку в год, а долг за предшествующие полвека окажется погашен в течение ближайших трех лет.
В этой ситуации лифляндцы не могли надеяться на то, что направленное в Москву ганзейское посольство сумеет добиться какого бы то ни было успеха. Их сопротивление соответствующей инициативе германских городов выглядит вполне оправданным. Столкнувшись с сопротивлением, Любек отказался от сбора чрезвычайной пошлины для финансирования дипломатической миссии. Вместо этого он в 1553 году предложил собрать специальный налог со всех членов союза; принять участие в посольстве был приглашен лишь Ревель. Предложение было принято съездом, однако рижане повторили в 1554 году свои доводы: восстановление новгородской фактории не имеет смысла, торговля уже идет по другим маршрутам — через Смоленск и Псков, — и ее невозможно перенаправить в старое русло. Кроме того, русские через Польшу установили связи с купцами из Южной Германии, в первую очередь из Аугсбурга и Нюрнберга.
Позиция Риги вызвала сильное недовольство участников съезда. Предложения Любека были приняты, однако в то же время представители городов решили продолжать переговоры с лифляндцами. Если лифляндские города разрешат купцам из Империи свободно торговать на своей территории, от восстановления новгородского представительства можно отказаться.
Однако ни Рига, ни Ревель, ни Дерпт не были настроены примирительно. Исходящая от Москвы военная опасность, казалось, утратила свою актуальность в 1554 году, когда Ливонский орден смог продлить перемирие. Теперь лифляндские города считали возможным проявлять неуступчивость. Более того, они только усилили внутренний раскол, издав специальное постановление, предписывавшее купцам из Империи твердые цены, по которым они были обязаны продавать свои товары.
Вскоре, однако, лифляндцам пришлось пожалеть о своем поведении. Ливонские сословия спорили друг с другом и призывали на помощь императора и Империю, а Иван IV тем временем усердно собирал войско. Царь тоже не оставлял попыток привлечь императора на свою сторону. Получив меморандум Шлитте, московский государь в феврале 1557 года передал Фердинанду через митрополита Григория весьма пространное послание. В нем Иван IV подтверждал свое стремление объединиться с римской Церковью и выражал желание собрать для этого специальный «консилиум». Затем он жаловался на препятствия, которые чинили немцы его представителю, заявляя, что это делалось только из своекорыстия и страха купцов за свою торговлю с Россией. Именно поэтому, писал царь, его противники пытались внушить императору и имперским сословиям, что московский государь не является христианином. Однако на деле только из христианских чувств и расположения к императору он до сих пор не покарал своих врагов с помощью военной силы. Еще раз затронув вопросы религии, Иван IV сообщал, что намерен отправить в Аугсбург (где собираются рейхстаги и «еженедельно выходит газета») немецкого теолога в качестве своего постоянного представителя. Кроме того, он планировал наладить почтовое сообщение между Аугсбургом и Россией через ливонские земли. Далее царь предлагал предоставить Империи для войны с турками 750 тысяч талеров под гарантии имперских князей; эта сумма должна храниться у Фуггеров и выдаваться постепенно в соответствии с его распоряжениями, как только «начнется общий поход немецкой нации против турок». Процент будет добавляться к капиталу. В кампании против турок примут участие 30 тысяч московитов, и эту армию Иван IV обещал содержать в течение пяти лет. В заключение Иван IV просил императора обеспечить беспрепятственный проезд в Россию специалистов, решивших поступить на московскую службу. Среди прочего он желал, чтобы его послу в Аугсбурге разрешили набрать 10 отрядов немецких кнехтов и 500 всадников. Царь заявлял о своей готовности заключить вечный мир со всеми христианскими странами, чтобы рассеять любые подозрения по поводу его намерений. Для этой же цели он предлагал отправить императору в качестве заложников 25 русских юношей из благородных семей. Царь призывал к единству всех христиан и заявлял, что если русские и немцы будут держаться вместе, то «кровавая собака, турок, будет унижен и ослаблен».
Обещания денежной и военной помощи, конечно, радовали Фердинанда, но избавиться от подозрений в отношении искренности намерений московского государя он не мог. Шлитте, который был вдохновителем вышеописанного послания, внезапно исчез, оставив после себя множество долгов. Перед этим он поручил некоему Иоганну Фоглеру из Цюриха доставить Ивану IV важные документы. Фоглер отправился в Италию, чтобы продать эти бумаги римской курии. Поскольку при папском дворе на его условия не согласились, он взял деньги в долг, оставив документы в качестве залога, и сбежал. Один из его кредиторов, Вейт Ценге из Брауншвейга, выкупил бумаги и предложил их Шлитте. Последний сначала согласился, однако затем бежал из Германии. Очевидно, он боялся, что содержание документов станет известно и его бросят в тюрьму.
В январе 1557 года мы вновь встречаем Шлитте в Москве. Туда же через Кёнигсберг отправился и Ценге. Из бумаг он выяснил, что герцог Альбрехт и его младший брат находились в тайной переписке с авантюристом из Гослара, и надеялся выгодно продать им бумаги[56].
В течение трех лет после заключения договора 1554 года ливонские сословия так и не собрали оговоренную сумму, которую должны были уплатить московскому государю. В Дерпте активно готовились к войне. Швеция обещала магистру Ливонского ордена военную помощь против России. Однако затем шведы предали своих союзников, заключив 2 апреля 1557 года мир с Иваном IV. Теперь царь мог бросить все свои силы против Ливонии, и епископ Дерпта вместе с городским советом отправили посольство в Москву. Посланники, однако, не были приняты царем и отправлены обратно, обвиненные в нарушении договора.
Иван IV приказал всем русским купцам вернуться из Ливонии и основал в устье Наровы новый город, который должен был дать Московскому государству возможность участвовать в морской торговле без участия лифляндских посредников. Осенью на границе Ливонии появились сорок тысяч человек под командованием татарского хана Шах-Али, князей Глинского и Курбского, воевод Романова, Шереметева, Басманова, Адашева и Головина. В этот момент царь обратился к правителям и жителям Лифляндии с посланием, в котором сообщил о разрыве мирного договора.
В момент объявления войны посольство, направленное магистром и дерптским епископом, находилось на пути в Москву. 6 декабря оно прибыло в русскую столицу и на следующий же день было принято царем. Вопреки обычаю, он не подал посланникам руку для поцелуя, их не пригласили к столу, а в отведенном им помещении на стол поставили пустые тарелки — наказание за то, что они явились без подати. Переговоры с царскими дипломатами Алексеем Адашевым и Иваном Висковатым продолжались несколько дней. Лифляндским посланникам неоднократно предлагали отправиться восвояси, однако они все никак не хотели оставить надежду на благоприятный исход переговоров. После долгого торга договорились, что Дерпт будет выплачивать ежегодно шесть тысяч марок подати и откупается от других претензий царя разовой выплатой в 120 тысяч марок. Русским разрешается свободно торговать в Лифляндии, но запрещено ходить по морю.
Узнав об этом соглашении, Иван IV потребовал немедленно выплатить ему оговоренную сумму. Поскольку у посольства не было таких денег, царь объявил соглашение ничтожным, и посланцы получили приказ уехать на следующий же день. Еще до того, как они с множеством трудностей добрались до русской границы, царское войско 22 января 1558 года вторглось в Ливонию — к большому изумлению эстляндских рыцарей, которые как раз в этот день собрались на пышный праздник по случаю свадьбы одного ландрата[57]. Не встречая серьезного сопротивления, русские прошли от Пскова через район Дерпта и Вирланд до Ивангорода, убивая и грабя на своем пути. Отсюда они двинулись к Риге, опустошая окрестные земли и захватывая огромную добычу. Русские приблизились на 50 верст к Риге и на 30 верст к Ревелю.
К февралю 1559 года немцы наконец смогли организовать сопротивление. Иван IV отозвал свои войска, и его военачальник Шах-Али потребовал от лифляндцев, чтобы они впредь вели себя мудрее. 24 апреля было подписано перемирие. Однако его по собственной воле нарушили немецкие наемники в Нарве. В ответ русские обстреляли город раскаленными ядрами и вынудили его сдаться. При взятии и разграблении Нарвы были захвачены и ганзейские товары; напрасно Любек и Гамбург пытались добиться у царя их возврата. Посольству, которое прибыло от магистра и епископа с 60 тысячами талеров, собранных на ландтаге в Вольмаре, Иван IV заявил, что захватил Нарву и будет дальше испытывать свое счастье. Есть только одно средство прекратить кровопролитие, сказал царь: «Пусть магистр ордена, архиепископ Риги и епископ Дерпта лично приедут и падут к моим ногам, заплатят мне дань со всей Ливонии и поклянутся повиноваться мне так же, как цари Казани, Астрахани и других больших государств. В противном случае я возьму Ливонию силой».
Война разгорелась вновь, и 9 июля русские захватили Дерпт. Лифляндцы не могли рассчитывать на помощь Империи, невзирая на все усилия магистра и герцога Иоганна Альбрехта Мекленбургского. Император Фердинанд предложил Густаву Вазе выступить в роли посредника, однако Иван IV категорически отверг этот проект. Царь заявил, что без всяких посредников найдет способ вразумить Ливонский орден. В 1559 году на рейхстаге в Аугсбурге по инициативе Иоганна Альбрехта была принята резолюция, согласно которой следовало попытаться вовлечь в решение ливонского конфликта королей Испании, Англии, Дании, Швеции и Польши, а также ганзейские города Империи и обсудить общую реакцию на насилие со стороны московитов. Кроме того, имперские сословия «в ответ на многочисленные жалобы, дабы продемонстрировать лифляндцам на деле свое сочувствие», договорились оказать Ливонскому ордену помощь в размере ста тысяч гульденов. Эту сумму Любек, Гамбург и Люнебург должны были предоставить Империи в виде беспроцентного займа.
В соответствии с пожеланием рейхстага, Фердинанд отправил московскому государю со своим гонцом Иеронимом Гофманом срочное послание. Иван IV даже не принял Гофмана и письменно сообщил императору, что Дерпт был основан его предком Юрием в 1038 году, поэтому на самом деле называется Юрьевом. Этот город, продолжал царь, нанес ему оскорбление, превратив православные церкви в отхожие места и отказавшись платить положенную дань. Если император желает сохранить дружбу с ним, пусть пришлет настоящих послов — с гонцами дела подобного рода не обсуждают.
В Германии многие считали, что император оказывает слишком много чести московскому «варвару». Это тем более злило Ивана IV, что в других государствах к нему относились с большим уважением. Испанский король и его супруга Мария Английская искали дружбы царя, рассчитывая, что он сыграет значимую роль в их масштабном замысле по восстановлению католической веры в протестантских землях. Русский посланник Непея восторженно описывал все почести, которые были оказаны ему королевой; он вернулся в Москву с богатыми дарами и в сопровождении множества английских врачей, ремесленников и людей искусства. В Германии это вызвало «крики и слухи» о том, что английская королева поддержала русскую кампанию в Ливонии «людьми и прочим». Рассказывали, что папа «отдал испанцам императорскую корону, сделал романских монархов курфюрстами, отправил посольство к московитам и потребовал от них начать войну против Германии».
Несмотря на все тревожные известия, сосредоточить ресурсы Империи против русского завоевания не удалось. Ливония не получила ни денег, ни солдат. На рейхстаге посланцы магистра Ливонского ордена услышали в свой адрес обвинения в том, что местные сословия сами навлекли на себя беду своим тщеславием и эгоизмом. Ливония была предоставлена самой себе, новый магистр Готтард Кеттлер 31 августа 1559 года попросил защиты польского короля, 15 сентября его примеру последовал архиепископ Риги. Несколько недель спустя епископ Эзеля и Курляндии признал над собой власть датского короля. Император вновь попросил Густава Вазу защитить Ливонию; шведский король потребовал от эстляндского дворянства и Ревеля хранить верность магистру ордена, угрожая в противном случае ввести в Эстляндию свои войска. Его сын Эрик, который сменил Густава на троне 29 сентября 1560 года, потребовал от Ревеля принести ему присягу. Узнав об этом, Кеттлер попытался передать город полякам, однако городская община оказала ему сопротивление. Хотя император 5 апреля 1561 года потребовал от эстляндцев хранить верность Ливонскому ордену и Империи, дворяне и горожане единогласно решили перейти под власть своих единоверцев-шведов. Присяга магистру была аннулирована, 4 июня Эстляндия присягнула Эрику XIV, два дня спустя так же поступил Ревель. Формальным основанием было то, что ни орден, ни Империя не смогли защитить их от русских.
Несчастье, постигшее лифляндские города, не способствовало уменьшению внутренних противоречий в Ганзейском союзе. Более того, уже существовавший раскол стал непреодолимым. В 1557 году, сразу же после начала войны, Иван IV потребовал от германских ганзейских городов прекратить всякие сношения с Ливонией. Лифляндцы, в свою очередь, требовали прекращения торговли с русскими через Выборг. Ганзейцы выполнили просьбу своих товарищей и постановили собрать пятикратный общий налог в пользу Ливонского ордена. В качестве вознаграждения за это они потребовали предоставления им права свободно торговать с русскими. Лифляндцы ответили, что в данный момент не могут пойти на это, но готовы начать обсуждение, когда опасность минует. Получив этот ответ, Любек не стал прерывать торговлю с Россией. Магистр Ливонского ордена пожаловался на ганзейцев императору, заявив, что своекорыстные купцы нарушили внутренний мир, нанесли несчастной Лифляндии огромный ущерб и оказали помощь ее смертельному врагу.
Ганзейский представитель, однако, убедил императорских советников в беспочвенности этого обвинения. В результате император отверг жалобу магистра и потребовал от него и от Ревеля, по собственной инициативе захватившего несколько любекских кораблей, компенсировать нанесенный ущерб. 3 апреля 1560 года Фердинанд постановил, что корабли должны быть возвращены Любеку и что в дальнейшем чинить любые препятствия мирной торговле запрещено, если только речь не идет о поставках оружия врагу. Ревель и магистр Ливонского ордена приговаривались к выплате штрафа в 500 марок золотом, половина которого должна была поступить в императорскую казну, а вторая половина — городской общине Любека. На уплату этого штрафа и возвращение кораблей (или выплату компенсации в размере их стоимости) давалось четыре недели. Все дальнейшие разбирательства должны были осуществляться в Любеке по законам Ганзы.
На упреки со стороны лифляндцев Любек ответил тем же: они сами виновны в своем несчастье, потому что долгое время мешали отправке посольства к царю. Любекские купцы соглашались отказаться от своих привилегий в России и прекратить торговлю, если лифляндцы смогут уговорить представителей других наций (англичан, датчан, шведов, поляков, литовцев и фризов) не торговать с русскими ни через Архангельск, ни через Выборг и другие балтийские гавани. Кроме того, лифляндские купцы сами не должны были заключать торговые сделки с врагом. Лифляндцы постарались опровергнуть обвинения, выдвинутые Любеком, и сообщили, что ведут переговоры с балтийскими державами о торговой блокаде России. Однако они наотрез отказались разрешить германским ганзейским городам свободно торговать в Лифляндии.
Итак, единство и независимость Ливонии оказались утрачены под натиском русских. 5 марта 1562 года Готтард Кеттлер сложил с себя титул магистра, после чего польский король сделал его герцогом Курляндии и графом Земгалии. Герцог Магнус Датский за 90 тысяч марок приобрел у епископа Иоганна Мюнхаузена епископство Эзель, у епископа Морица Врангеля — епископство Ревель, у Генриха фон Людингхаузена — уезд Зонненберг, а также аббатство Падис. Ни одно из перечисленных лиц не имело никаких прав продавать эти земли, но под давлением архиепископа Вильгельма Бранденбургского Кеттлер был вынужден признать приобретения, сделанные девятнадцатилетним датским принцем.
Так старая Ливония — провинция Империи — развалилась на части. На севере закрепились шведы, на востоке русские, на северо-западе датчане. Центральную часть контролировали поляки, на западе Кеттлер создал свое герцогство.
Именно герцога Курляндии теперь обвиняли в потере Ливонии и называли предателем. Делали это те, кто не пошевелил и пальцем, чтобы оказать магистру помощь в час нужды. С ним случилось то же самое, что за сорок лет до этого произошло с великим магистром Тевтонского ордена Альбрехтом Бранденбургским, обменявшим свою мантию на герцогскую корону. Фердинанд поддержал общий хор и заявил, что не желает ничего слышать об отступнике. 4 мая 1562 года император писал в Любек: «После того как лифляндцы целиком и полностью отказались от подданства Империи и перешли под власть других правителей, у меня нет никаких причин дальше заботиться о них и обременять имперские сословия во имя лифляндских интересов». Когда в следующем году Кеттлер попросил императора запретить немецким купцам ездить в Нарву, потому что Ливония ведет войну с царем, Фердинанд отклонил эту просьбу, заявив, что подобная мера лишит города возможности вносить свою лепту в общее дело. Император заявил, что лучше последует примеру своего брата Карла, который и во время войн против турок и французов не запрещал своим подданным торговать с ними.
Завоевание Нарвы русскими в 1558 году является поворотным пунктом в развитии российско-германской торговли. По времени оно совпадает с открытием Нордкапа и первым плаванием англичанина Чанселлора в 1553 году в устье Северной Двины, результатом которого стало появление Архангельска, ставшего вскоре главным российским портом.
Нарва не раз пыталась стать членом Ганзейского союза, но лифляндские города неизменно заявляли свой протест. Теперь ситуация изменилась, и Нарве выпала та роль, которую на протяжении многих столетий в ганзейской торговле играл Новгород. Иван IV прекрасно сознавал важность заморской торговли для процветания своего государства и предоставил Нарве все привилегии, необходимые для того, чтобы привлечь иноземных купцов. Это были, в первую очередь, гарантии безопасности и освобождение от пошлин.
Лифляндские купцы с ненавистью смотрели на быстрый расцвет Нарвы, который они на протяжении столь долгого времени пытались сдержать. Ревель особенно остро ощущал потерю своего благосостояния и требовал введения безусловного «стапельного права»[58] для направлявшихся в Россию кораблей. На место «большой дружбы и братства», которые ранее царили в отношениях Любека и Ревеля, пришла ожесточенная вражда. Эстляндская столица призвала на помощь короля Швеции, который в своей грамоте от 20 августа 1561 года пообещал препятствовать морскому сообщению с Нарвой. Корабли Эриха XIV господствовали на Балтике; король хотел сломить могущество Ганзы. 25 апреля 1562 года он запретил купцам из Любека везти свои товары в Нарву.
Любек 13 мая представил шведскому королю свои возражения, ссылаясь на привилегии, предоставленные заморским купцам прежними правителями Ливонии. Позиция города заключалась в том, что эти привилегии позволяли торговать даже во время русско-ливонской войны любыми товарами, кроме оружия и военных материалов. Ревель может отменить эту привилегию только в том случае, если лифляндцы сами откажутся от торговли с Россией. Шведский король, однако, проигнорировал это письмо. Тогда Любек направил послание императору, в котором говорилось, что, хотя Ревель занял место Новгорода, этот город запрещает торговать с русскими на своей территории, в связи с чем ганзейцы вынуждены плыть в Нарву. Каких-либо обязательств перед Ревелем у Ганзейского союза нет.
Выставив германских ганзейцев со своего рынка, Ревель подорвал собственное благосостояние, и даже поддержка со стороны шведской короны не спасла город от упадка. Полагаясь на охранную грамоту императора Фердинанда, торговцы из Любека продолжили торговать с Нарвой, но шведские каперы открыли на них настоящую охоту. Однажды шведы атаковали любекский флот, возвращавшийся из Нарвы, и захватили 32 корабля с богатым грузом. Король Эрик XIV не собирался разрешать ганзейцам торговать с Нарвой. Даже когда Ревель отказался поддержать шведского короля против Дании и отменил «стапельное право», Эрик XIV предоставил привилегии не немецким, а французским купцам, разрешив им привозить в Нарву товары на такую же сумму, на какую они поставляли соль в Швецию. Польские каперы тоже охотились за кораблями из Любека, и Данциг обратился к польскому королю с просьбой добиться от датского и шведского монархов запрета торговли с Нарвой, которая составляла конкуренцию данцигской торговле с Россией через Польшу.
Любек так и не смог договориться с лифляндцами и использовал первую же возможность для того, чтобы добиться привилегий в Нарве от Ивана IV. Русский царь, в свою очередь, больше не высказывал претензии к ганзейцам по поводу их обращения с Шлитте и завербованными им специалистами.
Капитул Тевтонского ордена в Мергентхайме составил тем временем авантюрный план изгнания поляков из орденских земель с помощью русских и восстановления орденского государства в Пруссии и Лифляндии. Администратор ордена Вольфганг фон Мильхинген с согласия императора вступил в переговоры с царем. Для этого в 1562 году в русскую столицу был направлен Иоганн Вагнер, бывший секретарь магистра Фюрстенберга, томившегося в московском плену. Иван IV благосклонно выслушал орденские предложения и несколько месяцев спустя отправил Вагнера обратно с письменным ответом. На обратном пути посланник увидел, что его судно преследуют шведские корабли; тогда он выучил царское письмо наизусть и бросил его в воду.
Иван IV требовал от администратора уплаты дани и отправки полноценного посольства для переговоров. Мильхинген в ответ отрядил в Москву четырех рыцарей и двух правоведов во главе с Вагнером. В 1564 году они отправились в Любек через Нарву, при этом городской совет Любека не упустил случая передать через них свои просьбы. Орденский проект не имел успеха, однако Вагнеру удалось выполнить просьбу Любека с помощью окольничего Головина, выступившего в роли посредника. Головину городской совет Любека еще в 1562 году отправлял письмо с просьбой представлять в Москве ганзейские интересы. Теперь Вагнеру с помощью окольничего удалось добиться для Любека свободы торговать на нарвском рынке и беспошлинного ввоза и вывоза любых товаров. Несмотря на эти привилегии, ганзейцам пришлось вступить в тяжелую конкурентную борьбу. Любек указал путь другим торговцам, и вскоре «через Зунд в Нарву направилось множество кораблей из Гамбурга, Антверпена, Англии, Брабанта, Голландии, Шотландии, Франции». Главным образом англичане постарались взять под контроль нарвскую торговлю.
Образовавшаяся в Лондоне «Торговая компания купцов-путешественников для открытия земель, стран, островов и неизвестных мест»[59] добилась принятия в 1566 году парламентского акта, в соответствии с которым ее членам (их количество было ограничено четырьмя сотнями) разрешалось торговать с Нарвой. Затем компания отправила в Нарву некого Кристофера Гудзона с товарами и заданием построить торговую факторию. Нарвское купечество негативно отнеслось к этой миссии и продолжило торговать с англичанами, не входившими в состав компании. Представители последней, которые должны были доставить русскому царю соответствующую жалобу, были задержаны в Нарве, невзирая на имевшиеся у них при себе письма королевы. 16 ноября 1568 года Елизавета в Виндзоре написала обращение к городскому совету Нарвы, в котором выражала свое недовольство этим произволом и требовала как можно скорее передать ее послание царю.
Иван IV в это время предоставил англичанам большие привилегии. Лондонское купечество преподнесло ему ценный подарок в виде бриллиантов, королева вела с ним дружескую переписку. Ее посланник Дженкинсон успешно выполнил поручение московского государя к персидскому шаху, и Иван IV разрешил английским купцам поселиться в Вологде, искать там железо и выплавлять его при условии, что англичане обучат русских этому ремеслу и будут платить вывозную пошлину. Вся Россия открывалась для английской торговли, купцы могли селиться и торговать, где им было угодно, и даже чеканить собственную монету. Судить их мог только опричный суд, их двор в Москве входил в юрисдикцию церкви Святого Максима, поблизости от которой он находился.
Однако английские торговцы злоупотребили пожалованными привилегиями, с каждым годом все сильнее повышая цены на свои товары. Иван IV выразил свое неудовольствие этим, заставив в 1568 году посланника королевы Томаса Рэндольфа четыре месяца ждать аудиенции. В это время ни один из высших чиновников не поприветствовал англичанина. Последний, в свою очередь, не стал снимать шляпу в царском дворце. Все ожидали, что Иван IV разгневается, но бесстрашие посланника, наоборот, понравилось царю. Рэндольф был принят милостиво, а привилегии английских купцов подтверждены. Бесстрашие англичан внушило царю уважение; он рассчитывал найти в их стране пристанище, если русские, устав от тирании, прогонят его. По крайней мере, именно такое заявление он сделал Рэндольфу во время трехчасовой ночной аудиенции. Царь отправил в Лондон с письмом королеве дворянина Савина. Компании он по просьбе Рэндольфа предоставил в 1569 году в Нарве участок земли для строительства торговой фактории.
Однако вскоре царь пожалел о предпочтении, которое он оказывал англичанам. Ответ Елизаветы на его письмо оказался неудовлетворительным. Еще более оскорбительным было то, что английская королева не направила собственного представителя, а вручила письмо Савину. Осторожная Елизавета составила ответ в присутствии своих советников. Он гласил: если царь будет вынужден бежать из своей страны в результате тайного заговора, он может приехать в Англию с женой и детьми. Здесь ему будет позволено свободно передвигаться по стране и совершать богослужение по своему обычаю. В заключение говорилось о том, что Англия и Россия всегда будут совместно противостоять общим врагам[60].
Иван IV чувствовал себя уязвленным; он ждал, что королева пообещает ему военную помощь в восстановлении его власти. Сначала гнев царя пришлось почувствовать на себе английским торговцам. Они были обвинены в спекуляции и обмане и выдворены из России. В Нарве у англичан была сосредоточена огромная масса товара, на которую теперь не находилось покупателя. Дерптский, а затем рижский купец Ниенштедт[61], автор «Лифляндской хроники», сообщал о том, что из-за перенасыщения рынка торговля прекратилась. По его словам, иноземные купцы приезжали в Нарву так часто, «что вынуждены были оставить там большой груз соли. Полотно, шелковые одежды, бархат и другие ткани, специи и напитки им приходилось продавать дешевле, чем они были куплены. Скажу по правде, что слышал от московитов, что те покупали за десять талеров фунт драгоценного товара, который в Германии стоит 15 талеров; целые тюки дамаста по талеру за длинный брабантский локоть, которые не удалось продать по два талера; английские полотна Немецкая Ганза в России
по 30, самое большее 36 талеров при истинной их цене 45 талеров». Ниенштедт продолжал: «Для великого князя такое положение дел было выгодным, и лучшего пути разорить Лифляндию у него не имелось. Дело дошло до того, что фунт соли стоил талер, а все товары его людей начали портиться. Но любекские купцы развязали свои кошельки, торговля продолжилась, и торговцы из Любека пользовались в Нарве таким же уважением, как некогда ганзейские купцы в Новгороде. Нарвский наместник дважды в неделю приглашал их в свой замок, устраивал роскошные пиры и нянчил как детей».
Любек не останавливался ни перед какими усилиями ради того, чтобы сохранить в Нарве свое привилегированное положение. В союзе с Данией он на протяжении семи лет вел кровопролитную войну против Швеции, чьи корабли пытались преградить его судам путь в русские гавани. Эта так называемая «Готская война» завершилась в декабре 1570 года подписанием мира в Штеттине, в обсуждении условий которого приняли участие императорские, французские, саксонские, датские, шведские и любекские послы. Решающую роль в заключении договора сыграл, однако, герцог Померании Иоганн Фридрих. Шведский король, несмотря на все польские и датские протесты, сохранил в Лифляндии большую часть тех владений, на которые претендовал. Он заявлял, что только по призыву императора вторгся в Ливонию и взял ее жителей под защиту, и выражал готовность передать свои приобретения «истинным владельцам» — императору и Империи — в обмен на компенсацию военных расходов. Поскольку ожидать последнего не приходилось, император хотя и предоставил датскому королю право покровительства Ревельскому и Эзельскому епископствам, однако временно оставил шведам Ревель, Вейсенштейн и Каркус и обещал при выборе державы, под защиту которой впоследствии передаст эти земли, учесть в первую очередь интересы Швеции. Любеку была гарантирована возможность свободно отправлять свои корабли в Нарву, Ревель и Выборг и свободное сообщение с Россией — за исключением ситуации, когда император запретит торговлю с русскими всем немцам.
Ревель в это время был осажден войском герцога Магнуса, которого Иван IV сделал королем Ливонии. Учитывая опасность, грозившую эстляндской столице, императорские посланцы в Штеттине предложили создать союз всех северных держав, который изгнал бы русских из Лифляндии. Предложения касались и средств, с помощью которых этот результат мог быть достигнут: в частности, Ганзу призвали отрядить шесть тысяч солдат и собрать для покрытия военных расходов двести тысяч талеров.
Ганзейцы, в первую очередь Любек, стремились по возможности избежать войны с Россией и отклонили все предложения, связанные с запретом торговли. Они настаивали на том, что только военная контрабанда должна быть запрещена, а вся остальная торговля может идти своим чередом. «Эта торговля, — писал в 1568 году городской совет Любека польскому королю Сигизмунду, — выгодна христианским народам не меньше, чем русским; для множества людей она является единственным источником существования, и нужда может вынудить этих людей перейти на службу к русским и помочь им в создании военного флота, с появлением которого на море придется считаться».
Усилия Любека по сохранению торговли с Нарвой нашли энергичную поддержку у англичан. Последние, несмотря на гнев Ивана IV, вовсе не собирались уступать русский рынок шведам и рассчитывали на покровительство королевы. Узнав о проблемах своих торговцев, Елизавета немедленно отправила к русскому царю посланника, заверяя его в неизменности своей дружбы. Царь долго не хотел принимать английского посланника — того самого Энтони Дженкинсона, которому раньше так благоволил. Наконец, 23 мая 1572 года аудиенция состоялась. Московский государь весьма резко высказался о королеве, которой купцы дороже, чем его судьба. «Знаю, — заявил царь, — что торговля важна для державы, но личные дела правителей важнее купеческих». Иван IV успокоился только тогда, когда посланник ответил, что ответ королевы был плохо переведен ему. Согласился царь и с аргументом, что русское оружие в Лифляндии не добилось бы таких успехов без энергичной поддержки со стороны английских торговцев. Королева настоятельно просила о том, чтобы московский государь не позволил северным державам перекрыть морской путь в Нарву и не лишил тем самым Россию преимуществ балтийской торговли. Два года назад члены английской торговой компании уничтожили у Нарвы корабли врагов русского царя и передали всех пленных царскому наместнику. Когда Дженкинскон закончил свою речь, Иван IV воскликнул: «Мы останемся друзьями, как и всегда, и в беде я смогу доверять моей возлюбленной сестре Елизавете».
Тесный союз англичан с русским царем вызывал недовольство герцога Альбы, наместника испанского короля Филиппа II в Нидерландах. Герцог заботился об интересах не столько голландских торговцев, сколько католического мира. 18 июля 1571 года Альба дал указание находившимся во Франкфурте-на-Майне люксембургским советникам Якобу фон Роллингу и Иоганну Галленштейну, представлявшим на рейхстаге бургундский округ[62]: они должны убедить имперские сословия в необходимости запретить вывоз оружия и любых военных материалов в Россию. Если этот экспорт не прекратится, то «в будущем не только Нидерланды, но и весь христианский мир вынужден будет опасаться могущества московитов».
Однако на немецких протестантов это предупреждение не произвело никакого впечатления. Герцога Альбу они считали более опасным тираном, чем русского царя. В то самое время, когда герцог инструктировал своих советников, Вильгельм Оранский просил ганзейские города «остановить торговлю с Испанскими Нидерландами, чтобы Альба не смог усилиться».
Ганзейцы были склонны скорее прислушаться к Вильгельму, нежели прекратить сообщение с Нарвой. В итоге Империя не издала запрет на торговлю с русскими. Однако немецким купцам по-прежнему чинил препоны шведский король. По просьбе Любека император Максимилиан написал 6 июня 1572 года шведскому монарху письмо с просьбой разрешить немецким купцам прибывать в Нарву с товарами, не имеющими военного значения. Юхан III настаивал, однако, на том, что любые сношения с Россией должны быть прерваны. Любеку он предложил образовать торговый консорциум со шведами; в этом случае он соглашался выдать немецким купцам разрешения на торговлю и помочь изгнать англичан из Балтики. Как только эта цель будет достигнута, шведский король обещал разрешить ганзейцам свободную торговлю с Россией. Однако вскоре шведские посланцы стали предлагать купцам охранные грамоты за высокую плату; монарх надеялся таким путем стать хозяином Балтики и вынудить немцев покупать русские товары у шведов.
В ответ Любек и его союзники призвали на помощь императора, но без особого успеха. На все жалобы Юхан III отвечал открытыми насмешками. Лифляндские и прусские города потребовали на ганзейском съезде 1572 года отказа от торговли с Нарвой, однако большинство собравшихся представителей проголосовали за ее сохранение с учетом названных императором ограничений.
Жители Ревеля «с болью и сердечной мукой смотрели из садов и со стен своего города, как купцы плывут мимо их гавани в Нарву» и «не знали ни меры, ни конца своим бедствиям». Они заявили, что готовы вернуться в состав Империи в том случае, если император в соответствии с условиями Штеттинского мира выкупит их, а Ганза перенесет торговлю с русскими в Ревель. Однако откуда Максимилиану II было взять средства для того, чтобы вернуть себе старую столицу Эстляндии?
Спор из-за торговли с Нарвой никак не завершался. В 1574 году любекский торговый флот был снова атакован шведскими военными кораблями. Шестнадцать судов, груженных дорогими мехами, оказались захвачены, остальные вынуждены вернуться в Нарву. Нарвскую гавань шведский король хотел запереть затопленными судами. Этот замысел, однако, не был осуществлен, поскольку тем самым шведы объявили бы войну всем морским державам. Их попытки убедить королеву Елизавету и королей Франции и Дании прекратить торговлю с Россией закончились неудачей. Только польский король был готов поддержать своего шведского собрата — по той причине, что торговля через Нарву конкурировала с польской. Стефан Баторий обратился к Любеку с призывом отказаться от плаваний в Нарву и получил в 1579 году дипломатичный ответ: ганзейцы готовы пойти королю навстречу, если он сперва убедит все остальные нации — англичан, французов, шотландцев — сделать то же самое.
Два года спустя польский и шведский монархи достигли наконец поставленной цели. Их державы вели успешную войну против России. В 1581 году Нарва оказалась в руках шведов, а Стефан Баторий отнял у Ивана IV русскую Лифляндию. 6 января 1582 года в Великих Луках при посредничестве иезуита Поссевино представители Стефана Батория и Ивана IV заключили друг с другом мирный договор, по которому обе стороны сохраняли за собой право отвоевать Нарву у шведов. Царь все еще рассчитывал на английскую помощь, которую планировал обеспечить своей женитьбой на Марии Гастингс, родственнице королевы. Намерение вступить брак непосредственно с королевой-девственницей ему пришлось уже давно оставить. В августе 1582 года он отправил в Лондон своего посланника Писемского с двумя задачами. Во-первых, следовало заключить англо-русский союз. Во-вторых, посланнику поручалось собрать как можно больше информации о Марии Гастингс и по возможности привезти с собой ее портрет на дереве или холсте. Однако когда сама Мария побольше узнала о характере и привычках претендента на ее руку, она попросила у королевы разрешения отвергнуть предложение Ивана IV.
Вместе с вернувшимся из Лондона Писемским в Москву прибыл английский посланник Джером Баус, который должен был продолжить переговоры. Однако его поведение вызвало большое неудовольствие как царя, так и бояр. На предложение совместно начать войну против польского короля и отнять у него все завоевания Баус ответил: «Королева сочтет, что я сошел с ума, если я подпишу подобный договор». Английский посланник потребовал исключительных торговых привилегий для своих соотечественников. В ответ на слова бояр о том, что царь никому не жалует монопольных прав и что русские гавани открыты для мореплавателей всех стран, Баус снова и снова повторял: «Мы не хотим соперников». На это русские отвечали, что не станут слугами англичан, в которых видят торговцев, но не господ. Бояре жаловались на английские торговые махинации и на высокомерие гостей из Лондона, которые говорят о русских как о «невежественных тупицах». Тогда Баус вернулся к вопросу о женитьбе и заявил, что королева будет рада стать родственницей царя и готова послать ему портреты десятка или больше красивых лондонских девиц.
Ивану IV нравилось, что английский посланник с гордостью превозносит могущество своей королевы. Царь спросил, сравнится ли власть Елизаветы с властью императора. Британец смело ответил: «Ее могущество таково, что ее отец, воюя против Франции, смог нанять императора себе на службу». Этот ответ немало позабавил царя, и Баус наверняка смог бы добиться заключения торгового договора на условиях наибольшего благоприятствования, если бы боярин Юрьев и дьяк Щелкалов категорически не воспротивились этому. Они действовали не без влияния немецких купцов, которые хорошо знали, как поставить этих могущественных чиновников себе на службу.
Царь в общем и целом был готов пойти навстречу Баусу во многих вопросах. Иван IV мечтал о союзе с Англией и уже подготовил отправку к Елизавете нового посланника, когда 17 марта 1584 года скончался в возрасте всего лишь 54 лет.
Царь Федор, сын Ивана IV, последний Рюрикович на русском престоле, был неспособен властвовать и предпочитал проводить дни в душеспасительных размышлениях или слушая колокольный звон. Двадцатисемилетний монарх оказался игрушкой в руках своего шурина, который был старше его всего на несколько лет — одаренного, хитрого, властолюбивого Бориса Федоровича Годунова, еще в молодости занимавшего высокое положение при Иване IV. На следующий день после коронации Федор назначил его своим конюшим, приближенным боярином и наместником в Астрахани и Казани — почетные должности, которые раньше не занимал ни один русский аристократ. Народ правильно оценил происходящее, неофициально окрестив Бориса Годунова управляющим всея Руси. Годунов действительно правил страной, причем делал это уверенно и твердой рукой.
Борис Годунов был другом иностранцев — немцев и англичан. В ноябре 1584 года он отправил посланника Новосильцева в Прагу к императору Рудольфу II, чтобы сообщить о вступлении Федора на престол и предложить ему договор о дружбе и торговле. Новосильцев был хорошим наблюдателем и докладывал Годунову, что император интересуется больше лошадьми, чем государственными делами. Последними ведает искусный советник Адам Дитрихштейн. Чаще всего посланник общался с другим императорским советником — принцем фон Бухау, который умел говорить на славянских языках и в 1575 году сопровождал императорского посланника фон Кобенцля в Москву. Речь шла преимущественно о Польше, и однажды к Новосильцеву тайно пришли два человека — Якоб Нецкий и Андрик Дудич, — которые предложили ему заключить союз между царем и императором. Целью союза было свержение Стефана Батория и раздел Польши.
Этот проект полностью соответствовал намерениям Годунова. Но пока русский правитель раздумывал над планом императорских советников, Стефан Баторий предложил царю вечный мир. Вскоре после этого, 12 декабря 1586 года, польский король скончался в Гродно. Многие европейские монархи стали претендовать на вакантный престол, включая трех братьев императора. Один из них, эрцгерцог Максимилиан, был поддержан царем Федором, который сам находился в числе кандидатов, однако не особенно надеялся на свое избрание. Максимилиан распространил агитационную листовку, в которой в числе прочего пообещал полякам восстановить нарвскую и ганзейскую торговлю.
Как и в 1575 году, на престол было избрано сразу два претендента. Сторонники магнатского клана Зборовских выбрали Максимилиана, Замойских — принца Сигизмунда Шведского. Последний, как и его отец Юхан, обязался объявить войну России, отнять у нее Смоленск и Псков, а также блокировать устья Двины и Северной Двины с помощью шведского флота и уничтожить тем самым русскую заморскую торговлю.
Естественно, в Москве стремились всеми средствами поддержать Максимилиана. Годунов отправлял к императору одного посланца за другим, чтобы договориться о совместных действиях. Сторонники Сигизмунда, однако, открыли настоящую охоту за русскими дипломатами, которых перехватывали в Литве и Риге. Борис Годунов отправил новых посланников через Архангельск и Гамбург, однако еще до того, как они смогли прибыть ко двору императора, судьба Максимилиана была решена. Замойский со своей армией вторгся на территорию Империи, разбил эрцгерцога 24 января 1588 года при Бычине и взял его в плен.
Известие о провале австрийского плана вызвало в Москве серьезное беспокойство. Царь Федор вновь написал императору, заявляя, что произошедшее является позором и неслыханным унижением для династии Габсбургов, и призывая Рудольфа II вступить в борьбу и положиться на помощь России.
Император, в свою очередь, отправил в Москву своего посланника — Никласа фон Варкоч-унд-Нобшюц. Последний в декабре 1588 года выехал с большой свитой из Праги и отправился в Россию через Берлин и Штеттин. Он с трудом ускользнул от польских лазутчиков в Лифляндии, но его спутник, Вернер фон Барксен, попал в руки врага, а вместе с ним — предназначенные для Федора подарки: портреты Рудольфа II и его родственников. Варкоч был принят в Москве с большим почетом и смог успешно выполнить свою миссию. Федор заявил о готовности предоставить императору в качестве субсидии неслыханную по тем временем сумму — три миллиона имперских гульденов. Главной проблемой стала отправка этих денег, поскольку дороги через Лифляндию и Польшу явно исключались.
По совету немецкого купца Иоганна фон Валля, который вел в Москве масштабные торговые дела, был принят хитроумный план. В течение десяти дней русские серебряные монеты («деньги») были переплавлены в слитки. Затем каждый из слитков был покрыт толстой восковой оболочкой. 3 июля Варкоч покинул Москву и отправился со своими сокровищами в Архангельск, чтобы продолжить путь по морю. За сорок дней он добрался до Вологды, где погрузил серебро на шесть больших судов в сопровождении десяти лодок. Когда императорский посланник отплывал из Архангельска, наместник приказал стрелять в его честь из всех пушек. Путешествие по морю длилось долго, но в конце концов Варкоч прибыл в Амстердам и далее через Эмден в Вену.
Союз царя с императором побудил ганзейцев укрепить торговые отношения с Россией, прерванные долгой войной. Любек не упустил шанса завязать тесные дипломатические контакты с Москвой. В распоряжении ганзейцев как раз в это время имелся исключительно искусный дипломат — купец Захария Мейер, прекрасный знаток русского языка и обычаев. В течение двадцати лет он по поручению Любека выполнил не менее шестнадцати дипломатических миссий в России.
Мейер был частым гостем не только при дворе царя, но и в императорской канцелярии в Праге. Перед тем как отправиться в Россию, он лично явился к императору с просьбой предоставить ему сопроводительные и рекомендательные письма. Впрочем, переговоры с императорскими чиновниками не всегда были успешными — при дворе хватало и противников Ганзы.
Тем не менее, после вступления царя Федора на престол Мейеру удалось получить от императора рекомендательное письмо. В нем Рудольф II просил московского государя предоставить купцам из Любека их прежние привилегии. Мейер доставил письмо в Москву и был благожелательно встречен как Годуновым, так и царем. Годунов и сам вел дела с некоторыми любекскими торговцами. Так, весной 1588 года он отправил одного из своих людей, некого Тимофея, в Любек к купцу Каспару Крону, чтобы решить финансовые вопросы и заказать золотые и серебряные украшения, бархат и конскую упряжь. В Риге Тимофея задержали, отняли все деньги и вещи и бросили в темницу. Псковский наместник немедленно получил указание потребовать от городского совета Риги освободить Тимофея, вернуть ему имущество и не препятствовать его поездке в Любек. В случае отказа следовало пригрозить репрессалиями. Письмо наместника было написано 25 июня 1588 года.
Именно в эти дни Мейер вел в Москве переговоры по поводу восстановления старых торговых привилегий, причем с большим успехом. В июле 1588 года царь Федор даровал купцам из Любека и союзных с ним городов жалованную грамоту. Им разрешалось торговать любыми товарами в гаванях в устье Северной Двины, в Новгороде, Пскове и Москве и при этом платить половину пошлины, которая взималась с торговцев других наций. Кроме того, был отдан приказ восстановить фактории в Новгороде и Пскове в прежнем виде.
Радость ганзейских купцов была велика. Однако когда они приступили к работе по восстановлению «немецких дворов», выяснилось, что без особых проблем это можно сделать только в Пскове. Двор Святого Петра лежал в руинах. Еще в 1515 году Ревель и Дерпт договорились о ремонте церкви, однако с тех пор она пришла в упадок. Из числа остальных построек можно было использовать лишь пару зданий, где демонстрировались товары. Оказалось, что наместник в свое время передал весь двор в аренду одному крестьянину за небольшую плату.
Любек не оставлял попыток вновь оживить старую факторию — несмотря на то что и шведы, и поляки всеми мыслимыми способами пытались затруднить торговлю с Новгородом. Немецкие торговцы были вынуждены платить высокие транзитные пошлины, а нередко и защищать свое имущество от разбойных нападений. Угроза, что они будут вынуждены искать другие пути, на некоторое время обеспечивала им безопасность — ни польский, ни шведский король не хотели терять большие таможенные доходы. Но проект большого посольства к царю, организованного Любеком, на протяжении долгого времени не удавалось реализовать из-за отказа польского короля пропустить послов.
Король Сигизмунд неоднократно заявлял о своем намерении отказаться от престола. Однако на деле он только хотел укрепить свои позиции и вопреки желанию польского сейма женился на австрийской принцессе Анне, дочери эрцгерцога Карла. Отправлявшиеся к царю императорские послы теперь могли спокойно ехать через Польшу. Испытанный Никлас фон Варкоч прибыл в 1593 году в Москву из Бреслау через Варшаву и Смоленск; его задачей было попросить помощи царя против турок. Он привез Федору и Годунову богатые подарки; московскому самодержцу, например, император отправил хрустальный кубок, оправленный в золото, с гравировкой WHIB — первые буквы слов фразы «Сколь священно братство» (
Однако это обещание мало чем помогло императору, нуждавшемуся в первую очередь в деньгах. В сентябре 1594 года Варкоч вновь прибыл к царскому двору, чтобы попросить о «срочной и внушительной денежной помощи». В Германии русскую казну считали бездонной, и эрцгерцог Максимилиан тоже хотел прикоснуться к ее богатствам. От его имени в Москву приехал тот самый Каспар Крон, который вел дела с Годуновым. Он предъявил рекомендательное письмо от императора и попросил для Максимилиана 15 тысяч рублей, с помощью которых эрцгерцог надеялся получить польскую корону. Однако боярам показалось невероятным, что принц может просить столь малую сумму, и Крону было отказано. Когда Годунов расспросил по этому поводу Варкоча, последний был возмущен злоупотреблением императорским письмом и заявил, что ни один член Австрийского дома никогда не поручал кому-либо «клянчить мелочь». Сам Варкоч привык требовать большие суммы, однако на сей раз Годунов заявил ему: «Конечно, у великого князя есть большие запасы золота, серебра и драгоценных камней, но поскольку золото и серебро не добывается в землях Его Величества, а русские товары в заморских портах ходят как наличность, через Ивангород будет отправлен богатый груз и серебряные деньги».
Посланнику, разумеется, было бы приятнее взять помощь наличными, но он не имел оснований жаловаться. Канцлер Андрей Яковлевич Щелкалов сообщил ему, что решено отправить в Австрию «денег и товаров на пять миллионов». Он имел в виду полмиллиона рублей, исходя из того, что один рубль стоит десять гульденов (в реальности в три раза меньше). Груз в Прагу сопровождал окольничий Вельяминов. Рудольф II принял царского посланника с большими почестями и организовал так много празднеств и развлечений, что Вельяминов даже устал от них. Большую часть груза составляли меха: 40 360 соболей, 20 760 куниц, 120 черно-бурых лисиц, 337 235 белок и 3000 бобров — общая их стоимость оценивалась примерно в 44 тысячи рублей. Они были выложены в двадцати комнатах дворца на обозрение императора и его двора.
Вельяминов подробно рассказал о меховых богатствах Сибири, однако не стал называть стоимость царского подарка. Богемские евреи и купцы оценили меха в восемь тонн золота. Однако когда меха начали продавать, выяснилось, что достаточного числа покупателей для них попросту нет, и цены сильно упали. Цеха меховых торговцев, в первую очередь из ганзейских городов, понесли в результате большие убытки.
Весной 1597 года Рудольф II отправил к царю бургграфа Абрахама Дону с пышной свитой. Ему было поручено сообщить Годунову и боярам, что в дальнейшем финансовую помощь император предпочел бы получать золотом и серебром, а не мехами, которые в Европе уже невозможно сбыть по прежним ценам.
Ганзейским купцам так и не удалось в полной мере воспользоваться привилегиями, которые царь пожаловал им в 1588 году. Причиной этого стали постоянные войны между Россией, Польшей и Швецией. Но как только появилась надежда на восстановление мира, Захария Мейер был вновь отправлен с дипломатической миссией в Москву. 18 сентября 1585 году ему от имени «бургомистра и городского совета города Любек и всего союза ганзейских городов» была выдана инструкция. В соответствии с ней, он должен был узнать в Пскове, восстановлены ли дворы и действительно ли купцы могут воспользоваться пожалованными им привилегиями. Если возникают какие-то проблемы, Мейер должен был выяснить их причину и попытаться устранить ее. Кроме того, он обязан был узнать, не занимаются ли немецкие купцы сбытом поддельных товаров и не обманывают ли своих покупателей иным образом и придерживаются ли они назначенного им в 1586 году «исправленного и облеченного в новые формы старого закона и порядка, который и прежде был в Наугардской конторе». В случае обнаружения любых нарушений посланник должен был призвать обитателей фактории к порядку и запретить им подобные вещи в будущем. Завершив свои дела в Пскове, Мейер должен был отправиться к царю в Москву «или туда, где он находится» и выразить ему благодарность за «проявленную к нашим ганзейским купцам милость, разрешение строить дворы и платить половинную пошлину». Также следовало «попросить, чтобы царь милостиво разрешил отстроить двор в Наугарде как встарь».
Помимо этого, у Мейера была еще и секретная инструкция, которая предписывала ему узнать содержание мирного договора между царем и королем Швеции — в частности, «что там говорится о торговле и каковы причины, по которым простой ганзейский торговец не упомянут в нем и о нем совершенно не подумали». Если договор еще не подписан, Мейер должен был предложить царю и его советникам добавить в текст статью о Ганзе с указанием порта на Балтике, «где наш ганзейский купец может вести торговлю с людьми великого князя в полной безопасности, без помех со стороны других государей или требований пошлины или любых других платежей».
К моменту, когда Мейер получил эту инструкцию, царь и шведский король уже согласовали друг с другом договор, который после долгих и непростых переговоров был подписан их уполномоченными в Тявзино у Ивангорода 15 мая 1595 года. В соответствии с ним, купцам обеих стран гарантировалась свобода торговли на территории друг друга. Императорский советник Эренфрид фон Минквиц, узнав об этих переговорах, прервал свое путешествие в Москву и отправился в Тявзино. Здесь ему удалось добиться включения в текст соглашения статьи, согласно которой через шведские земли могли свободно проезжать не только посланники европейских государей, но и любые торговцы, воины, врачи и ремесленники, направляющиеся в Россию[63]. Получить особые привилегии для ганзейцев не удалось, и Мейер тоже ничего не смог добиться в этом отношении.
Как раз в это время скончался один из покровителей ганзейцев при московском дворе, канцлер Андрей Щелкалов, который на протяжении 25 лет вел переговоры с иностранными державами и являлся ярым противником англичан. Именно благодаря его действиям из России был изгнан посланник королевы Елизаветы Иероним Хорзи, пользовавшийся расположением как Ивана IV, так и Бориса Годунова. Вина англичанина заключалась в том, что он в 1588 году пытался добиться изгнания немцев из Архангельска и Холмогор.
Сразу же после смерти Щелкалова английскому посланнику удалось добиться от царя разрешения лондонским купцам беспошлинно торговать по всей России. Борис Годунов сделал выбор в пользу англичан; он сообщил королеве содержание своих переговоров с императорскими и папскими посланниками. Елизавета в ответ осыпала его лестью: «Ты — настоящий благодетель англичан в России, единственный, благодаря кому царь предоставил им права и привилегии».
Известие о предоставленных англичанам привилегиях вызвало в Любеке сильное беспокойство. Немцы уже давно страдали от конкуренции со стороны английской торговой компании, которая при деятельной поддержке со стороны своего правительства завоевываля один рынок за другим. Узнав об отправке в Москву бургграфа Доны, жители Любека послали ему письмо с настоятельной просьбой защитить ганзейские интересы при царском дворе. Однако Дона лишь благодаря своему мужеству избежал ареста в Дерпте; направленное ему письмо городского совета Любека было перехвачено в Ревеле как «опасное». Борис Годунов устроил бургграфу пышный прием: чтобы продемонстрировать богатство русского народа, вдоль улиц выстроились празднично одетые горожане. Но своей главной цели, гарантий российской поддержки в войне с турками, Дона добиться не смог. Борис Годунов не доверял императору и опасался войны с султаном.
Ганзейский съезд 1598 года, собравшийся в Любеке, узнал о провале миссии Доны. Его участники были разочарованы, но не собирались сдаваться. 7 января 1598 года скончался царь Федор, и на престол вступил Борис Годунов. Ганзейцы ждали от нового московского государя благожелательного отношения, и съезд принял решение о том, что Любек, Штральзунд и Росток должны как можно скорее отправить посольство к царскому двору.
Еще до того, как новый царь успел сообщить императору о своем вступлении на престол, Рудольф II отправил ему поздравительное послание со своим придворным Михаэлем Шиле. Борис Годунов ответил на этот учтивый жест, отправив в качестве посланника вице-канцлера Афанасия Власова. Последнего отказались пропустить через Польшу, и он вынужден был плыть из Архангельска в Германию на английском корабле. В Гамбурге и Любеке царскому посланнику устроили пышную встречу, он сошел на берег под орудийный салют и барабанный бой. Бургомистры произнесли торжественные речи, в которых восхваляли милость царя по отношению к немцам.
Захария Мейер был отправлен в Прагу и Пильзен, куда Рудольф 11 бежал от чумы, чтобы получить от императора необходимые рекомендательные и сопроводительные письма. Однако он не нашел понимания ни в императорской канцелярии, ни у Власова, с которым добрался до Эгера. Миссия русского канцлера не имела особого успеха; император и его советники не вышли за пределы самых общих рассуждений и соображений по поводу совместной борьбы против турок и поляков.
Мейер даже не смог показаться на улицах Любека — купцы, заинтересованные в торговле с Россией, настаивали на его немедленном отплытии в Москву. В результате он в соответствии с указаниями городского совета продолжил путь из Пильзена в русскую столицу. 12 января 1600 года он покинул Прагу, проехал через охваченные чумой Польшу и Силезию, продолжил путь через Пруссию, Курляндию и Лифляндию и 29 февраля прибыл в Москву.
За короткое время он смог выполнить свою основную задачу — получить от царя сопроводительные письма для большого ганзейского посольства. Мейеру удалось также сорвать интригу герцога Карла Зюдерманландского, который пытался убедить Бориса Годунова конфисковать товары находившихся в Москве немецких купцов. 21 марта ганзейский посланник пустился в обратный путь, и уже 21 мая он прибыл в Любек. В дороге Мейер тяжело заболел.
Собравшийся в 1602 году в Любеке ганзейский съезд постановил отправить в Москву уже давно запланированное большое посольство. Главой был назначен бургомистр Любека Кордт Гермес, его сопровождали советник Генрих Керкринг и делопроизводитель Брамбах, а также опытный Захария Мейер. В Штральзунде к ним примкнули члены городского совета доктор Иоганн Рихенберг и Николай Диеннис.
25 марта 1603 года посольство прибыло в Москву. Богатые подарки, привезенные для царя и царевича, сильно пострадали в пути, и московским золотых дел мастерам пришлось работать день и ночь, чтобы починить их. В соответствии со вкусами того времени, главную роль среди даров играли фигурки зверей из массивного золота и серебра. Борису Годунову преподнесли большого позолоченного серебряного орла, страуса, пеликана, грифа, льва, единорога, лошадь, оленя и носорога. «Молодому господину императору» подарили орла, павлина и лошадь, а также фигурки Фортуны и Венеры. Каждый член посольства вручил царю искусно сделанный бокал со своим именем и гербом.
За день до запланированной аудиенции у послов запросили список подарков. От них также потребовали, чтобы они в начале церемонии ограничились устным приветствием и славословиями, а обо всех делах сообщили канцлеру в письменном виде. Аудиенция прошла обычным порядком; вернувшись в свои покои, посланники нашли там шикарный обед из 109 блюд с царского стола — как рассказывал Брамбах, «мы были поражены».
Борис Годунов осведомился о числе и названиях городов, которые представляли послы. На следующий день ему был представлен список всех членов Ганзы — к тому времени их оставалось 58, — разделенных на четыре четверти во главе с Любеком, Кельном, Брауншвейгом и Данцигом. Особо были выделены наиболее заинтересованные в торговле с Россией: Любек, Бремен, Гамбург, Росток, Штральзунд, Магдебург, Висмар, Люнебург, Данциг, Грейфсвальд и Штеттин.
Данная посольству инструкция насчитывала 15 статей. Послы должны были нижайше просить «могущественнейшего, светлейшего императора и великого князя и его любезного сына, молодого императора» удовлетворить их пожелания. Последние включали в себя:
— восстановление факторий («свободные дворы с церковью») в Новгороде, Пскове, Ивангороде и Москве;
— создание новых дворов в Архангельске и Холмогорах;
— разрешение неограниченной торговли, а также свободного ввоза и вывоза немецких товаров;
— пожалование справедливых статутов всем факториям;
— полное освобождение ганзейцев от налогов;
— передачу имущества скончавшихся в России купцов их законным наследникам;
— неограниченное право варить в факториях мед, пиво и водку;
— разрешение перечеканивать на царском монетном дворе ганзейское золото и серебро в русские деньги;
— запрет казакам, возницам и кормчим и всем русским рабочим требовать с ганзейских купцов плату выше положенной;
— предоставление ганзейским торговцам почтовых лошадей;
— наконец, право непосредственно подавать царю челобитные.
Переговоры с царскими дипломатами Степаном Васильевичем Годуновым и Афанасием Власовым шли очень медленно. 3 апреля ганзейские посланники передали «главную грамоту», на которую 12 апреля получили подробный ответ по каждому пункту. Русские соглашались выполнить лишь часть того, о чем просили ганзейцы. Так, возведение лютеранских и католических церквей было запрещено — в ответе говорилось, что посланники многих иностранных монархов выдвигали аналогичные просьбы, однако получили отказ; если для ганзейцев будет сделано исключение, все остальные потребуют того же. Немцам разрешали лишь совершать богослужения по своему обычаю у себя дома. В почтовых лошадях также было отказано, поскольку они предназначены исключительно для быстрой передачи срочных сообщений и для иностранных послов.
Гермес и его спутники, впрочем, на этом не успокоились. 16 апреля они подали так называемую «Реплику», в которой почтительно, но твердо просили царя пересмотреть принятое решение. К «Реплике» они приложили еще два документа. В первом объяснялись причины, по которым у послов не было сопроводительных писем от императора или немецких князей. В нем говорилось о том, что Любек вольный имперский город, а остальные города хоть и находятся на территории духовных и светских князей, но не подчинены им, а принадлежат к числу членов Ганзейского союза, который пользуется большим уважением императора и курфюрстов. Подчеркивалось, что на ганзейские съезды в Любеке приезжают императорские и королевские послы. Все это, говорились в документе, должно объяснить царю и его «высокочтимым советникам», почему посольство не имело при себе «предписаний»; это не в обычаях ганзейских городов, в противном случае они с легкостью могли бы получить императорское письмо.
Во втором документе содержались «жалобы ганзейских купцов». Среди прочего требовалось отменить принятое в Пскове нововведение — пошлину в «две новгородские деньги с каждых саней, груженных товарами». Здесь же ганзейцы просили ускорить выдачу разрешений на торговлю в Пскове и Новгороде, а также отменить постановление, согласно которому русские суда с немецкими товарами обязаны были вставать на якорь у Ивангорода и не должны были приставать к лифляндскому берегу, «в связи с чем товары портятся, корабли уходят и торговцы задерживаются в пути и несут большие убытки».
Пасха на длительное время прервала переговоры. Послы стали проявлять нетерпение и передали царю и «молодому императору» письмо, в котором просили как можно скорее дать им ответ. Наконец 25 мая их позвали к обергофмейстеру Степану Васильевичу Годунову, который зачитал им ответ «императора». В соответствии с ним, Борис Годунов согласился предоставить привилегии исключительно жителям Любека. Он обещал пожаловать им землю в Новгороде, Пскове и Ивангороде, на которой они могут возвести дома по своему усмотрению и за свой счет, как это делали англичане и другие иноземные купцы. Им предоставлялось право выходить из своих факторий в город, чтобы осматривать товары и покупать продукты. Строить церкви, однако, по-прежнему не разрешалось, не были освобождены ганзейцы и от пошлин. Правда, жители Любека должны были платить только половину той пошлины, которую уплачивали торговцы из других стран. Другим ганзейским городам эта привилегия дана не была, «потому что они по сей день не прислали посольства и не привезли писем от своих князей». Им предстояло платить обычную пошлину.
Ганзейские послы, однако, не успокоились и на этом. 26 мая они направили царю и его сыну «Суппликацию» по поводу полной отмены всех пошлин. Представители Любека пошли на этот шаг, узнав от «доверенных людей», что Борис Годунов приказал своим советникам «благоволить любекским и давать им все, что они ищут и просят». Тем не менее, канцлер отказался рассматривать прошение и не дал аудиенции ни Брамбаху, ни Мейеру. Попытка воздействовать на царя через его личного врача Генриха Шрёдера также провалилась; Шрёдер попросил передать, что ему запрещено как принимать ганзейцев у себя, так и навещать их. Послы объясняли свои притязания на освобождение от пошлин тем, что русские купцы в Любеке и других ганзейских городах тоже издавна не платили пошлины, что могли подтвердить Рейнгольд Бекманн, Симон Вие, Андреас Витте, Иван Ипсара и другие торговцы.
7 июня наконец состоялась прощальная аудиенция у царя. Борис Годунов и его сын приняли ганзейцев весьма милостиво и передали им грамоту, в которой были зафиксированы все пожалованные привилегии. Она была подписана «императором и великим князем Борисом Федоровичем и сыном императорского величества, великим господином и императором, князем Федором Борисовичем» и адресована «городу Любеку, бургомистру, советникам и горожанам». Вопреки обычаю, документ был написан на русском языке. Переводчик Ганс Холмс и Захария Мейер независимо друг от друга перевели документ на русский язык «во имя большей уверенности и точности». В общем и целом все просьбы Любека были удовлетворены — и по поводу беспошлинной торговли, и по поводу строительства церквей, и по поводу почтовых лошадей. Товары любекских купцов были освобождены от досмотра таможенными чиновниками, последние должны были верить торговцу на слово. Если купец ввозил плохие, поддельные или неправильно взвешенные товары, их нельзя было конфисковывать — ведь ганзейцы не сами изготовили их, а привезли из других земель. В Новгороде, Пскове и Ивангороде они получили право строить дома на пожалованной им земле или покупать готовые постройки, назначать там своих «командующих» и ставить охрану. Кроме того, любекским купцам разрешалось варить в своих домах пиво, вино и мед, а также чеканить из своего серебра русские деньги.
На следующий день Борис подарил каждому из послов позолоченный кубок и большое количество собольих мехов с пожеланием, «чтобы вы оставили их себе на память о Его Величестве». И все же ганзейцы не были полностью удовлетворены содержанием царской грамоты. В некоторых пунктах формулировки оказались слишком расплывчатыми. Кроме того, отсутствовала гарантия того, что «любекские торговцы смогут служить Господу по своему обряду на своих дворах без каких-либо помех». В связи с этим ганзейские представители хотели передать канцлеру «Дезигнацию», но переводчик заявил, что не примет эту бумагу, предложив устно изложить канцлеру соответствующие претензии. На следующий день переводчик сообщил, что грамота не будет изменена, однако послы должны доверять великому князю и его советникам в том, что обещанное выполнят. Когда посланники продолжали настаивать на своем, им заявили, что их претензии бесстыжи (при этом было употреблено русское слово «срам»). После этого ганзейцы сочли за лучшее «во избежание конфликта прекратить все пререкания и набраться терпения».
Упрямство послов, впрочем, привело к тому, что обещанные лошади до самой границы не были предоставлены, и им пришлось добираться за свой счет. 11 июня посольство покинуло Москву; триста конных воинов сопровождали его до внешних ворот. В Новгороде наместник и начальник таможни не хотели признавать царскую грамоту, ссылаясь на отсутствие инструкций. После бесплодных переговоров с чиновниками Гермес написал царю и канцлеру; кроме того, он отправил Борису «Протестацию», копию которой получили наместник, бояре и таможенники. Чтобы избежать дальнейших задержек, по требованию воеводы в Новгороде остался один из любекских послов, Томас Фрезе, с копиями царской грамоты на немецком и русском языках. После поступления инструкций из Москвы ему было указано место для строительства фактории; территория старого «немецкого двора» находилась уже в собственности некого крестьянина.
27 июня представители Штральзунда покинули Новгород, чтобы отправиться домой через Нарву. Прощаясь со своими спутниками, они выразили надежду, что Любек будет владеть факториями не единолично, а от имени всего союза. Любекские послы ответили, что привилегии касаются только их города и они не могут ничего гарантировать. Однако они пообещали доложить об этой просьбе городскому совету и поспособствовать тому, чтобы права Любека были распространены и на торговцев из Штральзунда и других городов.
Спустя три дня Гермес с любекским посольством направился в Псков. Однако когда они остановились на первую ночевку за пределами Новгорода, их догнал пристав и передал царское письмо. Не без трепета открыл его бургомистр. Однако как только переводчик прочел послание, робкие души вздохнули с облегчением. Царь просил послов взять с собой в Любек пятерых мальчиков, которые прибыли вслед за приставом, чтобы там за царский счет «обучать их в школе, учить немецкому, латыни и другим языкам, разрешить исповедовать их христианскую веру и потом отправить обратно в Россию». Пятеро молодых русских присоединились к посольству, которое из Пскова отправило ответ на царское письмо.
Псковский воевода встретил немцев дружелюбно и, ознакомившись с грамотой, разрешил им свободно пользоваться «старым двором у большой реки». Один из членов посольства, Генрих Ништедт, был оставлен в Пскове с заданием договориться по поводу передачи домов, построенных за счет царя. Остальные послы выехали из Пскова 8 июля и в сопровождении царских чиновников вскоре добрались до границы, которую перешли у замка Нойхауз. Оттуда «через опустошенную и опустевшую Лифляндию» они направились в Ригу, чтобы отплыть к устью Траве.
Любекское посольство могло гордиться итогами своей миссии. Теперь предстояло каким-то образом успокоить зависть и ревность союзников, которые весьма остро восприняли предоставленные Любеку привилегии. На следующий год на ганзейском съезде дело дошло до весьма резкого спора из-за царской грамоты. В конечном счете было решено, что, поскольку ганзейские города составляют одно целое и ни один из них не может пользоваться привилегиями за счет других, Любек будет заведовать факториями в России от имени всех городов. Однако при этом он должен единолично нести все необходимые расходы до тех пор, пока царь не распространит любекские привилегии на всю Ганзу. Соответствующее прошение было решено направить в Москву немедленно.
Впрочем, это решение так и не было выполнено. В России началась смута, вызванная появлением Лжедмитрия. Кроме того, у Любека не было ровным счетом никаких причин делиться своими привилегиями с другими городами, большинство из которых не желали вносить даже малую лепту в сохранение Ганзейского союза, из-за чего выплата жалованья ганзейским чиновникам стала проблемой. Далеко не все отправляли на съезды своих представителей; многие города утратили независимость в борьбе с князьями, другие порвали с Ганзейским союзом из-за религиозных конфликтов в ходе Реформации. В такой ситуации Любек не раз пытался сложить с себя обязанности лидера союза, однако другие ганзейские города неизменно выступали против, понимая, что этот шаг будет означать окончательный распад Ганзы.
Торговле с Россией города, однако, по-прежнему уделяли большое внимание. В ноябре 1617 года на очередном съезде в Любеке было принято постановление: «В течение последних десяти или двенадцати лет, пока в России были беспорядки и шла война со шведами, торговля была прервана. Но теперь заключен мир, а все порты и города, где Ганза раньше имела привилегии, попали частью в шведские, частью в иные руки. Поэтому следует предпринять попытку восстановить торговые сношения».
К тому моменту, однако, значение Ганзейского союза упало настолько, что он не рисковал больше обращаться к царю напрямую, а попросил посредничества своего союзника — Нидерландов. Голландцы в 1618 году направили в Москву рекомендательное письмо. Ганзейцы больше не получали специальных жалованных грамот, они вели торговлю на базе старых привилегий, не соблюдавшихся ни шведами, ни русским. В 1628 году в Любеке было принято решение из-за многочисленных притеснений, которым подвергались в России немецкие купцы, направить царю челобитную. Но и другие, более могущественные нации не добились успеха в борьбе со злоупотреблениями русских таможенников; ганзейцам же это и подавно не удалось.
Представители Любека в Новгороде и Пскове, Томас Фрезе и Генрих Ништедт, оставались на своих постах и в период правления Лжедмитрия. Их отчеты о происходившем в России городской совет Любека отправлял Михаэлю Шиле в Вену. Этот императорский дипломат по заданию Рудольфа II в 1598 году приезжал в Москву, где его с большими почестями принял Борис Годунов. Теперь он собирал точную информацию о происходящем в России. Оба любекских представителя нисколько не сомневались в законности притязаний Лжедмитрия на престол. Узурпатор покровительствовал немцам; во время его короткого правления немецкие купцы смогли неплохо заработать. Но после гибели Лжедмитрия ярость толпы обратилась против всех чужестранцев, и многим немцам, в основном золотых дел мастерам и ювелирам из Аугсбурга, пришлось расстаться с жизнью и имуществом.
Как только порядок в России был восстановлен, ганзейцы вновь появились на русском рынке. Представителям Любека удалось в 1636 году получить от Михаила Федоровича охранную грамоту, которая позволяла им вести торговлю в России при соблюдении существующих законов. Они могли расплачиваться своими талерами, однако им было запрещено чеканить русскую золотую монету. Ганзейцы получили назад свои старые фактории в Новгороде и Пскове; в Москву они могли прибывать лишь группами не больше шести человек за один раз.
В 1651 году Любек отправил в Москву Гуго Шокманна с заданием получить от нового царя подтверждение охранной грамоты. Алексей Михайлович принял его милостиво и удовлетворил его прошение, с той оговоркой, что городской совет Любека должен принять во внимание русские интересы и помогать царю. Возможность оправдать оказанное доверие вскоре представилась.
Вскоре после смерти царя Михаила появился некий Тимошка Анкудинов, выдававший себя за сына царя Василия Шуйского. Он надеялся вступить на престол с помощью иностранцев — султана, польского короля, трансильванского князя Ракоши. Однако ни в Константинополе, ни в Вене, ни в Стокгольме ему не удалось найти желанной помощи. Люди царя Алексея преследовали его повсюду. Из Стокгольма он бежал в Любек. Царь потребовал его выдачи, но Тимошка бежал в Гольштейн. Здесь его нашел любекский купец фон Горн, который добился того, что самозванец был взят под стражу. В Любеке Тимошку посадили на корабль и отправили в Россию, где он по приказу царя был казнен в начале 1654 года после жутких пыток. Фон Горн получил за оказанную услугу право беспошлинно торговать в России в течение восьми лет — при единственном условии, что неуплаченные пошлины не превысят десяти тысяч рублей.
Однако чем лучше становились отношения между Любеком и Москвой, тем более серьезные препятствия любекской торговле стремились создать шведы. Густав Адольф потребовал, чтобы немецкие купцы обязательно заходили в Ревель, в то время как сами они предпочитали Нарву. Наконец король и вовсе запретил кораблям из Любека заходить во второй из названных портов, отклонив все протесты. В дружественной форме Густав Адольф объяснил торговцам из Любека, почему им выгоднее торговать через Ревель: там есть удобная гавань, с этим городом у них с древности хорошие отношения. Шведский король говорил, что заботится о благе немецких купцов, ведь у него есть общий с ними интерес — восстановить торговый путь по Балтике и тем самым уменьшить значение Архангельска. Городской совет Любека, естественно, не поверил сладким речам короля. Ведь как только ганзейский корабль приходил в Ревель или Нарву, ему приходилось платить двойную или даже тройную пошлину, невзирая на все обещания Густава Адольфа. Гамбург и Бремен могли обойти эту преграду, отправляя свои корабли в Архангельск. Любек же был вынужден платить шведские пошлины. Отношения города со Швецией вызвали в конце концов недовольство царя.
В конце XVII века Любек выступал для Петра I посредником в деле вербовки в Европе искусных мастеров и ученых. Карл XII потребовал от города прервать всякие сношения с Россией. Любек был вынужден подчиниться шведам, оставив без внимания российские возражения и начав чинить всевозможные препоны царским агентам. После победы Петра I над шведами городу пришлось горько раскаяться в содеянном. Вторгшийся в Германию во главе русской армии Меншиков получил указание сжечь Любек и Гамбург за их пособничество шведам.
Все усилия дипломатов поначалу остались тщетными. В конце концов, 26 июня 1713 года городской совет Любека заключил с Меншиковым соглашение, которое царь ратифицировал 11 декабря. В соответствии с ним Любек обязался немедленно выплатить князю 5 тысяч дукатов, а царю 33 333 талера в новой бранденбургской и брауншвейгской монете в несколько приемов. За это Меншиков гарантировал жителям Любека свободное плавание по Северному океану, Балтийскому и Северному морям и пообещал приложить усилия к тому, чтобы «любекская торговля, привилегии и свободы в Российской империи, в особенности на немецких дворах в Великом Новгороде и Пскове, а также в Москве были подтверждены царем, а также чтобы торговцы из Любека получили те же свободы, что и другие нации, как то англичане и голландцы, в деле ввоза и вывоза, продажи и покупки товаров, уплаты пошлин и иных иммунитетов, в той же мере, а то и в большей, чтобы названный город смог восстановить свое богатство».
Наряду с Любеком торговлю с Россией вел главным образом Гамбург. Он первым извлек выгоду из привилегий, предоставленных городу на Траве в 1603 году. Уже на следующий год корабли из Гамбурга вошли в порт Архангельска. Царь Михаил Федорович сообщил городскому совету Гамбурга о своем вступлении на престол в особом письме, и с этого момента городская община всеми силами стремилась обеспечить себе специальные торговые привилегии. В мае 1615 года царскую грамоту получили гамбургские купцы Исаак Ален и Якоб Денкер. Еще один выходец из Гамбурга, Марсилий, стал менялой в Москве и пользовался такой репутацией, что царь пожаловал его сыну, Петеру Марсилию, «в награду за верную службу его отца» особую грамоту, полностью освобождавшую этого немецкого торговца от любых налогов в обмен на обязательство снабжать двор галантереей и украшениями всех видов. В 1644 году этот же Петер Марсилий и голландский купец Филемон Акам получили на двадцать лет право добывать железную руду у рек Шексна, Кострома и Волга и во всех других землях российской державы, где посчитали бы нужным. Им позволено было выплавлять железо, изготавливать проволоку, ружейные стволы и прочие изделия и беспошлинно вывозить их. По истечении двадцатилетнего срока они должны были вносить в казну ежегодный оброк в 100 рублей с каждой плавильной печи, а также уплачивать все положенные пошлины. Из числа иностранцев — мастеров и ремесленников — они могли брать себе на службу только самых необходимых, в основном же нанимать русских людей и всему их учить.
Другие выходцы из Гамбурга получили аналогичные привилегии при условии, что они обязуются соблюдать все российские законы (в жалованной грамоте Марсилию этот пункт отсутствовал). Жители Гамбурга, которые отправлялись в Россию на длительный срок и поступали на царскую службу, обязаны были по решению городского совета заблаговременно получать от самодержца разрешение по истечении контракта свободно вернуться на родину. Как показывает пожалованная купцу Давиду Вермолену в 1633 году грамота, все торговцы из Гамбурга находились в юрисдикции посольского приказа.
В 1675 году городской совет Гамбурга потребовал от русских выдачи некого Гассенкруга, который имел большой долг перед купцом Вильде. Московское правительство ответило в следующем году, что Гассенкруг отрицает существование долга и что Вильде должен приехать в Россию, чтобы дело рассмотрел местный суд. В 1682 году наследникам Вильде было вновь предложено появиться в Москве в определенный срок, если они хотят, чтобы их жалоба была рассмотрена. Судя по всему, наследники не воспользовались этим предложением; по крайней мере, в архиве посольского приказа не нашлось больше никаких документов по данному делу.
Городской совет Гамбурга непрерывно получал из Москвы письма с просьбами прислать хороших мастеров всех профессий. Алексей Михайлович приглашал на свою службу опытных полковников, капитанов и лейтенантов. Петр I благоволил жителям Гамбурга и не раз демонстрировал им свое личное расположение. Однако когда в годы Северной войны в городе были напечатаны направленные против него клеветнические листовки, и Гамбург отказался покарать причастных к ним сочинителей и печатников, царь преисполнился сильным гневом и запретил торговать с городом. Бургомистру и городскому совету пришлось просить прощения и пообещать наказать виновных. В письме от 31 мая 1705 года Петр I рекомендовал не ограничиваться высылкой клеветников России, а применить к ним телесные наказания; тех же, кто будет на них доносить, следует награждать деньгами. Городской совет поспешил доложить царю, что одна из газет запрещена на месяц из-за непочтительных выражений в адрес Его Величества. Эта мера, конечно же, не удовлетворила Петра, который вновь и вновь гневался из-за враждебных листовок, появлявшихся в Гамбурге.
В 1708 году в Гамбург приехал с особой миссией князь Борис Иванович Куракин. Его задачей было указать бургомистру на нелояльность, выражавшуюся в том, что шведам было позволено набирать в Гамбурге солдат. Городское правительство оправдывалось тем, что не может ничего предпринять против шведского короля, который является имперским князем и владеет несколькими немецкими провинциями, включая Бремен. Куракин вскоре вынужден был убедиться в справедливости этого высказывания; в 1709 году он спешно бежал из города, чтобы не оказаться в шведском плену. На его место российским послом был назначен немец на царской службе по фамилии Бёттигер, полномочия которого вскоре оказались распространены на весь нижнесаксонский округ. Его задача заключалась в том, чтобы не допустить публикации антироссийской клеветы и докладывать царю о происходящем в Европе.
Меншиков во главе русской армии вынудил подчиниться царю не только Любек, но и Гамбург. Он зачитал бургомистрам длинный список их прегрешений. Наиболее тяжким из них являлся арест русских чиновников и торговых агентов, грабеж русских офицеров и оскорбление российских подданных — к примеру, барона Лёвенвольде. Городской совет, впрочем, знал хороший способ умилостивить Меншикова. 15 июня 1713 года в Вандсбеке отпраздновали примирение; город согласился выплатить компенсацию в 200 тысяч талеров, получив взамен обещание забыть все обиды и вернуть гамбургским торговцам их старые права и привилегии, а также по возможности не размещать русские войска на территории, принадлежавшей городу. 30 апреля 1714 года договор был ратифицирован царем.
Из числа городов, когда-то входивших в состав Ганзы, Меншиков посетил еще и Данциг, игравший большую роль в Северной войне. На протяжении нескольких лет Петр I требовал от города выплатить контрибуцию. Тем не менее, Данцигу удавалось избежать уплаты 300 тысяч талеров, несмотря на все угрозы князя Долгорукого и генерала Брюса. Так продолжалось до тех пор, пока Меншиков, разместивший свою главную квартиру в Мариенвердере, не вызвал туда представителей городского совета. Они могли радоваться хотя бы тому, что контрибуцию удалось снизить до 300 тысяч гульденов. Подписанный 27 октября 1713 года и ратифицированный 30 апреля 1714 года договор был призван восстановить хорошие отношения между Данцигом и Россией. Однако вскоре город вновь навлек на себя гнев Петра, поскольку там были напечатаны неприятные ему листовки. Когда Данциг никак не отреагировал на претензии, маршал Шереметьев и князь Долгорукий опубликовали 29 апреля 1716 года декларацию, объявлявшую город врагом России. Петр I, находившийся в этот момент в Париже, потребовал любым способом наказать Данциг.
В августе 1717 года городской совет и община Гамбурга отправили к царю в Амстердам делегацию, которая должна была воззвать к его милосердию. Посланники, однако, вернулись ни с чем, а Долгорукий получил приказ привести город к повиновению. После этого Данциг прекратил всякие попытки сопротивляться и подписал 30 сентября 1717 года конвенцию, в соответствии с которой обязывался разорвать все отношения со шведами и принять в своей гавани русские военные корабли и каперов. Кроме того, Данциг должен был выплатить 140 тысяч талеров контрибуции. В свою очередь, царь подтверждал все права и привилегии, которыми обладали данцигские торговцы в России.
Старые торговые центры, когда-то столь привлекательные для немецких торговцев, и в новых политических условиях сохраняли свое значение. Не только Любек стремился восстановить старые права в факториях на Волхове и Великой; курфюрст Бранденбурга также хотел обеспечить особые привилегии своим торговцам в Пскове и Смоленске. Через год после заключения Вестфальского мира находившийся в Клеве курфюрст Фридрих Вильгельм решил отправить в Москву посольство с целью попросить у царя разрешения вывозить русский хлеб в свои земли. Эту миссию он поручил чиновнику из Клеве Генриху Рейфу.
В письме Алексею Михайловичу курфюрст заявлял: после восстановления мира в Германии он хочет «во имя большего совершенства дарованного нам Господом счастливого положения дел» укрепить дружбу с иностранными монархами. Рейф должен был попросить царя либо разрешить русским подданным продавать зерно курфюрсту, либо самостоятельно отпускать ему с архангельских хлебных складов определенное количество хлеба по низкой цене в течение четырех или шести лет.
Алексей Михайлович ответил 1 июня 1650 года, что в его государстве последние годы были неурожайными, кроме того, с просьбой разрешить вывоз зерна к нему уже обратились короли Дании и Швеции и правительство Нидерландов. В связи с этим он не может разрешить закупку хлеба в желаемых объемах, однако в знак своей дружбы готов продать со складов в Архангельске пять тысяч четвертей ржи по цене в рубль за четверть. В будущем, если курфюрст пожелает, русские смогут поставлять ему больше и дешевле[64].
Неизвестно, воспользовался ли Фридрих Вильгельм предложением царя и забрал ли зерно из Архангельска. Однако результатом стало установление политических контактов между Бранденбургом и Россией, которые в дальнейшем приобрели большое значение.
Преемник Фридриха Вильгельма, курфюрст Фридрих III, отправил в 1688 году в Москву своего тайного советника Иоганна Рейера фон Хаплица, чтобы объявить царю о вступлении на престол и попытаться заключить с ним торговый договор. Хаплиц попросил разрешить бранденбургским подданным прибывать во все русские порты и торговать товарами во всех городах, в первую очередь в Архангельске, Пскове и Смоленске, а также предоставить им равные права с англичанами и голландцами. Благодаря искусной дипломатии посланнику удалось преодолеть сомнения царского правительства в целесообразности подобного соглашения. В январе 1689 года Хаплиц получил жалованную грамоту, которая стала основой для всех последующих торговых договоров между Россией и Пруссией. В соответствии с ней, бранденбургские купцы могли свободно ввозить свои товары в Архангельск и прибывать по суше в приграничные русские города — Смоленск, Псков и другие. Кроме того, им гарантировалось такое же отношение, «как и подданным других монархий, которые давно торгуют в российской державе». В Москве были так довольны ходом переговоров, что регентша, царевна Софья, в марте 1689 года благодарила курфюрста за присылку «столь честного и мудрого человека».
Когда Петр I в марте 1696 года отправился в свое эпохальное путешествие на Запад, Фридрих III стал первым европейским монархом, приветствовавшим его. Оба правителя встретились в Кенигсберге и договорились об оборонительном и наступательном союзе, который они подписали 10 июня на яхте курфюрста в гавани Пиллау. Вторая статья этого договора была посвящена привилегиям, предоставленным торговцам обеих стран. Русские купцы на условиях уплаты необходимой пошлины могли вести торговлю в Мемеле, Кенигсберге и Берлине, а также проезжать через владения курфюрста в другие немецкие княжества. Бранденбургским купцам, в свою очередь, разрешалось вести торговлю и другие дела в Архангельске, Пскове, Новгороде, Смоленске и Киеве.
Именно в этом договоре, насколько нам известно, Новгород в последний раз упоминается как торговый центр, открытый для немецких купцов. Старый вольный город на Ильмене уже давно утратил свой блеск, Псков и Смоленск опередили его. Основание Петербурга ускорило его дальнейший упадок. В результате войн, голода и пожаров число его жителей сократилось с 400 тысяч до 17 тысяч человек. Торговый центр мирового значения, который ганзейцы когда-то считали источником своего благосостояния, теперь проводил лишь скромную двухнедельную ярмарку.
Все следы «готской» и немецкой факторий давно исчезли. Только в результате кропотливого исследования можно установить, где конкретно они находились. Старые городские архивы погибли. Только благодаря тому, что копии всех писем, которые немецкие купцы со двора Святого Петра направляли в Ригу и Дерпт, отсылались в Ревель, до наших дней дошло множество источников, позволяющих восстановить картину блистательных дней ганзейского могущества. В архиве Ревеля, который пощадили огонь и война, сохранились также копии многих грамот, оригиналы которых находились в других городах и погибли там.
Распад Ганзейского союза в результате внутренних противоречий начался еще в XV веке. Его конец настал в 1630 году, когда Любек, Гамбург и Бремен создали свой отдельный союз. Звезда Ганзы начала закатываться в том самом десятилетии, когда Колумб открыл Америку. Закат стал неминуемым с тех пор, как испанцы и португальцы, голландцы и англичане завоевали господство на море. Старые торговые монополии не могли выдержать натиска новых конкурентов на мировом рынке. Ганзейцы упорно держались за остатки старого, в то время как паруса их соперников наполняли новые идеи.
Признавая мимолетность всего земного, авторы торгового договора 1229 года начали его текст с примечательных слов: «Что создано временем, со временем пройдет».
Имеется в виду Лотарь II Супплинбургский (1125–1137). —
Имеется в виду Свен III (1146–1157). —
Вендским называлось юго-западное побережье Балтики между Гольштейном на западе и Померанией на востоке. —
Имеется в виду Фридрих I Барбаросса (1152–1190). —
Здесь и далее термины «Лифляндия» и «Ливония» используются в соответствии со сложившейся традицией как синонимы, однако первым мы будем обозначать территорию, а вторым — государственное образование. В немецком языке в обоих случаях используется слово «Livland». —
Как писал Сарториус, «происхождение Ганзы объясняется двумя различными, хотя и связанными друг с другом фактами: созданием товариществ немецких торговцев за рубежом и постепенным развитием союзов городов в Германии». Само слово «Ганза» в северо-западной Европе, особенно в Англии, использовалось для обозначения купеческой гильдии, обладавшей определенными правами.
С историей Ганзы читатель может познакомиться в книге:
Немцы до XVII века называли Новгород «Нойгарденом» или «Наугардом». Слово «гарден» («сад») использовалось в те времена также для обозначения крепости, замка или города. В этом плане оно имеет определенное родство с русским «городом» или «градом».
Имеется в виду Ярослав Мудрый. —
Имеется в виду (Рюриково) Городище. —
Не упомянута Вотьская пятина, находившаяся к северо-западу от Новгорода, в междуречье Волхова и Луги. —
В отечественной традиции — Ивановское товарищество. —
Когг — основной тип корабля, использовавшийся в Северной Европе в XII–XIV веках. Применялись как для торговых операций, так и для боевых действий. Короткий, но достаточно широкий корабль с одной мачтой и большим прямым парусом. —
Имеется в виду немецкая миля (около 7,5 км). —
Немецкие названия деревень на Волхове. —
Трактовка этого летописного известия до сих пор вызывает споры среди исследователей. По одной из версий, Хоружка и Новоторжец — переиначенные на русский лад названия шведских городов, по другой — имена русских купцов, участвовавших в стычке на Готланде.
Статья 20 гласила: «Если немец хочет со своим добром переселиться в другой город, то ни князь, не жители Смоленска не вправе его удерживать. Если русский хочет поехать с Готланда в Любек, немцы не вправе ему мешать».
Статья 29 гласила: «Если восковой пуд изменился, эталон лежит в святой церкви на горе, другой же в немецкой церкви; пуд надлежит сравнить с ними и исправить. Тем же правом обладают русские в Риге и на готском берегу». Статья 35: «Немцы дают пуд людям с волока, которые перевозят товары гостей, пока он не придет в негодность. Тогда берется тот, что лежит в немецкой церкви, и по его образцу делается и поверяется новый».
Договор, по всей видимости, был обновлен в связи с угрозой крестового похода против русских. В 1284 году в Смоленске состоялся конфликт между немцем и местным жителем из-за немецкого колокола. Князь Федор Ростиславич с шестью боярами и немецкими купцами решил дело в пользу немца. 18 мая 1284 года смоленский князь написал письмо архиепископу, магистру ордена и городской общине Риги, пообещал заключить соглашение с Ливонией и предоставил рижским и готландским купцам право беспрепятственно приезжать в Смоленск.
Киев был торговым центром южной России. Летом отсюда осуществлялся экспорт главным образом в Грецию, зимой — на север. Новгород занимал такое же положение на севере и держал под контролем почти всю морскую торговлю с Западом, лишь часть которой досталась Пскову. Полоцк и Смоленск контролировали торговлю по Двине, Витебск был промежуточным пунктом между этими двумя городами; западные купцы приезжали сюда зимой.
Старостой не мог быть торговец, имевший долги в своем городе. Неповиновение старосте жестоко каралось, однако и он сам не всегда мог чувствовать себя в безопасности. В 1374 купцы из Дерпта напали на старосту Гартвига Штопинга и убили его.
Русская денежная единица, соответствовавшая дирхему, позднее денарию. —
На готландской печати был изображен овен со знаменем, символом Ганзы была лилия. На городской печати Висбю присутствовали оба эти символа.
Основными статьями экспорта являлись воск, меха, лен, хмель, шкуры, юфть, строительный лес. В урожайные годы вывозился и хлеб. Импорт на севере и западе Руси включал в себя в первую очередь ткани (фламандские, английские, немецкие и польские) и вино. Русские предпочитали красное вино, но на рынке продавались также белое вино, пиво и мед бочками и ведрами. Третьим важным предметом импорта являлась соль, которая ввозилась из Любека через Лифляндию. Кроме того, импортировался хлеб, мясо, соленая рыба и металлы. Из числа последних пользовались спросом в первую очередь железо, медь, олово, латунь, серебро и золото. Все эти товары являлись предметом оптовой торговли. В розницу продавались перчатки, цветная нить, дешевый лен, сера, иголки, четки, пергамент и шафран.
Ссоры между Ливонским орденом и купцами были частым явлением. Рыцари нередко угрожали жизни и имуществу торговцев, на дерзость которых, в свою очередь, жаловались. В 1297 году вице-магистр Бруно пригрозил уничтожить все городские привилегии и арестовать все рижские товары на орденских землях. Рижане жаловались, что орденские братья препятствуют доставке в город хлеба и других продуктов. Об этом Рига сообщала в Любек, прося помощи и совета. В сентябре 1297 года послы Любека, Висбю, Штральзунда и Ростока прибыли, чтобы выступить в роли посредников. Они стали свидетелями кровавых столкновений между рыцарями и рижанами. Конфликт продолжался много лет. 6 января 1299 года Готтфрид, магистр в Ливонии, предоставил Любеку торговые привилегии в Лифляндии и защиту, вне зависимости от возможных распрей между орденом и русскими, язычниками или помощниками (имелся в виду союз Риги с русскими и литовцами, заключенный в 1298 году). Только в 1306 году Рига обязалась разорвать все соглашения, направленные против ордена.
В 1350 году король Магнус потребовал конфисковать имущество всех направлявшихся в Новгород торговцев.
Судя по всему, спор возник из-за обвешивания. Любек попросил датского наместника и городской совет Ревеля защитить немецких торговцев в Новгороде. Ответ гласил: «Мы будем поддерживать Любек во всех честных делах и там, где задеты интересы простого купца». Договор с Александром Невским, его сыном Дмитрием, посадником, тысяцким и всеми новгородцами заключили представитель Ливонии Зиверт, Дитрих из Любека и Холсте от Готланда. Было согласовано, что новгородцы могут беспрепятственно приплывать на «готский берег», а готландцы и немцы — в Новгород. Здесь же была урегулирована проблема весов.
Находились у Гостинополья (Гестефельда).
Вирланд (Вирумаа) — историческая область на северо-востоке современной Эстонии. —
11 ноября. —
В 1453 году королевский наместник на Готланде Олаф Арельсон потребовал возврата двора, лифляндцы попросили его в ответ продлить срок аренды на 10 лет на тех же условиях. В 1457 году Арельсон повторил свое требование.
На съезд в Дерпте в 1402 году прибыли новгородские послы, которые пожаловались на то, что полотна слишком короткие и немецкие купцы обманывают русских при торговле медом, солью и сладкими винами, а также воском и мехами. Города, в свою очередь, выдвинули свои претензии к русским купцам. В итоге было решено, что в Новгороде и Пскове переплавлять серебро имеют право лишь приведенные к присяге мастера, счет будет дважды в год отправляться в Дерпт, дома могут строиться только с разрешения русских. С русскими, которые известны в Новгороде как нарушители договоров и неплательщики долгов, в ганзейских городах будут обходиться соответствующим образом. Собрание в Вальке 29 марта 1405 года постановило проверить все продающееся в Новгороде вино и наказать фальсификаторов.
По старому обычаю, в случае закрытия церкви Святого Петра ключ от нее передавался епископу Дерптскому.
Нобели и оронарды — средневековые немецкие монеты.
Проблемы в торговле начались в 1410 году. Новгородцы ждали прибытия «летних торговцев», но ганзейские города не допустили их прибытия. Только в апреле поступили сведения о заключении в Новгороде больших сделок, и тогда Рига, Ревель и Дерпт решили снять ограничения.
Так, 15 апреля 1436 года немецкий купец писал из Пскова в Дерпт, что сидит уже три недели под арестом и просит добиться его освобождения, прекратив торговлю, в первую очередь соляную.
Уже в 1412 году было издано распоряжение не позволять везти по Неве товары, владелец которых не поклялся, что они не взяты в кредит. В этот период торговля в Новгороде, похоже, становится менее прибыльной. Купцы уменьшили жалование священника церкви Святого Петра, против чего он активно возражал; города на протяжении многих лет пытались решить эту проблему.
Кнехт в данном случае — служащий, выполнявший определенные хозяйственные функции. —
Николай V согласился оставить ордену две трети доходов «ради воссоединение России с католической церковью». Остальное предназначалось для поддержки венгров в борьбе с турками. Однако когда о решении папы стало известно, ключевые события уже произошли.
В 1455 году двор Святого Петра вновь сгорел. Реликвии спас бывший кнехт, торговец Мунштеде из Дерпта. Однако он отказывался их вернуть, заявляя, что удерживает в счет денег, которые должен ему двор. Вообще в этот период постройки двора находились в плохом состоянии — судя по тому, что о необходимости их ремонта упоминается постоянно. В 1431 году говорилось, что церковь обветшала, а дренаж забился.
В 1457 году мы впервые встречаем в Лифляндии торговцев из Нюрнберга, которые собирались торговать с Россией.
В 1434 году лифляндские города приняли решение о том, что ни голландцы, ни зеландцы не имеют права напрямую торговать с русскими. Вендские города приветствовали это решение. Тем сильнее было их разочарование, когда их поставили на одну доску с голландцами.
Данное утверждение является, мягко говоря, серьезным преувеличением. Несмотря на то что отношения Ивана III с братьями были далеко не безоблачными, в темницу попал и закончил там свои дни лишь Андрей Васильевич (Большой). —
Это безрезультатное посольство открывает бесконечный ряд миссий и дипломатических посланий между венским и московским дворами. Царская канцелярия вела детальные протоколы переговоров. Хотя в Смутное время многие из этих записей оказались потеряно, сохранившиеся насчитывают 41 том материалов, которые издавались в России с 1850 года.
Городской совет Любека вручил 5 июня 1489 года Траханиоту послание великому князю, в котором от имени всех 73 городов просил сохранить пожалованные немецким купцам права.
В его свите находилось также несколько греков, которым Любек 15 сентября 1489 года выдал рекомендательные письма в Ревель. Ревельский совет, в свою очередь, снабдил их инструкцией по поводу защиты прав немецких торговцев.
Иван III передал Снупсу датированное 5 января 1493 года письмо Максимилиану, в котором заявлял, что ради них принял гостя радушно, однако не разрешил ему отправиться на Обь из-за опасностей, с которыми сопряжена поездка в эти отдаленные земли. По соображениям безопасности Снупсу также не было позволено отправиться в Польшу или Турцию.
По мнению современных исследователей, в ливонских источниках как силы, так и потери русского войска сильно преувеличены. —
1 июля 1506 года у престарелого Владислава неожиданно родился сын — будущий король Людвиг, павший при Мохаче. Максимилиан признал его право на престол.
6 мая. —
Шнитценпаумер перевел титул «царь и государь всея Руси» как «Божьей милостью император и повелитель всех русских». Эта титулатура сохранилась и в исправленном документе. Впоследствии она дала Петру I основание принять императорский титул.
Договор был подписан 10 марта 1517 года. В 1665 году оригинал документа по приказу курфюрста Фридриха Вильгельма был доставлен из Кенигсберга в Берлин и помещен в Главный государственный архив.
В 1519 году курфюрсты поблагодарили царя за помощь тевтонцам. Василий III в ответ написал курфюрстам, посоветовав им выбрать императором Иоахима Бранденбургского.
Герберштейн побывал в Новгороде в апреле 1517 года. В своих воспоминаниях он писал: «Там у немецких купцов есть склады и церковь римской веры. Они попросили у меня мои сани, на которых я приехал из Аугсбурга. Их они выставили на память в своей церкви».
Рига заявила на ганзейском съезде 19 июня 1525 года: русские, которые раньше приезжали в Новгород, теперь привозили свои товары в маленькие соседние с ганзейскими города. Любек предложил запретить русским проезжать через ганзейские города. Данциг ответил, что русские действительно едут в Антверпен через Польшу, Краков и Бреслау. Эти города, ранее являвшиеся частью Ганзы, следует вновь «привлечь к себе», дабы русские не могли торговать через них.
Среди бумаг Шлитте находился также проект создания русского постоянного представительства при императорском дворе, стоимость этого проекта оценена в 60 400 талеров в год. Герцог Альбрехт Прусский приказал снять копию с бумаг Шлитте, находившихся в распоряжении Ценге. После его смерти эти документы попали в архив в Кенигсберге.
Ландрат — руководитель местного (дворянского) самоуправления в немецких княжествах. —
«Стапельное право» подразумевало, что торговец не мог провезти товар мимо города, не предложив купить его местным жителям. —
Вскоре стала известна как «Московская компания». —
В первую очередь Ивана IV разозлил отказ английской королевы от брака с царем. —
Ниенштедт родился 15 августа 1540 года в графстве Хойя в Вестфалии и в 1554 году приехал в Дерпт, где занялся торговлей. Он часто ездил в Москву и таким образом заложил основу своего будущего благосостояния. В 1571 году он переехал в Ригу, стал гражданином этого города и был в 1583 году против своей воли избран в городской совет. Три года спустя он был вынужден стать бургомистром.
В ходе реформы Максимилиана I Священная Римская империя германской нации была в 1500 году разделена на округа, объединявшие княжества одного региона. Естественно, это слабо ограничивало самостоятельность князей. —
В Любеке Минквиц сообщил о цели своей миссии следующее: он получил задание отправиться в Москву, чтобы помочь установить мир между Швецией и Россией, при этом проследить за соблюдением интересов Империи и Ганзы. Он попросил составить для него список привилегий ганзейских купцов в России, каковой и был ему предоставлен 21 октября 1594 года. Этот документ, однако, попался на глаза ревельским представителям, которые немедленно заявили протест.
В качестве подарков курфюрста царю Рейф привез большой кусок янтаря, шесть янтарных шкатулок для сладостей и другие «красивые вещи, изготовленные из янтаря», а также трех красивых жеребцов, «красиво несущих голову и хорошо объезженных», со всей сбруей.