Гляйз собрался взорвать железнодорожные пути, необходимо выслать зенитное орудие. А мы еле-еле тащимся по пескам.

Около полудня доезжаем до еще одного колхоза, там обзаводимся молоком, умываемся и едим.

Хотя батальон должен был последовать за нами, он почему-то до сих пор торчит у канала. Согласно сведениям, полученным от местных жителей, примерно в 15 километрах находится мост через Терек.

Едем в указанном направлении и останавливаемся у перекрестка. Здесь начинается крутой спуск, видна железная дорога, до нее километра 3–4.

Ваак и Вестфельд вылезают, идут на наблюдательный пункт, откуда изучают обстановку. Все данные тут же передаем по рации.

Непрерывно курсируют грузовики и другая техника.

Горючего у нас в обрез, далеко ехать не можем, поэтому елозим вдоль сопок. Между тем уже 16 часов, и по радио поступает приказ о возвращении.

Кратчайшим путем едем назад, постепенно темнеет.

Возле Мекенской видны воронки от бомб.

Когда мы подъезжаем к каналу неподалеку от Николаевской, уже совсем темно.

Мы страшно рады вернуться в батальон. Остается лишь найти свою роту. Оказывается, она расположилась более чем в 10 километрах у канала.

Через каждые 150 метров стоит наш грузовик. Иногда проезжаем мимо стрелков-мотоциклистов. Тьма кромешная, ничего не стоит на кого-нибудь напороться. Поэтому ехать приходится осторожно. Иногда русские выстреливают осветительные ракеты, и в эти краткие мгновения можно хоть как-то сориентироваться. В небе неумолчный гул — русские бомбардировщики.

В Мекенской они натворили дел. До сих пор оттуда доносятся звуки разрывов, если судить по ним — сбрасывают тяжелые бомбы. Все небо в осветительных ракетах.

До полевой кухни приходится топать целый километр. Ничего не поделаешь — не сидеть же без еды и довольствия. Доволен, когда наконец возвращаюсь.

Поев, сразу же заваливаемся спать — Вальтер с Гейнцем прямо в машине, мы с Эрихом на матушке-земле под бронемашиной.

Очередное фронтовое воскресенье. В 5 утра подъем, сегодня хоть и выходной день, но для нас рабочий. После еды мы — Вальтер, Гейнц и Эрих — чиним тормоза, потом я варю яйца, срубаю веток для маскировки и драю орудие.

Сегодня русских бомбардировщиков относительно немного, скорее всего, орудуют где-то еще.

В 16 часов мы вместе с Таузендом едем около километра заправиться. Бензина выдали из расчета всего 20 литров на машину. Я сразу же соображаю, что завтра с утра придется заливать полный бак. Заезжаем на полевую кухню, получаем довольствие. Хлеб успел не только зачерстветь, но и заплесневеть.

Когда возвращаюсь, вижу, что все трое до сих пор колдуют над тормозами. Начинается дождь, постепенно темнеет. Тормоза все же удалось подладить, колеса снова на месте. Есть приходится в темноте прямо на траве, нащупывая еду.

Ставим с Гейнцем палатку на четверых человек, и тут нам сообщают, что завтра снова предстоит ехать в разведку.

Вчера лейтенант Грисхайм вынужден был оставить возле станицы Червонной машину Зондермана — полетела кулиса. Но оружие с бронемашины, разумеется, сняли.

Командир роты вне себя от бешенства, Грисхайм даже ни разу не выстрелил, хотя местность была занята противником.

В 3.30 часовой охранения поднял нас. Еще не рассвело.

Мы быстро снимаем палатку, укладываемся и едем заправляться. Я приношу кофе. Заправившись, едем вдоль канала, проезжаем 6 километров до КП батальона.

Там нам приходится ждать прибытия оберфельдфебеля Эртеля. Пока ставим машину в кусты неподалеку от канала. Я тут же ложусь досыпать.

От комаров нет спасения — надеваю на голову сетку от мошкары и еще натягиваю поверх одеяло.

Около 6 утра команда: «Приготовиться к маршу!»

В машине меня ждет почта.

Нам поставлена следующая задача:

- по прибытии в Николаевскую установить связь с взводом Хильски, атакованным с двух сторон;

- после этого следовать дальше до Червонной.

Едем по дороге вдоль канала и железнодорожной линии к станции.

Этот маршрут мы уже успели выучить чуть ли не наизусть. Ориентируемся и в станице.

Объехали почти все вокруг — присутствия врага не обнаружено.

Не обнаружили мы и Хильски. О чем и докладываем по рации, остановившись на углу улиц.

В этот момент над нами пронеслись на бреющем русские бипланы.

Тут появляется наша «рама» — двухфюзеляжник, с неба доносится тарахтенье пулеметов — два русских биплана пристроились в хвост нашему самолету. Исход единоборства мы уже не видим, потому что едем дальше — на окраине села мы заметили бронепоезд русских.

Теперь во что бы то ни стало прочь из этой станицы. Перебравшись за железнодорожную линию в степи, обнаруживаем взвод Хильски и пять бронетранспортеров. Устанавливаем связь и узнаем следующее: вчера обер-лейтенант Рот на двух мотоциклах сумел пробраться мимо русских танкистов и взорвать железнодорожное полотно.

Правда, сам он еле ноги унес — русские прострелили ему оба колеса.

С утра Хильски побывал в Николаевской, туда пожаловали 40 человек русских, по-видимому, в поддержку их танковому взводу, охранявшему этот участок.

Русские с двух сторон атаковали Хильски, и он вынужден был отойти, лишился одного колеса, и один боец из его взвода до сих пор считается пропавшим без вести.

Поступает радиодонесение из штаба батальона — нам предстоит связаться с артиллеристами, они расположились дальше в степи, и передать им приказ уничтожить бронепоезд русских.

Мы трогаемся с места, и вскоре позади загремели выстрелы. Не по нашу ли душу?

Вдали видим, как движется наша артиллерия, и едем прямо на них. В их распоряжении 2 орудия и 5 бронетранспортеров. Они направляются к своим прежним позициям — со стороны Терека им обеспечивается огневое прикрытие.

Едем дальше и встречаем телеги с женщинами, они угощают нас огромными гроздьями винограда.

Дальше приходится пробираться через колючки, мы уже были здесь однажды. Останавливаемся долить в баки бензин из запасных канистр.

Останавливаемся в небольшом селе, получаем там молоко, яйца и помидоры. Едем дальше. Местность приобретает холмистый характер. Перед нами станица Червонная, с двумя большими церквями, а за ней поднимаются горы Кавказа.

Прячась в балках, осторожно подбираемся к станице.

Когда въезжаем в село, нервы на пределе. Я неотрывно гляжу в прицел, ноги на педалях спуска орудия и пулемета.

В умеренном темпе минуем улицы. Время близится к полудню. Кое-где в садах замечаем русских солдат — они явно здесь на постое. Картина почти идиллическая. Сворачиваем на другую улицу.

Навстречу галопом проносятся несколько всадников.

Доезжаем почти до самой восточной окраины села и оказываемся почти вплотную к Тереку, разворачиваемся и возвращаемся. И снова приходится петлять по улицам. Слышу команду водителя: «Башню на 3 часа!» Нашу первую машину обстреляли справа.

Я пытаюсь перевести башню в нужное положение, но не успеваю — мой водитель резко сворачивает влево и, поддав газу, уносится прочь.

Вестфельд, высунувшись из башни, пару раз пальнул из пистолета. А нас, оказывается, обстреляли из танкового пулемета и еще огня добавили несколько солдат из своих карабинов.

Выезжаем из села и скрываемся из зоны досягаемости. Останавливаемся только в степи. В мою машину с левой стороны угодила пуля русского карабина. Ерунда, царапина, только краску чуть содрало, а на броне ни вмятинки.

Решаем малость передохнуть, потом возвращаемся. Снова следуем вдоль железной дороги, проезжаем, наверное, километра 4 и примерно в 800 метрах впереди замечаем четыре русских грузовика. Увы, но открывать огонь нам запрещено, и мы отправляемся восвояси, сбиваемся с дороги и прибываем к своим в батальон уже в 19 часов, когда почти стемнело. Там пока и остаемся.

На нашей машине едем 6 километров за довольствием. Тьма кромешная, приходится всецело полагаться на слух.

Один раз едва не сбили мотоциклиста.

В небе гудят бомбардировщики, время от времени совсем недалеко гремят разрывы бомб.

Но нам на это наплевать — вымотались за день достаточно, поэтому тут же заваливаемся спать.

Подъем сегодня аж в 2 часа ночи, нет времени даже как следует собрать вещи.

3-я танковая дивизия сменяет на данном участке нашу, а наша должна вот-вот подтянуться для создания плацдарма. Так нам, во всяком случае, говорят.

Едем в темноте, я то засыпаю, то снова пробуждаюсь.

Около 5 утра мы у цели, небольшого села — 35 хат и 20 деревьев.

Подтягиваем все наши восьмиколесные бронемашины к одной из хат, маскируем технику сплетенными из тростника матами.

Умываемся, завтракаем, потом за работу.

Солнце палит вовсю, натягиваю кусок брезента вместо тента, усаживаюсь под ним драить оружие.

В первой половине дня очищаю бронемашину от пыли и чищу боекомплект для 2-см пушки.

После обеда доставляют почту и товары из военторга. На разведгруппу можно приобрести за деньги бутылку ликера, бутылку шампанского и 20 сигарет на человека, упаковку табака и так далее.

В 15 часов отправляюсь к унтер-офицеру Герберу за боеприпасами.

В 17 часов общий ужин, мы испекли вкусный яичный бисквит.

Вечер проходит под музыку и со спиртным.

У канала обосновались зенитчики со своими 2-см и даже 8,8-см орудиями. Интересно смотреть, как они выпускают по русским самолетам трассирующие снаряды. Примерно в 21 час ложимся спать — прямо на соломе рядом с бронемашинами.

Сегодня день свободный, я решаю посвятить его писанине. Дождливо. С утра ставим палатку.

Наш командир роты в 16 часов решил пригласить наш 1-й взвод попить чайку. Мы охотно приняли приглашение.

Сооружаю подобие стола. Так и проходит время.

Для командира роты приготовили из соломы место для сидения по-турецки, нечто вроде соломенного тюфяка, вдобавок повесили позади две скрещенные сабли.

Потом мы соорудили на головах чалмы из полотенец. Каждый получает пиалу чаю и кусок дыни.

В общем, развлечение это целиком и полностью инициатива шефа, так что он оставил за собой право не слишком затягивать его — разошлись около 18 часов.

А вот в другом взводе он просидел аж до полуночи.

Вечером мне заступать в батальонное охранение. По-прежнему идет дождь.

Наш фельдфебель слишком уж рьяно взялся за нас: устраивает построения, проверяет солдатские книжки, смертные медальоны и т.д.

Я только хотел переодеться в рабочую одежду, как меня вызвал к себе фельдфебель.

К 9 часам мне и еще девятерым бойцам надлежит приготовиться к церемонии вручения нашему командиру «Рыцарского креста». Прибудет сам генерал.

После тщательнейшего утреннего осмотра маршируем в батальон. Остальные уже там — человек 200, никак не меньше. Мы занимаем место на правом фланге.

В 10 часов прибывает генерал, в краткой речи он нахваливает разведгруппы батальона.

В 10.30 перерыв, иду к передвижному хранилищу одежды, достаю свитер и надеваю его: заметно похолодало, да и погода ненастная.

После обеда выполняю разные мелкие работы.

Только сегодня заметил, что осколками поврежден запасной ствол 2-см орудия. Кроме того, он успел покрыться ржавчиной.

В 16 часов конец работы, сразу же усаживаюсь писать. В 18 часов уже совсем темно. К нам сегодня вновь проявили интерес самолеты противника. Один, спикировав, дал очередь прямо по селу.

В 4.30 утра раздается крик часового: «Заправить технику!» Речь идет о выдаче 25 канистр. Капля в море!

Каждому достается ровно столько бензина, чтобы дотянуть до ближайшей заправки.

Не жалею, что подняли так рано. Очень живописная картина открывается нашему взору. Воздух чистый, прозрачный, и перед нами во всем своем величии предстают Кавказские горы. Они так близко, что кажется, протяни руку — и прикоснешься к ним.

Перед ними тянется покрытая темно-зеленым лесом гряда пониже — нефтеносные районы Грозного.

Запечатлеваю этот пейзаж на небольшом эскизе.

В 6 часов построение, командир знакомит нас с обстановкой, дает названия отдельных гор, которые мы сегодня видим впервые так отчетливо.

На 10.15 назначен марш, до этого времени предстоит подготовиться. Я даже успеваю сесть и записать несколько строк в дневник.

Непродолжительный период ненастья закончился, сегодня снова очень жарко.

Ровно в назначенное время снимаемся с места. От этой погоды клонит ко сну, я в поездке почти все время дремлю. У дороги замечаем сбитый бомбардировщик противника. Машина американского производства.

Проехав 30 километров, останавливаемся в небольшом селении.

Ставим машину вплотную к дому, маскируем ее и усаживгемся в доме, в прохладной комнате на теневой стороне. Каждый находит себе занятие. Вальтер решил сменить масло в коробке передач.

В 17 часов ужинаем при свечах. Километрах в четырех рвутся русские бомбы. Невзирая на них, укладываюсь спать в доме на кровати.

Кончился относительно спокойный день. Что принесет с собой следующий? Когда нас снова пошлют в рейд?

Подъем уже в 5 часов утра, на 14 часов назначено начало марша. После короткого завтрака усаживаюсь в тень за машиной и читаю.

Сегодня нас порадовали целым ворохом писем.

Около 16 часов нерадостная новость: мне предстоит заступить в батальонный караул. В 17.45 мы с Вилле отправляемся в расположение батальона. Это всего в 150 метрах.

Эти русские бомбардировщики порядком осточертели — снова сбрасывают свои бомбы примерно в 4 километрах от нас. Грохот страшный, вверх вздымаются черные фонтаны земли, земля дрожит, дребезжат оконные стекла.

Кстати сказать — сегодня воскресенье.

Никакого марша сегодня так и не вышло.

К 6 часам я отстоял положенное в карауле. Забираю вещички и направляюсь к бронемашине. Все еще дрыхнут.

На завтрак зажариваем яичницу из десятка яиц с мукой и молоком. Чувствую сегодня отвратительно, все тело ноет. Пробовал почитать, но не смог, решил прилечь.

В полдень перебираюсь в машину — там прохладнее, благо она стоит в тени, да и мухи не так досаждают. Подходит время обедать, а у меня кусок в горло не лезет. После обеда снова лежу, но чувствую себя получше. В 16.30 готовлюсь к построению. Только мы нагладились, побрились и умылись, как построение вдруг отменяется.

Приносим довольствие, я все же заставляю себя съесть два куска хлеба с маслом. Спать ложусь на машине, подстелив сена, накрываюсь шинелью, двумя одеялами, а поверх кладу еще и прорезиненный плащ.

Над нами снова гудят русские бомбардировщики, и снова бомбовые удары сотрясают все вокруг. Русские бомбят участки в 4 километрах слева и 8 километрах справа от нас. Несмотря на относительно большое расстояние, оконные стекла дрожат так, что едва не высыпаются.

Подъем в 5 утра, но я считаю, что это слишком рано, и сплю до 6 часов.

Встаю, не торопясь умываюсь, после этого завтракаем.

Сегодня выдался снова очень жаркий день. Устраиваюсь в тени и читаю. В 10 часов построение в спортивных костюмах.

Едва дежурный унтер-офицер скомандовал: «Строиться!», как командир кричит: «Разойдись!»

К 11 часам мы должны быть готовы выступить.

Мы несказанно рады: ведь это уже, наверное, в третий раз, когда стоит роте начать построения и заниматься всякой тыловой ерундистикой, как ее отправляют на марш.

Уже полчаса спустя мы все успеваем сложить, ровно в 11 подкатывает наш командир, впереди следует наш взвод тяжелых бронемашин в полной боевой готовности, за исключением разве что 1 разведвзвода, который переподчинен батальону Брузе.

Следуем все время вдоль канала, проезжаем мимо зарослей колючего кустарника, мимо селения, где нам уже приходилось побывать.

Жара такая, просто сил нет. Дороги уже кое-где вполне подсохли так, что мы поднимаем пыль.

Проехав около 30 километров, оказываемся в непосредственной близости от Моздокского плацдарма. Вот уже несколько дней до нас доносится артиллерийская канонада. Здесь царит оживление, повсюду, куда ни глянь, обозы, в каждом селении, за каждым кустом.

Боевые группы сворачивают влево к предмостному укреплению. Останавливаемся посреди поля, слева видим сбитый русский бомбардировщик. Возвращаются наши «рамы» — двухфюзеляжники, — которые также используются в качестве бомбардировщиков.

Заправляемся, получаем у полевой кухни еду и еще ужин на два дня сухим пайком. После обеда на большой скорости следуем по очень красивой дороге в направлении Терека. Перед нами большое селение. Внимание привлекает большая церковь.

Въезжаем в это селение, где-то слева находится и Моздок.

Время от времени вздрагиваем от очередного залпа батареи 21-см орудий.

В небе кружат несколько «Ме-109» и штурмовик. Со стороны Терека доносится стрельба.

Едем к церкви. Но что с этим селением? Нет дома, который не был бы разрушен, крепко здесь бились, нечего сказать. На одной из улиц слева так и осталось стоять русское противотанковое орудие. Кое-где в домах окна превращены в бойницы. Церковь тоже сильно разрушена. Наш командир оберлейтенант Айк, едущий вместе с нами, кажется, не очень хорошо ориентируется.

Останавливаемся у Терека, потом снова катим к церкви. Здесь надо смотреть в оба — пыль такая, что, не ровен час, отстанешь от остальных.

В конце концов оберлейтенант все же находит дорогу, мы выезжаем из селения и едем вдоль Терека. Примерно 20 километров приходится ехать по отвратительным дорогам, сплошь усаженным кустарником. В одном селении останавливаемся. Здесь относительно мало войск. Чуть дальше по дороге расположился батальон Брузе, они охраняют Моздокский плацдарм. Поблизости враг сосредоточил значительные силы. Завтра группам Гляйза и Зимона предстоит провести там основательную разведку.

В этой же деревеньке мы и остаемся. Наша разведгруппа размещается в какой-то старой развалюхе, где обитают исключительно старики и старухи.

Со стороны Моздокского плацдарма стрельба и разрывы.

Первым делом умываемся с дороги, потом съедаем на ужин бутерброды — хлеб с маслом. Уже около 18 часов, так что успело стемнеть.

Прошлой ночью русские сбросили на это селение около 60 бомб, поэтому всем приказано ночевать в окопах. Я быстро отрываю для себя окопчик, укладываю в него кусок брезента, ложусь и тут же проваливаюсь в сон.

Но вскоре пробуждаюсь — где-то неподалеку рвануло штук 10 бомб. На нас сыплются осколки и комья земли. Поспешно натягиваю на голову одеяло.

Остальную часть ночи спал спокойно, хотя бомбы по-прежнему рвались. Ну и черт с ними, в конце-то концов.

Что же будет завтра?

Моздокский плацдарм был создан несколько дней назад. Кроме того, нашим удалось овладеть и переправой через Терек чуть левее. Оба предмостных укрепления, в целом, слабоваты, конечно, и до сих пор никак не удалось их объединить.

Наш полк успел переправиться и даже отбить танковую атаку русских. Потери противника: около 30 подбитых машин.

Наша авиаразведка докладывает о подходе танков и крупных сил противника.

Отныне мы переподчинены командованию батальоном Брузе по всем вопросам проведения разведки.

Вчера, как рассказывают, наши истребители сбили 27 русских самолетов и наши зенитчики еще 10.

Такова обстановка на Моздокском плацдарме.

Подняли нас сегодня около 6 часов утра. Первое, чем мы занялись, так это отловом гусей. Удалось поймать четыре птицы.

Перебираемся вместе с нашей бронемашиной на другую сторону улицы к более приятным людям. Женщина, у которой мы стоим на квартире, имеет большую и просторную кухню. Там мы и отвариваем наших гусей. Час с четвертью спустя они готовы.

Вся наша разведгруппа унтер-офицера Ваака (8 чел.) обедает в полном составе. К великолепному супу съедаем и отварной гусятины с картошкой. Ну совсем как дома. Уже забыл, когда мы как следует ели.

Хочется надеяться, что не в последний раз!

Около 14 часов является унтер-офицер Арндс и приносит обед, шоколад и почту. Я тоже принес две кастрюли гуляша, но его уже никто есть не хочет — все сыты.

После обеда все садимся и читаем.

Около 16 часов ставим варить оставшихся двух гусей. К ужину печем бисквит из яиц по новому рецепту: немного молока, мука, белок и желток 12 битых яиц. Пирожные вышли на славу.

Темнеет, наш радист и водитель К.-Х. Бюсс ловит по рации отличную музыку.

Сегодня все мы заступаем в охранение. В небе постоянный гул русских самолетов, каждую минуту рвутся бомбы. Едва я вышел на улицу, как услышал хорошо знакомый свист. Бросаюсь во двор, хочу спрятаться за машиной, но калитка почему-то не открывается. Пригибаюсь и жду. Страшный бзрыв.

Осматриваюсь. Оказывается, бомба упала в каких-нибудь 25 метрах от меня на другой стороне улицы и в 3 метрах от легковушки нашего командира. Его машину буквально изрешетило осколками, пробит в нескольких местах радиатор и бензопровод, вовсю хлещет вода и бензин.

У Ярмера и Гофмана пробиты канистры с бензином.

Вдоль улицы упало еще несколько 15-кг бомб.

Сменившись с поста, очень рад забраться в свой окопчик.

Сегодня предстоит разведывательный рейд к Тереку. Уже в 4 утра часовой охранения поднимает нас. Быстро собираемся. Пришлось прихватить и гусей, причем прямо в кастрюлях. Отведать их мы просто не успели — времени не хватило.

Едем вдоль Терека, по пути минуем несколько селений, все спокойно.

В одном из селений захватываем в плен троих русских. Один весьма неплохо говорит по-немецки, прихватываем их с собой на машине, провозим чуть-чуть, потом отпускаем на все четыре стороны, потому что получаем приказ сменить маршрут следования.

Издали доносится шум боя, в небе несколько наших «Ме-109». Русских днем почти не видно.

Экипаж машины Ваака раздобывает в селениях яйца и кое-какую другую еду. Мой водитель упрям как осел, поэтому не желает выпускать меня из машины. В результате, остановившись в какой-то деревне, вынуждены довольствоваться остывшим гусем.

Я так зол, что даже есть не хочу. С завистью гляжу, как ребята из первой машины жарят яичницу и подогревают гуся.

Я походил поблизости осмотреться. Видел, как местные женщины в больших тазах варили мякоть дыни. Выходила бурая масса, заменявшая сахар.

Зато для мух настоящее пиршество, пока женщины вырезали мякоть и очищали ее от зернышек, их слетелось великое множество.

Час спустя едем дальше.

В одном маленьком селении обнаруживаем огромный склад ГСМ — 10 000 литров керосина и 6000 литров бензина. Немедленно сообщаем об этой находке в штаб батальона.

Брузе намерен выслать людей для охраны — местные вовсю растаскивают керосин.

Иногда едем вдоль полей подсолнухов.

Каждые два часа отправляем радиодонесение о нашем местонахождении.

В конце концов командир нашей группы решает посвятить остаток второй половины дня поискам жратвы.

В селениях по дороге нам удаетсй раздобыть очень полезные вещи: 100 яиц, 2 ломтя сала, ломоть жира, мыла и 3 литра отличного подсолнечного масла.

Мой водитель унтер-офицер Вестфельд пробует себя в качестве шофера. Получается, и недурно.

В одной из хат нам даже предложили вина.

Около 18 часов получаем по рации приказ возвращаться.

Место встречи — большое селение. Наш оберлейтенант Айк тоже направляется туда вместе с боевой группой. По пути мы отрываемся от нашей первой бронемашины, но потом она снова нашлась, уже у железнодорожной линии. Мы вместе следуем вдоль железной дороги.

Боевая группа расположилась в каком-то селении прямо вдоль дороги под деревьями.

Нам выдали четыре буханки хлеба, колбасы — двухдневную норму.

В темноте наскоро проглатываем бутерброды, потом укладываемся спать рядом с машинами под деревьями.

Подъем назначен на 1.30 ночи.

Этот день — день завершения нашего разведывательного рейда группы унтер-офицера Ваака — стал самым черным днем для нашей роты за всю кампанию в России.

Как и было намечено, нас подняли в 1.30. Выспаться как следует я, разумеется, не успел. Мы быстро собираемся, укладываемся, сворачиваем одеяла, тут приходит Концен и объявляет, что выезд намечен только на 4.30 утра.

Мои друзья тут же забираются в машину, а я заваливаюсь досыпать тут же рядом на землю.

Когда просыпаюсь, часа, наверное, в 4, все уже на ногах, гудят запускаемые двигатели машин.

Быстро поднимаю наш экипаж, и мы отъезжаем.

Наша усиленная группа состоит из 5 тяжелых 8-колесных бронемашин, легких бронетранспортеров, 3 противотанковых орудий, взвода стрелков-мотоциклистов, бранденбуржцев и саперов.

Командир группы — оберлейтенант Айк, он же командир 1-й разведроты.

Нам поставлена следующая задача.

Примерно в 5 километрах от нас русские удерживают плацдарм в районе Прохладного у Терека, правый берег которого обороняет бронепоезд.

Этот бронепоезд совершил рейд, обстреляв части 23-й пехотной дивизии, приближавшиеся к плацдарму с другой стороны.

И теперь нам предстоит взорвать железнодорожное полотно в районе вражеского плацдарма на участке с высокой насыпью. Задача эта поставлена командованием корпуса.

Разведгруппа Зимона вчера провела разведку этого участка плацдарма русских.

И мы в предрассветных сумерках направляемся вдоль железнодорожного полотна к плацдарму. Впереди следуют 5 тяжелых 8-колесных бронемашин, за ними — легкие бронемашины, оба 5-см противотанковых орудия, затем стрелки-мотоциклисты и бранденбуржцы. Замыкают колонну саперы, имеющие при себе 200 кг взрывчатки.

Вследствие густого тумана видимость сильно ограничена.

На сужении дороги между железнодорожной линией и выемкой слева первая машина Тони Бусса наехала на русскую мину. Экипаж отделался легким испугом, зато заднее колесо всмятку.

Тут же подоспели саперы и обнаружили и обезвредили еще около десятка мин на этом же участке пути. Заняло это минут 30, лишив нашу группу эффекта внезапности — взрыв привлек внимание русских.

До города оставалось каких-нибудь 500 метров.

После того как мины были обезврежены, мы вплотную к железнодорожной линии осторожно подъехали к городу.

Машина, лишившаяся колеса вследствие взрыва мины, осталась стоять.

Наши стрелки-мотоциклисты, заняли оставленные русскими позиции и открыли огонь по замеченным пулеметным гнездам русских.

Мы, расставив наши тяжелые бронемашины с интервалом в 50–100 метров, также открыли огонь по противнику.

Саперы под прикрытием нашего огня стали доставлять взрывчатку к предусмотренному для подрыва участку рельсового пути.

Несколько минут спустя из города показался бронепоезд русских. До них было около 800 метров. Мы вместе с артиллеристами 2-см орудий тут же открыли огонь по русским танкам, используя спецзаряды (повышенной мощности). Наш обстрел оказался успешным — примерно 20 минут спустя вражеские танки, отстреливаясь, стали отползать назад к городу.

Вскоре после этого водитель одной из тяжелых бронемашин унтер-офицер Курт Кемпе, мой земляк, получил выстрел в голову. Он стоял, высунувшись из люка башни, и, глядя в бинокль, сообщал целеуказания своему стрелку.

Машина Кемпе тут же вышла из боя и направилась к месту, где оставалась бронемашина Тони Бусса.

Тем временем русские под прикрытием кустарника успели подтянуть несколько противотанковых орудий.

Вследствие тумана невозможно было ничего разглядеть, что поставило нас в крайне невыгодное положение. Хотя мы вели непрерывный огонь, русские, занимавшие поросший деревьями и кустарником участок примерно в 300 метрах от нас, оставались неуязвимыми. А наши 8-колесные громадины торчали как на ладони, что и предопределило наш трагический конец.

Мы настолько были захвачены схваткой, что никто и подумать не мог, что в нас могут попасть из противотанкового орудия. Собственно говоря, нам необходимо было устроить дымовую завесу, и будь это на учениях, мы непременно устроили бы ее. Но наши водители позабыли обо всем, и русские палили по нам, как по неподвижным мишеням.

Первое попадание получила бронемашина фельдфебеля Зимона — три дымовых снаряда угодили вплотную к башне. Зимон на какое-то время лишился зрения от попавших в глаза едкого дыма и осколков жестяных оболочек снарядов. В результате его бронемашина также была вынуждена выйти из боя — он срочно направился в селение, где располагался медпункт.

Таким образом, в схватке с противником участвовала теперь наша разведгруппа Ваака — две 8-колесные бронемашины.

Дело в том, что попадания в машину Зимона вполне можно было избежать, выстрели он первым дымовыми снарядами.

Зимон был одним из лучших командиров разведгрупп.

Вскоре произошло нечто, что предопределило и нашу судьбу, — разрывной снаряд 5-см русского орудия влетел прямо через открытый люк водителя внутрь нашей машины. Раздался страшный взрыв. Я только услышал, как наш водитель Вестфельд выкрикнул: «Задний ход!» Потом все стихло. Я осторожно пошевелил руками и ногами, убедиться, что все на месте. Бывает и так, что в первый момент человек не чувствует, что у него оторвало руку или ногу. К счастью, все было в порядке.

Задний водитель оказался куда в худшей ситуации — он имел возможность только заднего обзора, а что творилось впереди, не видел вообще. Мы оба подумали о том, чтобы покинуть машину. К.-Х. Бюсс запросил по рации о судьбе товарищей. Ничего хорошего я ему сообщить не мог.

Наш водитель В. Хайн из Магдебурга так и замер на сиденье с оторванной головой. Снаряд снес ему полчерепа, черепная кость валялась на полу, а вся бронемашина изнутри была в крови. Снаряд угодил ему прямо в лицо на уровне рта, потом сдетонировал, ударившись изнутри о левую часть башни и разлетевшись на сотни мельчайших осколков.

Кроме этого, снаряд пробил дыру в броне диаметром 10–15 см.

На вопрос водителя заднего хода, что теперь делать, я скомандовал: «Задний ход!»

Но легко сказать — наш водитель переднего хода уже не мог совершать никаких необходимых для этого манипуляций, поскольку погиб. Таким образом, ни на первую, ни на вторую передачу уже не перейти, оставалась третья, вот на ней и на полном газу мы и отползли к тому месту, где наехал на мину наш Тони Бусс. Надо сказать, это произошло лишь благодаря мастерству и умению моего водителя заднего хода. Если бы не он, вполне возможно, мы бы оба погибли. Причем действовал он, будучи раненым, как впоследствии выяснилось — из правого бока у него вытащили 62 осколка. Что касается меня, то я уберегся от осколков исключительно благодаря орудию — именно оно и защитило меня от них.

Я сидел на месте стрелка справа от орудия, а русский снаряд попал в левую часть бронемашины. И то, что я остался в живых, произошло благодаря моему водителю заднего хода, потому что, не уберись мы оттуда вовремя, следующий снаряд превратил бы нас обоих в фарш.

После нас два попадания получила и последняя тяжелая бронемашина унтер-офицера Ваака.

А наш оберлейтенант Айк, пока мы хоронили четырех погибших членов экипажа, получил пулю в живот.

Унтер-офицер Ваак, мой командир разведгруппы, с которым столько пришлось выезжать в разведку, умер позже в госпитале, как и водитель заднего хода Мильда. Водитель Илле и стрелок Гердинанд также попали в госпиталь, как выяснилось позже. Гердинанду ампутировали ногу, а вот Илле оклемался и даже собирался вернуться в роту.

К тому времени как Ваак получил два прямых попадания, саперам удалось заложить взрывчатку и в двух местах взорвать рельсовый путь. В результате остались две воронки глубиной около 8 метров.

Стоило ли это таких страшных потерь? Ведь обе воронки засыпали самое позднее пару дней спустя, и бронепоезд снова имел возможность спокойно обстреливать бойцов 23-й пехотной дивизии.

Куда важнее было бы уничтожить сам бронепоезд.

Легкие бронетранспортеры, противотанковые орудия и стрелки-мотоциклисты, после того как рельсовый путь был подорван, отошли к месту дислокации.

Прибыв к машине Тони Бусса, мы сразу же связались по рации с нашими товарищами. Тело унтер-офицера Кемпе завернули в брезент и погрузили на нашу машину, и Ярмер доставил его в селение.

Бронемашина Кемпе оттащила на буксире в селение и наехавшую на мину машину Бусса. Вместо колеса приладили кусок железнодорожного рельса. Выполнившие поставленную задачу саперы отправились в Моздок.

В селении мы сразу же привезли раненых в медпункт, где их срочно перевязали. Меня перевязали в последнюю очередь — я ведь, по сути, отделался лишь царапинами. Когда всем раненым была оказана помощь, мы также направились в сторону Моздока.

Кроме моей машины были и бронемашина унтер-офицера Кемпе, того, который пострадал от наезда на мину, и бронетранспортер, вооруженный противотанковой пушкой.

Так как оттащить пострадавшую от взрыва мины бронемашину оказалось делом непростым, но наши ребята никак не желали ее бросать, мы одни доставили троих погибших в Моздок, подвергая себя немалому риску напороться на партизан, которые, если верить местным жителям, вовсю действовали здесь.

Наткнись мы на их группу, обороняться нам было бы нечем. И я сидел сверху на башне, вооруженный лишь пистолетом. А в бронетранспортере, вооруженном противотанковой пушкой, находился один лишь водитель — командир машины тоже был ранен и отправлен вместе с другими ранеными по назначению. К тому же мы плохо знали и дорогу на Моздок, и место дислокации там нашей роты.

Неподалеку от Моздока бронетранспортер, вооруженный противотанковой пушкой, подъехал к штабу дивизии, чтобы там выяснить местонахождение нашей роты. Проторчав там битых два часа, он уехал ни с чем — никто так и не удосужился дать нам соответствующую информацию.

И мы просто въехали в город и по счастливой случайности встретили свою роту. Еще немного, и мы бы ее не застали: она направлялась к Тереку. В Моздоке еще оставался только обоз. Это было уже в 17 часов.

Все мы еле на ногах держались после этого кошмарного дня и со вчерашнего вечера толком даже не поели.

Меня донимал попавший в бедро осколок, передвигался я с трудом, поэтому на бронетранспортере поехал к обозным.

Ярмер сопровождал троих наших погибших товарищей, которых мы везли 50 километров — от Прохладного до Моздока, в указанное нашим Кайциком место. Там похоронная команда уже вырыла для них могилы и готовилась предать их тела земле.

Прибыв к обозным, мы первым делом слегка подкрепились, потом уселись все вместе и долго сидели молча в наступавших сумерках. Никто толком не опомнился после произошедшего.

Только в 22 часа мы стали ложиться спать, но уснуть было невозможно из-за постоянно ревущих в небе русских бомбардировщиков, бомбивших город.

Поставленная нам задача не соответствовала специфике нашей группы. Мы являлись разведывательной группой, чья цель — выяснить наиболее удобные способы и участки продвижения наших войск. Вооружение наше состояло из пулеметов и карабинов.

В результате почти вся наша разведгруппа Ваака была уничтожена. В живых остались Илле да я.

У нас не было никаких шансов уцелеть в этой схватке. Мы глубоко скорбим о гибели наших четверых товарищей, о бойцах из других подразделений и тех, кто был ранен.

Пусть впредь ничего подобного не повторится.

Возможно, офицер, отдавший соответствующий приказ, признает свою неправоту. Здесь, в районе Прохладного, уже не одна разведгруппа была выведена из строя вследствие артобстрелов и бомбежек противника.

Ценой невосполнимых жертв мы повредили рельсовый путь, взорвав его, однако русские наверняка восстановят его уже в течение ближайших суток.

За эти 93 дня, миновавшие с момента прибытия нашей тяжелой бронемашины, она успела стать нашим домом, нашим верным боевым товарищем и образцом безотказности, если не считать мелких дефектов.

И хотя наша 8-колесная бронемашина уцелела, ее ждет отправка в Лейпциг на ремонт.

И я буду скучать по ней, хотя для двоих моих товарищей она стала бронированным гробом.

День 11 сентября 1942 года стал черным днем для 1-й разведроты 13-й танковой дивизии.

Из 20 участвовавших в операции бойцов пятеро погибли — трое командиров экипажей, двое водителей. Один командир экипажа и четверо бойцов получили ранения.

Случайность или предопределенность?

Когда я в октябре 1942 года отправился в свой первый отпуск на родину, я имел возможность видеть свою бронемашину — ее отправили тем же составом, что и меня, на грузовой платформе, прицепленной к составу, перевозившему отпускников.

И я от всей души желаю своей машине, чтобы она уцелела, возвратившись на фронт.

День первый после катастрофы.

Около 6 утра подъем, в 7 часов наша рота отправляется маршем. Но я продолжаю лежать.

В конце концов поднявшись, иду к бронемашине забрать необходимые вещи.

Двое русских отмывают и очищают кабину от крови. Кабина выглядит совершенно неописуемо.

Здесь еще и Кнопф с Вендлером, оба тоже из нашей роты. Он заняты демонтажом вооружений. Все, что я забрал из машины, выкладываю на кусок брезента, расстеленный на веранде.

Нашу большую бутыль подсолнечного масла отдаю Вендлеру, яйца и бутылку с маслом поменьше забирает Гогарн.

Наша полевая кухня оставила для нас довольствие из расчета на 3 дня. Еды у нас вдоволь. Гогарн поджарил оладьи и яичницу.

Здесь остаются и бронемашины Ярмера и Тони Бусса, здесь же крутится и наш главный ответственный за состояние техники Кайцик.

Ждем прибытия группы ремонтников.

Где-то около 9 утра организовываю горячую воду в одном из соседних домов и смываю с себя всю грязь последних дней.

Форму танкиста отдаю в стирку местной женщине, сам надеваю полевую форму.

После ковыляю в медпункт удалять осколок из глаза.

Остальные осколки помельче мне вытащили мои товарищи еще вчера — их засела целая уйма в области шеи, в коже головы, неглубоко, правда, так что проблем с их извлечением не возникло. В медпункте мне заклеивают ранки.

В глаз мне капают кокаин, после чего хирург щипчиками вынимает осколок. Накладывают пластырь на раненое бедро, засевший там осколок, доставивший мне столько мук, также благополучно извлечен.

Я вынужден остаться на медпункте, потому что мне забинтовали оба глаза. Так сказать, временно слепой.

Меня отводят в палату и укладывают на койку. В обед меня кормит гороховым супом санитар. Потом я снова ложусь и пребываю в полудреме.

Меня пришли навестить наш Кайцик и унтер-офицер Бутула. Вещи мои перегрузили на грузовик Хирша.

Ночью не могу заснуть, ворочаюсь с боку на бок — не дают покоя воспоминания о вчерашнем дне.

С утра нас кормят хлебом с медом. Потом обход врача.

В 9 часов меня отправляют в тыл, в Советскую. Меня укладывают на носилки, дают плитку шоколада и потом вместе с еще несколькими ранеными товарищами помещают в санитарную машину. Если бы я только мог видеть!

Дорога — а ехать приходится 90 километров — сплошная пытка. Машину трясет на ухабах, лежащий рядом со мной лейтенант стонет при каждом толчке.

Наконец, прибываем на место. Какое-то время лежим в санпропускнике, потом меня переносят в палату, все койки заняты, поэтому укладывают меня на соломенном тюфяке.

Уже 16 часов. Меня проводят к врачу на перевязку.

Тоска здесь смертная. Вечером выдают пол плитки шоколада, бутерброды с колбасой и чай. Раздаю раненым сигареты.

Рад неописуемо наступившему утру. Наш санитар буквально пляшет перед нами, стараясь угодить во всем. На завтрак хлеб с медом и сливочным маслом. Как же окаянно долго тянется время!

На обед фрикадельки с картошкой. Вкусно. Наш санитар зачитывает нам последнюю сводку ОКВ. На ужин вкуснейшие бутерброды с колбасой и фрикадельками.

С утра для меня и еще нескольких человек прозвучала команда «Подготовиться к маршу!» — нас перебрасывают в Георгиевск. Я тут же одеваюсь, чтобы освободить койку для других нуждающихся — в приемном отделении толпа раненых.

Выхожу во двор, чуть сдвинув вверх повязку, встречаю там Майера, прибывшего сюда к ремонтникам вместе с Таузендом.

Около 10 часов отъезжаем, все разместились в трех больших автобусах, в них как-то все же удобнее, чем в санитарной машине. Жаль только, что из-за повязки толком ничего не вижу. В Георгиевске нас принять не хотят — все госпитали битком. У фруктового киоска накупаем себе фруктов.

Чуточку приподнял повязку, но вижу еще плохо, поэтому приходится снова ее опустить на глаза.

Теперь наш путь лежит в Пятигорск. Там в полевом госпитале тоже черт знает что, поэтому отправляемся в центр города, где находится сборный пункт раненых. Меня и еще нескольких человек оставляют там. Полевой госпиталь расположился на окраине города.

Я сразу же иду к глазному врачу, он тщательно меня осматривает, обнаруживает еще один, совсем крохотный осколок и тут же извлекает его.

К счастью, он накладывает мне пластырь только на левый глаз.

Снова возвращаюсь на сборный пункт раненых, уже 16 часов. С утра я ничего не ел. Нас привозят на сборный пункт на санитарной машине. Сборный пункт разместился в здании бывшей гостиницы «Бристоль». Здесь страшный кавардак. Персонал, который командовал этим местом, сменяется.

Здание битком забито ранеными, так что приходится искать палату во флигеле.

Везде и всюду одни румыны. Мы ходим-ходим, но никто ничего не знает и не понимает. В конце концов остаюсь в палате № 82, где уже лежат трое солдат.

Где-то к 19 часам новый персонал вошел в курс дела, и нам даже выдали ужин — всего ничего: бутерброды с рыбой, я так и не наелся. Наш этаж, где сотня человек раненых, обслуживают только двое санитаров, так что чай нам приносят минут через двадцать. Насколько же лучше было в том, самом первом госпитале! Там на каждую палату был санитар.

После еды я вдруг почувствовал, как страшно устал за день, но битый час пришлось ждать, когда выдадут одеяла.

На завтрак два куска хлеба с медом. Хлеб нарезан толсто, а вот слой меда тонюсенький. Около 9 часов меня на автобусе везут к вокзалу, а оттуда я ковыляю в полевой госпиталь. Глазной врач смазывает мне глаз какой-то мазью и снова заклеивает его пластырем.

В госпитале я заметил нескольких медсестер-немок.

Возвращаюсь на грузовике, тут же отправляюсь в парикмахерскую подстричься. На обед капустный суп.

Рядом в магазинчике покупаю 20 листов писчей бумаги и 40 штук конвертов за 3 рейхсмарки, потом покупаю яблоко, их продают здесь на каждом углу 3 рейхсмарки кило.

После обеда пишу письма. Примерно в 15 часов решил пройтись по городу.

Улица, проходящая у бывшей гостиницы, мне очень понравилась. Здесь много парков, красивых скверов, везде скамейки под огромными деревьями. Прохожу в тени деревьев до самой террасы — а это метров 800. С террасы открывается великолепный вид на город. Усаживаюсь на скамейке и спокойно отдыхаю, наслаждаюсь прекрасным днем. Возвращаюсь как раз к ужину — снова два бутерброда с рыбой.

Встаю в 7 часов утра. Моих троих товарищей по палате сегодня отправляют куда-то в тыл поездом. На этом сборном пункте вечная сутолока.

Теперь я остался в палате в одиночестве, можно спокойно сесть и написать письма. Позже снова сходил в город купить еще 200 листов бумаги для писем и конвертов. Часть бумаги послал домой — там это страшный дефицит.

Сегодня решил сходить до полевого госпиталя пешком — это километра 3, наверное.

Город изумительный, большая часть магазинов работает. На каждом углу торгуют фруктами.

Наедаюсь их до отвала — здесь и сливы, и груши, и виноград. Просят 2–3 рейхсмарки за кило. Открыты и кафе, там за рейхсмарку подают очень вкусные пирожные.

К вокзалу ведет широкая улица, по обе стороны тротуар, а в центре посажены деревья.

Пятигорск живописно расположен среди гор, город известен целебными минеральными источниками и домами отдыха.

У глазного врача получаю очередной пластырь на глаз. Возвращаюсь на сборный пункт опять пешком.

В небе время от времени гудят санитарные самолеты «Ю-52».

Сегодня я чуть припоздал, поэтому мне досталась только подливка без лапши. Зато я запасся яблоками и грушами.

Один румын немецкого происхождения, наш санитар, дал мне целую миску сладкой рисовой каши.

После еды читаю газету «Танки вперед!». Потом меня переводят в главное здание в 21-ю палату, где лежат еще 5 человек. В палате балкон, оттуда красивый вид на главную улицу.

В 16 часов иду в русский театр. Это большое импозантное здание. Сегодня дают спектакль для Вермахта — оперетту «Богиня огня». И хоть поют и говорят по-русски, мне страшно нравится. Играют актеры прекрасно — и мимика, и жестикуляция, оркестр прекрасно и слаженно играет. В антракте иду в буфет, где съедаю за рейхсмарку кусок торта. Около 18.30 возвращаюсь. В нашей палате электрический свет, холодная и горячая вода.

Какой хороший был сегодня день, война отступила куда-то далеко-далеко.

Не торопясь, в 10 часов утра отправился к глазному врачу, по пути объедаюсь фруктами.

Наконец глазной врач доктор Гайб снимает мне повязку. От него я иду к зубному врачу лечить резцы.

День выдался довольно жаркий, иду не торопясь.

После обеда сажусь написать письма, но в палате шумно, никак не могу сосредоточиться.

В 16 часов снова иду в театр. Дают комедию «Тетушка из Бразилии».[1] Русские играют безупречно, мы хохочем до упаду.

На ужин получаем четыре куска хлеба, творог и вино. Нет, наесться досыта здесь определенно невозможно.

Какое прекрасное чувство, когда ты снова обретаешь зрение. Хотя вижу я вблизи довольно плохо, все размыто — слишком велика нагрузка на правый глаз.

В начале девятого утра отправляюсь на базар. Народу там — не протолкнешься. Фруктов настоящий завал. Цены: 1 кг натурального пчелиного меда — 14 рейхсмарок, 1 л подсолнечного масла — 4 рейхсмарки, табак — 4 рейхсмарки, 1 кг колбасы — 14 рейхсмарок, 1 кг сливочного масла — 22 рейхсмарки.

Невзирая на кошмарно высокие цены, от покупателей отбоя нет. Хожу некоторое время, глазею, после чего отправляюсь к глазному врачу. Сегодня все происходит быстрее — с каким-то оберлейтенантом еду на грузовике до самого сборного пункта раненых.

На обед картошка с мясом и подливой, наконец впервые за все время нормальная еда.

После обеда решил выйти в город. В 15 часов начало сеанса в солдатском кинотеатре, вход свободный. Показывают фильм «Кадеты».

На ужин два бутерброда с колбасой и к ним парочка помидоров.

Часто в эти приятные для меня дни вспоминаю своих товарищей, отдавших 11 сентября молодые жизни в этом бою в Прохладном у Терека. Жаль, что нашу сплоченную и опытную разведгруппу постигло такое несчастье.

Могло и меня постичь.

Все мои не очень серьезные раны успели затянуться.

Сегодня воскресенье и мой последний день в Пятигорске. Все утро просидел на балконе, солнце неяркое, и писал дневник, за который не мог сесть аж с 9 сентября, то есть за два дня до роковой операции в Прохладном.

Когда устаю, делаю перерыв и для разнообразия наблюдаю, что делается на улице.

Обед, которого я еле дождался, здорово разочаровал меня — сегодня воскресенье, а нас пичкают этим перловым супчиком!

После обеда продолжил писать дневник, потом мы вместе с одним парнем пошли в парикмахерскую подстричься и заодно сбрить мою детскую бороденку. После этого пошли на окраину города, где я за 2,5 рейхсмарки купил полкило винограда и полкило яблок.

За театром на горе есть прекрасное место для обзора. Тут же у памятника с орлом примостился и местный фотограф.

Город отсюда как на ладони.

В 16 часов идем в театр. За 5 рейхсмарок съедаю перед этим целых 5 штук пирожных.

Сегодня все места заняты, примерно 1000 человек солдат. Пришли посмотреть оперетту «Веселая вдова». Этот вечер наверняка надолго запечатлеется в памяти.

Прекрасные костюмы, великолепная актерская игра — все это восхищает нас. А какие чудесные голоса у исполнителей! А оркестр! После спектакля аплодисменты не утихают. Из зала мы выходим только в 19.30.

Встаю около 6 утра, усаживаюсь на балконе дописать дневник.

В 7 часов завтрак — белый хлеб с муссом.

Моя беззаботная жизнь заканчивается. Собираюсь забрать направление в часть, кроме того, надо получить довольствие на одни сутки: хлеб, немного масла и две фрикадельки.

В каптерке мне вручили еще и пару сапог.

Как и на чем я буду добираться до своей роты, никого не волнует. Тут я сам себе голова — во всяком случае, направление у меня на руках.

И вот мы втроем — я и еще двое выписавшихся товарищей — начинаем пробираться к главной транспортной магистрали. Направление: фронт. Цель: Георгиевск. Предварительно запасаюсь яблоками и сливами. Правда, моим двум товарищам в другую сторону, и их забирает какой-то грузовик русского производства.

Я направляюсь к выезду из города и жду там.

Тут же ждут и несколько сотен местных жителей — все хотят, чтобы и их подхватили. Примерно к 11 часам удается вскочить в автобус «Тодта», на нем добираюсь до Георгиевска, а потом и дальше — до Советской. Это еще 20 километров. Странно, но что-то нигде не замечаю ни единого указателя с названием «13-я танковая дивизия». Какой смысл искать здесь?

Поэтому высаживаюсь и уже на грузовике возвращаюсь в Советскую.

Мимо в сторону фронта тянется дивизия СС «Викинг».

В Советской рядом с вокзалом нахожу место для ночевки. Уже почти 19 часов и темно. У своих квартирных хозяев съедаю свои два бутерброда, они угощают меня салатом из помидоров и очень вкусной дыней. Сплю на кровати.

Ночь лунная, светлая, поэтому в небе гудят моторы советских самолетов.

Поднимаюсь рано, в 5.30 утра, съедаю бутерброд, собираю свои нехитрые пожитки — полбуханки хлеба, почтовая бумага, спортивные туфли — и пешком отправляюсь к ремонтной мастерской.

Увы, но никого из водителей нашей роты не нахожу. Как мне сказали, они здесь бывают нечасто. Забегают на несколько минут посмотреть, как дела, и уходят. А чего им здесь торчать? Проживают они на частных квартирах, им ни в караул не надо, вообще никуда не надо, наслаждаются себе жизнью и в ус не дуют, а просто дожидаются, когда их технику приведут в порядок.

Вижу четыре тяжелые 8-колесные бронемашины из нашей роты. Их тоже приводят в порядок.

Таузенд получил новый движок и завтра собирается опробовать его.

Гогарн готовится везти мою подбитую 11 сентября бронемашину на ремонт в Германию.

Здесь еще Зелигер и Раудциус, кому-то из них подфартило: тоже получает новый движок. Кроме четырех тяжелых бронемашин из нашей роты здесь находятся еще две машины — одна из 3-й, другая из 23-й танковых дивизий. Легких бронемашин я здесь не заметил.

Отправляюсь на квартиру к Таузенду. Он когда меня увидел, глазам не поверил — мол, откуда я здесь взялся.

Мы вместе завтракаем, сварили себе яиц. Потом вдвоем идем к Гогарну, у него я встречаю Раудциуса.

Какое-то время мы разговариваем о том о сем, потом я черкаю письмишко домой и около 10 часов прощаюсь.

Около госпиталя стоит санитарная машина, шофер согласился взять меня с собой, благо с ним никто не ехал.

Мы следуем по новому маршруту продвижения 13-й танковой дивизии к 20-тонному мосту. Туда и обратно снуют колонны войскового подвоза.

У моста движение застопоривается, приходится делать изрядный крюк (километров 20!) и переезжать через 8-тонный мост через Терек, расположенный справа от Моздока. С большим трудом одолеваем крутой подъем за Моздоком.

Здесь наверху все утыкано позициями, полно и противотанковых рвов.

В Гнаденбурге[2] выхожу из машины, усаживаюсь на углу улицы. 15 часов, съедаю черствый ломоть хлеба.

Случайно мимо проходит наша «легкая колонна», и я еду с Райхе, стоя на подножке. И так километров 30, не меньше, до самого обоза роты. Жаль, что обоз нашей роты с утра куда-то отъехал, но сама рота находится еще в 22 километрах.

С полчаса, если не больше, пытаюсь поймать машину, которая ехала бы в нужном направлении, но тщетно.

Неожиданно встречаю лейтенанта Ташнера, он возвращается из отпуска и тоже должен попасть в свой батальон на передовую. Оберлейтенант Маркс предоставляет в его распоряжение свою легковушку, и мне позволено ехать.

Километров через 20 вижу справа огромный фруктовый сад, а посреди деревьев — бронемашина нашей роты.

Вылезаю, перехожу по проложенной через ручей доске на другую сторону и возле первой бронемашины приветствую первого своего сослуживца.

Спрашиваю, как найти нашего фельдфебеля, но все, оказывается, собрались за столом праздновать день рождения нашего ответственного за технику Кайцика — тут и лейтенанты Грисхайм, Гляйз, фельдфебели Эртель и Эбауэр и наш горячо любимый Бишоф.

Лейтенант Гляйз тут же вручает мне значок за ранение.

Уже темнеет, спрашиваю, как найти нашу передвижную каптерку, но тут слышу крик:

— Кубек! К фельдфебелю!

Лейтенант Гляйз, посмеиваясь, комментирует: «Ну, вот, видите, что отхватили?» Я, кажется, понимаю, что он имеет в виду, но все равно удивлен и обрадован, когда он вешает мне на грудь «Железный крест» 2-й степени.

Выпиваю с лейтенантом коньяку, после иду в передвижную каптерку к нашему Бурмайстеру. Получаю шинель и 3 одеяла, потом готовлю себе постель на ночь.

На сегодняшний день я единственный из разведгруппы Ваака, оставшийся в роте, — четверо погибли, а трое еще в госпитале.

В 5.30 утра подъем. Сразу же объявляют, что в 9 часов проверка состояния противогазов.

От унтер-офицера Хопе, нашего кухонного шефа, приношу довольствие, потом почти до самого обеда перебираю свое барахлишко.

То, чего недостает, получаю на складе; выходит, у меня теперь сплошные обновы, а кое-что присутствует даже в двух экземплярах.

Меня пока что освобождают от всякого рода построений.

Больше всего меня радует, что уцелел фотоаппарат и все мои записи. Оказывается, после моей отправки в госпиталь все было связано в большой узел и передано Бурмайстеру.

Некоторые вещи приглянулись моим товарищам, ладно, пусть носят. После обеда снова отношу вещи Бурмайстеру на хранение.

Спать решил лечь рядом с грузовиком. Взошла полная луна.

Доставили почту.

Встаю еще до подъема, надеваю шинель и усаживаюсь в кабину грузовика.

Подъем в 6 часов, но почти все продолжают спать. Самые бодрые начинают подниматься только в 7.

Очень холодно и сыро. Туман.

Никому не хочется начинать еще один день, все стоят, засунув руки в карманы, и чешут языками.

С утра чищу картошку для кухни и пишу письма.

Обед — просто объеденье: картофельный салат, поджаренный мясной фарш и салат из свежих помидоров. Я съедаю две порции. После обеда почти 3 часа пишу, затем жарю картошку. Вот только соль приходится буквально по щепоткам вымаливать — не хватает.

Колбасу из сухого пайка решаем оставить на завтра. Вечером сидим и беседуем при луне до 22 часов. Почти постоянно в небе гудят русские самолеты.

Уже в 3.30 сигнал к подъему. Укладываю вещи к Хиршу на грузовик с боеприпасами.

Мне страшно недостает нашей бронемашины, которую отправляют на ремонт в Германию, тоскую и по товарищам, которых или уже нет на этом свете, или отправлены в госпитали тоже в Германию.

В 4 часа отъезжаем, еду в кабине грузовика.

Когда мы прибыли на место, роты там уже не оказалось, нагоняем мы ее только к 10 часам утра.

Туман такой густой, что видимость менее 50 метров. Едем через унылую степь. Постепенно светает, туман поднимается.

По обе стороны дороги слышатся выстрелы. Огонь ведет артиллерия. Никто из нас представления не имеет, что происходит.

Кроме нас на маршруте следования полно других колонн, в том числе и гужевых. Наступление, судя по всему, широкомасштабное, совсем как в прошлом году, когда мы выдвигались к Бугу перед началом русской кампании.

Около 9 часов останавливаемся в каком-то колхозе. Подъезжаем к самым телятникам, ставим бронемашины и маскируем технику камышовыми матами и досками. В этом колхозе обнаруживаем огромные запасы пеньки и сырья, а также оборудование для ее приготовления.

Это неплохой улов, потому что на родине острейшая нехватка этого материала.

Вытаскиваю пожитки из кузова грузовика, отношу их в помещение, прибираю там, достаю стол и стул, после чего укладываю вещи заново.

Чуть погодя согреваю воды в тазу, моюсь и чувствую себя после этого будто заново на свет родившимся.

Помывшись, сажусь и пишу 15 писем.

По маршруту следования продолжают тянуться колонны — примерно 50 бронетранспортеров, множество другой техники. Пылища неописуемая.

Примерно в 200 метрах от нас расположилась батарея 10,5-см орудий. Артиллеристы периодически постреливают.

На обед мясо с картошкой и подливой, очень вкусно.

Над нами все время кружат фанерные бипланы русских.

К полудню от ремонтников возвращается Таузенд, на его тяжелую бронемашину установили новый движок.

Еще примерно с полчаса пишу, потом перебираюсь в машину Таузенда. Отныне она станет моим домом.

В 15.30 снимаемся с места, с нами едет еще какой-то офицер медицинской службы.

Над дорогой клубится пыль. Солнце палит, пыль забивает глаза. Куда ни глянь, повсюду колонны: справа, слева, даже рядом с дорогой по полям катят. Все время слышится стрельба.

Проехав около 30 километров, оказываемся у покрытой лесом горной цепи, за ней виднеются горные вершины Кавказа. Располагаемся в необъятном фруктовом саду. Нашему примеру следуют и еще несколько колонн.

Первым отрываю себе окопчик.

Привозят почту и тут же раздают. На ужин: сливочное масло, хлеб, сигареты и мелкие яблочки.

Едим, пока не стемнело, после чего оборудуем места для ночлега в бронемашине. Вдвоем можно уместиться.

Прилетает несколько русских бипланов, но наши зенитчики обрушивают на них шквальный огонь, и русские предпочитают убраться подобру-поздорову. Сажусь в машину и пару часов читаю при свете, затем ложусь спать.

Спал в эту ночь прекрасно, было тепло, я даже не замерз, как в последние ночи. Уже в 6 утра я на ногах, чуть позже поднимаю охранение.

Всю первую половину дня очищаю бронемашину от грязи и пыли, кое-где слой пыли доходит до 3 см. Такого еще видеть не приходилось — ничего подобного с моей прежней бронемашиной не случалось. Даже оружие в такой грязи, что и не поймешь, что это — пулемет или кусок бревна.

Время от времени дают о себе знать «Катюши». Иногда их снаряды ложатся совсем неподалеку. Постоянно ведет огонь и наша артиллерия, причем далеко не одна батарея.

Мы снимаем рацию и антенну с машины Рипа и переустанавливаем на нашу.

На обед капустный суп. Нашей полевой кухне приходится 15 километров ездить за водой.

Во второй половине дня снова оттираю от грязи бронемашину, в особенности налегаю на брызговики.

Теперь у меня водителем Гроссе, а Бенцель — радист и водитель заднего хода. Так что команда обновилась полностью.

Во второй половине дня непрерывно палит артиллерия. Ведут огонь и тяжелые минометы, расположенные где-то левее. Мимо следует батарея 21-см дальнобойных орудий. Да, чего здесь только не насмотришься!

Сажусь за пристроенную на броне доску, она служит мне письменным столом, и пишу дневник, за который давно не садился.

Между тем мало-помалу смеркается, потом сообщают, что, мол, мне предстоит сегодня стоять в охранении. Дежурным сегодня заступает унтер-офицер Пфайль. Нам приказано вырыть и окопчик.

Я за 10 минут отрываю окопчик для ночевки глубиной в 2 штыка и кладу в него вещи. В 18 часов заступаю в охранение. Уже совсем стемнело. Выставляем по 3 человека на пост.

Из фруктового сада доносится передаваемая по радио музыка, иногда постреливают артиллеристы, и наши, и русские. Внезапно заслышав характерный вой русских реактивных минометов — «Катюш», — бросаемся в окопы. И вовремя, потому что в нескольких сотнях метров от нас остервенело рвутся снаряды. В воздух взлетает грузовик с боеприпасами, что-то где-то горит.

В 19 часов укладываюсь в окопчик, слушаю музыку.

В 20 часов снова на пост. Взошла луна. Меня вызывает командир и велит поднять всех в 22 часа, потому что в 22.45 мы снимаемся с места.

Ставлю в известность всех командиров разведгрупп. Без нескольких минут 22 часа охранение поднимает личный состав роты.

Мы проворно рассаживаемся по машинам, укладываемся, и тут как раз команда «Выступаем!». Мы медленно поднимаемся по горной цепи.

Где-то вдалеке падают бомбы, видны вспышки снарядов четырех «Катюш», всего я насчитал около 80 разрывов. Похоже, русские попали в цель — что-то сильно горит.

Проехав километров 8, съезжаем в балку — там предстоит разместить бронемашины нашего батальона. Рота находится где-то впереди. Пробираемся на наших тяжелых бронемашинах через густые, как джунгли, заросли кустарника, ставим машины и маскируемся, оставив по обе стороны машины свободное пространство для доступа к люкам.

Луна скрылась за облаками, стало совсем темно.

Полчаса спустя меня вызывает унтер-офицер Пфайль, собираю вещички, прихватываю автомат и отправляюсь на поиски нашего охранения.

Балка заканчивается крутым обрывом, взбираюсь на него и обнаруживаю наших ребят из охранения.

На обратном пути мы каким-то образом умудрились заплутать.

Страшно рад, когда минут 20 спустя укладываюсь на оставленной позиции. Там даже койка откуда-то взялась. На посту стою с 4 до 6 утра, густой туман, и в 20 шагах ничего не разберешь.

По пути у воронок натыкаюсь на тела двух погибших русских. А воронки-то от мин наших 6-ствольных минометов.

Воскресенье, хоть и у подножия Кавказа, хоть и вдали от дома, но все же воскресенье. Еще задолго до 6 утра над нами начинают кружить русские бипланы — скорее всего, тоже заплутавшие в тумане.

В 5 часов разбудил лейтенанта Грисхайма, ему вместе с 4 бойцами предстоит ехать в разведку.

Но поскольку туман пока что не рассеялся, отъезд откладывается.

Воздух пропитан сыростью. Туман такой, что ни зги не видать — стоишь себе, как дурак, и не знаешь, что делать.

Приношу из полевой кухни чай, съедаю хлеба с медом.

Снова появляется унтер-офицер Пфайль — на сей раз нам приказано стоять в охранении. Я быстро забираю свой автомат, три рожка патронов, пистолет, каску и иду искать унтер-офицера Пфайля, который уже направился туда, где предстоит заступить на пост.

Я иду тем же путем, что и ночью, до пересечения тропинок, где лежат убитые русские. Но Пфайля не обнаруживаю.

Прохожу еще метров 200, там встречаю сидящего за пулеметом Хартунга. Оказывается, унтер-офицер Пфайль направился еще дальше.

К нам случайно заехали три грузовика — водители тоже заблудились. Указываем им, как выехать.

Мимо нас проходит лейтенант Грисхайм с четырьмя бойцами — идут в разведку. Возвращается с двумя солдатами и унтер-офицер Пфайль. Этим двум ребятам предстоит стоять на обрыве.

Мне приказано забраться на горку и с дерева следить за тем, что происходит в долине. Через густые заросли поднимаюсь на горку, залезаю на дерево. Видеть я, разумеется, ничего не вижу из-за тумана и других деревьев.

Может, забраться на другое деревце? Смысл? Туман ведь не рассеялся. Возвращаюсь к пулемету. Уже 9 часов утра. Сменить меня никто не пришел, зато со стороны обрыва доносятся приближающиеся выстрелы.

Унтер-офицер Вреде занимает позицию вверху у обрыва. Меня с Альхузеном отправляют назад, на поляну у скрещения тропинок, охранять подходы со стороны долины. Стрельба становится более интенсивной — трещат автоматы и пулеметы.

Наша рота поднята по тревоге, все, кроме водителей, должны иметь при себе оружие и занять круговую оборону. У перекрестка проходит Кёрбер с пулеметом в руках.

Над нашими головами свистят снаряды пехотных орудий и других батарей. Вообще уже теперь трудно разобрать, чей снаряд и куда летит — наш или русский.

Над обрывом жужжат пули. Противник вяло отстреливается из минометов и артиллерийских орудий; судя по всему, в его распоряжении не более одной батареи.

Туман постепенно рассеивается, теперь уже хорошо видна долина, изрезанная брошенными огневыми позициями русских.

Справа от нас виднеются три холма, на первом слева различаю наши посты охранения.

Как выясняется позже, это посты 370-й пехотной дивизии. Видимо, взвод пехотных орудий, они тоже ведут огонь, но уже в другом направлении. За горой ущелье, а за ним возвышается огромная горища, которую и обстреливает наша артиллерия. Оттуда доносится и пулеметный огонь, и выстрелы батареи русских. В общем, трудно разобраться, кто в кого палит.

Слева постоянно мелькают вспышки наших батарей, а секунд через пять раздается истошный вой проносящихся над головой снарядов.

Вверху на обрыве интенсивность стрельбы нарастает, похоже, там против наших сражается разбросанная горстка русских.

Стрелки, скорее всего, засели в кронах деревьев у обрыва, пистолетные выстрелы становятся все громче.

Сижу в кустах и не спускаю глаз с крутого, поросшего кустарником откоса. А тем временем хорошо знакомому завыванию «Катюш», похоже, и конца не видно.

И тут же вижу разрывы, ложатся снаряды один за другим в том самом фруктовом саду, где еще вчера вечером стояли наши машины. Разрывы гремят постоянно, я насчитал не менее 80 разрывов. Наверняка это старые знакомые — те самые 4 русских «Катюши».

Появляются и русские истребители, но уходят, опасаясь плотного зенитного огня. И вдруг из балки со свистом проносятся снаряды наших 6-ствольных минометов. Я невольно втягиваю голову в плечи. И тут разверзается ад кромешный: грохот такой, что оглохнуть можно. Еще бы — четыре наши батареи, с десяток пехотных орудий, да еще батарея 6-ствольных минометов! Иногда пролетит и шлепнется русский снаряд, но на них мы больше не реагируем.

Обед мне в 13.30 приносит водитель.

Наша артиллерия и минометчики ведут огонь всю вторую половину дня.

Стрельба у обрыва постепенно стихает, часть наших сил отводят. Русские снаряды ложатся в непосредственной близости от наших 6-ствольных минометов и позиций легких зенитных орудий.

Около 15 часов снова заговорили «катюши», русские ведут плотный огонь, буквально снаряд к снаряду, обстреливая примыкающий к маленькому селению участок. Вижу, как загораются скирды соломы. В 17 часов «катюши» дают еще один залп по фруктовому саду. Опускаются сумерки.

К пересечению тропинок выезжает тяжелая бронемашина. Кёрбер доставил мои спальные принадлежности да пару бутербродов.

В темноте мелькают яркие вспышки артиллерийских орудий и прочерчиваются огненные следы мин, выпущенных из 6-ствольных минометов. Мы вшестером охраняем перекресток дорог. Вверху над обрывом в брошенном русскими доте расположились наши пулеметчики.

С 18 до 19 сижу в секрете, а с 19 до 20 вышагиваю на посту между бронемашинами и ближайшим постом охранения. Издали доносятся разрывы бомб.

Русские бомбардировщики, замыкающие строй, разгружаются неподалеку. Иногда наши артиллеристы решают поддать жару противнику, и тогда у нас над головами со свистом проносится сотня снарядов. А за сегодняшний день, по моим подсчетам, в сторону неприятеля пролетело никак не меньше тысячи снарядов.

В 19 часов поднимается луна. Я напряженно вслушиваюсь, реагирую на малейший шум. В 20 часов ложусь спать прямо на траве, подстелив кусок брезента и укрывшись сразу тремя одеялами.

С полуночи и до 2 часов ночи я снова час в секрете и час на посту. Ничего примечательного за это время не происходит.

Безумно рад возможности улечься спать. В 6 утра всем нам позволяют уйти, остается только один пулеметчик. Его сменяют каждые 2 часа.

Собираю вещички, иду к бронемашине и завтракаю.

К 8 утра мне снова идти к пулемету на перекресток. Мой предшественник оставил там целую кучу иллюстрированных журналов, так что есть чем заняться.

До сих пор туман, ничего не видно.

Но и артиллерия с самого ранья уже постреливает, но куда слабее, чем вчера. Огонь ведет, по-видимому, русская батарея легких орудий, снаряды так и свистят над головой. Иногда совсем рядом визжат и осколки. Мало-помалу здесь становится неуютно.

В 10 часов дежурство заканчивается. Вообще-то оно уже давно должно было закончиться, вот только мой напарник об этом мне и словом не обмолвился.

После обеда чищу оружие и люльку орудия.

Несколько раз наши артиллеристы предпринимали обстрел, посылая на противника от 50 до 100 снарядов. Стреляли и 6-ствольные минометы, те выпускали не более 50 ракет.

Русские отвечают лишь одиночным огнем. Надо сказать, сегодня вообще куда спокойнее, чем вчера.

Сижу на машине и чищу оружие. Один раз прилетели 9 бомбардировщиков американского производства и совсем неподалеку от нас разгрузились. Несмотря на яростный огонь наших зенитчиков, ни одной русской машины им подбить не удалось.

Бенцель приволок воды — источник в полукилометре от нас. Впервые за 3 дня можно помыться. Боже, какое же это блаженство — ощущать себя вымытым.

Венцель и Гроссе отправились на пост, так что я в одиночестве. Читаю, потом оборудую себе местечко в бронемашине, даже некое подобие письменного стола соорудил. Наглухо уплотнил все люки машины. До 24 часов под приятную музыку, пойманную по рации, пишу с десяток писем, и даже война отступает на задний план.

Сегодня затишье, лишь изредка постреливает артиллерия.

Вчера Бенцель достал на кухне кусок мяса, сегодня нарезал и поджарил.

У нас пока что остается хорошее подсолнечное масло — 10 л у Таузенда.

До обеда привозят почту. Уж она точно найдет нас где угодно.

Усаживаюсь в бронемашине писать дневник. Над нами вновь появляются бомбардировщики американского производства и метрах в 500 от нас сбрасывают бомбы. Время от времени со свистом проносятся и снаряды.

Мы как раз вспомнили Фрёбеля, мол, уже скоро должен возвратиться из отпуска. А он, оказывается, уже возвратился. Ему есть что рассказать мне, к тому же его назначили ко мне водителем.

На обед капустный суп, мы всей компанией решаем его проигнорировать.

Во второй половине дня пожаловали только несколько русских фанерных бипланов.

На ужин — свежая колбаса и хлеб.

Меня назначили в охранение, послали в распоряжение унтер-офицера Штихерта. Это на прогалине. С 18 до 19 часов в секрете, с 19 до 20 в бронемашине у пулемета.

Темень непроглядная. Два часа спустя появляются несколько ночных бомбардировщиков и бомбят чуть дальше впереди. Жуткий свист и грохот. А предварительно высвечивают небо ракетами. Но в целом дежурство прошло спокойно.

С 24 часов и до 2 ночи я снова в охранении, ночные бомбардировщики не оставляют нас в покое. Каждый час примерно 4–5 машин, идущих тем же курсом. Один раз бомбы упали на участке роты, но без какого-либо ущерба.

С 2 до 6 спокойно дремлю.

Как же все-таки пойдет дело дальше?

Мы уже совсем превратились в пехотинцев!

В 6 часов утра подъем. Дожидаемся, когда придут нас сменять. Наконец, уже почти в 7 часов смена пожаловала.

Возвращаюсь к нашей бронемашине. Бенцель уже поджарил яичницу, мы с Фрёбелем съедаем по бутерброду, потом я зажариваю еще 6 яиц на всех сразу. До обеда все тихо, лишь одиночный огонь русской артиллерии.

Сажусь в бронемашину и до самого полудня читаю роман. Снова прибыла целая груда почты. Нашего командира Штольца куда-то переводят, так что в 14 часов к нам явится другой, поэтому все вокруг бегают как чумовые.

Пришиваю на мундир ленточку «зимнего ордена». Потом кое-что по мелочи подштопываю.

Нас извещают о том, что, дескать, каждой разведгруппе полагается раздобыть и сдать по 2 ведра картошки. Мы с Клоппом отправляемся на поиски. Картофельное поле в двух шагах, правда из-за бурьяна и картошки не видать. И чтобы отыскать картофельный куст, сначала приходится выдрать кучу сорняков. Ведро мы с грехом пополам успели накопать, но тут команда: «Приготовиться к маршу!» Сдаем картошку на кухню.

В канцелярии раздают заказанные яблоки и торты — их только что доставили из тылового обоза.

На наш экипаж полагается 5 кг яблок, Гроссе оплатил их — 17,50 рейхсмарок. Все аккуратно укладываем в машине.

По-видимому, русские артиллеристы засекли наше местонахождение, стреляют по нашему лесочку, разрывы, визг осколков. Так что лучше уж не вылезать из бронемашины.

Хоппе приносит еще довольствие для меня: хлеб и колбасу.

Только Фрёбель надумал отправиться к полевой кухне за глинтвейном, как снова рядом разорвалось несколько снарядов. «Воздух!» — завопил кто-то из наших.

Над нами гудят 18 бомбардировщиков американского производства и 10 истребителей сопровождения, потом разворачиваются и заходят атаковать наши артиллерийские позиции. Наши зенитчики палят по ним вовсю, но попасть никак не могут.

Едва эти убрались, как на смену им появляются другие. Наши старые знакомые — фанерные бипланы, машин 20, никак не меньше. Особых хлопот они не доставляют, но вот зато переполоху от них — носятся на бреющем, как растревоженные пчелы, сбросят парочку мелких бомб, дадут несколько очередей из пулемета — вот и все. Но в конце концов и они убираются восвояси. А уже 16 часов.

Мы трогаемся с места, но проезжаем не больше 3 километров чуть левее.

Дорога находится под обстрелом, на обочине и в кюветах валяются покореженные и сгоревшие грузовики.

Мы проезжаем через изрытое воронками селение, кое-какие дома полностью разрушены в результате прямых попаданий. Проехав еще 3 километра, сворачиваем вправо и поднимаемся на гору. Никто понятия не имеет, что вообще происходит.

Проезжаем через кукурузное поле примерно до половины подъема. Ставим машины в кустах колючки и маскируем их. Лейтенант Гляйз вместе с водителем забрались выше по склону подыскать место для позиции, а мы тем временем следим за обстановкой. Уже начинает темнеть.

Возвращается Гроссе, нам предстоит не мешкая приступить к охране участка.

Снимаю с бронемашины пулемет, беру автоматы, мешок с патронами для пулемета, и мы со всем этим тяжеленным добром взбираемся на гору и проходим метров 150 до колючего кустарника.

Темно, хоть глаз выколи. Над горой сильный ветер, по небу несутся темные клочья облаков.

Мы с Фрёбелем снова спускаемся к бронемашине забрать остальные вещи. Едва мы спустились, как начинается дождь.

Кое-как, действуя на ощупь, нахожу и растягиваю над башней кусок брезента. Мы пережидаем дождь, благо 10 минут спустя он перестает.

К нашему великому облегчению, мы все же наверху. Закусываем хлебом с колбасой. Все промокло насквозь, а тут еще этот ветер.

По обе стороны расположились другие группы. Перед нами лежит долина, за ней снова горы. Нас в группе шестеро, по 2 часа каждому предстоит провести в охранении.

Примерно в 4 километрах от нас расположились части 370-й пехотной дивизии.

Около часу ночи вдруг раздается стрельба, но быстро стихает, а в целом все спокойно.

Спать приходится в кустарнике, подыскав более-менее защищенное от ветра место.

Другие группы сумели обнаружить брошенные русскими землянки.

В 4.30 утра перебираемся на противоположный склон горы — чтобы враг не заметил на верхушке. Все, за исключением четырех человек, отправляются вниз к нашим бронемашинам. По дороге приходится держать ухо востро.

Нам, четверым оставшимся, как только развиднеется, предстоит изучать местность. Для этих целей сюда из пункта корректировки огня доставили стереотрубу.

Холодно. Просматриваю газеты и журналы. Медленно рассеивается туман.

Русские прицельно бьют из орудий по пересекающим равнину дорогам, по нашим артиллерийским позициям и по отдельным домам и подворьям.

Эти ребята не промахиваются. Так что даже нашему военврачу, и не только ему, приходится подыскивать себе другое местечко.

Снаряды противника свистят буквально над головами. Мы уже даже по звуку научились определять место их попадания и редко ошибаемся, стоит только взглянуть в бинокль.

Около 8 утра лейтенант Ташнер приказывает нам перебраться на новый и более удобный наблюдательный пункт на кукурузном поле.

Стою на новом месте с 8 до 9 часов, когда меня сменяют, отправляюсь на старое, где остались все вещи.

В 12 часов нас сменяют.

За неимением воды котелки приходится прополаскивать чаем.

Во второй половине дня смазываю оружие, читаю роман и пишу дневник и письма.

Вдруг налетает рой фанерных бипланов, машин 20, но их быстро отгоняют наши зенитчики. Впрочем, ненадолго — вскоре они возвращаются и сбрасывают на нас несколько штук легких бомб. Один раз я даже наблюдал в бинокль, как бомбы, отделившись от самолета, падают и взрываются.

Около 15 часов русская артиллерия накрыла тот наблюдательный пункт, откуда мы вели разведку сегодня утром. Туда упало снарядов 30. А один угодил прямо в окоп корректировщика артогня. Парня разорвало на куски. Еще один снаряд попал в траншею — также один погибший.

Сижу в бронемашине и пишу. Слышу, как после каждого взрыва снаружи светят осколки.

Быстро едим и сразу же в охранение. Сегодня к 17 часам заступаем на позицию.

Нагруженный своими спальными принадлежностями и пулеметом, поднимаюсь вверх по склону горы, прохожу через кукурузное поле до брошенной русскими позиции.

Спим в крытой траншее. Двое наших постоянно на посту в 50 метрах от нас, еще один человек остается за пулеметом.

Время тянется нестерпимо медленно, ждешь не дождешься, пока явится твой сменщик. Уже в 3 часа утра пролетает четверка русских ночных бомбардировщиков. По обе стороны от меня, как и вчера, в 50–100 метрах расположились наши пулеметчики.

Сегодня вторая годовщина моей солдатской службы. Как все-таки летит время! До сих пор все было переносимо, да смилостивится надо мной судьба и дарует мне и третий такой же год.

С рассветом, в 4.30 утра, мы снова собираем пожитки и с оружием возвращаемся к нашим бронемашинам.

Поскольку днем русским ничего не стоит заметить нас, оставляем на светлое время суток только один пост — на кукурузном поле.

На завтрак ели только поджаренный на масле хлеб — больше ничего нет. После завтрака нам с Бенцелем приказано спуститься вниз к ручью на разведку.

Спускаемся по тому же участку горы, где ночью стояли в охранении, в долину, через которую протекает ручей.

Спуск довольно крутой, проходим метров 30 через густой, дремучий лес. Русло ручья здесь пересохшее.

Как индейцы, пробираемся через лесную гущу вдоль ручья примерно 300 метров и наконец обнаруживаем воду. Под крышку заливаем прихваченные с собой канистры и, обливаясь потом, идем назад. Наконец можно хоть по-человечески помыться.

Сегодня снова интенсивный артобстрел. Наши батареи, включая 6-ствольные минометы, долбят какое-то расположенное примерно в 5 километрах селение, преграждающее нам путь через предгорья к Орджоникидзе.

Около 11 часов меня вызывают к командиру — сдать солдатскую книжку. Пришло время и мне отправиться в отпуск домой. Страшно обрадован.

После этого приказано снова карабкаться наверх и стоять там в охранении. Оттуда прекрасно видно в бинокль, как наша артиллерия продолжает молотить занятое русскими селение.

Оттуда доносится шум боя, похоже, часть селения уже в наших руках, но тут заговорили «Катюши». Во второй половине дня в небе множество бипланов, но наши зенитчики и пара истребителей вскоре прогоняют их.

Наша «рама» часами кружит в воздухе. Около 17 часов спускаюсь, ужинаю, намазываю колбасным фаршем пару кусков хлеба и беру их с собой в нашу землянку.

До 18 часов беседуем о том о сем, потом ложимся спать.

С 23.20 до 1.40 ночи стою в охранении. Мыслями я уже в отпуске. Меня сменяет Фрёбель, и я снова ложусь на узкое жесткое ложе — собственно, на дно траншеи, через которую переброшены несколько бревен.

Внезапно меня будит Фрёбель и с волнением в голосе сообщает, что, дескать, примерно в 50 метрах в тростнике заметил чью-то тень. Выкрикнул: «Стой, кто идет?» — ответа никакого. Он хотел выстрелить, да пулемет отказал. Осмотрев оружие, оттягиваю рукоятку затвора и убеждаюсь, что затвор не так вставлен. Разумеется, выстрелов не жди.

Так надо было из автомата пальнуть, говорю ему. Фрёбель отвечает, что, мол, и автомат заело.

Я беру пулемет и даю короткую очередь как раз туда, где мой напарник заметил странную фигуру. От стрельбы проснулся Кёрбер, с соседнего поста приходит унтер-офицер Шассе. Вместе осматриваем местность и обнаруживаем подстреленную нами лошадь.

В такой темнотище всякое может привидеться. Но мы все равно довольны — в кромешной тьме бьем без промаха. А ведь вместо этой несчастной лошади вполне могла пожаловать и разведгруппа русских.

В 4.30 снова возвращаемся к своим бронемашинам.

Вот и настал долгожданный момент — первый за 2 года службы отпуск на родину!

Прибыв к бронемашине, тщательнейшим образом умываюсь, после чего укладываю вещи. Решил прихватить на всякий случай и полтора литра подсолнечного масла.

Покончив с этим, прощаюсь с товарищами, кое-кто отдает мне письма, чтобы я довез их до ротной канцелярии — все же скорее дойдут по назначению.

Только в 8 часов я наконец уселся в коляску мотоцикла, чтобы уехать. Всего тебе наилучшего, Кавказ!

Дорога, по которой мы следуем, ужасная — рытвины, колдобины, пылища страшная. Радуюсь, что мы, кое-как одолев эти проклятущие два десятка километров, прибываем в селение, где разместилась наша рота.

Зайдя в канцелярию, узнаю, что мне дали в нагрузку чуть ли не мешок писем. Что поделаешь — ради товарищей я готов на все.

Получаю на руки отпускное свидетельство и докладываю по инстанции об отбытии. От нашего кухонного императора унтер-офицера Хоппе получаю буханку хлеба, банку рыбных консервов и свиной жир.

Между тем прибывает почта с родины, я получаю бандероль и несколько писем. Время близится к 10 утра.

В 11 часов удалось сесть на грузовик, который отвез меня на 30 километров в наш тыл. Каким образом мне добираться с Кавказа в мое родное местечко Фёльпке под Магдебургом — целиком и полностью моя забота.

Во всяком случае, поездом по расписанию явно не удастся.

Уже довольно скоро я нашел еще один грузовик, который доставил меня в Гнаденбург. В Гнаденбурге мне пришлось прождать битый час, потом еще на одном грузовике переехать 20-тонный мост через Терек, потом ехать вдоль реки в Моздок мимо разрушенной церкви.

По чистой случайности мне удалось сесть на грузовик, в котором в Прохладный ехали саперы. То есть туда, где 11 сентября я был ранен и где потерял столько боевых товарищей.

Дорога на Прохладный идет вдоль железнодорожной линии. На подъезде к Моздоку стоят два поврежденных русских бронепоезда. Рельсовый путь снова восстановлен саперами с помощью русской рабсилы. За дорогу меня пропылило чуть ли не насквозь.

Потом я понял натуру водителей обоза — они страшно боятся ехать до Прохладного, мотивируя это тем, что, дескать, минувшей ночью русские подвергли город страшной бомбардировке.

Поэтому они решили переночевать в каком-то селении неподалеку от города. В поисках этого селения мы проехали километров 20, но так ничего и не нашли. Пришлось снова возвращаться на трассу, но, пока мы плутали, успело стемнеть.

В конце концов проехав еще с десяток километров, мы набрели на какое-то совсем крохотное село и переночевали в огромном помещении, принадлежащем сейчас Имперской службе трудовой повинности.

Вот уже успел миновать первый день отпуска, а я еще торчу у Терека. В 5 часов мы снова едем в Прохладный. С грузовика меня ссадили как раз у дороги, ведущей в Георгиевск.

Направляюсь в первый попавшийся дом, как следует умываюсь, съедаю кусок пирога, присланного мне во вчерашней посылочке, и записываю несколько строчек в дневник. По улице постоянно идут машины. Время — 8.30. Мне надо в Георгиевск, но увы — приходится довольно долго ждать попутной машины. Что-то не спешат они выехать из города.

Наконец, часа через два меня подбирает грузовик, идущий на Солдатскую. Уже скоро до меня доходит, что я еду вообще не туда, поэтому вылезаю у перекрестка с указателем на Георгиевск.

Жду там до 14 часов, и ни одной машины!

Только тогда до меня дошло, что эта дорога к маршруту следования отношения не имеет.

Подхватив тяжелый чемодан, тащусь, обливаясь потом, с полкилометра до аэродрома.

Здесь базируется эскадрилья истребителей «Ме-109». От часового узнаю, что летчики в день сбивают от 10 до 20 вражеских самолетов. Истребители постоянно садятся и взлетают.

Несколько дней назад сюда пригнали и 8 пикирующих бомбардировщиков, за два боевых вылета они уничтожили два русских бронепоезда.

Через вокзал и аэродром направляюсь к главной трассе, проходящей вдоль железнодорожной линии. Грузовики идут взад и вперед, и мне не составляет труда поймать машину.

На аэродром уже успели доставить около 50 000 бомб, вскоре пожалуют и сами бомбардировщики.

Грузовик доставляет меня к месту в 20 километрах, не доезжая Георгиевска. Потом меня подхватывает какой-то дизель и довозит до города.

Дальше трясусь на телеге почти до самого вокзала и там начинаю искать место ночевки. Мне везет, и мы еще с одним солдатом быстро находим квартиру.

Кое-как поужинав, ложимся спать.

Что же готовит мне день завтрашний?

Примерно в 6 утра поднимаюсь, умываюсь, что-то наскоро проглатываю, беру вещи и отправляюсь на вокзал.

Какая досада — буквально только что, каких-то 10 минут назад отошел поезд на Ростов-на-Дону. Приходится ждать следующего.

На вокзале есть столовая, можно выпить кофе и получить довольствие. Ругаю себя за то, что забрал довольствие до 10 октября у себя в роте. Здесь довольствие получше, но, увы, не для меня. На день выдают здоровый кусище колбасы, жиры и мармелад.

Я же на неделю получил только 450 г говядины и банку рыбных консервов. Это просто ерунда, но ничего не попишешь.

В зале ожидания не протолкнуться. Около 14 часов прибывает поезд на Ростов-на-Дону. Мы толпой бросаемся рассаживаться по товарным вагонам. Семь вагонов — резерв для раненых. Полы устланы толстым слоем соломы.

Мы — нас 25 человек — едем без соломы.

Как только в вагоны погрузили раненых, поезд отправляется.

В Минеральных Водах стоянка дольше. Я выхожу размять ноги, и тут у меня глаза на лоб лезут — на открытой грузовой платформе, прицепленной к нашему поезду, вдруг вижу наши подбитые в Прохладном тяжелые бронемашины, в том числе и свою родную. Их направляют в Лейпциг на ремонт. Так что судьбе было угодно, чтобы на родину мы следовали вместе.

Опускаются сумерки и мы ложимся спать, теснотища ужасная, лежим впритык друг к другу.

Подкладываю на доски одеяло, а вторым укрываюсь.

Спалось отвратительно: только заснешь — и тут же просыпаешься.

Когда утром мы проснулись, поезд, оказывается, давно стоял. Сами мы отодвинуть тяжелую вагонную дверь не смогли, потребовалась помощь извне.

Времени 5 утра, мы в Армавире.

Скоро поедем дальше.

Я пересаживаюсь на грузовую платформу, на которой стоит моя бронемашина. Отсюда куда лучше обозревать местность.

Железнодорожная линия здесь большей частью двухпутная. Постоянно идут встречные поезда, масса вагонов, груженных боеприпасами, и рефрижераторов.

На многие километры по обе стороны линии — сплошное кладбище вагонов и локомотивов. Страшное и унылое зрелище.

Местность однообразная, монотонно стучат колеса. Проезжаем станцию Кавказская. Поезд часто останавливается.

Во второй половине дня ложусь на голые доски рядом с бронемашиной.

Когда мы уже в сумерках останавливаемся, узнаю, что до Батайска еще 160 километров.

Я хотел было вернуться в свой вагон, но не успел — поезд внезапно отправился, и мне пришлось около часа мерзнуть на открытой грузовой платформе до следующей остановки. Когда поезд остановился, я все же решил не возвращаться в крытый вагон, а подстелить побольше соломы и спать на ней.

Пятый день отпуска, а все еще на Кавказе.

Минувшая ночь прошла ужасно — пришлось встать, надеть шинель и закутаться в одеяло. Но и это мало помогло — промерз до костей.

Никогда в жизни больше не поеду на открытой платформе.

К 4 утра поезд наконец останавливается. Мы прибыли в Батайск.

Ждать нам, отпускникам, скучно, поэтому подхватываем багаж и 2 километра до вокзала топаем на своих двоих.

Здесь сплошные руины. Здание вокзала, самое крупное на участке от Георгиевска, полностью разрушено прямым попаданием авиабомбы.

Поезд для отпускников уже стоит на путях. Отъезд на следующий день, вроде в 6.35.

На вокзале выдают довольствие и кофе. К сожалению, вопрос о довольствии у меня уже решен раньше.

Иду в место для размещения ожидающих — огромные, неуютные помещения, столы, скамейки, покрытые соломой полы.

До обеда читаю роман, потом иду и получаю рисовый суп.

Во второй половине дня немного пишу дневник, а после нехитрого ужина ложусь спать.

Сегодня имею право отоспаться и в полной мере воспользуюсь им. Весь день читаю, потом отправляюсь в город в парикмахерскую.

Город этот — большая деревня. Здесь нет даже главной торговой улицы. Большинство домов — сплошные развалины. Даже дом отпускника и тот выглядит не лучше — ни одного целого окна, холод собачий. К счастью, удается подыскать небольшую комнатку с целыми стеклами в окнах, где я рано ложусь спать.

Поднимаюсь в 4.30 и с багажом тороплюсь на вокзал. Вот сегодня я уже имею полное право на получение довольствия и в 5 часов его получаю. Поезд отправился в 7.30 утра, мне удалось получить хорошее место у окна. Состав медленно проезжает огромный город Ростов-на-Дону. У моста через Дон непродолжительная остановка.

Мы имеем возможность вблизи рассмотреть развалины.

Повсюду на железнодорожных путях кипит работа. Во второй половине дня остановка, где нас кормят. Возникает страшная сутолока.

Довольствие — грех жаловаться: 100 г сливочного масла, 250 г колбасы.

Едем однообразной тоскливой степью.

Около 20 часов ложимся спать, в купе набилось 7 человек — четверо спят на скамьях, трое под скамьями. Я улегся посередине на вагонном полу.

В вагонах топят, так что спится неплохо.

Рано утром прибываем в Днепропетровск.

Здесь выдача довольствия происходит довольно медленно. Очередь длиннющая, человек, наверное, 100.

Но я сегодня действую похитрее. Как только поезд где-нибудь останавливается, я пережидаю первый наплыв, а потом спокойно иду выпиваю свой кофе и съедаю супчик. Суп дают везде и сколько угодно.

Местные женщины повсюду предлагают нам купить яиц — корзинка 100 штук стоит 45 рейхсмарок. Правда, потом, когда пересчитаешь, выясняется, что яиц не 100, а только 80. Продают и свойское сливочное масло за 20 рейхсмарок, и многое другое.

Покупаю пару килограммов яблок — 7 штук стоят 1 рейхсмарку.

Пейзаж по-прежнему однообразный.

Все вокруг погружены в чтение — впрочем, а что еще делать в дороге?

На одной крупной станции солдатам выдают так называемую посылку от фюрера. Это происходит быстро, без задержек — от силы полчаса.

С наступлением темноты ложимся спать.

Рано утром прибываем в Пшемысл. Высаживаемся из поезда. Багаж перевозим на телеге в казарму, там сдаем его в бараке, съедаем вкусный горячий суп, после чего нас направляют на дезинсекцию — избавлять от вшей.

Носильные вещи сдаем связанными в большой узел. После этого в душ минут на двадцать. Мыло и полотенце нам выдают. Потом часа полтора ждем, пока прибудет наша обесвшивленная одежда. Наконец, все одеваются, получают довольствие, обменивают деньги и так далее.

Примерно в 14 часов садимся на поезд, который повезет нас до Германии, но вместо 14 отъезжаем только в 17 часов.

Вечером около 23 часов прибываем в Краков. Там пересадка. Поезд на Бреслау отошел полчаса назад, теперь приходится ждать поезда из Лемберга[3], который приходит только к часу ночи с двухчасовым опозданием.

Давка на платформе страшная — все хотят уехать лембергским поездом. С великим трудом втискиваюсь в вагон и нахожу место в тамбуре.

Мне еще повезло — один унтер-офицер с багажом устроился в отхожем месте. Ни о каком сне нечего и думать — тут и ноги вытянуть нет никакой возможности. Я и не представлял, что поезд может быть так битком набит людьми.

Рано утром в 6 часов мы в Бреслау, там приходится 3 часа ждать — нам, видите ли, запрещено ехать обычными пассажирскими поездами! А с какой стати?

Здесь же на вокзале мы едим, потом я иду ненадолго в город. Наконец, отъезжает наш поезд. К полуночи я в Магдебурге, а поезд в мой родной город будет только утром.

Иду в зал ожидания Красного Креста. Время проходит быстро, и я первым же поездом еду в свой родной Фёльпке, где и начнется мой настоящий отпуск.

Мне повезло: свой день рождения — мне исполнялось 22 года — я отмечал дома. Мои родители, родственники, сестры и братья были страшно рады моему приезду.

За 10 дней пребывания дома я поправился на целых 5 кило!

Раньше 9–10 часов утра не поднимался — просто не получалось. Дни летели один за другим.

2 ноября снова собираться и отправляться назад на Кавказ. До Германии я добирался 11 дней, интересно, сколько же времени займет обратный путь?

Встаю в 6.30 утра. В 7.43 отходит поезд. Кто знает, когда суждено мне вновь вернуться сюда? Если вообще суждено.

В Эйслебене стоянка один час. Поскольку мне в скорых поездах передвигаться воспрещается, должен ждать следующего, обычного. Идиотское распоряжение, смысл которого мне совершенно непонятен. Но ничего не изменишь.

В 11.24 я хотел было поехать из Магдебурга на Дрезден, но узнал, что в 17.20 через Берлин идет прямой поезд на Пшемысл.

Вынужденной задержкой в Магдебурге я воспользовался, чтобы разыскать и навестить родственников моих павших боевых товарищей унтер-офицера Ваака и обер-ефрейтора Хайна и лично рассказать им о том, как они погибли.

В 17.20 отъезд, и мы с унтер-офицером Шальком получаем местечко у окна. В вагоне жарко и спать можно только сидя.

Как там моя рота на Кавказе? Все ли живы?

Через Берлин и Бреслау к 16 часам попадаем в Пшемысл. В темноте тащим багаж, отмечаем свидетельства, потом в «Блоке 5» находим место для ночевки. После этого ужинаем.

Мы попытались остаться на ночь здесь, но ничего из этого не вышло.

Около 22 часов сели на поезд, по 4 человека в купе. Один спит в подвешенном сетчатом гамаке, двое — на скамьях, а я решил устроиться на полу.

Около полуночи к нам ввалились еще несколько человек солдат, так что пришлось спать сидя.

Дорога через генерал-губернаторство[4] еще отличается неким разообразием. Но стоило нам оказаться в России, как начался тоскливый однообразный ландшафт.

Не на что и в окно посмотреть.

Доедаю сегодня последний домашний бутерброд.

Вечером получаем довольствие — 100 г сливочного масла и солидный ломоть ветчины.

Нас пока что 5 человек в купе. При свече толкуем о жизни до 21 часа.

Сегодняшнюю ночь сплю наверху, на багажной полке.

Около 8 утра мы в Знаменке, здесь мы выходим, а состав отправляется назад порожняком.

Идем в зал ожидания и завтракаем.

Здесь же получаем и довольствие: 100 г сливочного масла и 300 г колбасы.

Поев и наведя необходимые справки, идем в расположеннное в пяти минутах ходьбы солдатское общежитие.

Там на обед картошка, капуста, гуляш. Цена 60 пфеннигов. Все очень вкусно. Поев, выходим на свежий воздух побродить.

Ужинаем из собственных запасов в солдатском общежитии. Доедаю домашние пирожки. Спим в огромном спальном помещении на солдатских койках и соломенных тюфяках. Тут даже слегка топят и еще выдают на ночь по одеялу.

Нас поднимают в 5 часов, мы быстро собираемся и на вокзал. Но, к сожалению, запланированного поезда на Ростов-на-Дону — отъезд в 6.20 — сегодня не будет.

Позавтракав, мы сдаем вещи в камеру хранения, потом сидим в зале ожидания. Около 9 часов отъезжаем служебным составом. По пути у нас рвется шланг обогрева, и до самого Днепропетровска приходится ехать в страшном холоде. Туда прибываем, когда уже стемнело, в 17 часов. Никто здесь ничего не знает и толком объяснить ничего не может.

Сдаем вещи и отправляемся в расположенную в 3 километрах от вокзала гостиницу. Там съедаем пару бутербродов и идем в кино на фильм «Что случилось этой ночью».

А в 21 час на боковую.

Утром унтер-офицерский рев: «Подъем!» Ну совсем как в казарме! Тут уж хочешь не хочешь выметайся. Умываемся в каком-то кое-как оборудованном в подвале умывальнике и прямо с багажом направляемся в роскошное помещение столовой.

За 30 пфеннигов здесь можно взять пару бутербродов. Очередь — конца и края не видать. До полудня читаем и пишем письма. На обед за 60 пфеннигов картофель с подливой, кусок колбасы (100 г), очень вкусно, но мало.

Теперь пора отправиться к расположенному в 40 минутах ходьбы вокзалу. В 14 часов поверка всех, кто отъезжает отправляющимся завтра в 19.30 поездом до Батайска.

Забираем багаж, а потом стоим в длиннющей очереди.

Холодно, мороз минус 6 градусов.

Два часа на морозе, мы наконец занесены в соответствующий список. Можно и погулять, только вот гулять по такому холоду что-то не хочется.

Главное — не упустить, чтобы тебе сделали необходимую отметку в отпускном свидетельстве.

Подкрепившись в столовой Красного Креста кофе и супчиком, решаем прямо с чемоданами пойти в кино посмотреть фильм «Бал».

Около 20.00 мы снова в солдатской гостинице.

Подъем сегодня в тот же час, что и вчера, умывание и завтрак — там же. После мы сразу же торопимся на вокзал и остаемся в зале Красного Креста. Там по крайней мере тепло и уютно.

Уже в 10 часов забираем багаж и встаем в бесконечную очередь в три ряда. Холодно, как и вчера. Поезд, естественно, опаздывает и прибывает только к 18 часам.

Едва состав остановился, как платформа пришла в движение — все без разбору устремились к вагонам. Вагоны не освещены.

Я оказываюсь в какой-то конуре, прежде служившей купе 4-го класса. Поезд отходит только к 22 часам. Жара и духота такая, что дышать нечем.

Где-то около полудня вырубают отопление, становится холодно. Светит неяркое солнце. Пейзаж однообразный до ужаса — все та же серая, тоскливая степь.

Остается только одно — убивать время за чтением. Поезд делает остановки, но они настолько короткие, что ни поесть, ни даже кофе выпить не успеваешь. А кое-где вообще не оборудованы пункты питания.

К вечеру снова затопили. В 16 часов уже стемнело.

Кое-как дремлем в сидячем положении. Сном это не назовешь. Как и вчера, в 22 часа отопление снова выключили, сидим и мерзнем.

Выехал из дома я 3 ноября, сегодня 10-е, а мы не то что до Кавказа, а до Ростова-на-Дону еще не добрались.

Около полуночи доезжаем до Таганрога. И эти последние 90 километров до Батайска мы тащимся 6 часов! А потом еще 2 часа стоим, не доезжая станции.

Наконец, вокзал. Везде полным-полно народу — в зале ожидания, на пункте питания. Даже ноги переставлять нет нужды — людская масса просто подхватывает и несет тебя. Решаем на вокзале не задерживаться и отправляемся в солдатскую гостиницу. Там все как и прежде — в трех комнатах топят, да и в них людей, как сельдей в бочке. Все водопроводные краны замерзли.

Оставляем багаж, идем в зал Красного Креста, съедаем там по миске супа. После этого ищем где умыться, не находим, зато находим грузовой автобус ОКХ, направляющийся в Георгиевск. Водитель соглашается подбросить нас. Возвращаемся, завтракаем, незаметно наступает полдень, мы идем к автобусу, грузим багаж в багажное отделение и садимся у водителя за спиной в салоне.

Аккумуляторы у машины безнадежно посажены, поэтому приходится ждать, пока ее дернут на буксире. Уже почти стемнело, когда мы, наконец, отъезжаем.

До 21 часа одолеваем около 140 километров до Павловской. Найти частную квартиру в это время уже не удалось, поэтому решили спать прямо в автобусе. Там же улеглись и оба водителя.

Спал, завернувшись в одеяло, только ноги замерзли. Около 5 утра едем дальше. Дорога становится все хуже и хуже. Здесь уже выпал первый снег, теперь превратившийся в кашу, в особенности если спускаемся в долину.

Через Тихорец плетемся еле-еле — впереди следует большая колонна ОКХ.

Проедем метров 100, и снова стоим.

Высаживаемся в 500 метрах от Архангельского.

Но что же с моими вещами? Оказывается, емкость с маслом протекла, и часть масла попала на мой багаж.

Мы с моим товарищем с километр месим ногами грязь, потом загружаем багаж на проезжающую мимо телегу. Так мы едем до расположенной в 5 километрах железнодорожной станции. И нам везет — уже 10 минут спустя мы едем на грузопассажирском составе в пустом вагоне до Кропоткина. Туда прибываем в 19 часов и сразу же направляемся в солдатскую гостиницу переночевать, благо она всего в 5 минутах ходьбы от станции. Наскоро перекусив, ложимся спать в настоящие постели.

Как и следовало ожидать, подъем в 5 утра. Спокойно собираемся, получаем довольствие, завтракаем и идем на вокзал.

Там от отпускников, собирающихся в Германию, узнаем печальные вести о судьбе нашей 13-й танковой дивизии.

Пользуясь случаем, распаковываю чемодан. Часть вещей пропиталась маслом, включая и концентрат для приготовления пудинга. Остальная еда, слава богу, в порядке. Около полудня на дрезине едем до Армавира, города, в котором нет железнодорожного вокзала. Туда прибываем около 15 часов. Кофе здесь раздают только три передвижных котла.

С багажом идем в расположенную в 10 минутах ходьбы солдатскую гостиницу, там нас кормят. Поев, снова идем к станции, но служебный поезд, оказывается, только что ушел. Вот же досада!

Прождав зря часа два поезда для отпускников, возвращаемся в гостиницу. Там спим на соломенных тюфяках в огромном нетопленом зале. Тут весьма кстати пришлись два моих одеяла.

В целом, я добираюсь из дома до кавказского фронта 11 дней.

Как там мои товарищи? Живы ли они?

Около 6 подъем и на улицу — приходят уборщицы.

Умываемся, завтракаем и снова тащимся к станции ждать служебного поезда, он должен быть в 9.30, но, как правило, появляется с 8-часовым опозданием.

Хорошо хоть, что здесь не так холодно, но все равно многочасовое стояние отнюдь не согревает. Находим какой-то барак, там растапливаем печку-времянку. На дрова разбираем часть деревянной ограды.

Наконец, к 19 часам подходит долгожданный служебный поезд, разумеется, вагоны нетопленые. Несмотря на это, сплю несколько часов сидя.

Ночью поезд следовал почти без остановок, и к 4 часам утра мы добрались до Минеральных Вод, а к 5 часам — до Георгиевска.

К нашему удивлению и разочарованию, здесь все покрыто снегом. А под снегом грязища.

В отапливаемом зале ожидания завтракаем, потом едем в 13-ю танковую дивизию, располагающуюся примерно в 5 километрах. Там встречаем оберлейтенанта Мильке.

Около 11 часов мы вдевятером едем на санитарной машине. Всю задницу отбило, пока ехали. В 15 часов прибываем к берегам Терека в Прохладный, где в канцелярии получаем направление.

Дальше ехать смысла нет — уже стемнело. Идем на предоставленную нам в канцелярии квартиру.

Хозяйка приготовила чай, мы спокойно ужинаем, потом беседуем и ложимся спать.

Унтер-офицер Шальк, мой попутчик, с которым мы пережили все невзгоды двухнедельного странствия, ложится на кровати, я на диване.

Да, скоро я увижусь со своими боевыми товарищами. Хочется надеяться, что все они живы-здоровы.

Отпуск пошел мне на пользу, однако скоро меня захватит суровая реальность жизни.

Поднимаемся около 5.50 утра, не спеша умываемся и завтракаем. В 7 часов отправляемся в путь на той же санитарной машине. Так как одному из наших попутчиков, гауптману, необходимо быть в Арике, мы вынуждены сделать солидный крюк.

В полдень или около того делаем остановку, все выскакивают из машины. Я остаюсь и выпиваю пару глотков кофе.

Три человека из едущих на этой окаянной санитарной машине свалились в обморок — угорели. Дело в том, что выхлопные газы через открытые вентиляционные щели проникают внутрь. Я сам чувствую, что у меня голова закружилась, товарищи говорят, что бледный, как полотно, но 10 минут на свежем воздухе и все в порядке.

Нет уж, в этой душегубке мы дальше не поедем. Сгружаем вещи, а я съедаю бутерброд.

Вдруг видим, как мимо проезжает тяжелая бронемашина Рипа из нашей 1-й роты. Они подбирают нас. С ними доезжаем до наших ремонтников, там я впервые по-настоящему отогрелся.

Там я и узнаю последние ужасные новости. Оказывается, погиб унтер-офицер Пфайль, с которым мы перед отпуском столько времени провели в боевом охранении. Погиб и Хуке.

Трое наших числятся пропавшими без вести: Кнопф, Бартковяк и еще один из вновь прибывших.

Дальше добираемся на грузовике, на нем доезжаем почти до самого Ардона, по пути видим два обгоревших русских бронепоезда. Вдруг замечаем проезжающего на легковушке оберлейтенанта Мильке. Вот удача — его чемодан до сих пор у нас. Тут, воспользовавшись случаем, мы его и передали по назначению.

Пешком добираемся до въезда в Ардон, потом нас подбирает легковушка и провозит с полкилометра.

Батальон наш расположился тут же на окраине Ардона, первая улица направо. В самом первом доме обосновался наш фельдфебель, он как раз стоит в дверях.

Я тут же докладываю о прибытии из отпуска. Фельдфебель посылает меня на квартиру, где проживает унтер-офицер Фишер и еще 6 человек. Помещение достаточно большое и хорошо протопленное.

Уже начинает темнеть. Складываю вещи и занимаю один ящик комода.

На ужин угощаю товарищей привезенной из дома жареной колбасой.

Итог моего отпуска:

- 11 дней с фронта домой;

- 19 дней дома;

- 14 дней из дома на фронт (до Ардона).

Всего: 44 дня отсутствия в части.

Впрочем, и остальные фронтовые отпускники могут похвастаться примерно тем же. Как ни крути, а полтора месяца тебя на фронте нет.

Подъем в 5.30, построение в 6.30.

Нас приветствует наш новый командир оберлейтенант Мильке. Его к нам прислали вместо Айка — Айк в тот же роковой день 11 сентября получил ранение в живот.

После построения я раскладываю вещи и забираю накопившуюся за время моего отсутствия почту.

Два письма от водителя заднего хода и радиста Бюсса — он тоже был ранен тогда в Прохладном. Карл-Хайнц Бюсс лежит в госпитале в Германии. Из него вытащили 62 осколка, все правая половина тела была буквально изрешечена. Пишет, что идет на поправку.

Здесь погода хорошая, солнечно. Даже без шинелей ходим, даром, что на дворе ноябрь.

Еду получаем из штабной кухни. После обеда сел почитать присланную почту. В 14.30 здесь уже темнеет.

Вечером до 21 часа при свете рождественской свечи пишу 15 писем и открыток.

Начиная с 15 часов являются русские бомбардировщики — боже, как действует на нервы этот гул. Весь день палила русская артиллерия.

Неподалеку начинают рваться бомбы, сначала свист, потом грохот разрыва. Весь дом трясется, с потолка отвалился здоровенный кусок штукатурки.

Но я как ни в чем не бывало строчу себе и строчу. Большинство наших выскочили во двор.

В 21 час ложусь спать. Предварительно я сбегал к Штёкеру и забрал у него все сданные ему перед отъездом в отпуск одеяла и вещи.

Похоже, «иваны» угомонились, во всяком случае их не слыхать.

Значит, я снова на фронте. Что ж, поглядим, что за сюрпризы готовят мне ближайшие денечки.

Если каждый день будет продолжаться в том же духе, что и вчера, глядишь, и без потолка останемся.

Подъем и построение — так же, как и вчера.

Меня назначили стрелком-танкистом в тяжелой 8-колесной бронемашине унтер-офицера Шатца.

В первой половине дня нам роют землянки 10 русских военнопленных.

Вынужден прокипятить замасленные во время поездки из Ростова-на-Дону в Армавир вещи.

В небе грозно гудят 4 наших истребителя «Ме-109». Иногда пролетают и русские бомбардировщики.

Пришиваю метки с фамилией на белье и заштопываю на нем дырки. Около полудня великое переселение — устраиваемся по разведгруппам. На мое счастье, разведгруппа Шатца перебирается в соседнюю комнату, кстати, довольно уютную.

На обед фасолевый суп и сладкий чай. Кроме того, 0,5 л водки.

Устраиваемся в новой комнате, я тут же занимаю для себя ящик в комоде. В этой комнате даже стоит шкаф.

Во второй половине дня перетаскиваем дрова из старой квартиры унтер-офицера Шатца.

Вечером аккуратно пишу 10 писем и 9 открыток.

«Иваны» сегодня не появлялись — дождь.

За стеной те из наших, кто отслужил уже 4 года, решили устроить маленькое торжество.

Сегодня с утра уборка жилого помещения. После обеда отправляюсь к унтер-офицеру Штихерту, я заступаю в гарнизонный караул — в 14 часов сменяем старый.

С 16 до 18 стою на посту, после этого ужинаю и снова в караул. Сегодня ночь выдалась довольно светлая.

С 20 и до 22 часов, а также с 4 до 6 стою на посту. В шинели холод вполне переносим. Светает около 5 утра.

Вот теперь-то и начинается то, ради чего нас здесь выставили, — не позволять гражданским лицам покидать населенный пункт или входить в него без специального на то разрешения.

В 6 утра меня сменяют, иду в роту, это примерно с полкилометра, принести для караула кофе.

Возвращаюсь на грузовике.

Наскоро позавтракав, мы вместе с Ланге (он из Ошерслебена, нашего окружного городка), пока есть чуток свободного времени, решаем сходить поглазеть на подбитые русские бронепоезда.

Оба бронепоезда стоят примерно в 150 метрах друг от друга. Я нащелкал с десяток снимков.

Бронепоезда вывели из строя, обстреляв их из танковых, зенитных и противотанковых орудий. Снаряд 8,8-см орудия насквозь прошил один из бронированных вагонов. В каждом из бронепоездов мы насчитали около 20 пробоин. Зрелище не из приятных.

Наши саперы столкнули подбитые вагоны с рельс, чтобы не мешали движению.

Каждый бронепоезд состоит из 4 орудийных площадок, оснащенных 7,62-см пушками. Вагоны имеют тройное бронирование толщиной примерно 13 мм, промежуток между которыми составляет 8 см, потом слой дерева толщиной 5 см, и затем еще 13 мм брони.

С 10 до 12 я снова на посту, патрулирую участок длиной примерно в 1,5 километра. Здесь движение довольно оживленное. Задерживаю нескольких местных и еще две повозки, направляю их в караульное помещение. Тут открывает огонь русская артиллерия — вблизи рвутся 5 тяжелых снарядов.

Женщины и дети в панике — снаряды упали там, куда им велено идти, поэтому я отправляю их назад в село.

В 14 часов приходит следующая смена, а мы возвращаемся в роту.

Наши товарищи, окруженные в районе Гизиля под Орджоникидзе, с помощью дивизии СС «Викинг» сумели выйти из кольца противника и сегодня получают двойной рацион — полплитки шоколада и пол-литра шнапса.

Перед тем как лечь спать вчера вечером, приклеивал к белью нашлепки с фамилией.

Сегодня построение уже в 6.20, на 9 часов назначен осмотр оружия.

20 человек под контролем унтер-офицера Шатца занимаются чисткой оружия, шум страшный. Времени мало, и мы успеваем только слегка надраить оружие. В 9 часов мы в страшной спешке выкладываем оружие на четырех столах, но все же успеваем.

Остальную первую половину дня помогаю Рундфусу окапывать его тяжелую бронемашину.

В полдень тревога, приказывают срочно установить вооружение на машины. К 13 часам я готов — все установлено и смазано.

Эбауэр вызывает меня на 15 часов к себе.

Беру каску, карабин, и в 15 часов мы с еще четырьмя бойцами прибываем в указанное место. Накрапывает дождь, поэтому прихватываем с собой плащи и идем.

Эбауэр несется вперед как угорелый — за 2 часа мы одолеваем километров 8. Я взмок от пота. К тому же грязища жуткая, еле ноги переставляешь. В 17 часов возвращаемся из патруля в насквозь промокших сапогах. Следующий патруль проходим с 17 до 18.30. Я еле стою на ногах и сразу бухаюсь спать.

Третий и последний патрульный обход проделываем с 23 до 1 часу ночи. Почти все посты предпочитают молчать, отзываются лишь некоторые.

Сегодня выходной, воскресенье. Да, дома было бы в этот день куда веселей. С утра остаюсь за дневального.

На сапогах у меня налипло с полкило грязи. Обязанности дневального исполняю до 11.30, потом мы с одним русским из наших помощников втаскиваем к нам комнату еще один шкаф, и я складываю туда одежду. После решил украсить комнатенку картинками и открытками. Затем чищу карабин. На обед фасолевый суп. Как всегда после обеда выдача довольствия. Сегодня получаем полплитки шоколада, 350 г вина, сливочное масло, колбасу и мармелад.

Вышедшие из окружения у Гизеля дополнительно получают по полбутылки шампанского. Видимо, для поддержания боевого духа 13-ю танковую дивизию решили чуть подпоить и подкормить.

Во второй половине дня прямо к нашему дому подъезжает передвижной радиоузел и развлекает нас модными пластинками.

К вечеру прибывает Бехерт и размещается у нас. Ужин шикарный: глинтвейн, пироги, разговоры. «Иваны» пролетели всего пару раз. В 21 час ложимся спать.

В 5 утра подъем, с 6.20 и 7 часов построение.

Погода как на заказ — даже солнце проглядывает. С 13 до 14 строевая подготовка, сегодня это даже почему-то приятно.

Русские артиллеристы выпустили около 20 снарядов, все они разорвались поблизости от гарнизонного караула.

После строевой час поём. И это сегодня тоже приятно.

После украшаем наше жилище, готовим ужин — жареная картошка с консервированным шпинатом (3 банки). Откуда-то взялись три симпатичные русские девушки, так с ними заигрывает вся разведгруппа. На квартире унтер-офицера Гербера организуют танцульки, благо есть трофейный граммофон и даже пластинки.

«Иваны» сегодня так и не пожаловали. До 22 часов пишу дневник.

В 5 часов сон прерывает постовой. Мы по очереди умываемся — постоянно держим воду в канистре про запас. Начищаем сапоги, еще остается время поесть, а в 6.20 построение.

Но наш фельдфебель появляется только в 6.30.

Меня назначают в разведгруппу Вилле, она сегодня выезжает первой. Вместе с Хенером чистим оружие и боеприпасы.

С десяток русских истребителей довольно долго кружат над Ардоном, красиво эти ребята летают, ничего не скажешь.

На обед опять один только гуляш. Правда, ребята успели наварить картошки.

В 12.55 снова построение, но мы вынуждены пару раз действовать по команде «Воздух!» — над Ардоном пронеслись на бреющем два десятка русских истребителей и обстреляли городок.

Да, русская артиллерия нас не забывает — опять выпустили несколько снарядов.

В течение часа унтер-офицер Вреде перечисляет нам фамилии комсостава 13-й танковой дивизии. После этого час спортивной подготовки на свежем воздухе. Очень кстати.

В 15 часов конец службы. Тут же подвозят почту и огромные яблоки. За них платим 2,25 рейхсмарки.

В небе снова гудят русские бипланы. Вспыхивают наши прожекторы и тут же их нащупывают. Любопытно смотреть, как они, попав в луч, вертятся, пытаясь уйти. Тут же реагируют и наши добросовестные зенитчики. Свистят бомбы и разрываются где-то совсем рядом. В нескольких домах взрывной волной вышибает стекла.

Внезапно появляется Керстен и объявляет, что мне предстоит дежурить по канцелярии. Черт! А я так надеялся на свободный вечерок!

Иду в канцелярию. Оказывается, пойман вражеский лазутчик. Мы с Гогарном и Хенером должны его охранять. Запираем его в подвале здания школы.

Бомбы часто рвутся в опасной близости. Вижу, как один из самолетов пикирует прямо на меня, и тут же раздается знакомый свист.

Бомбы рвутся в 150 ветрах от меня у перекрестка. Этот налет не прекращается все 2 часа моего дежурства по канцелярии. Самолеты всегда следуют двумя колоннами — одна бомбит наш участок, другая, пролетев вдоль главной улицы, разгружается в районе, где находятся подбитые бронепоезда.

С 4 до 6 снова стою на посту у подвала. Пролетело еще несколько бомбардировщиков.

На построение мне идти не нужно, достаю из бронемашины несколько дисков с патронами и протираю их.

Около 8 снова заступаю на пост, а в 9.30 лазутчика забирает Штихерт.

Одна из бомб упала в 25 метрах от разведгруппы Штихерта, осколок, пролетев через отверстие, оставшееся после снятия орудия, ударил прямо в дымовой снаряд. Снаряд, естественно, сдетонировал, теперь внутри машины все черным-черно от копоти.

Представляю себе, каково будет ребятам отскребать машину от копоти.

Еще один осколок попал внутрь уже другой бронемашины через открытый люк водителя.

Осколками убило корову и изрешетило один из домов.

На обед горох, жесткий как камень.

В 12.55 построение. Как снег на голову — час строевой! Перед этим три раза команда «Воздух!».

Девять бомбардировщиков американского производства разгружаются на окраине города — ясно видно, как бомбы отделяются от фюзеляжей.

В противотанковом подразделении горят два бензовоза, в небо поднимаются клубы черного дыма.

После строевой полчаса нас учат, как надевать и снимать противогаз, после этого до 15 час. поём.

Сегодня отлично выспался. До обеда чистка патронных дисков пулемета — изымаю патроны, чищу каждый в отдельности, потом снова снаряжаю диск.

На обед сегодня гороховый суп, причем вкуснее вчерашнего.

С 13 до 14 часов командир проводит занятия, после этого под руководством нашего ротного фельдфебеля делим вещи наших погибших в окружении под Гизелем товарищей. Я как раз на тот момент находился в отпуске.

Сегодня снова целая груда почты.

Русские бипланы вновь пожаловали, но все было не так бурно, как позавчера, — они предпочли сбросить бомбы где-то еще.

Когда часовой разбудил нас, показалось, сам Вельзевул спустился на землю. Русские палят вовсю, да и наши в долгу не остаются. Весь фронт пришел в движение.

Постоянно слышится щелканье карабинов и пулеметные очереди. Черт возьми, что-то серьезное затевается!

Едва мы успели одеться, как нам посылают привет и с неба. Мы тут же юркнули в землянку. Целый рой русских двухмоторных бомбардировщиков носится над Ардоном, поливая пулеметным огнем все, что внизу.

Мы то в землянку, то из нее. Нет возможности даже кофе проглотить.

Естественно, ни о каком выступлении сегодня и речи быть не может. Здесь, в горах, грохот разрывов и выстрелы отдаются оглушительным эхом. Слышно, как снаряды со свистом проносятся, чтобы разорваться где-то вдали.

Эдак часам к 9, когда артиллерийский огонь и шум боя достигает опасной кульминации, поступает приказ быстро упаковаться и, на всякий пожарный, быть готовым сняться с места.

Да, но с чего начать? Все наше барахло в помещении, которое мы, надо сказать, обустроили, не пожалев времени, — уют, открытки на стенах и так далее.

Пока мы собираемся, поступает новый приказ: «Пехотному взводу подготовиться к бою!»

Я тут же снимаю с бронемашины пулемет, где-то надо добыть треножник, мелькает мысль, 8 магазинов есть, этого пока хватит.

В спешке нацепляем на себя что ближе лежит — шинели, пилотки, мундиры — и, обогнув загон для скота, мчимся к комендатуре. Все собираются во дворе, обер-лейтенант Мильке разделяет нас на 2 взвода и группу истребителей танков, после этого «разойдись!», но не уходить — оставаться в пределах досягаемости.

Наша разведгруппа Шатца включена во взвод Клюзенера, мы в полной боевой готовности стоим у канцелярии. Шум боя постоянно приближается.

Русская артиллерия ведет по Ардону шквальный огонь. Каждые два часа палят «Катюши», их снаряды рвутся на окраине Ардона.

Враг бросил против нас самые опасные самолеты. Штурмовики на бреющем проносятся над улицами, ведя непрерывный огонь из бортового оружия, разворачиваются и снова в атаку. Кроме того, они сбрасывают штук по пять легких бомб, если они бомбят с бреющего — знай наверняка: бомба снабжена взрывателем с часовым механизмом.

Пока что наше пристанище не затронуто, самолеты разгружаются где-то на окраинах города, там, где сосредоточены танковые взводы, между нашими артиллерийскими позициями и позициями зенитчиков. Раз в два часа подлетает от 6 до 9 бомбардировщиков американского производства. Наши зенитчики сколько ни бьют по ним, так и не попадают. Бомбы отделяются от самолетов как раз над нами, но падают гораздо дальше — видим, как над окраиной вздымаются вверх черные грибы разрывов.

Вследствие высокой скорости самолетов сброшенные ими бомбы падают довольно далеко. Где-то горит бензосклад и, кажется, один из домов.

Мы стоим в полной боевой, однако с каждым новым прилетом приходится прыгать в траншею.

На обед гороховый суп, я ненадолго забегаю к нам на квартиру. Рип и Раудфус успели уже все упаковать, даже открытки все поснимали — одни голые стены остались.

Наши бронемашины — будто склады на колесах, доверху забиты барахлом, чужим и своим.

Во второй половине дня грохот постепенно идет на убыль, однако артиллерия по-прежнему ведет интенсивный огонь.

Около 16 часов заходим в наше жилье отогреться. Вид, конечно, уже совсем не тот — необжитый. Но мы вносим спальные принадлежности, хотя готовность № 1 никто не отменял. Постепенно темнеет, и даже почту каким-то образом доставили.

Настроение у всех похоронное, ужин съедаем в полном молчании.

Наши ловкие истребители за день подбили 3 или 4 русских самолета — я видел, как один объятый пламенем русский бомбардировщик устремился к земле.

Вчера вечером кто-то из карабина или из пулемета подбил один русский бипланчик — лучи нескольких прожекторов провожали падающую машину до самой земли.

Спать сегодня приходится не раздеваясь. Завтра с утра все тяжелые 8-колесные бронемашины отправляются на оборону Ардона.

Когда постовой разбудил меня в половине второго ночи, я почувствовал, что успел выспаться. Так что бодро шагаю на пост. Показы спали, успело выпасть сантиметра 2 снега. Мне поставлена задача: если шум боя усилится, немедленно поднять командира.

Но фронт успокоился, только несколько бипланов непрерывно гудят в воздухе. Без двадцати три поднимаю Хартунга, а тот уже и всех остальных — разведгруппы Вреде и Штихерта.

В 3 часа и я отправляюсь в свою разведгруппу. Придя, быстро устанавливаю пулемет на машину и снаряжаю еще 6 дисков патронами.

Поесть уже не успеваю — натягиваю шинель, как мы трогаемся в путь.

Сначала едем полсотни метров до выезда из сада — и тут стоп! Оставляем наши бронемашины, а сами назад в дом. Но я остаюсь, смазываю механизмы орудия — что-то оно с трудом ворочается в последнее время.

Часа через два снова загоняем наши бронемашины в импровизированные капониры. Шум боя по-прежнему не стихает ни на минуту и даже усилился.

Говорили, что вчера русские в двух местах прорвали нашу оборону. В нашей 2-й роте тяжелые потери.

Дивизия СС «Викинг» перебросила на опасный участок один батальон. А вообще обстановка остается неясной. Несмотря на так и не отмененную готовность, вытаскиваю 6 пустых магазинов из бронемашины и снаряжаю их — по 60 патронов каждый.

Мне помогает наш доброволец из местных по имени Иван.

11.30 утра. Я как раз снаряжаю 17-й по счету магазин. Время от времени, как и вчера, наши русские друзья-пилоты пару раз все же загоняли нас в укрытие. Да и русская артиллерия подкидывает нам подарочки — тяжелые снаряды, которые ложатся в полутора сотнях метров от нас, да так, что землянка ходуном ходит.

Иван сходил за обедом, я заканчиваю снаряжать магазин, и тут появляется унтер-офицер Шассе. Все, через 5 минут выезжаем.

Быстро сую последние патроны, потом забрасываю все в машину, возвращаюсь и, подхватив все сразу — шинель, меховую безрукавку, посуду со жратвой, бегу к уже отъезжающей бронемашине.

Оберлейтенант на пару минут останавливает нас — краткий инструктаж, потом я аккуратно складываю магазины для пулемета и спокойно одеваюсь.

Направляемся на южную окраину Ардона, мол, там уже русские, но оказалось, все это — ложная тревога, никаких русских нет. Скорее всего, у кого-нибудь из бойцов на передовой просто нервишки сдали.

Подъехав на окраину, тут же сворачиваем вправо в один из садов. Буквально в нескольких метрах падает снаряд. Мюллер чуть отстает. Слева на запасных позициях замечаю группу пехотинцев.

Перед нами поле, ровная открытая местность, за ней Терек и большое селение, занятое русскими. За селением поднимается гора.

На равнине как раз перед нами около 150 человек русских. А может, мне только показалось. Дальше справа остальные разведгруппы нашей роты.

Шассе изучает противника в бинокль, я — в оптический прицел.

По равнине снуют наши бойцы, в нашу сторону бредут взятые в плен русские. Непонятно, что здесь происходит, и никто не может объяснить.

Справа шум боя усиливается. Снова волнами накатываются русские бомбардировщики и штурмовики. Не долетев до нас, они разворачиваются и в крутом пике открывают по нам огонь. С грохотом рвутся бомбы, нередко мы даже улавливаем момент, когда очередная бомба отделяется от машины. Но, на наше счастье, пилоты нас не видят — мы неплохо замаскировались.

В нескольких километрах от нас падает объятый пламенем русский штурмовик — наш «Ме-109» подбил его. Но, по-моему, и самому «Ме-109» досталось на орехи от противника.

Неужели нас заметили русские артиллеристы? Потому что в опасной близости от нас рвутся снаряды, нередко всего в двух десятках метров с небольшим.

Наши 6-ствольные минометы, батарея которых расположилась примерно в 600 метрах справа от нас, бьют залпами через равные промежутки времени. Русские, в попытке подавить их, обрушивают в ответ в десять раз больше снарядов и мин. Достается не только позициям 6-ствольных, но и нам.

Наконец, около 15 часов поступает приказ «Отходить!» Нас сменят пехотинцы, которым предстоит обеспечивать оборону здесь, на окраине Ардона. Еще засветло добираемся домой, но тут нас поджидает неприятный сюрприз.

Одна сброшенная русскими бомба упала в 20 метрах от нашего дома, вторая — в 50. В общем, ни одного целого стекла в окнах.

Первым делом выметаем битое стекло и куски известки. Холодина в доме ужасная. Растапливаем плиту и захлопываем ставни.

Понемногу становится тепло, и мы садимся ужинать. Приносят почту. Но нам невесело — даже разговаривать, и то не хочется.

Стрельба продолжается. Поэтому самое разумное — лечь пораньше спать, разумеется, одетыми по полной форме на всякий случай.

И в Сталинграде, и здесь русские решили устроить нам веселую жизнь, пытаясь прорвать фронт.

Уже в 3.30 подъем. В 4.15 унтер-офицер должен доложить о готовности группы. Я быстро снимаю пулемет, забираю магазины, другие помогают мне внести все это хозяйство в дом.

Одевшись по-походному, снова заваливаемся на боковую. Но грохот и гул не дают нам уснуть.

В 6.30 окончательный подъем. Сегодня воскресенье. Перво-наперво заделываем окна. К счастью, у русских оказываются запасные окна. Вынимаем из них целые стекла и вставляем вместо разбитых. Растапливаем печку, и вскоре в ней весело потрескивают дрова.

Приведя окна в порядок, пьем утренний чай. Унтер-офицер Шатц угощает всех пирогом, добравшимся до него с полевой почтой. Едва мы покончили с завтраком, как снаружи раздается чей-то крик: «Воздух!» Выскакиваем из дома и видим, как на нас несутся русские бомбардировщики. Едва скрываемся в землянке, как земля содрогается, вблизи оглушительно гремят целые серии взрывов, а на головы сыплется песок и земля.

Самолеты улетают, и мы осторожно выбираемся наружу. Повсюду вокруг дым, нам еще повезло. Снова садимся в комнате. Никому ничего не хочется.

Решаю снова умыться, потом беру с собой фотоаппарат и иду снимать.

Прямо у бронемашины Раудфуса разорвалась тяжелая бомба, метрах в 15 — две легкие и еще одна тяжелая прямо у каптерки 4-й роты. Треть дома снесло. Солдаты находились в убежище, а теперь копаются в надежде извлечь из-под обломков вещи.

Тяжелая бомба разорвалась и в метре от дома унтер-офицера Циммермана.

А вот в дом рядом с нами, к счастью, никем не занятый, прямое попадание.

Дом, где располагалась канцелярия, бомбы сровняли с землей — стены будто унесло куда невиданной бурей. Лишь груда деревянных обломков свидетельствует о том, что здесь еще совсем недавно стоял дом.

У развалин стоят Лехельт и Штрикман, искоса поглядывая на превратившуюся в груду металла легковушку.

Писари пытаются извлечь из-под развалин какие-то документы. Среди служащих канцелярии лишь один раненый, да и то легко — все находились в убежище.

Едва возвращаюсь, как снова приходится бежать в землянку. До полудня нас почтили визитом 6–9 русских штурмовиков и бомбардировщиков американского производства.

Самые опасные — русские штурмовики, носятся над Ардоном на бреющем, ведя ураганный огонь из бортового оружия. Один раз окатили нас фосфором. Один дом подожжен бомбой.

В воздухе постоянно и наши истребители. Я видел, как они сбили один бомбардировщик и тот рухнул на землю.

До полудня развлекаемся чтением старых газет. После обеда снова преисподняя, на сей раз неустанно палит артиллерия. Грохот выстрелов и разрывов эхом отдается в горах.

Большую часть времени торчим в землянке. В конце концов до нас добирается распоряжение всем, в том числе и нам, правда, за исключением водителей машин, собраться там, где еще утром была канцелярия, и превратиться в пехотинцев.

Второпях собираемся, я нацепляю поверх шинели еще и накидку, прихватываю с собой одеяло и кусок брезента. И вот мы, взвалив на спину пулеметы, тащимся к лежащим за 2 километра окраинам Ардона.

Медленно опускаются сумерки. Мы блуждаем вокруг да около, перескакиваем через какие-то ручьи, промачиваем ноги.

Вреде ищет соседей справа, мы тупо дожидаемся. Время идет. Я под командованием унтер-офицера Шассе, мы сворачиваем вправо и несколько раз меняем позиции, пока не находим более-менее подходящую.

Минуют часы, и мы в конце концов оставляем и ее — на смену нам прибыли саперы, им поручено оборонять этот участок.

Мы с Мюллером тщетно пытаемся найти свободную землянку. Куда там! Везде народу понапихано, что не влезть. Наконец находим места для сидения на корточках в землянке вестовых штаба 66-го пехотного полка. Между тем натикало 23.30. Наши четыре группы выставляют лишь один пост пулеметчиков, я заступаю первым. Усаживаюсь в окопе за пулеметом, в любую минуту готовый открыть огонь.

Слышно, как километрах в трех по фронту кипит бой. Я измотался так, что глаза слипаются.

Сменившись, иду в натопленный дом и с трудом нахожу там место. Подстелив под себя брезент, вытягиваюсь одетым по полной форме и тут же проваливаюсь в сон.

С 2.30 до 3.30 я снова на посту за пулеметом. Вдали постреливают. Дождавшись смены, снова бреду в дом, а в 6 снова на пост.

Не успело развиднеться, как снова начался сумасшедший дом — относительно спокойная ночь миновала. Приходится лежать в окопе — снаряды ложатся в опасной близости. Безумно рад, когда в 7.30 мне приказано отойти и прихватить с собой пулемет.

Все группы, кроме нашей, возвращаются в роту. Мюллер следующим заступает на пост у четырех домов, как раз у позиций 6-ствольных минометов. На соломенной крыше одного из домов расположился артиллерийский наблюдательный пункт.

Завтракаю, потом иду готовить ручные гранаты. Русская артиллерия, видимо, решила взять нас измором — здесь, на восточной окраине Ардона, рвутся снаряды буквально всех калибров.

По главной улице следуют 5 бронетранспортеров, они единственные из боеготовых машин. Их задача: уничтожить прорвавшихся ночью в соседний колхоз русских. Около полудня снова заступаю на пулеметный пост. Русские держат этот участок под постоянным обстрелом, приходится постоянно шлепаться в грязь. Время от времени со свистом пролетают и срикошетившие снаряды.

Наконец подходит желанное время обеда, а после нам сухим пайком выдают и ужин. Сегодня нас одарили даже половинкой плитки шоколада. Шоколад тут же исчезает у нас в желудках.

Наша артиллерия тоже в долгу не остается. Со стороны наблюдательного пункта только и слышишь, как там выкрикивают цифры данных.

Когда мины наших 6-ствольных пролетают у нас над головой, мы невольно приседаем и успеваем проследить за летящими на относительно небольшой скорости минами.

Около 15 часов поступил приказ «Отходить!».

Спалось мне очень хорошо. Первую половину дня очищаю от грязи обмундирование и чищу оружие. Ужин поистине царский — картошка с подливой, приготовленный Мюллером шпинат. Наедаемся до отвала, и даже сэкономили на довольствии.

После еды читаем иллюстрированные журналы, газеты, потом поём под губную гармошку. Вечер получился очень спокойный и приятный. К нам пришли в гости еще товарищи, так что погорланили на славу.

Время бежит незаметно, а тут еще заявился и нежелательный визитер — посыльный. Всем унтер-офицерам срочно собраться у бывшей канцелярии. Хорошее настроение как ветром сдуло. Все понимают, что ничего хорошего ждать не приходится. Вот так-то!

Когда возвратился унтер-офицер Шатц, для нас с Шайдунгом это означало одно: «Подготовиться к бою!» Нас включили в ударную группу нашего батальона.

Я рад, что еще днем хоть помылся по-человечески. Мы быстро собираемся, тем более что и собирать особенно нечего.

Подъем в 2 часа ночи, одеваемся, прихватываем вещички — три одеяла, фляжка, котелок, и в 2.30 общий сбор. Группу ведет унтер-офицер Вреде, нас 30 человек. Пешком топаем в расположение батальона.

Мы с Шайдунгом пока что остаемся стеречь наши вещи и оружие. Час спустя подъезжает грузовик, укладываем на него все барахло, после чего едем 6 километров в батальон. Он находится у самой железнодорожной линии. Начинается мелкий, противный дождь. Перед этим нас убедили, что, дескать, землянки рыть не надо, там хватит и уже вырытых.

Но нас ждет разочарование. Правда, землянка для командира уже готова. А вестовые и связисты вовсю копают — строят землянки.

И вот мы сидим и ждем нашу группу. Настроение хоть плачь. Через полтора часа является группа — им ведь пришлось идти пешком эти 6 километров.

Нам приказано рыть землянки на кукурузном поле вплотную к командному пункту батальона. На несколько человек всего одна лопата. Я работаю вместе с унтер-офицером Вреде, Шайдунгом и только что прибывшим новичком. Начинаем углублять уже кем-то начатую яму. Один роет, остальные смотрят — так и приходится работать.

Верхний слой земли еще более-менее податлив, но потом земля становится как бетон. Тут уж приходится действовать ломом. До 15 часов мы углубились всего на метр двадцать. Набрасываем в яму сухие листья курурузы, траву и усаживаемся в нее.

Завешиваем верх брезентом и чехлами для запасных колес. В целом, получилось неплохо. По крайней мере даже тепло.

На ужин хлеб, мясо со свиным жиром и масло.

При свечах ужинаем в нашей палатке-землянке. В этом есть даже что-то романтичное.

Весь день русская артиллерия вела беспокоящий огонь по площадям.

Поднимаемся где-то около 5 утра. Спалось на новом месте очень даже неплохо.

Что-то проглатываем наскоро, потом со свежими силами снова рыть.

Один человек работает ломом, другой вычерпывает окаменевшие комья лопатой. Мы уже приработались. Пару раз где-то совсем рядом просвистели русские снаряды.

Около 9 утра тревога, группа в готовность — предстоит рейд на противника. Все начинают бегать, и вообще все очень напоминает растревоженный муравейник.

Меня включили в группу унтер-офицера Клюзенера пулеметчиком (1-м номером). Командир группы — обер-фельдфебель Фресдорф из саперного подразделения. Нам придали еще тяжелый миномет.

Наша группа, оказывается, еще и передовая. Ну и черт с ним!

Продвигаемся вдоль железнодорожной линии до развилки дорог. Останавливаемся на кукурузном поле. Вреде, Фресдорф и Клюзенер идут дальше, ко 2-й роте. Четверть часа спустя нас нагоняет вестовой.

С интервалом в 50 метров следуем по открытой местности до ручья.

Посоветовавшись, решаем все же переходить речушку вброд. В результате промачиваем ноги. Продираемся через какие-то кусты, шлепаем по болоту, в конце концов прибываем в расположение 2-й роты. Рота находится у обрыва за заболоченным участком, стрелять некуда — сектор обстрела как таковой отсутствует: куда ни глянь — сплошная кукуруза. Солдаты усердно копают землю. Оберфельдфебель Фресдорф с лейтенантом Ташнером метрах в 15 от нас.

Группа занимает позиции.

Вдруг над головами провыло несколько снарядов, тут же разрывы, свист осколков — русские засекли нас. Их мины шлепаются совсем рядом. Приходится и нам шлепаться в грязь.

Кое-как, пригнувшись, выбегаем на довольно широкую дорогу, за ней полоса кустарника.

Моя задача — оборонять участок дороги слева.

Унтер-офицер Клюзенер рычит:

— Группа! Подготовиться одним прыжком перескочить дорогу!

Я обращаю его внимание на какое-то движение слева. Он приставляет к глазам бинокль, оказывается, это русская разведгруппа, трое человек. Обождав, наша группа моментально пересекает дорогу, и, пройдя чуть больше метра, бойцы замирают на месте как вкопанные. Обрыв! Один из наших чуть не слетел вниз.

И что же предстает нашим взорам? Мы у бурной реки шириной около 50 метров.

Да, нам предстоит перебираться через этот поток. Только вот никто не желает быть первым. В конце концов отыскивается один смельчак и мужественно топает по воде на другой берег. За ним и остальные. Вода едва не сбивает меня с ног, но, правда, здесь мелко, вода едва ли доходит до колен. Рад вновь обрести твердую почву под ногами.

Оглядевшись, мы стаскиваем сапоги и выливаем воду из них. Пока что все идет нормально, вот уже и группа унтер-офицера Штихерта шлепает по воде.

Остальные две группы остаются на том берегу — прикрывать нас, чтобы мы смогли выполнить поставленную задачу: подорвать дамбу у слияния Терека и еще одной речки.

Нашим двум разведгруппам предстоит теперь пробраться к передовым позициям русских.

Осторожно, на расстоянии друг от друга начинаем продвигаться вдоль русла реки, потом перебираемся через ручеек, затем выбираемся на относительно ровный, поросший кустарником участок местности и, пригнувшись, медленно переходим его.

Клюзенер со Штихертом, стоя чуть поодаль и глядя по сторонам, наблюдают.

Потом мы осторожно идем по кукурузному полю. Справа щелкают одиночные выстрелы. Шелест засохших листьев кукурузы действует на нервы.

Пройдя с полкилометра, замечаем вьющийся из труб землянок дым — русские! Осторожно подбираемся метров на 200 к их позициям. Судя по всему, нас пока что не обнаружили.

Теперь Штихерт и Клюзенер пробираются в одиночку, я с пулеметом прикрываю их справа.

Какое-то время спустя они возвращаются и докладывают, что на мосту оживленное движение; кроме того, буквально в нескольких шагах они заметили русских офицеров.

Незамеченными мы быстро возвращаемся туда, откуда пришли, — топаем километр с лишним до берега горной реки. И снова приходится форсировать ее. Мы не успели обсохнуть и после первого перехода. Моего земляка Ланге из Ошерслебена поток едва не унес. Вследствие маленького роста он почти по задницу в воде.

Мы благополучно добираемся до своих и слышим, как наши 6-ствольные минометы и артиллеристы дают несколько залпов по позициям русских. Как и были, промокшие до нитки, возвращаемся в расположение 2-й роты. Уже сумерки, к тому же день пасмурный, так что русские нас не видят. Мы до безумия рады снова оказаться в нашей только что отрытой и теплой палатке-землянке.

Тут прикатывает на грузовике Шатц, привозит довольствие и дрова. Унтер-офицер Вреде велел передать — оказывается, можно вернуться в Ардон на просушку обмундирования. Мы, продрогшие до костей, еле взбираемся в кузов и вскоре без происшествий добираемся до роты.

Тут же нас тащат в теплый дом, Руди с Мюллером уже позаботились об ужине. Вечер обещает быть приятным.

Первым делом стаскиваем с себя наши насквозь промокшие тряпки и развешиваем их для просушки на веревках.

На ужин каждый получает по солидной порции картошки, открыли последнюю банку самодельного шпината. Насытившись и отогревшись, берусь за письменные принадлежности, пишу два письма и еще записываю приличный кусок в дневник.

Мы с Кулле встаем без нескольких минут 6. Унтер-офицер Шатц уже давно встал и даже успел привезти дров. Причем все произошло по инициативе нашего ротного фельдфебеля — этот свое дело знает туго. Много наших занято на работах по сносу разрушенных во время бомбардировки домов.

Кое-как позавтракав, основательно умываюсь, после этого чувствую себя прекрасно.

А около 9 утра начинается светопреставление. Первыми заговорили «Катюши», потом раздались глухие залпы обычной артиллерии, завыли минометные мины.

Русские, видимо, решили сровнять Ардон с землей. Не раз совсем неподалеку от нашего убежища разорвалось несколько мин и снарядов. Решаем все же убраться в дом. Только добегаем туда, как снова крик: «Воздух!» Приходится снова мчаться в нашу крытую брезентом траншею.

В полдень нам предстоит еще одна вылазка к русским на передовую. Ничего доброго это не сулит. Простреливается буквально все. Неподалеку разрывается снаряд, и оконные стекла снова вздребезги.

Время отъезжать. Вскакиваем на груженный дровами кузов и едем. Артогонь немного поутих. В полукилометре от Ардона на кукурузном поле полным-полно постов охранения и резервных подразделений. Поговаривают о прорыве русских.

В общем, день ото дня все веселее! Наш водитель глушит двигатель. Волнами накатывают русские самолеты. Одна санитарная машина доставляет раненых, другая подбирает нас.

Проехав пару десятков метров, видим наспех сколоченный щит с надписью: «Проезд запрещен! Дальше противник!» Водители сбрасывают на землю дрова, а мы топаем к речке.

По кукурузному полю русская артиллерия открыла беспокоящий огонь из легких орудий. Бьют по обеим сторонам железнодорожного пути.

Наши группы в обороне на путевой насыпи. Сначала перекусываем, после этого звучит команда: «Резервному взводу приготовиться!»

И тишина. Вот же зараза! Торчим, торчим минута за минутой, и ни с места. Нет ничего хуже, чем вот так сидеть и ждать.

Унтер-офицер Циммерман отправляется с тремя бойцами к саперам — на их участке прорвались русские. Другой группе приказано идти во взвод лейтенанта Лея — этим предстоит ликвидировать брешь на месте прорыва.

С 16 до 18 стою в охранении вместе с Фрёбелем, а этот парень не из смельчаков. Один часовой на железнодорожной линии, один около командирской землянки, и еще один обходит все землянки. Всего по 3 человека на смену — итого 9 бойцов.

Темень хоть глаз выколи. Поесть мне в этот вечер нечего — мое довольствие в группе унтер-офицера Вилле, сейчас я в ней числюсь, а те уже дрыхнут.

В нашей недостроенной землянке мы снова постелили на землю брезент, наверх накидали соломы, на этом и спим.

Но тут нас заставляют тащить лопаты в 3-ю роту. Ни минуты покоя даже на ночь глядя. И ночью не особенно поспишь — над железнодорожной линией постоянно со свистом проносятся выпущенные русскими снаряды. Их легко заметить по красноватым следам.

Когда мы с Хартунгом, которого я сменяю, идем к его землянке, теряем ориентировку и минут 40 блуждаем в поисках, пока нас не приводит куда нужно унтер-офицер Вилле. Время в карауле тянется медленно, и потом я доволен, что, наконец, можно лечь спать.

Спим примерно до 6 утра, потом съедаем чуть хлеба и снова за работу — снимаем брезент, убираем солому и наши одеяла.

В батальон снова нужно троих на постройку землянки медпункта.

А тут снова «Воздух!»

Час спустя снова можно работать.

С передовой доставляют раненых. Русские атакуют беспрерывно небольшими группами, и после каждой такой атаки у нас кто-то ранен.

Сегодня в воздухе кружат даже несколько наших «Ме-109». А русские накатывают волнами — бомбардировщики американского производства и штурмовики. И усыпают бомбами Ардон и деревни вокруг. Для прикрытия они всегда идут в сопровождении 8–10 своих истребителей.

С утра своими глазами вижу, как наш «Ме-109» сбивает такой русский истребитель. Машина огромным факелом устремляется к земле.

Пилоты наших «Месеершмиттов» намертво вцепляются в русских и уже не отпускают их. Вижу, как один русский истребитель выходит из боя с огромной дырой в плоскости. Русский бомбардировщик, получивший серьезные повреждения от зенитных снарядов, падает, так и не дотянув до своего аэродрома базирования. Короче говоря, русские недосчитались после этого боевого вылета пятерки своих самолетов.

Обед в 14 часов. Где-то совсем близко тявкают русские легкие орудия. Поэтому за едой приходится всегда посылать кого-нибудь одного.

Перед наступлением темноты прикрываем нашу палатку-землянку досками, бревнами и кусками жести.

Сегодня в охранении стоят только шестеро наших. Четверым опять приказано доставить на передовую боеприпасы.

Завешиваем часть крыши брезентом. Но уже около полуночи просыпаемся — на нас капает вода. Поднимаюсь и закладываю брезентом всю крышу. Все равно капает — дьявол с ним, мы спим дальше.

Несмотря на неприятности от просочившейся струйки воды, ночь прошла сносно. Но все промокло, хоть выжимай. Дрожа от холода, поедаем бутерброды.

Онемевшими пальцами снимаю брезент. Сырость действует нам на нервы.

На передовой снова переполох, русские постоянно атакуют. А мы, наплевав на постоянно свистящие над головой мины и снаряды, летящие из-за железнодорожной линии, обустраиваем землянку.

И снова тревога.

Собираем вещи, чтобы в случае чего сразу подхватить их, потом опять работаем.

Двое наших выгребают лопатами остатки земли, а мы с Кулле взяли на себя плотницкие работы.

Потолком нам служат 6 штук толстенных бревен, поверх укладываем бревна потоньше, хоть и разные по размерам, но мы умудряемся уложить их как следует. На бревна кладем листы жести, а уже на жесть Вреде накидывает землю.

Место, где печная труба соприкасается с крышей, закладываем жестью, дальше кладем доски. Кулле сооружает железную печку.

Слева в качестве стены помещаем дверь из толстых досок, в ней я вырезаю четырехугольник 60 х 40 — окно. После этого обрабатываю края так, чтобы вошли два стекла — одно побольше, другое поменьше.

Около 15 часов завозят довольствие, Вреде раздает его прямо в землянке. А Барча ранило шальной пулей, едва не погиб.

Поделив еду на всех, садимся за наш столик и заправляемся.

После еды сажусь за дневник. Снаружи снова черт знает что делается. Опять четверых наших гонят на передовую доставлять боеприпасы, а еще четверых — в охранение.

Эту ночь спалось хорошо — на пол мы насыпали кукурузной соломы. В 5 утра нас будит постовой охранения, мы просыпаемся, но подниматься не спешим.

Вскоре доставляют кофе, тут уж поневоле приходится выходить. Быстро перекусываем, и снова за работу.

Сегодня очень ясно, поэтому русские вовсю палят из тяжелых орудий. Лучше из землянки не вылезать. С минами и летящими рикошетом снарядами шутки плохи.

Мы занимаемся встраиванием двери.

Все оказывается не очень просто. Сперва нужно забить кусками дерева дыры. Вместо коробки ставим толстые бревна, и когда дверь, наконец, навешена, мы готовы плясать от радости.

Пару раз мины шлепались в нескольких шагах от нас, поэтому приходилось даже прервать работу.

Воют эти мины совершенно жутко, а одна упала метрах в десяти от нашей землянки.

В полдень стою на посту охранения у железнодорожной линии. Батарея тяжелых орудий русских накрывает наших пулеметчиков примерно в полукилометре от нас.

Вижу, как у самого обрыва рвутся снаряды, как вверх вздымаются фонтаны земли. Русские выпустили около 30 снарядов. Счастлив, когда меня, наконец, сменяют. Кофе и жратву притаскиваем, уже когда совсем стемнело, потом в суматохе делим еду на всех.

После еды приказано доставить боеприпасы на передовую, в 3-ю роту. Приносим их с пулеметной позиции, грузим на телегу и везем — так все же полегче будет и побыстрее.

Спать ложимся рано.

В 23 часа нас снова поднимают — вытаскивать засевшую в грязи телегу, теперь приходится в руках тащить ящики с патронами в 3-ю роту. По пути шлепаем через три ручейка. К часу ночи с промокшими ногами возвращаемся в землянку.

Вчера вечером унтер-офицер Вилле и еще шесть человек направлялись во 2-ю роту. Трое наших уже несколько дней там.

Как ни протестовал унтер-офицер Вилле, никто его и слушать на стал.

Встаем около 6 часов, и только потому, что надо идти за кофе. После скудного завтрака энергично принимаемся за работу — сколачиваем себе деревянные койки. Наш ротный фельдфебель подогнал вчера целую телегу досок, так что материала хватит.

На передовой снова неспокойно — русские атакуют и атакуют. Беспрерывно грохочет артиллерия. Но мы и в ус не дуем. Мы с Кулле распиливаем доски, мало-помалу койки обретают зримые черты — две односпальных, одна над другой. Короче, деревянные нары. Едва закончив, начинаем устраиваться в новом жилище.

На вечер колем кучу дровишек. Вообще-то бегать по улице ни к чему — мины есть мины. Русские на них не скупятся, местность простреливается.

А где-то около 14 часов противник снова обрушивает на наших пулеметчиков несколько тяжелых снарядов. Вчера один такой прямым попаданием угодил в передвижную полевую кухню 5-й роты. Водитель погиб на месте. Проходим мимо этого места сегодня, жуткое зрелище! Каждые 10–15 метров воронка, вплотную к нашим орудиям.

Рельсовый путь во многих местах поврежден. Русские обстреливают нас и шрапнелями, а это хуже некуда. Очень и очень опасно — представьте себе, на высоте 50 метров вдруг над вами разрывается снаряд и вниз устремляется волна осколков.

В полукилометре от пулеметной позиции так и торчит в грязи наша телега.

Полученное довольствие делим в землянке, теснотища — не повернешься.

Унтер-офицера Штихерта и еще четверых наших забирают в 3-ю роту — там за ночь 9 человек получили ранения, а двое погибло.

Вообще-то делить довольствие — целая наука. Битых два часа пришлось этим заниматься. Пока трое принесут, пока поделишь, глядишь, уже темно. Сегодня за ужином съедаем последние запасы домашней колбасы.

Фёлькеру шальная пуля угодила в бедро.

Мы с Кулле стоим в охранении — первый раз 2 часа, потом 20 минут, а потом еще 2 часа.

Группу Шассе тоже погнали на передовую. Там опять черт знает что — в воздухе только и мелькают следы трассирующих.

На несколько мгновений ракеты освещают местность. Я устал так, что буквально с ног валюсь. Должен сказать, что койки вышли удобные — спится нормально.

Боже мой, как же мы устали — даже сон не освежил. В 5 утра бежим за кофе, после снова ложимся и только к 7 часам продираем глаза.

Три бутерброда на брата мы сегодня съедаем, а потом хлеб кончается.

С 9 до 10.30 стою в охранении у железнодорожной линии. Солнце пригревает. Откуда ни возьмись — наш ротный фельдфебель. Пожаловал лично взглянуть на то, что осталось от взвода.

И сегодня тоже очень и очень неспокойно. Слева от батальона в воздух взлетают красные ракеты и сигнальные — предупреждения о появлении танков противника.

Вот уже несколько дней, как по всему фронту раздается гул танковых двигателей. Русские, видимо, собрались изничтожить нас здесь, на наших позициях в Ардоне.

Единственная надежда на отвод наших сил. Часть обоза уже перебросили в тыл.

Сменившись, сразу же умываюсь как следует — самое время.

После этого занимаюсь приборкой в нашей вновь сооруженной землянке, и даже остается время на ведение дневника.

Сегодня чрезвычайно активны наши 6-ствольные минометы, в особенности одна их батарея — посылают на противника по 24 мины на расчет.

Сегодня русские впервые применили фосфорные снаряды, которые, взрываясь в воздухе, окатывают тебя горящим фосфором. К счастью, после обстрела ими нигде очага пожара не возникло.

С наступлением темноты нам доставляют еду. Суп из капусты.

А вот хлеб обещали привезти только к утру.

С 15.30 до 18 часов мы вместе с Кулле стоим в охранении. У железнодорожной линии снова переполох, страшный шум. Видишь, как ежесекундно прочерчивают ночную тьму следы трассирующих пуль и снарядов, как небо освещают ракеты.

Сегодня опять пожаловали русские «фанерные бомбовозы» — сбросили их достаточно. Как позже выяснилось, им над Ардоном здорово поддали наши зенитчики, одна машина подбита.

Русские швыряют неподалеку позади нас 4 фосфорные бомбы — очень неприятно!

Сменившись, сажусь за дневник и 2 часа посвящаю ему, потом до 23 часов сплю. С 23 до 1 часу ночи снова на посту. Грохот фронта не стихает. Темно, хоть глаз выколи.

Что готовят нам следующие дни? У меня неприятное предчувствие: нашему фронту здесь долго не удержаться, сил у русских больше.

В 5 часов встаем, Кулле доставляет кофе, я перекладываю прибывшую почту. После завтрака стою на посту у железнодорожной линии (с 6 до 7.30). Сегодня фронт на удивление тих и спокоен.

Сменившись, до 13 часов успеваю написать целых 11 писем. Через окно землянки пригревает солнышко.

Артиллерия стреляет мало. В 13 часов уже темнеет.

В небе, как всегда, несколько русских бипланов, зенитчики ведут по ним интенсивный огонь. Клюзенер с Керстеном снова режутся в скат.

Когда в 15.30 прибывает довольствие, никого нет. Большинство отправили на доставку боеприпасов к передовой, трое наших опять погнали во 2-ю роту, а мы с Кулле — в охранении.

Приходится быстренько сбежать с поста ненадолго и получить на всех довольствие.

Потом сажусь поесть, сегодня у нас суп из шпината, жидкий, ни дать ни взять водичка. Зарядил снег. Сразу же после смены отправляюсь спать.

С 23 часов и до 1 часу ночи мы с Кулле снова на посту. Была настоящая пурга, снегу выпало почти 2 сантиметра.

В 3.30 подъем. Одеваемся, как для боя.

Восьми нашим тяжелым бронемашинам и 16 бронетранспортерам нашей 4-й роты предстоит очистить от русских участок 3-й роты. Сидя в землянке, мы напряженно ждем приказа выступить.

Примерно в 4.45 наши 6-ствольные минометы и пехотные орудия дают парочку залпов, после чего начинается пулеметный огонь. Отчетливо видно, как следы трассирующих пуль проносятся в сторону противника. С радостью встречаем утренний кофе.

Еще большая радость — доставленная прямо с утра почта. Но вот только для меня — увы — ничего нет. А вот Кулле удостоился посылки весом в 1 кг.

Разводим огонь в печурке, становится тепло.

Кулле вскрывает посылку и угощает нас гостинцами из дому.

Как всегда, полтора часа в светлое время суток стою на посту у железнодорожной линии. Лейтенант Мюллер не дает нам покоя — требует, чтобы и мы шли сооружать землянку медпункта. И мы накрываем ее до 13 часов.

Вреде говорит, что будто бы мне сегодня вечером придется идти на позиции. Сменить Клоппа и двух новичков. Что поделаешь, приказ есть приказ. Я безмолвно покоряюсь судьбе.

В 15 часов всех нас шестерых человек срочно требуют к главному врачу 3-й роты — доставить в тыл раненых. К счастью, через ручей проложили доски, так что хоть ноги остаются сухими. Мы приносим на носилках двоих тяжелораненых и одного умершего.

Когда приходим в землянку, оказывается, уже и еда подоспела.

Свой сухой паек я откладываю, обхожусь одним только супом.

В 18 часов с Катером и Эделем мы прихватываем 5 штук одеял, 3 куска брезента, мешок с хлебом, словом, все самое необходимое, и направляемся в расположение 2-й роты.

Ланг уже там, ему велено притащить дров.

Меня включают в группу унтер-офицера Штихерта вместо новичка.

Ничего не скажешь — вот так обмен!

Траншея всего 60 см глубиной, в ней и сидеть-то неудобно. Так что передвигаться приходится на четвереньках.

Вместе с еще пятерыми бойцами мы сидим за пулеметом у дороги — по фронту русские, во всяком случае, были там. В результате предпринятой нами сегодня утром атаки удалось отбросить русских примерно на 250 метров к горной реке.

Утром было взято в плен 40 человек, захвачен миномет и 7 ящиков с патронами. В общем, теперь русские уже не сидят в двух шагах, как раньше. В ходе атаки дело дошло даже до рукопашной схватки.

Сразу за нами ручей — поэтому и траншеи пришлось рыть мелкими. Иначе их просто заливает грунтовыми водами. В результате разрыва мины рядом с этим горе-укрытием проломилась несущая балка.

Слой земли наверху тонюсенький, и вообще крыша такая, что ночью звезды видать. И как только мы здесь выдержим эти предстоящие несколько дней? Что готовят они нам?

Русские непременно погонят нас из Ардона.

Лежу, скрючившись, на откосе крутизной градусов в 50, перебросив ноги через Густава.

Дверью здесь служит брезент, ни окон ни печки в этой землянке нет. Холодина собачья. Даже есть не хочется — руки совсем окоченели. Поэтому засыпаю.

Два раза меня поднимают — идти на пост. Странное чувство — ты впервые находишься на передовой. Напряженно вслушиваюсь в ночную тьму. Время от времени взлетают ракеты. Русские молчат, но с нашей стороны довольно часто гремят пулеметы «MG». Я тоже иногда даю короткие очереди.

За ночь мне так и не удалось отогреться — земля замерзла совсем. Но… в конце концов и эта ночь миновала.

Мы на четвереньках, как кошки, крадемся сменять друг друга на посту, преодолевая всевозможные преграды.

На посту время бежит незаметно. За ночь ничего примечательного не происходит.

И сегодня никаких примечательных событий. Каждые 4 часа стою на посту. Все вокруг белое, куда ни глянь везде снег.

Русские не показываются, мы отогнали их на 250 метров. Наверняка сейчас усиленно окапываются. Только изредка постреливают.

Русские не стреляют еще и потому, что мы отвечаем трехкратным по мощности огнем.

Как только выпадает свободная минутка, мы дремлем.

Во второй половине дня поодиночке работаем — углубляем траншеи.

Часам к 16 траншея углублена, впрочем, только до 70 сантиметров, из-за грунтовых вод.

Вечером по пути за довольствием прихватываем дровишек. Приходится идти довольно далеко через кукурузное поле до командного пункта роты. Причем только в темное время суток.

За ночь на посту ничего чрезвычайного. Периодически даем один-два беспокоящих залпа — просто так, чтобы подразнить русских.

Сегодняшний день пережили. Похоже, русские решают собственные проблемы.

А может, собираются с силами для нового броска — изгнать нас из Ардона.

В воскресенье также никаких особых происшествий — разве что появляется солнце и за день весь снег тает.

Так как сидеть целый день в траншее холодновато, перебираемся в новую, уже вырытую, но без крыши землянку. Подложив под себя кусок доски, читаю, потом веду дневник и пишу письмо. На фронте полнейшее затишье. Уж не затишье ли перед бурей?

Наши артиллеристы бухнули чуть ли не на наши головы (перелет всего в 30 метров) 15-см снаряд. Осколок вонзился в приклад моего пулемета. С наступлением темноты мы все направились на КП роты и в две ходки обеспечили себя дровами.

На ужин гуляш с картошкой, хлеб, мармелад и колбаса, потом еще и сигареты выдали. Еду подогреваем в соседней землянке.

Мне, правда, есть не хочется — одним хлебом умудрился насытиться.

Сегодня также спокойный день. Выстаиваем положенные часы на посту, потом спим или же обустраиваем новую землянку.

Солнце и сегодня пригревает. В поле это чувствуется сразу, не то что в нашей промороженной землянке. Снова сажусь на солнышке и пишу дневник.

Сегодня моя очередь идти за едой, предварительно прополаскиваю котелки в ручье.

Опять удалось разжиться дровишками у ротного КП.

Вечером сменили Штихерта и Ланге, потом еще троих. Вместо них прибыли унтер-офицеры Химмельсрайх и Хартман. Хартман бесится — ему первому приходится тащить тяжелые балки.

Какое-то очень подозрительное это затишье последних дней. Или же русские все еще не отошли от того, что мы их отшвырнули на четверть километра, или же всерьез готовят новое наступление?

Сегодня с утра густой туман. Русские решили немного пошуметь. Они ведут огонь всего из двух пулеметов и нескольких винтовок, но зато весь день не дают нам покоя. Плохо они нас знают — нервы у нас крепкие!

Не видно ни зги. Пару раз выстрелили из миномета.

Сегодня заканчиваются последние запасы сливочного масла, которое я привез с собой из отпуска.

Около 14 часов приступаем к сносу старой землянки. Бревнами с ее крыши накрываем новую.

Работать приходится без пил, по сути, голыми руками. Адский труд. Но мы справляемся.

Все щели конопатим кукурузной соломой и даже полы частично выложили досками.

Русские, поняв, чем мы тут занимаемся, решили сделать нам гадость — подкидывают нам мины из миномета. Приходится делать вынужденную паузу, но потом работа кипит с удвоенной силой. И не замечаем, как темнеет.

В 16 часов отправляемся за довольствием. Наша печурка, изготовленная из железной бочки, сначала дымит немилосердно, но потом все-таки функционирует нормально.

Нам дали еще четыре доски на укладку полов землянки.

Разогреваем еду и ужинаем, потом готовим себе постели. Впервые за все последние дни мы сумели оборудовать для себя теплое помещение. Ночь проходит спокойно.

Сегодня утро тоже туманное.

Сооружаем новую печь в землянке — настоящую печь, разборную из массивных литых металлических плиток. Греет лучше некуда. День проходит спокойно и без особых событий.

С наступлением темноты направляемся на ротный КП за довольствием.

А вот с почтой что-то начались задержки, прибывает лишь изредка.

И сегодняшняя ночь проходит без происшествий, лишь иногда выстрелы. Нам все это очень не нравится.

Что все-таки затевают русские? Не могу отделаться от неприятного чувства, что противник вот-вот начнет наступление.

День проходит спокойно. Двое наших сегодня с утра пилят дрова, через час пилу нужно вернуть.

Я прорываю проход к ручью.

Сегодня, наконец, выкроили время для чистки оружия, а то на него страшно смотреть.

Русские и сегодня не показываются.

Почту не привозят и сегодня вечером. Это уже просто невыносимо. И жиденький капустный супчик тоже не способствует подъему настроения.

К вечеру холодает, приходится надевать плащ поверх шинели.

И сегодня тоже ничего особенного. Спокойно, а у нас в землянке уютно и тепло.

Сразу после того как меня сменили, вместе с еще троими ребятами собираем пожитки и топаем на КП роты. Оттуда тоже пешком в расположение батальона, по прибытии докладываем унтер-офицеру Вреде.

Затем на телеге отправляемся за 10 километров в роту, которая теперь расквартирована в Николаевской.

По пути лошадь попадает в ручей и едва не тонет. С великим трудом нам удалось ее вытащить. К 19 часам добираемся до роты, на ночлег идем к унтер-офицеру Герберу.

Скудный и непродолжительный ужин, и тут же спать.

До 7 часов спим, ночь проходит спокойно. С утра унтер-офицер Гербер занят сооружением печки. Грязища в этой Николаевке непролазная. Только в 10 часов умудряюсь помыться, в первую очередь вымыть голову.

Остальное время проходит в чтении и написании писем. Хозяйка стирает нам белье. Во второй половине дня печка готова, и мы, наконец, можем протопить дом. Сегодня суп вкусный и горячий.

Вечером по-настоящему моюсь в горячей воде. Словно заново родился.

Что это за затишье? Неужели русские задумали испакостить нам Рождество? Наверняка у них что-то на уме. Меня не покидает недоброе предчувствие.

Поднимаюсь в 7 часов. С некоторых пор я все свободное время стараюсь посвятить сну.

После скромного завтрака пишу несколько писем домой. После этого доснимаю оставшиеся кадры и упаковываю две отснятые пленки.

Хартунг, который завтра отправляется в отпуск, заберет мои пленки с собой.

В 12 часов с вещами отправляемся в канцелярию. Все на той же телеге, прихватив кофе и еду, едем в батальон. Вдоль дороги тянутся нескончаемые поля конопли.

Много местных жителей копают картошку.

Встречаем несколько телег, везущих картошку в Николаевскую.

Около 14 часов прибываем в батальон и докладываем унтер-офицеру Вреде.

В землянке Вреде расположились Штихерт с Керстеном.

Перебираюсь к унтер-офицеру Шассе в землянку, которую раньше занимал Клюзенер, и у самой крыши обустраиваю себе ложе. Во второй половине дня укладываю вещи и читаю. Туман, на фронте тихо. С 19 по 21 час стою в охранении у железнодорожной линии.

Наша самодельная сложенная из кирпича печь дарует желанное тепло. Иногда даже жарко становится.

Настроение, в целом, неплохое — все-таки нам везет: Рождество отметим в теплой земляночке, а не где-нибудь на морозе на передовой.

Этой ночью я хорошо выспался. С утра поджариваю хлеб. С 7 до 9 утра — охранение у железнодорожной линии. Весь день никаких изменений, затишье продолжается. Батальон тоже решил оставить нас в покое. Посиживаем себе в землянке и читаем.

С тех пор как вернулся из отпуска, не могу читать эти дешевые романчики. Лучше уж газету полистать.

Главным образом мы заняты тем, что дожидаемся, пока нам подвезут пожрать. Сегодня это произошло в 15 часов. Сегодня хоть коптилки появились, и почта тоже пришла, хоть и немного.

Поужинав, это было уже в 18 часов, улегся спать. Слава богу, не бежать в охранение — сегодня заступил взвод связистов.

Тепло, поэтому стаскиваю с себя безрукавку, свитер и теплые носки и даже одеялом не накрываюсь. Так и засыпаю.

В 22 часа прибегает унтер-офицер Штихерт и будит нас. Черт, снова на передовую! И весь наш взвод в полном составе, кроме нас и взвод связистов должен, оказывается, сменить саперов.

Этого только недоставало — рождественский сюрприз, так сказать. Никакие возражения, естественно, не принимаются. Мы встаем, собираем все необходимое, включая оружие. Но приходится ждать почти до полуночи — я предпочитаю скоротать время лежа на постели, хотя заснуть, конечно же, не удается.

То, что нас на Рождество решили сунуть на передовую, еще полбеды — с этим мы смирились. Приказ есть приказ. Хуже, что мои предчувствия, похоже, оправдываются — ничего хорошего этот внезапный вызов не сулит.

В 0.45 следуем в батальон. Топаем навстречу неизвестности. С нами следует и унтер-офицер Химмельсрайх, он в составе 2-й роты.

Бредем к переходу через железнодорожные пути, рядом с прежней пулеметной позицией, там нас уже ждут товарищи из взвода связи и подразделений 5-й роты. Мы гуськом идем дальше, впереди группа Клюзенера. Мне приходится тащить кроме своих пожитков еще и два ящика с патронами для пулемета.

Задыхаясь, еле волоча ноги, продвигаюсь вперед. Даже взмок от пота — чувствую, как нижнее белье прилипло к телу. Поэтому я на седьмом небе, когда мы, наконец, добираемся до позиций и неширокого ручья — здесь хоть можно отдышаться, дожидаясь остальных.

Плюхаюсь на ящик и жду. Вскоре прибывают и остальные, передышка кончилась, и мы идем дальше.

Следующий привал в какой-то траншее. Унтер-офицер Штихерт дает соответствующие указания, мы снова следуем дальше — предстоит 300 метров добираться траншеями.

Пробираться через узкую траншею, да еще с поклажей на спине, — сущая мука. В конце концов добираемся куда приказано. Саперы в двух словах вводят нас в курс дела, после чего исчезают.

Входим в указанную нам землянку. Вместо двери болтается на ветру кусок брезента, окна нет, в качестве печки — дыра в стене, где весело трепещет пламя. Стоять здесь можно только согнувшись — несущая балка осела в результате обстрела из противотанковых орудий.

Нойбауэр тут же отправляется в охранение, мы усаживаемся в землянке. Холодно, тут уже шинель не снимешь.

Все умолкают и погружаются в раздумья. На фронте тишина, да и только — даже бешеная стрельба саперов и та стихла.

Мы же предпочитаем зря не палить, и русские тоже. Вероятно, они здорово пристрелялись, ведя огонь по нашим позициям.

В 5 утра сменяю бойца у пулемета, это всего метрах в 25 от нашей нынешней землянки, добираться туда пришлось узкой траншеей.

Поскольку никто из нас совершенно не в курсе обстановки, приходится держать ухо востро. У пулеметной позиции кукурузное поле, дальше метров на 150 — полоса кустарника, а в ней и за ней — позиции русских.

Основной помощник — уши, на них и приходится полагаться. Я напряженно вслушиваюсь в тишину. Время от времени делаю пару выстрелов. Полтора часа пролетают незаметно.

И вообще, день этот проходит без особых событий — 1,5 часа на посту, после этого 3 часа свободен. Эти свободные часы уходят в основном на сон в нетопленой землянке. Согреваешься, только пролежав часика полтора под одеялом, или лучше под двумя.

Штихерт где-то откопал русский миномет, и они теперь время от времени отправляют приветы Иванам.

Наши орудия и 6-ствольные минометы периодически ведут по противнику беспокоящий огонь.

Вечером решил сходить к нашим соседям по левому флангу — к Керстену и Химмельсрайху. Керстену досталась позиция хуже некуда — до русских всего полсотни метров. На этой позиции уже четверо получили пулю в лоб.

Наш новичок всем действует на нервы — ему все время кажется, что русские пробираются к нам.

Фельми ночью выпускает две красные ракеты — вот же дуралей! И всего-то из-за двух шлепнувшихся поблизости мин. Было из-за чего огород городить!

Несмотря на нервозность и на холод в землянке, спалось мне в эту ночь вполне нормально.

Сегодня все только и говорят, что на следующую ночь нам предстоит сменить позиции и отойти. Отвод сил, мол, запланирован.

Вполне можно предположить такое. После катастрофы под Сталинградом нам здесь, на Кавказе, ловить нечего.

День проходит почти спокойно, если не считать рутинной пальбы с той и с другой стороны.

Вечером сносим все, что осталось здесь: каски, ручные гранаты и т. д., — подальше в тыл. Чтобы русским не досталось.

После 15 часов я отправляюсь с котелками и флягами к кухне. Приходится ждать час, пока на машине доставят еду. Сегодня нас порадовали сладкой манной кашкой. Русские, заслышав гул двигателя машины, тут же принялись стрелять и чудом не попали в нас.

Позади нас постоянно взлетают вверх фонтаны грязи.

Русские все прекрасно видят и понимают.

Вечером на посту наблюдал странное и редкое зрелище — венец вокруг Луны.

Клюзенер приходит к нам на пулеметную позицию и сдуру, просто так выстреливает 200 патронов. Я еле дождался, пока он не уберется восвояси.

Прямо передо мной, примерно в 150 метрах замечаю русского, ведущего огонь из автомата. Прицеливаюсь и даю очередь прямо на пламя из ствола. Я специально снарядил целую ленту трассирующими, чтобы видеть, куда стреляешь.

В свободное время пишу дневник, хотя условия для этого не самые лучшие.

Вечером устраиваем большой костер, в огонь летят пустые ящики из-под патронов, служившие нам столом и табуретами.

До самой полуночи не сплю — упаковываю свои пожитки.

Кто знает, куда нас занесет? И кто знает, где и как нам предстоит отпраздновать Рождество?

Чем дольше длится эта война, тем ожесточеннее приходится сражаться. Те, кому суждено выжить в ней, с полным основанием могут считать себя избранниками Божьими.

Сегодня ночью мне тоже пришлось постоять на посту с 1 до 2 ночи. Около 2 явилась группа, сменившая нас. В 4 или 5 сменили и их, а потом и других, кого отводят подальше от русских.

Для нас снова начинается изнуряющий марш. На спине у меня свернутые одеяла, в каждой руке по тяжеленному ящику с патронами, да еще сменные стволы для пулемета впридачу.

Обливаясь потом, проделав километра полтора, мы добрались до перехода через железнодорожную линию. Нам остается еще с полкилометра.

Промокшие до костей, на ватных ногах мы, наконец, добираемся до колонны грузовиков.

Разведгруппа унтер-офицера Шатца на двух 8-колесных тяжелых бронемашинах тоже здесь, в качестве резервной группы. После краткой передышки грузим барахло и оружие на грузовик, а потом забираемся в кузов сами.

Теснота, но все же лучше плохо ехать, чем хорошо топать.

Выехали мы где-то в половине четвертого.

В 4.30 прибыли в Краснодар, расположенный справа от протекающей через Николаевку реки, где дислоцирована наша рота.

Внезапно наш грузовик угодил колесами в глубокую выбоину, и мы осторожно выбрались из кузова, прихватив с собой вещи и оружие. Общими усилиями машину вытащили, и грузовик поехал к нам в роту.

Вещи мы все-таки успели закинуть, после чего группами отмахали еще 300 метров. Теперь мы подчинены 3-й роте в качестве резервного подразделения. Гражданское население эвакуировано куда-то в сторону Шиколы.

Еще небольшая передышка, и за работу. Обычная рутина — поиски и забивание птицы. Нойбауэр отхватил головы трем петухам, а вот мне впервые в жизни приходится заниматься самым отвратительным на свете делом — ощипывать кур.

Клюзенер с Нойбауэром забили поросенка, небольшого, примерно на 10 кг.

Я по неопытности вместе с перьями чуть ли не кожу содрал с бедных птиц.

Сначала в кастрюлях отвариваем поросенка.

Когда он готов, сдираем с костей мясо. Выходит полная большая кастрюля. Съедаем бульон и еще на огне поджариваем куски мяса, съедаем их с хлебом, потом переходим к нашим петушкам.

В паузах наигрываю на губной гармошке рождественские мелодии, кое-кто даже подпевает.

Около 9 слышим команду «Приготовиться к маршу!»

Полусырых кур помещаем в две кастрюли, одеяла кидаем в наши бронемашины, отъезжающие в роту.

Другие группы тоже тащат с собой раздобытую жратву и в ведрах несут бульон.

Когда мы минуем мост через речку, видим, как наши саперы минируют подходы к мосту.

Пройдя километра 2, мы, еле-еле переставляя ноги, добираемся до роты, разместившейся в Николаевской.

Там из наших только фельдфебель да 8-колесная бронемашина. Большая часть местных жителей уже эвакуировалась, уходят последние.

Мы заходим в дом, где остановился унтер-офицер Хоппе. Резервный взвод остается на готовности.

Русские уже постреливают по селу. В доме жуткий беспорядок. Картошки завались, мы варим ее и делаем картофельное пюре, дожариваем петухов, и выходит славный обед. Наши разбрелись по углам прикорнуть после сытной еды. Вечером думаю сесть за дневник, но от усталости не могу и ложусь спать.

Нойбауэр отварил картошки и подогрел свинину, очень недурно получилось. Потом мне выпало час простоять в батальонном охранении. Издалека был слышен шум боя.

Вот так мы встретили Рождество — в грязной хате.

Около 23 часов нам предстояло ехать дальше — до Шиколы.

Таким мы себе это Рождество 1942 года и представить не могли!

За час до полуночи подъем. Я уже одет, так что все происходит быстро. Кидаю вещи в бронемашину — машина и так битком набита стульями, столиками, даже деревянную разборную кровать и то сунули, не говоря уже о мешке картошки и забитых петушках.

Без нескольких минут 12 наша колонна трогается с места и направляется в расположенную более чем в 30 километрах Шиколу на якобы подготовленные новые позиции.

Наша разведгруппа Шассе замыкает колонну — мы тащим на буксире 8-колесную бронемашину Хеннинга.

На наше счастье, ночь выдалась светлая. Я сижу на месте стрелка, но уже скоро вылезаю наружу поглазеть на местность.

Дорога вьется среди невысоких гор. По ней следуют и колонны пехотинцев. Как назло, приходится тянуть бронемашину Хеннинга, а с ней не разгонишься особо.

Наконец, уже где-то в половине четвертого прибываем в Шиколу. Условия расквартирования, как вскоре выяснилось, просто неописуемые — ни с чем подобным мы до сих пор не сталкивались.

Заходим в какую-то хибару, где уже спят с десяток русских, включая маленьких детей и старух.

В нос ударяет вонь, но нам наплевать — мы еле на ногах стоим от усталости.

Перепуганные русские сбиваются в угол, на освободившемся пространстве устраиваемся и мы.

Поднимаюсь в 9.30. Прибыла целая гора почты, целый мешок только на нашу роту. Я получил письмо и два иллюстрированных журнала. Но даже сесть и почитать не могу — дети плачут, грязища страшная.

Кое-как умывшись, садимся завтракать.

Во второй половине дня мы поделили помещение на две части — в одной русские, в другой мы. От них мы предпочли завеситься кусками брезента.

Поставили привезенный с собой столик, стулья, подмели пол, и все как-то преобразилось. Главное — не очень чистоплотные хозяева не мешают.

Я принес из машины Хеннинга елку, вернее, ветку елки, которую мы укрепили на стене, украсили свечами и цветной бумагой. В общем, у нас теперь все выглядит очень празднично.

Достаю губную гармошку и наигрываю рождественские мотивы.

Злимся на нашего ротного фельдфебеля, который не удосужился выдать нам положенные на Рождество лакомства.

Кто знает, что уготовит нам завтрашний день?

В 16 часов съедаем приготовленный Хоппе ужин — мясо с картошкой. Очень вкусно, но я так проголодался, что съел еще и парочку бутербродов. Черт возьми, сейчас бы в самый раз рождественское довольствие!

Вечер выдался спокойный, мы сидели и разговаривали до 21 часа, а потом улеглись спать.

Сегодня меня хоть не погнали в охранение, и то хорошо.

Что-то готовит нам этот день?

Уже в 4 часа наш сон нарушил Раудфус: «Тревога! Всем подъем! Русские прорвались!» Оказывается, боевое охранение нас не нашло, пришлось посылать Раудфуса поднять нас. Быстро одеваемся. Я сегодня решил надеть шинель. Рота собирается у нашего дома. Оставляют только водителей, всех остальных делят на группы.

Я назначен 2-м номером за пулемет к Нойбауэру в группу Клюзенера. И мы, прихватив ящики с патронами, пешком отправляемся в расположение батальона.

Ночью выпал снег и подморозило.

А до батальона ни много ни мало 2 километра. Рад, когда мы, наконец, добираемся туда. Разместили нас вместе с вестовыми.

Шум боя становится все отчетливее. Ухают наши 6-ствольные минометы, но видимости почти никакой — туман. Русские и решили воспользоваться густым туманом и в нескольких местах сумели прорвать нашу оборону. Едва мы появились, как нам сообщили, что нас срочно требует к себе гауптман Фрёмиль.

Унтеру-офицеру Клюзенеру приказано взять троих и идти в пешую разведку — мол, русские уже в Шиколе, там, где находятся обозы 5-й роты. Гауптман отправляет туда группу Вилле, почти наугад, ориентируясь исключительно по шуму боя: никто из вестовых понятия не имеет, где эти обозы.

Остальные группы обспечивают оборону по фронту.

Теперь я уже в группе Химмельсрайха, 2-м номером за пулеметом. Сидим прямо на улице. Проклятый туман!

Справа от нас позиции 6-ствольных минометов, чуть дальше противотанковое орудие, расчет которого никак не может отыскать затвор.

Вскоре Штихерт забирает нас отсюда и посылает в 4-ю роту. Мол, свернете налево на вторую от нас улицу, а потом прямо.

Вместе с нами действуют и румыны.

Я вспотел, как конь. Часто вблизи рвутся мины. Отмахав на своих двоих около 2 километров, оказываемся на восточной окраине Шиколы, вдоль которой протянулся противотанковый ров. Слева постоянно тарахтит пулемет.

Очевидно, 4-я рота залегла где-то дальше.

В тумане продвигаемся дальше вдоль по улице.

В тот момент, когда Химмельсрайх и еще один наш боец решают свернуть налево, гремит разрыв. Мы тут же кидаемся в противотанковый ров. Химмельсрайх с солдатом возвращаются и идут вдоль улицы. Помедлив, за ними следуем и мы и уже вскоре прибываем на ротный командный пункт.

Оберлейтенант Мильке тут же отправляет нас в сопровождении вестового назад. Сначала по левой стороне улицы следуют Химмельсрайх и Ланге, а метрах в 150 позади идем мы. Химмельсрайх поворачивает и жестом призывает нас к себе. Я тут же добегаю до него.

Прямо перед нами, от силы в полутора десятках метров, тянется овраг, в котором засели русские, и все новые и новые солдаты противника, вынырнув из тумана, устремляются туда.

Густав стреляет неплохо и снимает нескольких человек.

Одновременнно Фурман заходит слева метрах в 50 от нас и залегает с карабином, подходят и еще несколько человек наших.

Безо всякого прикрытия лежим прямо на краю оврага, стреляя то направо, то налево. Положение наше хуже некуда. А туман только на руку русским.

Русские что-то кричат, лают потревоженные собаки.

Мы и знать не знаем, кто там у нас справа, кто слева, короче говоря, действуем на свой страх и риск. Один ящик (300 патронов) мы уже израсходовали. Внезапно замечаю, что Фурман лежит без движения, к нему спешит Мауэрер. Слева пробираются русские, им нет конца, кое-кого нам удалось уложить из пулеметов.

Я едва успел вставить новую ленту, как вдруг ощутил сильнейший удар в плечо.

Кричу Густаву, что я, мол, ранен.

Левая рука повисла плетью, я и шевельнуть ею не могу. С великим трудом переворачиваюсь на бок и еле-еле отползаю на несколько метров. Потом поднимаюсь и, пригнувшись, бегу, правда, тут же перехожу на шаг. Раненая рука как висела, так и висит.

На улице встречаю Лодза, которого послали за подкреплением, он и доводит меня до командного пункта роты.

В дверях стоит оберлейтенант Мильке, он как раз отправляет два пулеметных расчета к нам на подмогу. Дай бог, чтобы они успели, пока наши там держатся.

Иду в расположенную тут же рядом землянку, где разместился медпункт. Тут же за мной приходит и Мауэрер. Оказывается, едва он подобрался к Фурману, как его полоснуло по голове пулей.

Санитар с трудом стаскивает с меня шинель и всю остальную одежду — я и шевельнуть раненой рукой не могу. Нательную рубаху пришлось разрезать, а вся моя одежда пропиталась кровью.

Пуля угодила мне в левое плечо и прошла навылет. Выходное отверстие примерно на 6 сантиметров выше на спине. Судя по всему, кость не задета.

Приходит и Эдель. У него пуля раздробила локтевой сустав. Он рассказывает, что до него ранило Ланге и что вроде бы Химмельрайх сбежал потихоньку, оставив двух раненых товарищей.

Перевязав меня, санитар кое-как набрасывает на меня одежду. Из 4-й роты постоянно прибывают все новые и новые раненые. Мы все вместе отходим по левой стороне улицы к окраине Шиколы. Рука болит страшно, в особенности если оступишься. Потом на какой-то легковушке нас отвозят к оберарцту[5] доктору Вальштабу. Тот делает нам еще одну перевязку. Здесь я узнаю, что доктор Вальштаб, сын приходского евангелического священника, до 1932 года проживал в моем родном городе. Да, воистину тесен мир — с кем только не повстречаешься на войне!

Русские атаковали, воспользовавшись густым туманом, и сумели во многих местах прорвать нашу оборону. А румыны дали стрекача. Все, кто находился в селении, спешно покидают его. А туман и не думает рассеиваться. От залпов русской артиллерии дребезжат оконные стекла. Наши 6-ствольные минометы посылают ответные залпы в сторону противника.

Аксель фон Мюнхгаузен также получил ранение в верхнюю часть бедра.

Вызвали нашего ротного фельдфебеля, с ним пришли Хоппе, Штихерт и Майснер. Каждому раненому нашей роты поднесли полторта, плитку шоколада, 36 сигарет и по бутылке коньяка на троих. Мауэрер остается в роте, а нас с Эделем и Мюнхгаузеном примерно через полчаса на грузовике доставляют в Урус. По пути умирает от ранения в живот один из наших товарищей.

В Урусе, оказывается, только пункт распределения раненых, на всех и про всех — один врач, да еще помощник. Врач где-то раздобыл для нас краюху черствого хлеба.

Около 16 часов засыпаю на подстилке из соломы, а вместо одеяла снимаю оконную занавеску.

Продолжают поступать новые раненые.

В 19 часов нас на санитарной машине отвозят в расположение 2-й санитарной роты, где мы битый час ждем, пока нас перевяжут.

Вместо ужина выдали только бутерброды, но зато здесь можно выспаться. Мне достается даже свободная койка.

Эти дни я провел на центральном медпункте. День я пролежал на койке, а потом пришлось ее освободить для тяжелораненого, а я перекочевал на обычный соломенный тюфяк. Лежать страшно неудобно, поэтому сплю мало. Ночам, казалось, конца не будет. В нашем помещении лежат примерно 2() человек раненых, оно просторное и теплое. Наши оба санитара хорошо за нами ухаживают. Кормят тоже очень хорошо.

Так как лежать все равно неудобно, я днем встаю. Самое плохое, что читать нечего. Две-три газеты выучил со скуки чуть ли не наизусть.

Хорошо, что хоть наш ротный фельдфебель догадался принести мне перед отправкой планшет, рюкзак и походную флягу, я по крайней мере имею возможность писать.

29 декабря около 19 часов нас погрузили в большой автобус. Наш санитар, понимая, что мы вечно голодные, принес даже еще по бутерброду.

Мы чрезвычайно довольны, что уже час спустя оказываемся в Тереке, однако там нас ждет разочарование. Поскольку полевой госпиталь 1-й санроты, состоящий из нескольких зданий, где лежат около 300 человек раненых, забит до отказа, а наш автобус не может ехать ночью по обледенелой дороге, нам предстоит переночевать в большом помещении, похожем на зал, а еще больше — на конюшню, где мы спим на соломе.

От печи тепла немного, в нашем зале жуткий холод. Мы жмемся к печке, а потом, когда нам через полтора часа все же выдали по три одеяла на брата, многие улеглись спать.

Прошла целая вечность, пока нам принесли кофе, а потом пришлось долго ждать бутерброды. Лег и я, тем более что у меня, к счастью, было целых четыре одеяла.

В 4.30 утра нас подняли. В 5 часов нас должны были куда-то отправить, однако отправили только в 7.30. До этого времени нас покормили все теми же бутербродами и мы торчали, не зная чем себя занять, в нетопленом помещении.

Так как нам предстояло ехать на грузовом автомобиле, нам выдали что-то вроде бумажных штанов для защиты от холода. Наконец подъехали два грузовика, нас рассадили по 20 человек на кузов — по четверо на скамейке.

Выпал снег, но немного, зато подморозило основательно. Уже довольно скоро мы замерзли. Бумажные штаны помогают мало. Крытый березентом кузов насквозь продувается холодным ветром. Ноги у нас просто оледенели, стучим ими о пол кузова, я никогда не забуду эту кошмарную поездку.

Нас везут через Нальчик, и мы жутко довольны, когда прибываем, наконец, в Пятигорск.

Грузовик подпрыгивает на ухабах, да так, что ломаются две скамьи, и те, кто на них сидел, падают на пол. Но и эта поездка заканчивается, причем уже у хорошо известного мне эвакогоспиталя в Пятигорске.

Мы быстро соскакиваем с кузова и чуть ли не бегом на регистрацию. Так как и здесь все битком забито ранеными, меня направляют в блок «Б» в маленькую палату, где лежат те, кто мучается зубами. Их здесь 10 человек.

И здесь мы по уши в дерьме! Никому до нас дела нет.

Проходят долгие часы томительного ожидания, пока мы не получаем просто деревянное подобие коек с соломенными тюфяками.

За двумя одеялами пришлось топать самому, как потом и за обедом. Сегодня нас кормили куриным супом, всего-то пару ложек, так, для вкуса.

В этом богом забытом месте нужно полагаться исключительно на себя. Будешь сидеть, разинув рот, — ничего не получишь.

Ругаюсь и про себя, и вслух, но это дела не меняет.

В 15 часов заваливаюсь спать.

Мой сосед приносит мне ужин и даже угощает кофе из своей фляжки. На ужин два бутерброда со смальцем — один побольше, другой поменьше, зато мяса вдоволь.

И пиво нам тоже выдали, но почти не пил, потом только глотнул чуть шнапса.

После еды меня потянуло в сон, и спалось куда лучше, чем предыдущей ночью.

Перебираюсь в другую палату. Ухода за нами никакого, но вот жратва получше.

На Новый год каждому достается по здоровенному куску жареной гусятины. А вечером выдают печенье, что косвенно подтверждает слухи о том, что сборный пункт для раненых придется освобождать. Вообще слухи ходят самые экзотические. О том, например, что наши войска отступают по всему фронту. О том, что Нальчик вот-вот придется оставить, о том, что полевую почту перебросят в Армавир, и так далее.

В общем, тихая паника.

Вслух мы это не обсуждаем, однако многое свидетельствует о том, что все пресловутые слухи — правда.

Из окна нашей палаты изумительный вид — я помню его еще по моему первому пребыванию здесь.

И погода стоит прекрасная. Солнце пригревает почти по-летнему, снег тает, хоть и выпало его совсем немного. Если сидеть у окна, кажется, что весна пришла. Обходов почти не бывает, поэтому среди больных много и таких, кому уже самое время возвращаться на фронт.

Вот уже несколько дней всех раненых отправляют в Минеральные Воды, а то и вообще отпускают на все четыре стороны. Те, кого отпускают, получают весьма обильный сухой паек. Ничего, мол, с ними не сделается, сами доберутся в свои части.

Сегодня доходит очередь и до меня — меня осматривают, а потом определяют, что я подлежу отправке на транспорте.

Собираю то немногое, что у меня осталось, и готовлюсь к отбытию. Вчера вечером нас побаловали — выдали 200 г французского шоколада. Я и конфет успел отложить.

Около полудня наша санитарная машина отъезжает. Сидим в ней впритык, теснотища, как в гробу. Сначала проезжаем совсем немного, потом машина надолго останавливается.

И такими темпами до самых Минеральных Вод, все 23 километра. Дорога забита автоколоннами.

Значит, не зря говорили, что мы отступаем. В Нальчике все важные здания приказано взорвать.

Мы довольны, когда, наконец, после долгих мучительных часов прибываем в Минеральные Воды на распределительный пункт раненых.

Но рано мы радовались. Когда после долгого ожидания нас все же принимают, нашим глазам предстает удручающее зрелище. В немногих свободных палатах только деревянные койки, по сути, каркасы, да соломенные тюфяки. В сравнении с этим Пятигорск — чуть ли не курорт.

И вот нас человек 100 набилось в огромный нетопленый зал. Ни коек, ничего.

И опять же, никому до нас дела нет, мы брошены на произвол судьбы. Неужели здесь некому о нас позаботиться? Нам пообещали протопить печи в этом зале. В конце концов меня вместе с еще 41 человеком сунули в какую-то комнатенку.

Наконец, мы получаем и ужин — хлеб, консервы, сигареты. Налетай!

Но мне есть отчего-то не хочется, съедаю только немного колбасы, а потом ложусь на койку. Причем если у тебя действует только одна рука, взобраться наверх (койки двухэтажные) не так просто.

Дожевывая остатки шоколада, засыпаю после всех невзгод этого дня.

Ранним утром нас готовят к погрузке в состав. Каждый норовит влезть в очередь первым. Первыми вносят лежачих раненых.

После многочасового ожидания, уже где-то к полудню, и я покидаю это негостеприимное лечебное учреждение. До ближайшей железнодорожной станции пешком, а там уже стоит длинный, наспех собранный санитарный поезд.

Не сразу нахожу место в вагоне, в который приходится забираться по приставной лестнице. На 25 человек всего 20 тюфяков, разумеется, соломенных, и почти все уже заняты.

Хоть это и непросто, но мы все же отыскиваем местечко. Мы — это я и мой товарищ Бартоломеус Замм, прозванный «Иисусом» из-за успевшей отрасти бороденки. И место это в самом конце вагона.

Устраиваюсь между двух соломенных тюфяков, накрываюсь одеялом, и даже это неудобство идет мне на пользу. Одеял, к счастью, здесь хватает. Куда труднее распихать свое барахлишко.

Шинель и летнее обмундирование использую в качестве подушки, остальное пихаю к стенке вагона. Мне крупно повезло — среди ниток оказалась и пара иголок. Ну вот, кажется, все разложили и сами улеглись, поезд может отправляться. Но он и не думает отправляться.

В качестве санитаров нам определили едущих на родину отпускников. Нам достался Йозеф. В обязанности Йозефа входит таскать посуду и все остальное.

Все, что есть в этом вагоне, — две круглые металлические печи да кучи угля. Стало быть, хоть околевать от холода не придется.

Ну, еще вдобавок к этому несколько тазов, кастрюль, чашек и глубоких суповых тарелок.

Вскоре мы заскучали от этого бесконечного ожидания и решили лечь спать. Наконец нам принесли поесть. У Бартеля котелок, у меня фляжка, так что мы выручили друг друга.

В конце концов я все же каким-то образом задремал, потому что, проснувшись, услышал перестук колес поезда.

Вероятно, было уже довольно поздно, когда началась наша поездка. Как там мои ребята из разведроты?

Так вкратце выглядела 6-дневная поездка в санитарном поезде…