«Если все прочее сгинет, а он останется — я еще не исчезну из бытия; если же все прочее останется, но не станет его, вселенная для меня обратится в нечто огромное и чужое, и я уже не буду больше ее частью».

«Грозовой перевал» Э. Бронте

Умереть не страшно. Это легко. Жить — гораздо сложнее. Жить… Теперь мне это не грозит. Я закрыла глаза и вздохнула. Последний раз. Представляю, как он завтра будет зол. Хотя, какая разница? Завтра для меня уже не существовало. Или не будет существовать? Какие глупые вопросы приходят в голову. Наверное, совсем не об этом нужно думать перед смертью.

Да.

И мне совсем не страшно. Смерть — это покой. Свобода. Пусть и слабость. Мне плевать.

Это легко…

«Основной тон жизни — это скука,

впечатление чего-то серого».

Ж. и Э. Гонкуры

Снова этот кошмар. Снова я бегу, а ноги совсем не хотят двигаться. Они вязнут в песке, я погружаюсь в мокрую грязь, пытаюсь выбраться. Где-то вдалеке звонит телефон. Это очень важно. Нужно обязательно успеть ответить. Теперь мне не хватает воздуха. Я судорожно пытаюсь набрать как можно больше кислорода. Телефон не перестаёт звонить. Начинает болеть голова. Звонок ещё громче. Ну, возьмите же кто-нибудь трубку! Всё. Я больше не могу. Я задыхаюсь… и открываю глаза.

Это всего лишь сон. Обычный кошмар. Я вздохнула и посмотрела на тумбочку: а вот телефон звонит на самом деле.

Я протянула руку и взяла трубку.

— Да, — получилось как-то неприветливо. Голос после сна был хриплый и низкий.

— Доброе утро, — послышался знакомый баритон, — я тебя разбудил?

— А-а, Кирилл, — голос звучал также грубо, и пришлось откашляться, чтобы можно было продолжить, — да, но всё равно, спасибо.

— За что?

— Ты спас меня от кошмара.

— Не за что. Я вообще-то позвонил напомнить, что заеду за тобой сегодня после обеда. Надеюсь, ты собрала вещи?

— Да, почти.

— Хорошо, — удовлетворённо произнёс мужчина и на минуту замолчал. Видимо, хотел, чтобы я что-нибудь сказала.

Но мне нечего было ответить.

— Тогда до встречи.

— Пока, — выдавила я и, нажав «отбой», вернула телефон на тумбочку.

Сердце колотилось так, будто я только что пробежала стометровку, и непонятно, почему: то ли это отголосок кошмара, то ли моя реакция на голос Кирилла.

И что теперь? Мне-то и по телефону его трудно слышать, а как я буду жить рядом с ним? А его мамаша? Та ещё стерва. Смотрит на меня так, как будто я из её кармана деньги краду и ничуть не смущаюсь. Эти проклятые деньги! Папа, ну зачем ты так со мной? Зачем заставляешь меня делать то, что я не хочу? Я так скучаю без тебя! И злюсь! Твоё проклятое завещание сковывает меня по рукам и ногам! А эти нелепые условия! Чтобы получать деньги, я должна жить вместе с братом и его матерью. Похоже, под конец жизни ты стал терять рассудок!

В двери постучали, и это вывело меня из горьких мыслей.

— Войдите, — ответила я и поднялась с постели.

Это была мама.

— Ты уже встала? — спросила она, входя в комнату, — Я слышала твой голос.

— Да, всё в порядке, — кивнула я, заправляя кровать, — Кирилл звонил.

— Сегодня? — вздохнула мама и устало села в кресло.

Я молча кивнула, пытаясь проглотить комок в горле.

— Может быть, не надо этого делать? Я не хочу, чтобы ты страдала.

— Мам, ну с чего ты взяла? — я постаралась, чтобы голос звучал как можно бодрее.

— Я же не слепая, и вижу, как тебе трудно.

— Нам нужны деньги. Скоро Полина пойдет учиться. И ты знаешь: я не могу отказаться. Это будет предательством по отношению к брату. Так хотел отец.

— А я не хочу, чтобы ты шла на такие жертвы. Я прошу тебя, подумай. Я знаю, что ты любишь Кирилла, — мама смотрела на меня полными надежды глазами.

— Да, — согласилась я, — любить родного брата — это действительно ужасно. Особенно, такой любовью. Хм. Как ты думаешь, отец знал об этом?

— Нет, вряд ли, — покачала головой она, — я не думаю, что он заставил бы тебя так мучиться. Хотя, — тут она пожала плечами, — мне кажется, что перед смертью твой отец сошел с ума.

Я тихо засмеялась:

— Ты знаешь, до твоего прихода я как раз думала об этом.

— Конечно! Нормальный человек никогда бы не поступил так с родной дочерью. Одна мамаша твоего брата чего стоит, — донеслось из коридора, и через минуту в комнате возникла сестра, — Извините, я всё слышала, — виновато произнесла она.

— Ничего, заходи, — я махнула ей рукой.

— Да что это за дурацкие условия, требующие, чтобы ты прожила два года со своим братом и этой злобной ведьмой? Почему твой отец просто не мог разделить все свои деньги между вами? Каждый получил бы то, что хотел. И разошлись, как в море корабли!

— Во всяком случае, нам этого теперь не узнать. Отец умер, а значит и его намерения останутся тайной, — вздохнула я.

Полина подошла ко мне и обняла за шею.

— Сашенька, пожалуйста, не делай этого. Ты ведь не для себя стараешься! — по щекам сестры побежали слёзы.

— Ну, что ты, глупая, не плачь! — успокаивала я её, хотя сама с трудом сдерживалась, чтобы не разреветься, — Всё будет хорошо. Представь, как мы заживём! Всего два года — и ты окончишь школу, а я получу наследство.

Мама подошла и обняла нас. Так мы простояли несколько минут.

— Ну всё, хватит, — сказала я, отстраняясь и вытирая слёзы, — мне ещё нужно кое-что собрать. К тому же, я не в другую страну еду, а всего лишь на другой конец города.

— Но эта Марина Евгеньевна… — поморщилась мама.

— Ничего, — ухмыльнулась я, — мы ещё посмотрим, кто кого.

«Не взыщи, мои признанья грубы,

Ведь они — под стать моей судьбе.

У меня пересыхают губы

От одной лишь мысли о тебе».

Когда мы вошли в дом, мать Кирилла стояла в холле. Она как будто ждала нас: руки скрещены на груди, в глазах — злость и решимость.

— Добрый день, — кивнула я ей.

— Кому как, — хмыкнула она.

— Мама, — отдёрнул её Кирилл, помогая мне снять куртку и вешая её в шкаф.

— А что? — подскочила она к нам, — считаешь, я должна радоваться?

— Мы же с тобой договорились, я тебя просил. У Саши такие же права жить в этом доме, как у тебя или меня. Это была воля отца, — он укоризненно посмотрел на мать.

— Если вам станет легче, — отчетливо выделяя каждое слово, сказала я, — то мне тоже не доставляет особого счастья перспектива видеть вас каждый день. Но если вы всё же хотите получить свои деньги, то нам нужно попытаться как-то сосуществовать. Два года — не маленький срок, и я не собираюсь тратить его на то, чтобы выслушивать ваше недовольство.

Марина Евгеньевна смерила меня ненавидящим взглядом. Ну что ж, это взаимно.

— Идём, — подтолкнул меня Кирилл к лестнице, — я покажу твою комнату.

Я взяла сумку поменьше, оставив Кириллу две другие, и мы поднялись на второй этаж. Я сразу же направилась к своей комнате. Ребёнком я часто оставалась ночевать у папы, поэтому он оборудовал для меня отдельную детскую. Став постарше, я перестала здесь бывать, все выходные мы проводили на нейтральной территории, и теперь я не знаю, что скрывается за дверью комнаты. Как же я давно здесь не была! Последнее, что помню, так это огромную розовую кровать с балдахином и кучу игрушек. Интересно, что там теперь? Я остановилась перед массивной дубовой дверью и посмотрела на молодого мужчину. На мгновение мысли понесли меня совсем не в ту сторону, но я вовремя себя отдёрнула. Он улыбнулся моей любимой улыбкой, от которой по спине побежали мурашки:

— А у тебя хорошая память. Открывай!

Я нажала на ручку, толкнула двери, сделала шаг вперёд и ахнула в изумлении. Это была комната моей мечты: большая кровать стояла возле левой стены, чуть поодаль — огромный шкаф. Возле окна — два кресла и кофейный столик. Рядом с дверью находился письменный стол, над которым висело множество полок. Но самым важным было то, что вся ткань: покрывало, занавески, обивка кресел и даже обои были приятного нежно-голубого цвета, а ковёр лежал ярко-оранжевым пятном. Именно так, как я хотела. Я стояла в оцепенении и не могла пошевелиться.

— Я вспомнил, как однажды ты сказала, что хочешь голубую комнату с оранжевым ковром, и постарался воплотить это в жизнь, — голос брата вывел меня из ступора.

— Э… это невероятно! — заикаясь, произнесла я, — Как ты запомнил? — Я повернулась к мужчине и посмотрела ему в глаза. — Я ведь и сама не помню, когда говорила тебе об этом!

— Тебе не нравиться? — с тревогой спросил он, — если хочешь, мы можем всё переделать.

— Нет, — замотала я головой, — что ты! Спасибо! — Я выдохнула, — большое спасибо.

Кирилл поставил сумки на пол, подошёл ко мне и обнял. Я прижалась к нему и спрятала лицо у него на груди, чтобы он не увидел моих слёз.

— Я хочу, чтобы ты была счастлива. В этом доме. Рядом со мной.

После этих слов, я уже не смогла сдержать слёзы, и из груди стали подниматься сдавленные рыдания. Если бы он знал, о чём говорил! Счастье для меня рядом с ним просто невозможно, и от моего желания оно не зависит. Кирилл прижал меня ещё крепче и стал целовать мои волосы, утешая:

— Ну, хватит. Всё будет хорошо.

От его прикосновений, таких сладких и, в то же время, таких горьких, хотелось рыдать ещё больше. Я отстранилась, вытирая слёзы:

— Прости, устроила тебе тут истерику. Это просто усталость. Неделя была очень тяжёлая, да и сегодняшний переезд…

— Я понимаю, — кивнул он, — и хочу, чтобы ты знала, что во всём можешь на меня положиться.

— Я знаю, — попыталась улыбнуться я, но улыбка получилась какая-то горькая.

— Ну, ладно, — вздохнул он, — разбирайся с вещами, ужин в шесть.

Кирилл вышел, а я посмотрела на часы. Было полчетвёртого. Отлично! Я могу разобрать вещи и ещё успею отдохнуть.

Когда вещи были разобраны и разложены по местам, я легла на кровать и взяла в руки мобильный. Надо сказать маме и сестре, что со мной всё в порядке. Говорить не хотелось, и я, быстро набрав сообщение, нажала кнопку «Отправить».

Как хорошо, что можно побыть одной. Помечтать. Тихо поплакать. Одиночество — порой лучшее общество. Я лежала и думала о будущей жизни, о Кирилле, о сестре, об отце и его завещании… Через несколько минут мысли стали путаться, и я не заметила, как провалилась в небытие.

Я сижу в библиотеке на нашей даче. Напротив меня за столом сидит отец и нежно мне улыбается. Как хорошо! С ним не существует проблем. С ним я в полной безопасности. И мне даже не страшно признаться. Да, я давно задумала это сделать. Я хочу начать, но отец жестом даёт понять, чтобы я не говорила. Он кивает и улыбается.

— Пап, но я должна. Я хочу, чтобы ты знал.

Улыбка исчезает с его лица, и оно в момент становится злым и холодным. Как будто он уже всё знает. Однако я полна решимости довести всё до конца.

— Я люблю его, — упрямо говорю я.

Но отец уже не слушает меня, его глаза смотрят поверх моей головы. Нас кто-то подслушал. Я быстро оборачиваюсь — в дверном проходе стоит Кирилл. Я пытаюсь заглянуть в его глаза, понять, услышал ли он моё признание? Сердце бешено колотится. Я ничего не понимаю. В глазах мужчины столько боли и страдания. Что это значит? Я снова оборачиваюсь к отцу, а он со злостью колотит подставкой для ручек по столу… Каждый удар отзывается в моей голове невыносимой болью, а стук не прекращается.

— Не надо, папа, прошу…

— Саша! Саша!

Я открываю глаза: надо мной стоит Кирилл и трясёт за плечо. Лицо у него встревоженное:

— Саш, просыпайся, уже шесть. Пора ужинать.

— А, — я попыталась сесть, лихорадочно приводя мысли в порядок.

— Я стучал, но ты так крепко спала. Прости, — сказал он и пошёл к двери.

Видимо, это его стук трансформировался во сне в такой образ.

— Всё в порядке. Наоборот, спасибо. Ты уже второй раз за день спасаешь меня от кошмара, — поблагодарила я и поплелась следом за ним в столовую.

Ужин прошел на удивление тихо. Марина Евгеньевна даже не попыталась уколоть меня. Видимо, Кирилл ещё раз провел с ней воспитательную беседу. Однако несколько взглядов, полных ненависти, мне удалось поймать. Ну и пусть.

Приятным моментом вечера была встреча с кухаркой. Это была уже не молодая женщина, которая работала у отца, сколько я себя помню. Я ещё в детстве полюбила её. Мы часто с Кириллом прятались на кухне, где она кормила нас яблочным пирогом. Вся сущность этой женщины излучала тепло и заботу. Своих детей у неё не было, поэтому любовь и ласку она дарила всем окружающим. Даже злая Марина Евгеньевна любила её и, как остальные, называла Ташей. После ужина я зашла к ней и извинилась за то, что не пришла поздороваться, как только приехала.

— Этот переезд так измотал, — объяснила я.

— Ну что ты, Сашенька, я всё понимаю.

Таша мыла посуду и раскладывала её по местам.

— Расскажи мне, — попросила она, — как ты живешь. После смерти Бориса Палыча ты тут и не появлялась.

— А что рассказывать? — пожала я плечами, — я в театре постоянно. Приходится играть в нескольких спектаклях. Времени совсем нет. Но это даже к лучшему. Было легче пережить смерть папы. К тому же, пока он болел, я ведь забросила всю работу. Вот и навёрстывала упущенное.

— Да, да, да, — закивала головой кухарка, — мы здесь тоже тяжело переживали. Кирюша вон ходил как в воду опущенный. Только недавно, как завещание прочитали, так повеселел. Комнату твою ремонтировал. Так радовался, что ты приедешь.

— Радовался? — удивилась я. Мысль о том, что Кирилл долго думал обо мне, сладко кольнула сердце.

— Конечно. Он так скучал по тебе, хотел встретиться, но ты же в работе… А он на все спектакли к тебе ходил.

— Я его не видела, — ошарашено пробормотала я. И слава Богу! Я бы не смогла нормально играть! — пронеслось в голове.

— А он и не хотел тебе показываться, — объяснила женщина и тут же добавила, — только ты не говори, что я тебе рассказала. Хорошо?

— Да, конечно, — заверила я её.

— Он просто любит тебя очень, — нежно произнесла Таша.

Я не хотела отвечать и, поднявшись со стула и пожелав кухарке спокойной ночи, пошла к себе в комнату.

Следующий день, воскресенье, я провела спокойно. Кирилл уехал куда-то по делам, а я сидела в комнате, чтобы не встречаться с его матерью. Завтрак, обед и ужин Таша приносила мне в спальню. Мы разговаривали, и она пыталась уверить меня, что Марина Евгеньевна, в сущности, — хорошая женщина.

— Ага, — зло пробурчала я, допивая кофе, — только где прячется эта сущность?

— Зачем ты так? — укорила меня кухарка, — знаешь, сколько ей пришлось пережить?

Я вскинула брови:

— Например?

— Чего только твой отец стоит!

— А причём здесь он? Он был замечательным отцом!

— Отцом — да. Никто не спорит, — Таша склонила голову на бок и прищурила глаза, — а мужем?

— А мужем? — медленно повторила я.

— Только один пример — ты. Ведь ты родилась, когда он уже был женат, а Кирюше было тогда три года.

— Подумаешь, — фыркнула я, — зато она жила в уюте и богатстве, моей матери было гораздо сложнее. И она простила его и приняла измену. Это было чисто её право. У неё был выбор.

— Твоя мать была не единственной. А Марина Евгеньевна любила твоего отца. Разве ты могла бы терпеть измену любимого?

Я не нашлась, что ответить. Мой любимый не может мне изменять, потому что мы не связаны какими-либо любовными отношениями, какие бывают между мужчиной и женщиной. И никогда не будем ими связаны. Это просто не возможно. Нереально. Противоестественно.

Пока я думала, Таша собрала посуду и вышла из комнаты. Вынырнув из небытия, я подошла к окну. На подъездной дорожке красовалась машина брата. Я повторила это слово про себя несколько раз, надеясь внушить сознанию абсурдность моих чувств. Брат. Брат. Брат. Но почему меня так влечёт к нему? Почему мои душа и тело реагируют на него не как на брата, мы ведь всё детство провели вместе? Почему против всех законов природы я воспринимаю его, как чужого мужчину?

Тут мне на память пришёл рассказ Карамзина «Остров Борнгольм». Помниться, там брат и сестра тоже любили друг друга, но отец разлучил их, и сестру заточил в темницу, которая и находилась на этом острове, а брата оставил на воле, где он пел задушевные песни под гитару, страдая о своей любимой. Да уж. Я закрыла глаза и представила улыбающегося папу. Лучше бы, папочка, ты поступил так же. Но ты словно специально заставил нас жить вместе. А я бы с радостью поменялась местами с героями этого рассказа.

Я ещё раз посмотрела вниз и встретилась взглядом с Кириллом, который стоял возле машины и говорил по мобильному. Он поднял голову и, грустно посмотрев на меня, направился к дому.

Понедельник — день тяжёлый. В этом я сегодня убедилась сполна. Кирилл уехал на работу раньше меня, и мне пришлось завтракать в обществе его матери, которая, воспользовавшись отсутствием моей защиты, наговорила мне кучу гадостей. Я решила никак не реагировать, рассчитывая на то, что из-за полного несопротивления ей надоест шипеть. «Гадюка», — припечатала я в мыслях и вышла во двор.

На улице стояла шикарная машина. Я разозлилась на Кирилла. Неужели нельзя было подобрать что-нибудь поскромнее? Что скажут в театре?

Зато водитель мне очень понравился. Это был мужчина средних лет с добрыми глазами и приятной улыбкой. Он не лез ко мне с разговорами, и всю дорогу до работы мы проехали молча. Меня это вполне устраивало, потому что я не очень-то разговорчивый человек. Просто думать мне нравиться больше. К тому же, я отличалась тем свойством, что никогда не могла выразить свои мысли правильно. То, что в сердце, мозг словами выдаёт не совсем так, как нужно. «Как беден наш язык!», — сказал кто-то из классиков, и я с готовностью подпишусь под этим!

Репетиция в театре прошла удивительно быстро, и после обеда я уже была свободна. Размышляя, чем мне занять время до детского кружка, я сидела в гримёрке и перебирала косметические кисти.

— Санька! — в каморку впорхнула гримёрша, — к тебе там пришли.

— Ко мне? — переспросила я.

— Ну, ты же Волохова Александра? — улыбнулась девушка, — Значит, к тебе. Дядечка какой-то представительный. Он в фойе тебя ждёт.

Я спрыгнула со стола, на котором сидела и выбежала навстречу посетителю. Им оказался наш адвокат и, по совместительству, папин старый друг.

— Дядя Толя? Здравствуйте! — я подошла к нему.

— Здравствуй, Саша! Не ожидала? — улыбнулся он.

Я покачала головой:

— Нет. Тем более, здесь. А почему вы не приехали домой?

— Я выполняю поручение твоего отца.

— Какое поручение? — я ничего не понимала.

Дядя Толя открыл свой кейс и вынул оттуда конверт.

— Вот, — протянул он мне его, — Олег велел передать его тебе, как только ты переедешь жить в его дом.

Я молча взяла конверт в руки и тут же нетерпеливо вскрыла его. Там лежал небольшой лист, на котором аккуратным почерком отца был написан вопрос «Что такое Счастье?». Я повертела лист в руках, убедившись, что больше нигде ничего не написано.

— Что это? — я отдала записку адвокату.

— «Что такое счастье?» — вслух прочитал он и недоумённо пожал плечами, — ничего не понимаю.

— Это всё? — спросила я, — больше отец ничего вам не передавал? Может что-то устно объяснил?

Я была в полной растерянности. Это действительно что-то значит, или сказалась болезнь отца?

— Нет, Саш. Это всё. Я и сам ничего не понимаю.

— Ладно, — пробормотала я, — спасибо.

— Если чем-нибудь могу… — начал адвокат.

— Я знаю, — перебила я его.

Дядя Толя протянул мне руку, с жаром её пожал и, развернувшись на одних каблуках, направился к выходу. Я ещё несколько минут простояла на месте, смотря вслед удаляющемуся мужчине. Интересно, он действительно ничего не знает и является лишь посредником между моим умершим отцом и мной, или всё-таки ему что-то известно. Я вновь посмотрела на клочок бумаги в руке: почему адвокат принёс сообщение в театр, а не домой? Может быть, никто не должен больше об этом знать? Но ведь точных указаний не было. Папа, ну что я должна понять?!

Отрепетировав несколько сцен «Ромео и Джульетты», я отпустила детей пораньше. Они со счастливым видом помчались домой, а я нехотя поплелась к выходу. Мысль о том, что скоро я снова увижу предмет моих страданий, не внушала мне особой радости. На стоянке я нашла свою машину. Рядом с ней курил водитель.

— Домой? — спросил он.

Я кивнула. Люблю немногословных людей. Шофёр выбросил окурок, сел в машину и мы неспеша поехали «домой».

Вспомнив о сестре, я достала из сумочки мобильный телефон и набрала её номер. Подождав несколько гудков, я услышала родной голос:

— Алло?

— Привет! — воскликнула я.

— Приве-ет! — пропела сестра, — я так рада тебя слышать! Как дела?

— Всё нормально. Еду с работы. В шикарной машине, так что завидуй мне, — улыбнулась я в трубку.

— Ничего себе! Кирилл подсуетился? — спросила Полина.

— Ну не его же мамаша!

— Естественно. А какая марка?

— Спроси что-нибудь полегче, — проворчала я. В машинах я никогда не разбиралась, — а как ты? Мама?

— У нас всё хорошо. Я готовлюсь к конкурсу красоты.

— Уверенна, ты победишь! — подбодрила я сестру.

— Если бы тут всё решала внешность, то просто не сомневаюсь, — засмеялась она, — но конкурсанткам придётся отвечать на различные вопросы…

— Не прибедняйся! — оборвала я её, — кстати, хочешь потренироваться?

— В чём?

— Ответь на один вопрос, — предложила я.

— Давай, — согласилась Полина.

— Что такое счастье? — процитировала я папину записку и замерла в ожидании ответа.

— Ну-у, — протянула девушка, — это сложный вопрос. Для каждого счастье значит что-то своё. Для меня, например, это здоровье близких, удачное окончание школы и так далее.

— Нет, — отмахнулась я, — мне нужно определение в абстрактном варианте.

— Саш, я же не философский словарь, — укорила меня сестра.

— Ну, ладно. Спасибо.

— Пожалуйста. Созвонимся.

— Да, пока, — подтвердила я и закрыла крышку телефона.

Теперь я знала, где найду ответ на вопрос.

Приехав домой, я первым делом помчалась в кабинет к отцу. Я влетела в комнату, как фурия. Громко хлопнув дверью, в несколько шагов достигла полки с книгами.

— Так «С», — бормотала я, — это второй том. Первый, — я провела указательным пальцем по ряду с книгами, — вто… А второго тома не было. На его месте зияло пустое пространство. Я в недоумении уставилась на полку.

— СЧАСТЬЕ, — услышала я из другого конца комнаты и обернулась. За письменным столом сидел Кирилл, и в руках он держал нужную мне книгу, — состояние полного, высшего удовлетворения, абсолютного отсутствия желаний, идеал, осуществить который стремятся путем разумного и совместного действия. «Высшее из возможных в мире и являющееся конечной целью наших стремлений физическое благо — это счастье, при объективном условии согласия человека с законами нравственности — это достоинство быть счастливым» (Кант. Критика способности суждения), — прочитал он и поднял глаза на меня. — тебя ведь это интересовало?

Я без сил плюхнулась в рядом стоящее кресло. Похоже, я не одинока.

— Ты тоже получил послание? — догадалась я.

Кирилл молча встал, подошёл к книжной полке и вернул словарь на место.

— Да, — кивнул он и протянул мне точно такой же картонный квадратик, что был и у меня.

— Я ничего не понимаю, — пожала плечами я.

Брат сел на подлокотник моего кресла. Нет. Так не пойдёт. Это слишком опасная близость. Я встала и, подойдя к креслу напротив, облокотилась на его спинку.

— Я тоже, — поджал губы Кирилл. Было видно, что он еле сдерживает улыбку, — но жутко интересно, что хотел этим сказать отец? Зачем нужно было вручать нам две одинаковые записки?

— И самое главное, — добавила я, — что мы должны были из этого понять?

— Что там сказано? — напрягся Кирилл, вспоминая, — состояние абсолютного отсутствия желаний? Это не возможно. Человек не может жить без желаний.

— Правильно, — кивнула я, — счастье — это смерть.

«Как часто человек бывает счастлив

Лишь на пороге вечности. Она

Встает в воспоминаньях очевидцев

Последней вспышкой света перед смертью.» — процитировала я всё того же Шекспира.

— Думаешь, — помедлил мужчина, — отец это хотел нам сказать? Но в чём смысл?

— Согласие человека с законами нравственности, — пробормотала я, игнорирую вопрос.

— Что? — по его скулам заходили желваки, — это ты к чему?

— Для себя, — почти шёпотом произнесла я и попыталась выскочить из кабинета.

Но прошмыгнуть мимо брата не удалось. Он резко дёрнул меня за руку и притянул к себе. В руке что-то хрустнуло, и я ойкнула от боли.

— Прости, — прошептал он и тут же отпустил, — просто не убегай.

Я дотронулась до больной руки, но отходить не стала.

— Как прошёл день? — напряжённо спросил Кирилл.

— Нормально, спасибо за машину, — ответила я.

— Не за что. Надеюсь, тебя устраивает водитель?

Я улыбнулась:

— Да, очень. Прекрасный человек.

Кирилл улыбнулся в ответ. Боже! Ну за что мне эти муки? Я не могу равнодушно смотреть в эти прекрасные тигриные глаза. Голова начала кружиться, ноги — подкашиваться, сердце учащённо забилось. Так, теперь точно пора ретироваться. Я повернулась и пошла к двери.

— Саш! — окликнул меня мужчина, от того, как он произнёс моё имя, побежали мурашки по коже.

Ну что ещё?! Я нетерпеливо посмотрела на него.

— В пятницу вечером ты свободна?

Нет! Пронеслось в голове. Я для тебя всегда занята.

Мысли лихорадочно кружились в голове, вспоминая о планах на пятницу. Однако ничего не находилось. Я была абсолютно свободна.

— Нет, — покачала я головой, — хотела к маме съездить.

Отлично! А я молодец! Быстро выкрутилась!

— Придётся отложить, — пожал плечами Кирилл, — в пятницу у нас открытие нового ресторана, и мы все туда идём.

— Не идти, конечно же, нельзя! — зло бросила я. Ненавижу подобные мероприятия. А, представив, что придётся целый вечер провести с Кириллом и его матерью, при этом сладко всем улыбаясь… Меня передёрнуло.

Кирилл подошел ко мне и обнял за талию. SOS! Сердце помчалось в бешеном ритме. Только бы не покраснеть!

— Не бойся, — нагнулся он над моим ухом, — я буду с тобой.

— Ага, — буркнула я.

Этого-то я и боюсь, пронеслось в мыслях, и я, вырвавшись из объятий, наконец-то выскочила за дверь.

Я заметила, что время перед неприятными событиями мчится со скоростью света. Вот и настал мой смертный час: пришла пятница. Как назло репетиция в театре закончилась рано, и у меня была уйма свободного времени, чтобы как следует подготовиться. Что ж? В дерьмо, так с блеском!

Я открыла шкаф и достала своё новоё платье. Висит оно у меня давно, а вот повода надеть его не было. Платье было нежного кремового цвета и выгодно подчёркивало мой светло-каштановый цвет волос. Коричневая шелковая лента, высоко обхватывающая талию, и лёгкая воздушная ткань делали фигуру красивой и изящной. Волосы я стянула в тугой узел, который затем художественно растрепала, а чёлку сложила набок. Последние штрихи: пудра, тени, тушь, помада — и образ загадочной красавицы готов. Я ещё минут пятнадцать покрутилась возле зеркала, тщательно отрепетировав милую улыбку, а затем пошла вниз.

В гостиной меня уже ждали Кирилл и Марина Евгеньевна. Женщина облачилась в чёрное, глухо закрытое до самого горла платье, а волосы цвета «дикого рассвета», как называл их папа, оставила распущенными. При взгляде на меня, в её глазах отразилась зависть и восхищение. Кушайте, дорогая Марина Евгеньевна, — позлорадствовала я в мыслях, — и лучше, держитесь подальше. Вы явно теряетесь на моём фоне.

Медленно спускаясь по лестнице, я бросила взгляд на её сына и судорожно вцепилась в поручень, чтобы ненароком не споткнуться. Он был неотразим. Греческий бог Аппалон и рядом не стоял с таким красавцем. Безупречность — вот его второе имя. Мужчина был одет в чёрный деловой костюм; рубашка и тонкий галстук были такого же цвета. Его тёмные волосы отливали бронзой, а глаза сияли огоньками восхищения. Неужели оно предназначалось мне? Я ему нравлюсь?..

Не как сестра… Я остановилась на предпоследней ступеньке. На лбу моментально выступила испарина, а кровь бешеным хороводом понеслась по жилам. Почему я поняла это сейчас? Сомнений быть не может. Стоило только посмотреть в его глаза и сложить некоторые воспоминания. Братья никогда не смотрят так на сестёр. В его взгляде не было братской любви. Её никогда там не было! В голове как будто что-то взорвалось, и маленькие осколки тонкими иголками впились мне в виски. Конечно! Он никогда не смотрел на меня как на сестру. Что он чувствовал? Возможно, то же, что и я. Почему я этого не замечала? Да потому, что так было легче жить. Гораздо проще страдать одной и знать, что ты какая-то ненормальная. Но когда и он…

— Ты просто прекрасна, — Кирилл подошел ко мне и протянул руку.

Я инстинктивно отшатнулась.

— Что-то случилось? — лицо его выражало тревогу и настороженность, — ты побледнела.

Я попыталась успокоиться. Так, Саша, глубокий вдох. Вот так. Дыши и улыбайся. Быть может, ты не права, — говорило одно моё Я. Ха, конечно, — противоречило другое, — ты что, дурочка? Разве не видишь, что он смотрит на тебя, как древние люди на своего идола? Только прикажи, и он бросится к твоим ногам, отвешивать покорные поклоны.

Я спустилась с лестницы, так и не взяв его за руку. Кирилл недоумённо на меня посмотрел. Да, я бы тоже удивилась, если бы от меня ни с того ни с сего начали шарахаться.

Всю дорогу до нового ресторана мы ехали молча. Кирилл сидел за рулём, его мать — рядом с водительским креслом, я же устроилась сзади. Из головы не выходили мрачные мысли. Нет. Мне совершенно не доставляло радости моё открытие. Да, ещё брат постоянно смотрел на меня в зеркало заднего вида. Вдруг меня обдало холодным потом. А что, если и он догадался? Что ему мешало? Я, конечно, хорошая актриса, не отрицаю, но рядом с ним я полностью теряю самоконтроль. Всё в нём привлекает меня: тело, лицо, улыбка, глаза, голос, волосы, даже запах!

Я прикусила губу и покачала головой, разозлившись собственным мыслям. Зачем мучить себя? Если бы была хоть малейшая надежда! Но её нет! Сердце болезненно сжалось, а к горлу подступил комок. Папа, что же ты наделал? Я бы сейчас была далеко от него. Он бы не смог мучить меня своим присутствием. Не смог бы мучить своим дурацким желанием держать меня поближе к себе. Он что, мазохист? Неужели ему доставляет удовольствие видеть меня каждый день? Видит Бог, я только и мечтаю, чтобы эти два года прошли как можно быстрее. Я уеду, уеду подальше отсюда, подальше от него. Уеду на край света, если, таковой существует. Господи, самый счастливый день в моей жизни настанет, когда я избавлюсь от этой муки! Но когда я избавлюсь от этой муки? За что мне эти страдания? За что эти страдания ему?

Я снова поймала в зеркале его взгляд. Сомнений быть не может. Как же я раньше не замечала? Где были мои глаза? Он любит меня. Но кому от этого легче?

Всё сложно. Всё очень сложно. Непреодолимо сложно.

«Мы теперь уходим понемногу

В ту страну, где тишь и благодать.

Может быть, и скоро мне в дорогу

Бренные пожитки собирать».

С. Есенин

Новый ресторан удивил меня своей роскошью. Всё было организованно на высшем уровне. Огромное количество гостей и такое же количество внимания с их стороны отвлекли меня от дурных мыслей. Приходилось всем улыбаться и поддерживать беседу. Мужчины бросали на меня заинтересованные и восхищённые взгляды, женщины — удивлённые и завистливые. Мать Кирилла затерялась где-то среди гостей, чему я, признаться, была очень рада, а Кирилл ни на шаг не отходил от меня, бережно придерживая за талию. Меня это очень бесило, и я даже несколько раз пыталась ускользнуть от него, когда он с кем-нибудь разговаривал и терял бдительность. Но долго одной мне оставаться не удавалось: мужчина, казалось, как привидение вырастал из-под земли, и его рука снова оказывалась на моей талии.

— Ну, Кирилл, ты просто лев-собственник, — улыбнулась приятная женщина, жена какого-то партнёра по бизнесу, — никогда не скажешь, что это милое создание — твоя сестра. Скорее, так обращаются с любимой женщиной.

Кирилл улыбнулся, но улыбка получилась какая-то неестественная:

— С любимой сестрой, — ответил он, а его пальцы ещё крепче впились в мою кожу.

Дело плохо, — подумала я, — раз уже посторонние замечают что-то неладное.

— Извините, — пробормотала я и, вырвавшись из цепких объятий, направилась в сторону дамской комнаты.

Я набрала в лёгкие побольше воздуха и с наслаждением выдохнула. Всё. Я больше не могу находиться с ним на такой близости. Я подошла к раковине и открыла холодную воду. Струя бешено вылетела из крана, разбиваясь мелкими каплями о дно раковины. Я смотрела на фонтан брызг, мечтая забраться под душ и смыть с себя его запах, которым успела пропитаться кожа. Я вспомнила крепкие объятья, в которых только что находилась. В животе образовался тугой узел, и меня затошнило от боли. Я не могу. Не могу терпеть эти муки. Человеку позволяет жить надежда, а если этой надежды нет? Её и не может быть! Из глаз потоком вырвались слёзы. Я быстро закрыла кран и спряталась в кабинку. Вдруг кто зайдёт. Слёзы нестихая текли по щекам, безжалостно смывая макияж. Да, уж! Жалкое, наверное зрелище я представляю. Сижу на унитазе в дорогом ресторане и реву в три ручья! Мне стало смешно. Истерический плач смешался с таким же сумасшедшим хохотом. А я… А я и не сдерживалась.

«Минута: минущая: минешь!

Так мимо же, и страсть, и друг!

Да будет выброшено ныне ж –

Что завтра б — вырвано из рук».

М. Цветаева

Успокоилась я где-то через полчаса. Ещё минут пятнадцать понадобилось, чтобы привести себя в порядок, однако красные глаза всё-таки выдавали мой срыв. Надеясь, что никто не будет особо обращать внимание, я, наконец, вышла из уборной. В коридоре, прислонившись к стене, стоял брат. Он явно меня ждал. На мгновение мне захотелось убить его. Он подошёл ко мне и заглянул в глаза:

— Ты плакала?

— Смеялась до слёз, — буркнула я, и это была почти правда.

— Почему? — он с силой тряхнул меня за плечи.

— Руки убери! — приказала я. Мне надоело притворяться, — и будь добр, не прикасайся ко мне!

— Всё дело во мне? — воскликнул он, всё ещё держа меня за плечи, — Скажи! — его глаза горели диким огнём.

Я схватила его руки за запястья и сбросила их с плеч.

— Просто я хочу, чтобы ты держался от меня подальше. Так будет лучше.

Со стороны картина казалась довольно глупой: мы стоим в маленьком пространстве между залом и туалетом и пытаемся как-то объясниться. На мой взгляд, ничего кроме абсурда здесь не было.

— Лучше? Для кого?

— Для меня, — бросила я и попыталась уйти.

Стоило мне ступить несколько шагов вперёд, как Кирилл быстро обогнал меня и прижал к стене. В этот момент мне хотелось раствориться в деревянной перегородке, я вжалась в неё как могла. Я знала, что мне не спастись. Знала, что сейчас произойдёт.

Кирилл склонился надо мной, а я с силой зажмурилась.

— Открой глаза, Саша, — прошептал он.

Его лицо оказалось слишком близко. Как же он красив… слишком красив, чтобы я могла спокойно на него смотреть.

Горячие губы нежно прикоснулись к моим. Кровь прилила к щекам, а дыхание стало прерывистым. Он больше не вжимал меня в стену, наоборот, его руки, обвив мою талию, прижимали меня к груди. Мои пальцы запутались в бронзовых волосах. Я жадно вдыхала пьянящий запах его кожи.

Через несколько секунд его тело напряглось, и он резко отпрянул от меня.

— Прости, — сказал он, в голосе было столько боли и отчаяния. Кирилл отошёл к противоположной стене и с силой стукнул по ней кулаком.

Я уставилась в пол.

— Ты не виноват.

Конечно, потому что виноваты мы оба.

— Не виноват? — закричал он, — Саша, мы брат и сестра! Что нам делать? Я не могу жить без тебя! Я люблю тебя! Неужели ты не видишь?

Я молчала. Что я могла ответить? Вижу. Но кому от этого легче?

— Пожалуйста, скажи что-нибудь, — прошептал он.

— Ты чудовище, — медленно произнесла я, подняв глаза на мужчину.

Прекрасное лицо исказила гримаса боли. Да, я знала, что ему больно. Я даже знала, что он чувствует, потому что то же самое чувствовала и сама. Сердце сжалось от боли, которую я причиняла нам обоим. Но другого выхода нет и быть не может. Я быстро развернулась и вышла в зал. Миновав всех гостей, я схватила в гардеробе пальто, поймала такси и поехала домой. По проносящимся за окном зданиям, я понимала, что едем мы достаточно быстро. Однако мне казалось, что время застыло: секунды казались часами. «Ты чудовище!» — звучал в голове собственный голос. Я закрыла глаза. Волны страшной боли накрывали меня с головой. Дышать становилось всё труднее. Внезапно решение пришло само собой. Да, я придумала выход из ситуации.

— Приехали! — вырвал меня из забвения голос водителя.

Я вручила ему деньги и поплелась в дом. Сил не было вообще.

— Вы уже приехали? — выбежала мне навстречу Таша и, увидев меня одну с тревогой спросила, — что случилось?

— Ничего, — отмахнулась я, — просто голова разболелась. Где аптечка?

— В гостиной, я сейчас принесу тебе обезболивающее.

Я остановила её:

— Не надо. Я сама. Приму что-нибудь и лягу спать.

— Ну, хорошо. Если я понадоблюсь — позови.

Я безмолвно кивнула и направилась в гостиную.

Взяв коробку с лекарствами, я поднялась к себе. Если я умру, никому не придётся страдать. Деньги автоматически переходят к законным наследникам, моя же часть отойдёт сестре и маме. Лучше и быть не может. Я на минуту задумалась о родных. Как они это переживут? Хотя, пора побыть эгоисткой! Я всё время думаю об окружающих. Хватит!..

Умереть ведь не страшно. Это легко. Жить — гораздо сложнее. Жить… Теперь мне это не грозит. Я закрыла глаза и вздохнула. Последний раз. Представляю, как он завтра будет зол. Хотя, какая разница? Завтра для меня уже не существовало. Или не будет существовать? Какие глупые вопросы приходят в голову. Стоит жизнь того, чтобы жить, или нет — это единственно серьезный вопрос.

Мне совсем не страшно. Смерть — это покой. Свобода. Пусть и слабость. Мне плевать.

Я закрыла глаза и погрузилась в вечность…

Первое, что я увидела, — это было лицо жены моего отца. Так, значит я в Аду. Ах, да! Самоубийцы же в Рай и не попадают! Стоп, стоп, стоп. А она что здесь делает? Она ведь жива. Ну, или была жива. Получается, либо я ещё на земле, либо она тоже труп. Лучше, наверное, спросить у неё. Я попыталась задать вопрос, но язык почему-то отказывался подчиняться. Марина Евгеньевна посмотрела на меня:

— Саша? Как ты себя чувствуешь?

— Где я? — с трудом пролепетала я.

— Ты в больнице, — ответила она, — ты пыталась покончить с собой. Зачем? Ты представляешь, что могло случиться?

Конечно представляю, — подумала я, — если я это сделала, значит это было моё решение. Я ничего не делаю просто так. Но объяснять мне ей это совсем не хотелось.

— Ты и представить не можешь, — продолжила она, — что происходило с моим сыном! Он был готов за тобой в гроб! Ты о нём подумала?

— О нём я прежде всего и думала, — сказала я.

В этот момент в палату вошла медсестра:

— Ну, что? — улыбнулась она, — очнулись? Как себя чувствуете?

— А как может чувствовать себя несостоявшийся труп? — вопросом на вопрос ответила я.

Медсестра смутилась и ничего не ответила. Она покрутила что-то на капельнице, и мне отчаянно захотелось спать. Уже проваливаясь в царство Морфея, я, словно как из глухой стены, услышала голос Марины Евгеньевны:

— Она будет спать?

— Да, — сказали ей, — вы пока лучше идите домой.

Открыв глаза, я снова увидела её. Эй, аллё, кто-нибудь! А заставку можно поменять? А то меня уже от неё тошнит!

— Зачем вы здесь? — спросила я. В этот раз мне было гораздо лучше, и язык слушался, членораздельно произнося все звуки.

— Я волнуюсь за тебя, — ответила она, — твоя жизнь — залог жизни моего сына.

— А-а-а, — протянула я, — очень мило.

— Скажи спасибо, — рявкнула она, — что мы не сообщили об этой выходке твоей семье. Кирилл сказал твоей матери, что ты уехала на строчные гастроли с театром!

— Спасибо, — скривилась я, хотя действительно была благодарна. Маме в самом деле лучше не знать о моей «выходке».

Марина Евгеньевна подошла к окну и стала ко мне спиной.

— Если бы ты знала, как я тебя ненавижу, — прошипела она, — будь ты проклята, будь проклята твоя мать!

Она резко развернулась и посмотрела мне в глаза. Сколько там было ненависти… и отчаяния.

— От вас одни страдания! Сначала твой отец! За что? Я ведь так любила его! Потом ты!

— Что я?

— Что ты? Она ещё спрашивает! Мой сын любит тебя! Любит, хотя и не должен! Это просто какая-то насмешка судьбы! Ты видела его страдания? А я видела! День за днём он думал только о тебе, боготворил всё, что связано с тобой! А ты бросила его! Думаешь, покончив с собой, ты решила свою судьбу? Ошибаешься! Ты подписала смертный приговор ему! — кричала она.

Ну, нет! Хватит! Больше я это слушать не намерена. Я приподнялась на подушках и, приняв сносное вертикальное положение, повернулась лицом к женщине.

— Ладно, — вздохнула я, — вы хотите правду? Вы её получите! Да, я знаю, что Кирилл любит меня не как сестру. Но почему вы думаете я старалась всё время его избегать? Считаете, что мне доставил удовольствие переезд в ваш дом? Да сто лет бы меня там не было! А умереть я хотела от хорошей жизни? — голос сорвался на крик, — знайте, я решила умереть, чтобы разорвать эту петлю. Петлю, которая душила не только его, но и меня! Потому что… — я набрала в лёгкие побольше воздуха, — потому что я тоже его люблю! Люблю больше всех на свете! Не как брата!

На лице женщины отразился ужас.

Вскоре он отразился и на моём лице, когда у входа в палату я увидела его. Совсем как в том кошмарном сне. Он всё слышал…

— Ну всё, с меня хватит! — женщина сорвала с плеч белый халат и пулей выскочила за дверь.

Кирилл всё ещё стоял у входа переминаясь с ноги на ногу.

Я тяжело вздохнула и молча уставилась в пол.

— Как ты себя чувствуешь? — он подошёл ко мне и сел на больничную койку.

— Уже хорошо, — ответила я, не осмелившись поднять глаза.

— Значит, — произнёс он, — всё это…

— Прости, — прошептала я, — я тоже чудовище.

— Не говори так! — воскликнул он, — разве мы виноваты? Ты сама мне это сказала.

— А кто виноват?

— Вечный вопрос, — грустно улыбнулся Кирилл.

Выписали меня быстро, и Кирилл отвёз горе самоубийцу домой. Пока я валялась в постели, приходя в себя, Таша рассказала, что произошло в тот роковой вечер: сразу после меня вернулись Кирилл и его мать. Он поднялся ко мне, хотел поговорить, но дверь была заперта, и я не отзывалась. Тогда он выломал её и, увидев кучу пустых коробок от лекарств, вызвал скорую. Одним рассказом Таша не ограничилась. Она отругала меня, как провинившуюся школьницу. Плохо, наверное, но своей вины я так и не почувствовала. Я лишь жалела, что воплотить идею в жизнь, а, скорее, в смерть мне не удалось. Кирилл ко мне не заходил, чему я, признаться, была очень рада. Чем меньше я его видела, тем лучше.

Я медленно накручивала спагетти на вилку. Уже, наверное, минут десять я сидела за столом как зомби. В последнее время, я вообще превратилась в робота, у которого забыли поменять батарейки. Меня уволили из театра. А мне плевать. Я больше туда не хочу. Актёру нужно отдавать чувства. А если отдавать нечего? Почти месяц я слонялась по дому, ничего не делая. Меня никто не трогал, просто смотрели как на сумасшедшую. Кирилл всё ещё чувствовал боль, мои же страдания трансформировались в пустоту. Я больше не чувствовала ничего. Ничего не хотела, ничего не просила, ни о чём не мечтала. Все мои мечты были неосуществимы. Такие они и должны быть, раз они мечты. Но ведь каждый человек имеет хотя бы слабую надежду на их осуществление. Мне же слово «надежда» было незнакомо.

— Саша, хватит заниматься ерундой! Ешь! — приказала мне Марина Евгеньевна. Кирилл предостерегающе посмотрел на мать:

— Не трогай её, — сказал он, — пусть делает, что хочет.

Он всегда меня защищал. Моя стена. Самый любимый человек в мире. Любимый и не мой.

Я отодвинула стул и вышла из-за стола. Не буду портить ей аппетит своим видом.

— Ну, вот, — крикнул мужчина и с размаху швырнул вилку на стол, — ты этого добивалась? — обратился он к матери, а затем в несколько шагов пересёк комнату, схватил меня за руку и потащил к выходу.

— Мы куда? — слабо сопротивляясь, спросила я.

— Поужинаем в ресторане, — ответил он, подавая мне пальто.

— Постойте, — выбежала вслед за нами из столовой женщина, — я же не это совсем хотела.

— А что ты хотела? Ты постоянно донимаешь её, постоянно тебя что-то не устраивает! — Кирилл помог мне застегнуться. Да, я совершенно разучилась что-либо делать, — разве ты не видишь, что она страдает?

— А ты разве не страдаешь? — не ответила мать.

— Да, — подтвердил Кирилл, — мы виноваты, хоть и без вины, и мы расплачиваемся за это. Почему ты не можешь нас понять?

— Я понимаю, — вздохнула женщина, — поэтому не уходите. Я всё вам расскажу.

Я посмотрела на неё. На лице читалось раскаяние, а в глазах — решимость.

— Что ты можешь нам рассказать? — спросил Кирилл и уже потащил меня к выходу.

— Постой, — сказала я и вырвала у него свою руку, — я хочу послушать. Она ничего не будет говорить просто так, значит, это что-то важное.

Мы снова разделись и перешли в гостиную. Кирилл сел в кресло возле камина, а я устроилась на диване. Марина Евгеньевна на минуту вышла, а назад вернулась с конвертом в руках.

— Я долго носила это в себе, — начала она, глубоко вздохнув, — не знаю, простите ли вы меня в конце этой истории, но, тем не менее, я расскажу вам её.

— В этом конверте, — протянула она послание сыну, — письмо вашего отца. Вам письмо. Оно было в словаре на странице с определением о счастье. Он хотел, чтобы кто-нибудь из вас его нашёл. Вы давно уже должны были всё знать, но я думала, что ваша любовь это блажь, и она пройдёт. Но, видимо, я ошибалась, а Олег был прав. Я больше не хочу, чтобы вы страдали. Читайте, — сказав это, она отошла к окну и села возле него в кресло.

Кирилл нетерпеливо разорвал конверт и стал читать:

— Дорогие мои дети, не знаю, кто первый из вас найдёт это письмо, но уверен, что читать вы будете его вместе. Я не смог сказать вам при жизни. Да, я слабый, и мне не хватило духу признаться. И ещё я прошу вас не осуждать Марину, когда вы всё узнаете. Эта тайна была не только её, но и моя. Вероятно, вы бы никогда ничего не узнали, если бы не сложившиеся обстоятельства. Я поздно заметил, что вы любите друг друга. Удивлены? — прочитал Кирилл и поднял на меня глаза. Я не знаю, что в этот момент выражало моё лицо, но я была в шоке. Значит, он знал! Но как он мог тогда обречь нас на страдания, заставить жить вместе?

— Читай! — нетерпеливо приказала я Кириллу.

Он снова склонился над письмом и продолжил:

— И теперь, когда я умираю, когда нет ни единой надежды на моё выздоровление, единственное, что я хочу, так это то, чтобы мои дети были счастливы.

Неужели он видел надежду на счастье? — подумала я.

— Вы мучаетесь мыслью о том, почему любите друг друга, почему природа могла так ошибиться? Но здесь нет её ошибки. И ваше чувство нормально и объяснимо, потому что… — Кирилл замолчал, а его глаза, казалось, вылетят из орбит.

Я молнией метнулась к мужчине и вырвала лист из его рук.

— Бла бла бла… — я пыталась найти место, где Кирилл остановился, — нормально и объяснимо, потому что вы не брат и сестра. Биологически вы друг другу чужие люди, — прочитала я и замолчала.

Кто-нибудь знает, что такое «конец света»? Я думаю, что-то подобное я только что испытала. Сначала меня оглушили, а затем перед глазами встала тёмная пелена. Воздух! Где воздух? Мне отчаянно стало не хватать кислорода. Ноги подкосились, и я со всего размаха рухнула на диван. Письмо выпало из рук. Мысли пошли вразброд, и я никак не могла собрать их в кучу. Волны боли и отчаяния смешались с ещё неосознанным счастьем и накрывали меня с головой.

— Саша? С тобой всё в порядке? — я очнулась и увидела Кирилла. Он сидел рядом со мной на диване и гладил меня по голове.

Я кивнула, не до конца соображая, что же всё-таки происходит.

Мужчина поднял письмо:

— Читать дальше? — и, не дождавшись ответа, продолжил, — я очень вас люблю! Вы навсегда останетесь для меня моими родными детьми! Но уходя от вас туда, откуда уже не вернусь, хочу, чтобы вы любили, и в своей любви были счастливы. Сашенька, моя любимая доченька, прости, что не смог тебе сказать, прости, что не был с тобой всегда, как должен был быть настоящий отец! Простите меня, дети!

История эта проста, но она причинила вам много боли. Могу сказать только, что Саша — действительно моя родная дочь. Биологически, я её отец. А вот с Мариной я познакомился, когда Кириллу было полтора месяца. Не буду расписывать вам подробности этой истории. Если захотите, спросите у Марины. Но знайте, что я никогда не делал различия между вами и любил вас одинаково, обоих. Будьте счастливы. Люблю вас.

Ваш отец.

Только теперь до меня дошел смысл выражения «как громом пораженный». Думаю, Кирилл чувствовал тоже самое.

— Это не сон? — прошептал он.

— Надеюсь, что нет, — ответила я.

Мужчина повернулся ко мне и, взяв за руку, посмотрел в глаза:

— Что ты чувствуешь? — спросил он.

Я прислушалась к своим, ещё непонятным ощущения:

— Наверное, я счастлива.

— А почему тогда плачешь? — он провёл тыльной стороной ладони по моей щеке.

Я даже не заметила слёз на своём лице!

— Ты меня ненавидишь? — с болью в голосе спросил он.

Я задохнулась от возмущения. Что за вопрос? За что?

— За что? — повторила я вслух.

— Я украл у тебя отца, деньги…

Меньше всего я ожидала от него такой реакции. Я закрыла ему рот ладонью:

— Ты такой дурак, — прошептала я, — разве об этом сейчас нужно думать.

Я обняла Кирилла и что есть силы прижалась к его груди. Неужели теперь мы можем быть счастливы? Неужели всё это возможно? Разве такое бывает? Рыдания, давно мучившие меня, вырвались наружу. Сколько раз я плакала за последнее время? Я и со счёта сбилась. Но эти слёзы — слёзы долгожданного облегчения!

Кирилл смотрел на меня с нежностью. Любимый (теперь я могла называть его так без мук совести) улыбался, а я любовалась этой улыбкой, и ничто в мире для нас теперь не существовало. Наверно, это показатель моей поверхностной и неглубокой натуры, замечать такое, когда нужно было обдумать столько всего важного, но его улыбка, действовала на меня все так же ошеломляюще. Он был так прекрасен, что трудно было думать о чем-то другом, когда он был рядом, трудно сконцентрироваться на поступившей информации. Мы просто приняли её.

— Простите меня, — послышался голос из противоположного угла комнаты.

Мать Кирилла. Она вернула нас с небес на землю. Мы оторвались друг от друга и посмотрели на неё.

— Простите, — повторила она, — я не хотела, чтобы вы прочли это письмо, поэтому спрятала его.

— Ты хоть представляешь, что ты чуть не наделала? Если бы не ты, мы бы давно уже были счастливы! — Кирилл сжал руки в кулаки, отчего костяшки его пальцев побелели.

— Не надо, — я накрыла его руки своими. Я была в такой эйфории, что готова была простить кого угодно! — Всё ведь хорошо.

— Хорошо? — повернулся он ко мне, — ты чуть не погибла! А посмотри на себя сейчас! Ты превратилась в привидение. Всего этого могло бы и не быть. Если бы не моя мать!

Да уж, выгляжу я теперь, действительно, не очень. Но ведь это легко исправить!

— Ты прав, — кивнула я, — этого могло и не быть. Мы бы и дальше страдали от невозможности нашего чувства. Если бы не твоя мать! Спасибо, — последнее слово было адресовано ей.

Она с благодарностью во взгляде кивнула и вышла. Она знала, что нам с её сыном многое предстоит обсудить.

— Ну, может вы всё-таки останетесь, — наверное, в тысячу первый раз повторила я.

Мать Кирилла была непреклонна. Она твёрдо решила уехать жить к сестре в соседний город. И дело не в наших с ней отношениях, наоборот, за эти два года, что мы прожили вместе, мы поняли и простили друг другу многое. Объяснение произошло неожиданно и быстро. Марина Евгеньевна рассказала сыну всю свою историю, и я, как женщина, поняла её, а вот Кирилла долго пришлось уговаривать помириться с матерью. Но, как это и бывает после страшной грозы, наступил полный штиль.

— Берегите себя, — женщина обняла нас с Кириллом, — и не забывайте приезжать ко мне в гости.

— Хорошо, не волнуйся, мам, — улыбнулся Кирилл и помог загрузить чемоданы матери в такси.

Марина Евгеньевна решительно зашагала к машине, но затем резко повернулась:

— Мы с твоей матерью, — обратилась она ко мне, — ещё не договорились, как будем делить внука. Но у неё есть привилегии: она живёт ближе к вам, поэтому для неё выделим будни, а для меня — выходные. Думаю, она не будет против.

— А мы, что? Здесь ни при чём? Ничего, что мы его родители? — вскинул брови Кирилл, — к тому же, он ещё не родился.

— Это не за горами, — кивнула на мой живот свекровь.

Кирилл положил мне руку на талию и покрепче прижал к себе.

— Я позвоню, — сказал он матери, — когда всё начнётся.

Она кивнула и села в машину.

— До свидания, — помахали мы ей.

Через минуту машина уже скрылась за поворотом.

Мы с Кириллом медленно зашагали в сторону дома. Было немного грустно, но это была лёгкая грусть. На улице стоял октябрь — моя любимая золотая осень.

— Не замёрзла? — поинтересовался он.

Я молча покачала головой. Говорить мне совершенно не хотелось. Словами ведь не всегда выразишь то, что на сердце. Я больше люблю молчать. Тем более, с самым дорогим человеком на земле разговоры и не были нужны. Одно я знала точно: Счастье — это не сухое определение в философском словаре. Кирилл на мгновенье отпустил меня и открыл двери в дом. Я улыбнулась ему и шагнула за порог. Счастье было во мне, рядом со мной и впереди меня…

2009 г.