Открываю глаза. С шипением тру шею. Затекла. Состояние — дерьмо.

За окном машины солнце встаёт, поля какие-то...

Чужая машина. За рулём наш начальник охраны. Соломон.

Как я здесь оказался?!

Не помню ничего.

Рядом со мной на заднем сиденье — мама.

— Мам... - хмурюсь. — А мы... где?

Скашивает на меня свирепый взгляд.

— Очнулся? Везу тебя к ведьме, в лес. На перевоспитание.

— Чо?

На горизонте действительно лес.

— Мам, я серьёзно. Куда мы едем? У меня в обед массаж в больнице... - мутно припоминаю я.

— У тебя в обед — допрос в ФСБ. А потом, возможно, больница, да, — срывается её голос. — Платона Волохова пока задерживали, пальцы ему сломали.

— А что случилось? Мы что — дочку генерала убили? — пытаюсь пошутить я.

Но мама не смеётся.

— Дочка генерала в коме. А кто её туда отправил как раз сейчас и ищут.

— Торцова в коме? Серьёзно?!

— Максима Данилевского тоже забрали. Всех ваших. На допросах. Алиби, не алиби, связи, просьбы, давление. Ему все равно. Запер всех в своем подземном царстве. Всех прессует. Всю охрану людям переломали.

— Бред... Нашим-то это зачем?

— Ну Торцова же с вами была.

— Да там человек двести было! Я её и не видел. Наверное.

Не помню. По поводу вчерашней тусовки в голове чёрная дыра.

— Вот всех парней и загребли. Возможно, изнасилование. Отец-генерал, говорят, крышей поехал.

Всплывает фрагмент вчерашнего вечера. Без начала и конца.

Как сквозь коматоз, чувствую, что меня "потрошат", а я не могу очнуться.

— Ян! Ян!!

Бах... оплеуха. И мысль — это кто у нас такой бессмертный: Аксёнову в морду?

Вспоминаю, как распахиваю глаза и плывёт всё.

— Сын! Приди в себя!

Отцовская оплеуха значит.

— Па-а-ап, ну ты чо-о-о?..

Как непривычно тянутся слова. И очень сложно говорить.

В гостиной — отец, мама, Соломон, сестра Лаура, ещё кто-то...

— Нет, это бесполезно! — всхлипывает мама. — Он никакой!

— Что будем делать? — тревожный голос отца.

— Пап, мне что-то подсыпали... - мямлю я. И меня никто не понимает.

Фрагмент обрывается.

— Класс... - тру ладонями лицо. — А водичка есть?

Мама впихивает бутылку мне в руки. Там треть. Выпиваю одним глотком.

— А ещё?

— Больше нет.

— Давай купим?

Смотрит на меня рассерженно и скептически.

— Зачем так напиваться было, Ян?

— А я не пил. Только безалкогольный коктейль. Мне что-то подсыпали. Торцовой наверное тоже... - хмурюсь. — Очень надеюсь, что меня хотя бы не изнасиловали!

— Очень смешно.

— Да не... не очень.

Закрывая глаза, сжимаю виски.

Вспоминаю ещё один фрагмент. Как меня пихали в эту тачку, а я сопротивлялся и пытался дать в морду Соломону. Но потерял равновесие и долбанулся башней об тачку. И даже звенящий звук “тунц” до сих пор звучит в башке.

Заебись...

Кольцо с руки пропало... - замечаю я.

— А девочек хоть не трогали?

— Нет. Но на допросы вызовут.

— Куда мы едем?

— Ты едешь к моей крестнице, Аглае. Пусть генерал успокоится, найдет кого ищет. Я тебя под репрессии не отдам!

— Аглая?..

Всплывают какие-то рваные картинки.

Её мать, Вера, была кормилицей моей сестры. Я был тогда совсем маленький. Они год жили у нас. Мама тогда подхватила какую-то инфекцию и не могла кормить. Ей врачи привели Веру. Вера была... добрая. Наша Лаура и эта Аглая — молочные сестры, получается.

Аглаю я помню уже позже, ей было лет… девять, нам по двенадцать. Они приехали в гости. Мы её обижали... стебали, избегали. Она была такая... не от мира сего, не "своя". Одевалась убого. Говорила странно. Невпопад молчала. Бесила нас.

— Мы едем к Вере?

— Вера погибла. Я же говорила тебе.

Да?..

— Мы едем к Аглае.

— Где она живет? — прижимаю раскаленный лоб к стеклу.

— Дивнодеево. Хутор. Раньше большая деревня была, теперь и на карте нет.

— Долго ещё?

— Почти приехали.

Мы проезжаем мимо большой белой церкви. Даже, скорее церковного комплекса. Он стоит на холме.

— Это монастырь, — комментирует мама, снимая шейный платок.

— Женский? — ухмыляюсь я, облизывая губы.

Мне небрежно прилетает от неё сумочкой.

— Шучу! — прикрываюсь предплечьем. — Шучу я!

Идиот. И зачем ляпнул? Для мамы сейчас больная тема все это блядство. Башка не варит просто...

— Кстати об этом! — нервно и рассерженно. — Аглая... хорошая чистая девочка. Не смей не то, что тронуть, слово кривое сказать или взгляд косой бросить. Понял?!

Цокаю, закатывая глаза.

— Да нахрен она мне нужна?

— Ты понял меня?! — звенит её голос. — Только попробуй, Ян.

— Да всё... Боже... - с сарказмом морщусь. — Не прикоснусь я к твоей Аглае.

— И будешь вежлив! И вести себя будешь как брат.

— О-о-окей. Как брат. Обещаю.

Как же хреново-то... бесит все. Начиная от ароматизатора в машине.

Рывком дергаюсь вперёд, срывая висящий на зеркале ароматизатор. Выбрасываю раздраженно в окно.

— Можно подумать, мне всрался вообще этот колхоз — "чистый и хороший". Я не по этим... - морщась от головной боли, ворчу я.

— Не смей так говорить о девушках.

— Да там такие девушки... - закатываю глаза. — Знала бы ты этих провинциалок, не защищала бы.

На всё готовы, как дубайские шлюхи!

— Аглая не такая. Отнесись к ней как к Лауре. Они и так к нам на отрез ездить отказывались, после ваших издевательств над девочкой.

— Да ничо мы не делали такого... просто... подростки... - мычу я, сжимая виски.

— Надеюсь, ты повзрослел.

Ну естессна!

— Соломон, дай сигарету.

— Извините, Ян Александрович, не курю.

Цокнув, заглядываю в карманы на сиденьях. Может, оставил кто пачку? Нихрена…

— Интернет там нормально хоть ловит? — ищу по карманам телефон.

— Не ищи. По телефону тебя бы уже давно нашли. Мы без телефонов.

— Да ладно?!

Как без телефона-то?! Там же большая половина моей реальности упакована!

— Нет там связи все равно. Там и электричество не всегда есть.

— Супер, мля... - зажевываю ругательство. — Ты что не могла крестницу в приличное место вывезти?

— К генералу хочешь?

— Нет...

— Тогда, хватит!

— Ну что ты на меня злишься? Не пил я... И Аглаю твою пальцем не трогал...

Горестно вздыхает, сжимая моё запястье. Смотрит в окно.

Я знаю, почему она на меня злится.

Потому что я напоминаю ей молодого отца. И недавно она узнала, что у него внебрачный ребёнок, мой ровесник. Причём, в нашем кругу. Мой друг детства. Узнала, уже глубоко беременной моим младшим братом, Ромкой. Мама очень тяжело это пережила. И чуть не потеряла ребенка. Хотя казалось бы.... Двадцать лет назад было! Ну накуролесил сдуру по молодости! Да забей и все. Отец — идеальный муж. Не считая того инцидента. Но... Скандал, истерики, развод... Только-только мириться начали. Дома все дышать боятся! Но с тех пор мама такая. На надрыве. Слова нельзя сказать.

И шутка моя не в тему, конечно.

— Аглая... - бормочу тихо.

Имя-то какое дурацкое. Словно из прошлого века.

Машина тормозит перед небольшой каменистой речкой.

— Ну, все, приехали.

Мама выходит из машины снимает обувь. Заходит в воду. Мы с охранником переглядываемся.

— В смысле? — бормочу я.

— Светлана Александровна, вода ледяная, не стоит, — пытается остановить её Соломон.

— Сумки взяли и за мной. Летом здесь не проехать. Где-то боны есть, но я не знаю, где их искать. Мы обычно здесь мимо монастыря зимой по льду проезжали. Ну что встали? Не глубоко здесь. Да и идти потом недолго.

Вздохнув, забрасываю одну из сумок на плечо. Вторую забрасывает Соломон. Пока мы мнемся на краю холодной воды, мама уже выходит на том берегу.

Чуть выше колена. На своей тачке бы проехали. Но эта — маленький женский мерс. И вряд ли...

Перейдя реку, сижу на большом камне, сушу ноги. Чтобы надеть обратно брюки и обувь. Мама держит свои туфли в руках, не спеша надевать. Рвёт траву, растирает между пальцами.

— Мм... полынь! Хорошо-то как...

— Не вижу ничего хорошего. А магазин где? Пить хочу.

— Вот здесь можно пить, — наклоняется к каменистому ручью, стекающему в реку.

Загребает в ладони. Пьёт.

— Точно? — подхожу к ней, повторяя. — Может, она радиоактивная.

— Ты когда свои коктейли пьёшь так наверное не волнуешься? — недовольно.

— Да не пил я!

Вода вкусная! И я зависаю у ручья, пытаясь утолить свой сушняк. Умываюсь. Головная боль чуть отпускает.

— Вот Рома вырастет, уйду в монастырь... - смотрит мама через реку на белые купола.

— Чо?.. — морщусь я. — А отец?

Не отвечает.

Внутри всё жжёт от таких её выпадов. Словно под ногами рушится фундамент.

Раскрываю сумку, в поисках чистых носков.

— Это что? — вытягиваю прозрачную упаковку женских трусиков.

— Положи обратно. Это не твоя сумка.

— А где моя?

— А твоей нет. Мы торопились. Не до сборов было. Сумки Аглаи в машину перекинули и поехали.

— Класс. Я что без вещей?

Риторический вопрос.

— Так что, носки не выкидывай, потом постираешь, — прохладно бросает мама.

— Ещё я носки не стирал.

— Тогда босиком придётся ходить.

— В смысле?

— Вот тебе ещё одни, — достаёт новые из сумки Соломона.

— Это что за носки такие? — кручу в руках, натягиваю. — Даже лейбла нет.

— Обычный хлопок. Это для дедушки Аглаи подарки.

— Ясно... А можно мне всю упаковку?

— Нет.

Мы идём по пыльной дороге между полями.

— Это пшеница... - ведёт рукой по колосьям мама.

Да мне до звезды что это! — страдальчески всматриваюсь вперёд.

Проходим мимо чёрных заброшенных домов, полуразваленых, поросших высокой травой. На автомате шарюсь по карманам в поисках пачки.

— А магазин скоро?

— Магазин по воскресеньям.

— Это как?

— Приезжает машина с товарами. А здесь нет магазинов...

Оглядываюсь.

— Мы что — на машине времени ехали?

— Можно и так сказать. Вон, видишь, домики? Дымок идёт. Аглая с дедом живёт. У них побудешь несколько дней, пока все не уляжется.

Петухи орут...

— М-да.

Приближаемся...

— Есть кто живой? — кричит мама, стоя у низкого частокола. — Аглая!

— Буди девок! Барыня приехала! — пытаюсь рассмешить маму.

Но получаю от нее еще один строгий взгляд.

— Аглая! — еще раз зовет мама.

— Такая рань, спят, наверное все, — переставляю какую-то банку с одного кола на другой.

Рядом стог сена и яблоня. Здесь бы фотосессии делать, а не вот это всё.

Дверь хлопает.

— Светлана Александровна?! — звонкий голос.

И следом выплывает его носительница. В светлом сарафане в цветочек по колено, босиком. Ноги длинные, загорелый, стройные.

А сама — словно облаком укутана копной темно-русых густых волос. Слегка вьющихся, с высвеченными прядями в цвет той пшеницы, мимо которой мы шли. И такие они роскошные, что я даже не сразу лицо её вижу.

Улыбается радостно. Черты лица — просто пушка! Хоть на обложку. Сейчас снова в тренде каноническая красота.

Как с картинок моей детской коллекционной книги сказок, с иллюстрациями от известного художника.

Аглая... Вот это да! Не узнать.

— Бегу! — спускается с крыльца.

Мама слегка толкает меня в бедро.

— Рот закрой.

— Это я от неожиданности.

Я ж думал тут Аглая... а тут Аглая!

— Ты — "брат", ясно. Своими руками задушу, если тронешь или обидишь.

Эх...

— Ок, — вздыхаю.

Потому что, может, и не задушит, но ссорится мама с людьми навсегда. И я пару раз по грани уже прошёл. Особенно когда встал на сторону отца в их конфликте с его древней изменой. Нет, не оправдал. Всего лишь поддержал его в том, что не надо рушить нашу семью из-за этого. Так мама до сих пор со мной холодна... Поэтому — "ок". Брат, так брат.

А вечер мог бы быть таким томным...

— Это сын мой, Ян, — представляет меня мама. — Помнишь его?

Аглая чуть смутившись, смотрит мне в глаза. У неё — светлые, яркие, голубые. Взгляд... Такой в фильмах актрисы сыграть пытаются, когда наивную героиню хотят отыграть. Но все — халтура. Вот этот взгляд и бесил. Открытый, бесстрашный, видящий в тебе совсем не то, что ты хотел бы показать. Разрушительница мифов, твою мать...

Изменилась очень. И в то же время — нет.

— Здравствуй, — сдержанная улыбка.

— Привет... - моргаю ей.

И это "привет" такое... надменное, незначимое. Словно я им от её взгляда пытаюсь блок выставить. Потому что... ну перебор такие взгляды. Они по уровню вскрытия как детектор. Чувствуешь себя не мужчиной, а мальчишкой... и снова бесит. Только уже не она. А сам себя бесишь, что теряешься. Что внутренности все равно до фасада не дотягивают, как не выебывайся. И она это видит.

— А это Соломон наш охранник.

— Здравствуйте, Соломон.

Перехватывает копну волос, ловко и быстро слетает её в косу.

А Соломона уже я толкаю в бедро. Нехрен пялиться... Она тебя в два раза младше.

— Напоишь нас чаем? — приветливо улыбается мама Аглае.

— Ой! Да я вас накормлю сейчас, — отмирает она. — Дед на пасеку ушёл. Вереск зацвел. Унёс туда ульи. А я вот — по хозяйству. Пойдёмте.

В доме пахнет специфически. Деревом, полынью, прохладой. Ещё — хлебом.

И да — ехали мы явно на машине времени. У стены белая огромная печь. Коврики какие-то вязаные, шторы льняные — аля рустикальный стиль. Такой прямо деревенский антураж из старых сказок.

Чисто...

Чувствую себя, словно в какой-то качественной ролевухе участвую. И сейчас зайдут актёры, аля семь богатырей.

Аглая в одно движение накидывает на стол белую скатерть.

— Садитесь. Я как раз хлеб испекла.

Накрывает на стол.

У белого таза поливает мне на руки из кувшина. Пялюсь на её профиль, губы, чувствуя, как долбит в горле пульс.

— Когда света нет, насос не работает, — тихо оправдывается она.

Спрятали от мужиков её здесь, что ли? Так чего не в монастырь сразу?

Присаживаюсь за стол, стул поскрипывает. Стулья — раритет. Венские. Лет им... сто, наверное.

— Мам, — шепчу, следя взглядом за Аглаей. — А почему ты её в город не забрала? Ну треш, ведь. Прошлый век.

— Зову каждый раз. Сказала, деда не бросит. Помрёт, тогда уж...

— А деду сколько лет? — шепчу опять.

Мама бросает на меня осуждающий взгляд.

— А Аглае?..

Совершеннолетняя хоть?

— Не важно сколько ей. Она ещё ребёнок наивный, понял? — сердито шепчет в ответ.

— Да понял я... - вздыхаю с досадой. — Просто так спросил.

Вспоминаю, что ровесница Лауры. Значит, есть восемнадцать.

Накрыв, садится к нам за стол.

Сырники с медом. Тонко нарезанный говяжий язык. Лук маринованный. Горячий хлеб. Горчица. Чай из трав...

Вкусно, аж желудок сводит. Но в рот не лезет... словно я жевать и глотать разучился.

— Невкусно? — нервно улыбается мне. — Может, тогда, сыр принести? Сыр у меня вкусный получается.

— Не надо. Очень вкусно, — давлюсь острой горчицей, пытаясь проморгаться от подкативших слез.

Чай крепкий и горячий.

— Молоком разбавить? — волнуется она.

— Мм... давай, — соглашаюсь я.

Больше, от желания посмотреть как она двигается.

— Ты из Яна барина не делай, пусть помогает тебе. Не стесняйся просить, — наставляет её мама. — Он считай тебе брат.

— Разберёмся, мам, — недовольно морщу нос.

Аглая наливает мне аккуратно молоко из огромной бутылки.

— Ян... - кивает мне мама.

Ах да, тяжёлая, наверное.

Встаю, помочь. Придерживая там, где она её держит. Наши пальцы касаются.

Дергается... и мы чуть не роняем этот бутыль.

Проливает немного на стол.

Молча все убирает.

— Посиди с нами, — сжимает её кисть мама. — Как у вас дела, расскажи.

Аглая пожимает плечами, улыбаясь.

— А у нас все хорошо.

— Там сумки на крыльце. Это тебе с дедом подарки.

— Спасибо, — смущается. — Вы нам очень помогаете.

Мама чуть заметно взмахивает пальцами, прося её закрыть эту тему.

Чем там мы помогаем, если они до сих пор как в прошлом веке живут? Трусиками кружевными и носками? Смешно...

— Чем занимаешься сейчас? — обводит мама взглядом комнату.

— Ружье деду чиню. Боёк сточился.

Давлюсь опять чаем. Да что ж такое? Просто неожиданно от девчонки — "ружье чиню".

— Так, наверное, новый купить надо?

— Не выпускают. Ружье старое. Я из железки выточу. Лучше магазинного будет.

Мама улыбается. Я — нет. Так и комплексами можно обзавестись.

— На боёк, наверное, высокопрочная сталь нужна, а не железка? — решаю немного выебнуться и притопить этого "Кулибина".

— Я из выхлопного клапана жигулей выточу. Там хорошая. А потом, в масле закалить, да и всё, — пожимает плечами.

Действительно — "всё", Аксёнов. Сиди, жуй, не выёбывайся. Не твоё поле.

Смотрю на её тонкие красивые пальцы. М-да.

— Может, Вы, Аглая и машины чините? — улыбается ей Соломон.

— Чиню... - бесхитростно. — Дед учил. А у вас сломалась?

Пинаю его слегка под столом.

Отвали от неё...

— Все у него целое. Пока.

— Не обижают тебя здесь? — переводит тему мама.

Щеки Аглаи покрываются контрастный пятнами.

— Н-нет... - неуверенно.

Не умеете вы врать, девушка. Кто-то обижает.

Мы когда её маленькую обижали, она тоже никогда не жаловалась. Только глаза опускала, когда спрашивали...

Ладно. Разберёмся. Отработаю плохую карму, за "детство". Все равно тут делать нехрен...

Мама с Соломоном уезжают, а я остаюсь. Делаю глубокий вдох, расслабляясь. От психического давления Светланы Александровны чокнуться можно! Хотя мама — добрейшей души человек, отзывчивый и ранимый. Но давить умеет как пресс в машиностроительном цеху. Я вообще отцу не завидую...

Аглая смущенно заламывает пальцы.

Под сарафаном явно нет бюстгальтера. Высокая грудь, обтянутая жатой тканью. Запястья и пальцы хрупкие...

— Ты наверное отдохнуть с дороги хочешь?

Очень хочу. Но сон как рукой сняло. Пялюсь на неё...

— Вот здесь можно, — отодвигает шторы в комнату. — Моя кровать самая удобная. Я ее тебе уступлю.

— Не надо мне уступать. Я не принц на горошине.

— Ну тогда... здесь, — показывает на кровать напротив за небольшой ширмой. — Домик у нас маленький. Раньше три комнаты было. Но одну переделали в санузел. И теперь только зал и спальня. Дед всегда на полатях спит за печью.

— Мы будем спать в одной комнате?

Комнатой это правда не назвать. Третьей стены нет. Вместо неё занавески во всю ширину.

— Мм... я что-нибудь придумаю.

— Почему с мамой в город не уехала из своего девятнадцатого века?

— Деда не брошу, — строго. — Помрёт, тогда поеду.

— К нам?..

— Мм... нет. Просто в город, — отводит взгляд.

Черт...

— Мальчики вырастают, Аглая. И перестают быть ушлёпками, — иносказательно отправдываюсь я.

— Или иногда становятся взрослыми... у-у-у... В общем, это конечно же не про тебя. Я уверена.

— Врать и льстить — не твоё, — закатываю глаза. — Можешь смело сказать, я помню, каким уродом ты был! Поверь, я не пожалуюсь маме. Ты можешь быть открыто мне не рада. Как-нибудь переживу.

— Светлана Александровна всегда была к нам очень добра. И я рада, что тебя к нам привезли. И я могу хоть чем-то ей отплатить.

— Ясно. Ладно. Значит, хочешь в город?

— Не очень. Но без деда тут жить нельзя. Люди... - качает головой. — Здесь не соблюдают закон.

— И чем планируешь заняться в городе?

— Учиться буду.

— На кого?

— Врача? — с сомнением.

— Ну вот ещё. Врачи — это обслуживающий персонал. Зачем тебе?

— Их сразу трудоустраивают.

— Ты вообще работать не будешь.

— Почему?

— Потому... замуж выйдешь. Удачно.

— А при чем здесь работа?

— За состоятельную семью выйдешь. Мама это организует. Она тебя любит.

— Я так не хочу.

— Ой, ладно... все хотят.

— Нет.

— А как хочешь?

Пожимает плечами.

— Мама училась на повара... - внезапно начинает рассказывать. — Была лучшей на курсе. Мечтала ресторан открыть. Устроилась работать в хороший богатый дом. Помощницей повара. Сын хозяйки ее изнасиловал... - кусает губы, сжимая пальцами спинку стула, за которым стоит. — Потом её уволили. Я родилась...

Кто ж такие вещи первому встречного рассказывает? А она рассказывает... В глаза смотрит, словно, что-то там разглядеть пытается. Я, наверное, для неё инопланетянин. Из какой-нибудь агрессивной расы. Но я уже давно не такой.

Изнасиловал?

— Она так сказала?

Кивает.

— Сомневаюсь... Изнасиловал бы, сделала аборт. Да и залёт с первого раза — это влажные мечты уездных барышень. Добровольно спала с ним, наверное... Скорее всего хотела замуж за него.

— Нет. Не хотела. Мама была верующей, аборт бы не сделала.

— Как фамилия этих людей? Почему тебя не забрали, когда отцовство установили?

— Мама не сказала им, что беременна. Мы сначала у вас жили... - продолжает Аглая. — А потом к деду уехали.

А нет... все-таки блаженная. Даже денег не попросила. И все твои выводы мимо, Аксёнов.

Я должен извиниться? Но за прозу жизни вроде как нет смысла, да?

— Как их фамилия?

— Не хочу говорить. Мама до смерти это в секрете держала. А когда исповедовалась, я подслушала. Не хочу, чтобы эти люди обо мне узнали.

— Я не скажу никому. Ты мне считай, сестра, — слегка давлю на неё. — Должна доверять.

А вдруг у неё наследство? Несправедливо получается, что её стороной обойдёт. И так история стрёмная. Пусть семейство платит за моральный ущерб.

— Говори. Ну?

— Сафины.

— Сафины? Лика Сафина училась в моей школе. Она, кажется, внучка банкира. Может, родственники?

Пожимает плечами.

— Ты отдыхай. Белье чистое заправлено. Шторки я закрою. Я сейчас подушку принесу.

Сбегает из дома. И я как привязанный — за ней.

— Не надо подушку...

Иду, пялясь на красивые подкаченные икры и тонкие щиколотки.

— Все равно не усну.

Во дворе встает у стола. На нем на большом полотенце рассыпана ягода.

На стульях лежат белоснежные большие подушки.

— Это зачем? — трогаю одну из них.

— Перо просушиваю.

— Перьевые что-ли?

— Да. На гусином пуху.

Прошлый век. Сейчас все на ортопедических спят.

— Ну и чем ты здесь в свободное время занимаешься? — оглядываю двор, наблюдая за тем, как она перебирает ягоду.

— У меня нет свободного времени, — улыбается, не глядя в глаза.

— Мм... Здесь живые-то есть, в деревне, кроме вас?

— Старики одни, век доживают. Но там за рекой деревня побольше. Там даже школа есть.

Даже школа! М-да.

— Наверное, и кинотеатр? — тролю её.

— Видеоклуб. И компьютерный клуб. Только я там почти не бываю. Некогда.

Охренеть.

— Значит, женихов нет у тебя? — ухмыляюсь.

— Женихов? — хмурится. — Женихов у меня полно. Куда прятаться не знаю.

Сочиняешь, девушка! Какие тут женихи?

— Волки и медведи? — подкалываю.

— Можно и так сказать, — словно не чувствуя подкол. — Волк да Медведь.

— А эти Волки и Медведи они с нами сейчас в одной комнате? — подмигиваю ей.

Скептически смотрит на меня.

— Ну... был бы у тебя диагноз, Светлана Александровна сказала бы. Значит, это юмор такой? И про что была шутка?

— Увы, она была в молоко, — хмыкаю я. — А расшифровывать шутки... ну, такое. Проехали. Эпохи у нас разные. И культурный код.

— Наверное, — смущается.

— Книжки, значит, любишь? — вспоминаю, что в тяжелой сумке, которую я нёс, было больше книг, чем вещей.

— Все любят, — вытерев о влажное полотенце руки, перехватывает свою распустившуюся копну и снова быстро плетет в косу. — Мне Светлана Александровна каждый год привозит. А ещё у нас тут есть дом заброшенный, там большая библиотека. В основном классика и исторические. Я хожу туда... читаю. Забирать некрасиво, вдруг наследники приедут. Это их книги.

— Можешь смело забирать. Сейчас все в электронке читают. Бумажные книги никому не нужны. Если это не раритет, конечно. Самосвалами на свалки вывозят. Да и какие наследники? Сколько тут дом стоит? Сто баксов? Забыть дешевле, чем в наследство вступить.

— Прямо выбрасывают?! Как жаль... - расстраивается как ребёнок. — А мне Светлана Александровна дарила электронную книгу. Только она сломалась. Перестала включаться. Может, ты посмотришь, починишь? Я электронику не умею.

Я и "починю"? Это вряд ли...

— Я тебе новую куплю.

— Помоги... - всовывает мне в руки пластиковое ведро с ягодой. — Унеси в дом. Замучилась с ней. Вчера с утра собирала. Сегодня, вот, перебираю.

— И зачем ты с ней возишься? Хочешь, я тебе таких десять ведер куплю?

— Таких не купишь. У вас в городе ягода пластмассовая, а у нас попробуй какая, — подносит к моим губам на веточке землянику.

Глядя ей в глаза, хватаю зубами.

Одергивает поспешно руку, округлив глаза.

От азарта мне становится душно и горячо.

— Мм! — ароматная сладость растворяется во рту. — Реально... - облизываю губы. — Вкусно.

— Я вечером пирог испеку. А ягоду с сахаром перетру. Знаешь как вкусно, горячий пирог в ягоду макать и молоком холодным запивать. Пальчики оближешь!

Твои? — едва ли не ляпаю я.

Но в моей голове за каждым моим словом с пристрастием наблюдает мама. И хрен её выключишь!

— У вас где-то можно сигареты раздобыть?

— За рекой.

— Покажи дорогу.

— Нет. Светлана Александровна запретила тебе со двора выходить. Неси...

Уношу ведро. Падаю на кровать. Она скрипит и пружинит. Задираю матрас — стальная сетка.

— Охренеть...

Забираю с кровати Аглаи единственную подушку. Под ней аккуратно сложенная белая футболка. Поднимаю, прижимая к лицу. Она так пахнет... Что я сразу вспоминаю ажурные тонкие трусики, которые лежали в сумке, в пачке. Возвращаю обратно.

Снимаю с себя рубашку и ремень. Обнимая подушку, утыкаюсь в неё лицом.

Голова кружится, глаза закрываются...

Ян...Странное имя. Красивое? Кручу его в голове. Наверное, да. Да только с детства я это имя не люблю. Ян был злым. И несправедливым ко мне. Я пряталась и плакала...

Но все равно он был очень красивым мальчиком.

Кукольно красивым.

Сейчас эта детская миловидность прошла. Стал более мужественным. Крепким. Только такой же надменный. И... насмешливый. В своей манере. Каждую мысль начинает с насмешки, а заканчивает серьёзно.

Сейчас стал как-будто более сдержан.

Сложно его понять, какой он человек теперь.

Очень смущает своими взглядами.

Этих взглядов я наелась вдоволь. От Медведя и Волка. А ещё есть Лис... Так и кружат!

Светлана Александровна сказала, относиться как к брату. И требовать с него как с брата.

Я всегда мечтала о брате или сестре. Большой семье. Но... мама можно сказать ушла в монашество.

Мне очень не хватает старшего брата, чтобы мог защитить. Дед уже старенький. И у него все радикально — картечью в мягкое место и досвидания. Боюсь, что не сдержится и посадят старика. Поэтому, особенно не жалуюсь.

Тихонечко крадусь домой, забирая рубашку Яна, брошенную на старое кресло с деревянными поручнями.

Постираю. Солнце жарит, быстро высохнет...

Его рубашка пахнет дорогим необычным парфюмом. А ещё... мужским ярким запахом.

Останавливаюсь, смотрю на спящего Яна. Торс голый, загорелый, татуировки, пресс... я такие мужские тела только в кино видела. Что-то нервно подрагивает внутри.

Дома находиться отчего-то неспокойно. В груди сжимается и вибрирует. И дыхание сбивается.

Сбегаю.

Мне очень жаль стирать его рубашку. Она больше не будет пахнуть так. Но все равно стираю. Не отжимая, встряхиваю несколько раз. Аккуратно развешиваю на плечиках. Когда свет включат неизвестно. Не погладишь. А если выжать будет совсем мятая.

Светлана Александровна подарила нам дорогую стиральную машину. Но напряжение у нас скачет, техника горит. А вода из скважины с осадком. Мне жаль по мелочам ломать эту машинку. Вручную привычнее.

Расставив тазы с замоченным бельём, я забираю новую книжку и сажусь в тенёк.

Глажу кота, листаю страницы.

Я не очень люблю женские романы. Там мужчины ведут себя странно, да и женщины. И в любви признаются вычурно и пафосно. Мне кажется, так о любви не говорят...

А как говорят о любви?

Когда я была маленькая, мне казалось, что я любила Яна. И об этом было невозможно сказать никакими словами. Наверное, о любви молчат.

Возвращаюсь в книгу.

Это интересный роман, захватывает с первых строк.

Светлана Александровна всегда привозит самые интересные книги.

Почему-то представляю, что главный герой выглядит как Ян. Только это исторический роман. И Яну очень идёт костюм гардемарина.

А потом герой начинает разговаривать его голосом и интонациями...

Издали слышу знакомый звук мотоцикла. Он вырывает меня из книжных грёз. Это Николай, участковый нашего района. "Волк". Но на самом деле — единственный представитель власти. Чем активно и пользуется. Пользуется нечестно...

Останавливается у частокола.

— Привет, Аглая.

— Здравствуйте, Николай Семёнович.

— Как дела?

— Хорошо, — начинаю имитировать бурную деятельность, чтобы побыстрее отстал.

Он вдовец и в два раза старше меня. Проходу не даёт!

— Что там у тебя? Математика опять? — ухмыляясь, смотрит на мою книгу. — Бросай ты это. Взрослая уже девица, задачки решать. Пора рожать уже.

— Зачем приехали?

— Я тебе подарок привез.

— Не возьму. Я же вам сказала, не нужно ко мне ездить, — упираю руку в бок.

— Ну что ж ты меня гонишь всегда. Я же к тебе с самыми серьёзными намерениями. Жениться — хоть завтра!

— Ну вы же старый! — растягиваю по верёвке простыню. — Вы мне в отцы годитесь.

— Тридцать шесть — лучший возраст для мужчины, глупая.

— Да и не нравитесь вы мне.

— Почему это? — ведет руками по волосам. — Да за меня любая баба в районе пойдёт! За честь сочтёт. А ты выкобениваешься.

— Вот пусть любая и идёт. Что вы ко мне повадились?

— А что тебе-то не так?

— Да всё. Ну, во-первых, возраст. Во-вторых, вы нечестный, не по закону делаете, а как вам выгоднее...

— Вот ты дура, девка! Это ж плюс. Все для тебя будет.

— В-третьих, я Вам не девка. И не дура. В-четвертых... не лежит у меня душа. Только по любви замуж выйду.

— Так нет же больше никого достойного, Аглая. А так, стерпится-слюбится, известная истина. Главное-то, чтобы муж любил, баловал. А это я тебе обещаю.

Поднимает руку, демонстрируя золотую цепочку с подвеской.

— Бриллиантик! М?

— Нет.

— Или в подстилки к Фирсову собралась? У него жена в паспорте есть.

Фирсов — это "Медведь". Бандит тут один себе хоромы построил. Тоже проходу не даёт.

— Или к попу в кельюшку?

А это Лис! Еще один зверь. Все уговаривает на жизнь "благостную". С ним, естественно.

Вот они трое здесь и представляют местную власть. Но между собой не дружат. Надоели, сил нет.

— В монашки пойду, — сдуваю с глаз прядь. — Все лучше, чем ваша троица. А вообще, в город я поеду. В Москву.

— На какие гроши поедешь-то?

— У деда отложено. А там еще заработаю.

— Да ты ж глупая как мать. Попользуют да швырнут. Это ж город! Приедешь пузатая. Судьбу матери повторишь. А я тебя замуж зову. Всё честь по чести.

Отворачиваюсь, перевешивая простыню. Снимаю полотенце. Мокрое ещё...

По скрипу калитки слышу, как заходит в ограду.

Напрягаясь, чувствую как подходит сзади.

— Аглая... - внезапно сжимает, с придыханием прикасаясь важными губами к шее.

Разворачиваясь, отлетаю от него, прижигая по морде полотенцем.

Сердце колотится, выскакивает из груди от шока.

— Не подходи! — зло цежу, опять замахиваясь.

— Вот, дура... - яростно. — Да я же тебя в любой момент забрать могу! Кто мне здесь указ?! Я здесь хозяин! Думаешь, деда твоего боюсь?

— Дед тебя благословит дробью! Только тронь! — звенит мой голос. — Сам в "кельюшку" пойдёшь!

— Слышишь, "хозяин"!.. — раздаётся надменный вальяжный голос с крыльца.

Ян! Проснулся. Мотоцикл наверное разбудил.

Николай разворачивается к нему.

А Светлана Александровна просила, чтобы Яна никто не видел. Особенно полиция.

Распахнув в ужасе глаза, машу ему руками за спиной у Николая — уйди!

Но он лениво спускается с крыльца, глядя не на меня, а в глаза Николаю. Подходит к нему в упор.

Ян выше на полголовы и широкоплечий, в отличие от худосочного Николая.

— Тебе чо от сестры моей надо? Отказов не понимаешь? — тяжелым тоном.

— Ты как говоришь с полицией? — приосанивается Николай от неожиданности. — Нет у нее никакого брата! Ты вообще кто?!

— Гость в пальто.

— А я власть местная, усёк?

— Да мне до звезды на местную. Будешь себя вести назойливо слетишь со своей должности.

— Документики! — оскаливается. — Предъявите!

— Пошёл нах... отсюда.

Слегка глохну от неожиданного ругательства, дочитывая его по губам.

Дед мой ругается не матерно, скорее творчески. И очень редко себе позволяет крепкие слова.

Ян толкает Николая плечом в плечо, оттесняя за пределы нашего двора.

— Законы почитай мент! — рычит на него агрессивно Ян. — Ты права не имеешь зайти на чужую территорию, пока у тебя решения суда нет или разрешения хозяев. Так что пошёл нахуй.

И снова я зажмуриваюсь, втягивая голову в плечи.

Ян демонстративно запирает на разболтанную деревянную крутилку низкую калитку.

— Хозяева разрешения входить не дают. Понятно мысль доношу или адвокатов отправить?

Я шокированно жму в руках сырое полотенце.

Ян, обняв меня за плечи, ведёт к крыльцу.

У него торс голый. И мы касаемся прямо кожей...

— Зайди в дом, Аглая, — подталкивает вверх на крыльце.

— Ян... - испуганно оборачиваюсь.

— Иди-иди...

— Ну ладно! — мстительно и зло ухмыляется Николай, газуя. — Это мы ещё посмотрим!

Уезжает.

Стоим на крыльце. Близко. Ян на ступеньку ниже. Дезориентированно хлопаю глазами.

Ловит за руку, не давая уйти.

— Этот обижал?

— Никто не обижал... - шепчу, теряя голос и отвожу взгляд.

Светлана Александровна просила спрятать его, а не натравить на всех моих недоухажоров!

— Ну да... - цокает, закатывая глаза.

А потом не моргая сверлит меня взглядом. Его палец медленно скользит по моей ладони. И у меня все дрожит внутри.

Опускает взгляд мне на ключицы.

— Не хватает здесь... - ведёт пальцем от ключицы в центр грудины. — Украшения.

Прикасаюсь пальцами там же.

— Откуда у меня украшения? — пожимаю плечами.

— Будут... Сейчас.

Снимает с себя цепь с подвеской. Надевает на меня.

Подвеска тонет в ложбинке, под платьем.

— Вот теперь... лучше. А то некоторым кажется, что здесь пусто, — постукивает пальцем по медальону, висящему на груди. — И пытаются что-то дешёвое пристроить.

Вытаскиваю, разглядывая. Буква "Я" с мерцающим стразиком. Мерцает так, что я завороженно смотрю на игру света. Красиво... Нет, это не стразик. Это наверное бриллиант! Вряд ли Ян Аксёнов наденет на себя что-то дешевле.

Снимаю. Вкладываю ему в ладонь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что, это твои родители заработали тебе на этот подарок. Тебе. Не мне. И ты не можешь его передарить. Так нельзя. Не ты на него заработал. Не тебе и распоряжаться. Ведь, не ты же?

Обескураженно дергает бровями.

Сбегаю в дом.

Как же с ним спать так близко?? Я же не усну...

Сжимаю в руке медальон. Он вообще, как тест на достоинство. Только две девочки прошли. Одна замужем за моим братом, вторая — Аглая.

Поднимаю взгляд вслед менту.

Только столбы пыли на дороге остались.

Разнервничался...

Жених, мля. Он себя в зеркало видел, вообще? От контраста с Аглаей передергивает от отвращения. Аглая точно стоит большего.

— Совсем охренели тут.

У неё ещё вайб такой... Думаю, не одну башню сорвёт.

И от этого мне ревниво... и как-то даже гадко. С трудом могу представить достойную кандидатуру. Не хотелось бы, чтобы её кто-то трогал своими грязными лапами. Никогда постоять за себя не могла. А в наших кругах нянек нет, одни хищники. Да и здесь, смотрю, тоже.

Аглаю наши олигархи сразу заметят, стоит только в круг ввести и немного отшлифовать — речь, стиль. У нас любят эксклюзив и натуральность. Причём Аглая — версия уже для взрослых мужчин. Вот кто её оценит по достоинству.

А дальше что?

Замужество и... школа жизни. Улыбайся, молчи, делай вид, что у тебя все отлично, держи лицо, как бы муж себя не вёл.

Это наши реалии.

Мне становится неприятно, словно я её уже заранее продаю, как дорогую шлюху.

А я не продаю. Я просто пытаюсь найти для неё какую-то версию и все мимо.

Собственно, именно поэтому, я не позволяю никому приближаться к Лауре.

Пошли-ка все нахрен!

Загребаю горсть ягод со стола, закидывая в рот. Вкусно...

Слышу странный металлический щелчок.

Разворачиваюсь на звук.

Дед какой-то... И я у него на прицеле. Прямо мне в глаза смотрят два черных отверстия двустволки.

— Здрасте... - прокашливаюсь, подавившись.

— Ты чей будешь, хлопец? — пытливо.

— Аа... Так я Аглаи брат.

— Брешешь. Нет у моей Аглаи братьев.

Дед её?

— Не родной. Сын Светланы Александровны. Аксёновой.

— А чего голый?

Ну, во-первых, не голый... без рубашки. На автомате ощупываю себя.

— Мм... спал.

— А разрисованный чего? Сидел?

— Эм... тату... - растерянно развожу руками. — Эстетика...

— Тьфу... - морщится дед. — Торба расписная! А сама Аглая где? — недоверчиво.

— Аглая! — рявкаю я погромче.

Пальнет ещё сдуру. Может, у него маразм или Альцгеймер.

Аглая выскакивает на крыльцо.

— Дед! Ты чего?! Это Светланы Александровны сын. Ян. Утром приехали.

Дед опускает ружье, ставит возле дома.

— Откуда я знаю, может "этот" своих прислужней прислал опять. Ян, значит? А я — дед.

— А по имени?

— Да кто его уже помнит — зови дедом.

Дед — седой, щуплый и бородатый. Возраста непонятного. Точно старше моего деда. Тоже, короче, из прошлого века.

Разворачиваясь, нечаянно роняю со стола большой шуруп.

— Подыми, — командует дед. — Аглая босая тут бегает, поранится.

Послушно поднимаю шуруп, пялясь на её голые ступни. Не надо ей раниться...

— Чего печь не топите? Я вот зайца принёс... В капкан попал.

Замечаю только сейчас, что к его поясу привязана туша огромного зайца.

Страшный, жуть.

Обращение "зайка" вдруг начинает играть другими красками. Вряд ли я девушку ласково зайкой теперь назову.

— Дождь к ночи пойдёт. Суставы тянет... - дед ставит в коробе из коры на стол медовые соты.

— Ой, а я дрова не колола, не успела. Ягоду перебирала, — оправдывается Аглая. — Да стирала.

Снимаю с верёвки свою чистую рубашку. Надеваю. Пахнет травой какой-то...

— А ты чо? — проходит мимо меня дед. — Топором-то умеешь махать? Или чем вы там в городе машете? Шпагами?

— Да нет, шпагами тоже не машем. Всё больше купюрами да кредитками.

— Купюрами дрова не поколешь.

— Ещё как поколешь.

Только нужен промежуточный элемент, в которого купюру пихать. А его пока нет...

Разворачиваюсь в сторону аккуратно сложенных спилов.

— Ну иди, пару чурок наколи купюрой своей.

М-да, Аксёнов, такого квеста ты не ожидал.

Дед уходит в дом. А я неловко вырываю топор из пня, нечаянно переворачивая его.

Загуглить бы как это делается. Но телефона нет. Перевожу взгляд с топора на чурки, пытаясь сообразить. Где там моя генетическая память?

Размахиваясь, бью по чурке. Топор застревает, вырываясь из рук. Вся эта херня отскакивает мне по ноге.

— Мм...мля! — рычу зло.

— Давай я? — отстраняет Аглая. — Вот так надо.

Откидывает косу за спину. Мне прилетает ей по плечу.

Тянусь незаметно пальцами. Касаюсь...

— На колоду ставишь, ноги пошире и... по расколу бей!

Замахнувшись, ловко раскалывает чурку сначала пополам. А потом ещё на несколько частей. Наблюдаю. Вздрагивая каждый раз, когда топор летит рядом с её кистью, которой она придерживает чурку перед ударом.

Делает шаг назад для размаха.

— Ай! Ай! — прыгает на одной ноге, бросая топор. — Щепка!

В порыве подхватываю ее на руки.

Растерянно смотрим друг другу в глаза.

— От столбняка надо вакцину поставить, — хриплю я.

— Какую вакцину? Ты что? Вытащить да и всё. И йодом.

— Нет... - забываю о чем мы.

— Отпусти... тяжёлая... - кусает ярко налитые губы.

Усаживаю на стол, рядом с ягодой.

Съел бы, как эту ягоду!

Подхватываю её ступню, разглядывая ранку. Ловит юбку, прижимая к бедрам.

— Заноза. Серьезная. Надо бы к врачу.

— Ерунда!

Вырывает ступню из моих рук. И закидывая её к себе на колено "по-турецки", возится с занозой. Коса падает с плеча. Платье задралось...

Пялюсь. И угораю над собой, поджимая губы.

Я привык, что меня соблазняют. И — да, нередко наигрывая невинность, непосредственность. Но не цепляло никогда.

А сейчас как дурак невменяемый...

— Парень есть у тебя?

— Мм... есть друг. Нас Светлана Александровна познакомила. Помогает мне с информатикой.

Вот как?!

— Имя?

— Эрик...

— Шульман?

— Да.

Эрика Шульмана я знаю хорошо. Вместе учились. Он такой... не про тусовку. Псих-одиночка, упоротый в комп.

А с репетитором ты не могла её познакомить? Или у нас бюджет не позволяет? И обязательно с Шульманом? — злюсь на маму.

Эрик, значит.

В груди все сворачивается от нового неприятного чувства.

— Приезжает к тебе?

— Нет. Списываемся иногда.

— Здесь же связи нет.

— В соседней деревне есть... Ай... - с шипением вытягивает занозу.

Я с хрена ли я ревную?

Ну что я с ней делать-то буду? Любоваться? Не моего поля ягода. Но ягода вкусная...

Да и мама не простит мне этот роман.

Пытаюсь справиться с недовольным судорогами лица.

— Что-то не так? — склоняя голову, Аглая внимательно смотрит на моё лицо. — Он никогда не обижал меня.

— А тебя интересует моё мнение? — ухмыляюсь с ноткой издевки. — Он же всего лишь "друг".

— А ты... брат. У кого ещё мнение о людях спрашивать?

Да нормальный Эрик...

— Эрик, так Эрик... - вздыхаю недовольно. — Мне все равно.

Закидываю ещё одну горсть клубники. У нас и правда таких ягод не бывает...

Раскрываю ладонь, позволяя упасть оставшимся.

Ну и нехрен залипать!

Темнеет.

— Ну, класс... - выглядываю в окно.

— Где Аглая-то?

— По молоко пошла.

— И что — без света весь вечер теперь?

— Зачем тебе свет? Солнце село — ложись спать. Здоровее будешь, — складывает дед крупную дробь в коробочку.

— Да я выспался.

Аглая заносит банку молока. Ставит в печь.

— Дед, я пошла.

— Ружье возьми.

— Ага...

Выходит.

— А у неё что — разрешение на оружие есть?

— Разрешение... - ворчит дед. — Это у вас там разрешение. А у нас тайга. Волки, медведи, рыси. Да и двуногое зверьё забредает. Никто по темноте без ружья не ходит.

Прихватывая с кресла пиджак иду за ней.

Аглая босая быстро идёт по дороге вниз, в сторону речки. На плече висит замшевая большая сумка. Такая... в стиле Бохо. Местами потертая. Налепи известный лейбл и будет ультра стильно.

— Эй... подожди! — догоняю её у загона.

Обернувшись, чуть замедляет шаг. Солнце садится и режет глаза.

Просыпаюсь до рассвета

Ян спит на животе, свесив с кровати руку...

У него на спине тату, крылья на лопатках, уходящие на трицепсы. Не ангельские. Драконьи...

Я постараюсь не забывать, что не ангельские. Потому что иногда Ян подкупает...

Дед сказал на рыбалку пойдут.

Достаю из печи тёплую ряженку. Наливаю себе в пиалу. И сразу же Яну. Засыпаю ягодой. Со своей выхожу завтракать на крыльцо.

Солнце встаёт, птицы начинают щебетать. Дед уже возится с удочками.

— Доброе утро, дед!

— Доброе... буди архаровца. Весь клёв проспит.

Возвращаюсь в дом, не зная, как подступиться к парню.

— Ян... - зову негромко. — Ян! Вставай.

Ноль реакции.

— Ян... - кладу несмело руку на теплое плечо.

Слегка толкаю.

— Ян, проснись.

С раздражением дергает плечом, отворачивается, что-то невнятное пробубнив.

— Ян, ты на рыбалку с дедом идёшь! Вставай.

Поморщившись, закрывает ухо ладонью.

Ну вот...

Делаю деду с собой бутерброд, выношу в контейнере вместе с чёрствым хлебом для приманки.

— Дед, — кричу ему с крыльца. — Он не просыпается. Наверное, плохо спал.

— Да всю ночь, ёрзал! Воды плесни на него.

— Не надо, дед... Пусть уж спит.

— Опять крутиться будет целый день подле юбки? — недовольно.

— А я сейчас дела все сделаю, да в деревню поеду. Мне надо задания отправить. А потом и ты придёшь.

— Ладно... - машет рукой дед. — Толку с него все равно как с козла молока. Работу ему хоть какую дай, если соизволит до обеда подняться.

Какую работу-то? — пытаюсь что-нибудь придумать.

Накрываю ему завтрак. К ряженке добавляю хлеб с маслом, домашнюю копченую колбасу, сыр, зелень. Орехи, залитые медом.

С сомнением смотрю на скромный стол, вспоминая как нас кормили у Аксёновых. Кормили так, что и не съешь всего. Только попробуешь. А большую часть еды убирали со стола едва тронутой. И... выкидывали. Что привело меня тогда в шок. Маленькую меня впечатляли больше всего десерты! Очень были красивые. И совершенно было невозможно понять из чего они. Запомнила только суфле из манго. А Ян обычно съедал одну ложку и отставлял от себя. С Лаурой мы маленькие так и не увиделись, она уезжала с бабушкой в Европу. А Татьяна... старшая сестра Яна, не родная, вообще не притрагивалась к сладкому. И была уже взрослая, очень красивая и о-о-очень злая. Ещё злее, ядовитее и насмешливее, чем Ян. Она меня презирала и ненавидела. А при взрослых мило улыбалась и даже вела беседы, все время стараясь тонко выставить меня глупой. Акцентировала каждый раз внимание, что я не умею пользоваться приборами. И "сочувственно" громко подсказывала, чтобы все обратили внимание на каждый мой промах. Светлана Александровна научила меня потом пользоваться ими. До сих пор помню!

Но от Татьяны все равно не было так обидно, как от Яна. Ещё помню Максима. Он иногда появлялся у Аксёновых. Смотрел на Татьяну как на божество. А меня не видел в упор. Были ещё какие-то дети...

Поправляю скатерть.

В общем, у нас всё очень просто, без церемоний и деликатесов. Ян привык по-другому. Но ничего изысканного готовить я не умею.

Вздрагиваю от громкого стука в окно.

Кто это?

Выбегаю на крылечко.

— Утро доброе, Аглая.

Владимир. Фирсов. Медведь.

— Доброе утро... - настороженно отвечаю я, спускаясь с крыльца. Стою перед ним, за частоколом, сложив руки на груди. И сжимая полотенце.

— Вот, видишь, сам пришёл, — усмехается. — С "моими" же ты отказываешься общаться. Приглашения игноришь...

За его спиной стоит квадроцикл.

— А мне не о чем с ними общаться.

— Дело у меня к тебе. Посмотри мой гелик. Звучит он хреново. Мне далеко ехать. Боюсь, по дороге встать на ремонт.

Гелик у него уже старенький.

— Мои — никто в тачках не шарит. А до ближайшего сервиса километров двести. А ты, говорят, любой трактор разобрать-собрать можешь. Поехали?

— Нет... - качаю головой. — Никуда я с вами не пойду.

— Аглая... - снисходительно. — Я тебе слово даю Фирсова, что никто, включая меня, пальцем тебя не тронет. Денег заплачу сколько скажешь. Реально помощь нужна.

— Я вам не доверяю.

— Ты людей спроси, нарушал ли хоть раз Фирсов свое слово. И каждый тебе скажет — нет.

Мне, конечно, чисто по человечески очень хочется помочь...

И я мнусь, хмурясь.

— Гелик на ходу? — раздается сзади голос Яна.

Боже, ну что ты опять на глаза лезешь людям?! Просила же Светлана Александровна!..

— А это у нас кто? — удивившись, ухмыляется Фирсов.

— Брат... - выдыхаю я.

— Брат?..

— Брат, брат... - валяжно спускается с крыльца Ян.

— Ну раз брат... поезжай с сестрой, — достаёт сигарету Фирсов.

Прикуривает. Встряхивая рукой с ролексами.

Когда-то говорят, он был влиятельным человеком. А сейчас в удалении живёт. Гораздо скромнее. Но все ещё с охраной.

— Тесновато на квадре будет втроём.

Ян поправляет лямку, упавшую с моего плеча, поднимая на место.

— Боишься? — усмехается Фирсов.

— А ты?

— Я?!

— Ну да. Кто меня знает, может за мной такие силы стоят, с которыми считаться придётся, — пятерней расчесывает шевелюру. — Приедут, выжгут нахер всех, кто наследника обидел.

На руке у него тоже часы. Я понятия не имею какие. Но Фирсов оценивающе ловит взглядом часы, подвеску.

— Представишься?

Ян открывает рот, явно намереваясь.

Незаметно толкаю его в бок локтем сбивая с этой идеи.

Вот дурак!

— Иван, — в последнее мгновение чуть изменяет имя, протягивая Фирсову руку.

— Владимир, — жмёт тот. — Иван... а дальше?

Снова пихаю в бок.

— Иван, пока что, просто Иван. Если гелик на ходу, подгоняй сюда. Аглая поможет, чем сможет. А на вашу территорию я её не отпускаю.

Отстраняет меня от забора себе за спину.

— Серьёзный ты пацан. Наглый! — с насмешкой.

— Разбаловали... - нахально улыбается.

— Ладно. Пригонят сейчас мои пацаны тачку. А за сестрой... в оба смотри. Хорошая девочка.

Уезжает.

Луплю от души Яна полотенцем.

— Ты чего?! Тебе мама что сказала??

— А я непослушный! — подмигивает мне дерзко.

— А если тебя найдут??

— Ты же меня спрячешь, да? — прикусив губу, тянет к себе за пальцы.

Выдергиваю, растерянно переминаясь с ноги на ногу.

— Завтракать иди, рыбак.

— Ах, черт... ну пиздец теперь, дед меня загнобит, да?

— Фиаско, — поправляю его.

— Чо?

— Фиаско, теперь. Выражайся, пожалуйста, цензурно.

— Нахуа?

— Потому что я попросила.

— Окей... - закатывает глаза.

— От деда получишь, это факт.

— Это фиаско! А мне нравится, слушай... А как будет "херня", например, на твоем наречии?

Вот гад!

— Абсурд, чушь, чепуха!

Смеётся, сверкая белоснежными зубами.

— А-а-а если... - видимо вспоминает ещё маты.

— Б! Завтракать иди.

— Слушаю и повинуюсь, моя филологиня!

Сидя за рулём машины Владимира, Ян периодически подгазовывает, включает зажигание и выполняет другие мои просьбы.

Слушаю, смотрю под капот...

Два человека Владимира, которые пригнали машину курят чуть поодаль.

— Все, хватит... - машу Яну. — Пересядь.

Ян выходит, стреляет сигарету у охранников. Возвращается ко мне.

— Ну что, Кулибин? — подшучивает надо мной. — Совершишь чудо?

— Нет. Инструмента нет у меня нужного.

Сажусь за руль, делаю круг по деревне. Переключаю передачи.

— Стучит... Это крестовина износилась.

Ян, улыбаясь, смотрит на мой. профиль.

— Какая еще крестовина? Это ж уже хлам. Тут все износилось.

— Неправда. Машина хорошая... Она ещё двадцать лет проходит, если её обслуживать нормально.

— Любишь гелики?

— Не то, чтобы я их водила до этого... - бросаю на него скептический взгляд. — Но машина хорошая.

— Они же некомфортные.

— Какие тогда комфортные, по твоему?! — удивляюсь я.

— Я тебя на своей... прокачу. Чтобы ты прочувствовала разницу.

Торможу у дома.

— Менять крестовину, свечи и форсунки, скорее всего. А так... ещё какое-то время проходит. Я смогу только свечи. Для остального инструментов нет. Ну и крестовину с дедом поменяем, если ремонтный бокс для тракторов в селе снимете. Но у вас же её наверняка нет? Поэтому, можем только смазать старую, сальники поменять... Ну и масло, фильтры...

— Крестовина есть. Завтра пригоним в бокс.

Отдают мне пару купюр.

— Ээ... - возмущается Ян. — Это что за расценки? Вы в курсе, сколько обслужить гелик в сервисе стоит? Да вам за эти деньги даже капот никто не поднимет! А тут эксклюзивная услуга. Девочка феячит!

— Здесь другие расценки, парень, — ухмыляется один из них.

Ян забирает у меня из рук деньги. Возвращает им обратно.

— Ну найдите за эти деньги здесь мастера.

Мне становится неловко. Ведь деньги неплохие. И пригодятся мне. Не так уж легко заработать у нас.

— Пусть вам трактористы рукожопые резьбу свернут в гнездах! — нахально усмехается Ян.

А наш тракторист, он же механик, и правда рукожопый. Пьёт... Поэтому технику чиним мы с дедом. К нам и из других деревень иногда пригоняют в бокс.

— Или — обсудите сумму с менеджером Аглаи.

— Каким менеджером? — с недоумением.

— Со мной! — театрально разводит руками. — Иди, Аглая... - подталкивает меня к дому.

Присев на крылечке, смотрю на них издали. Не слышу разговора.

Ян возвращается. В одной руке — сигарета, в другой деньги.

Вручает мне их.

Здесь в четыре раза больше.

— Ого...

— Жадные у вас бандиты, — затягивается сигаретой. — У нас мажоры чаевые иногда больше оставляют. А тут за работу копейки...

— Так мажоры не свои дают. Родительские. Цены им не знают.

— А эти прямо свои кровные! — фыркает Ян.

— Да... тоже, наверняка не свои, — сдаюсь я.

— В общем, с тебя — взять меня завтра с собой. Мне инет нужен. И банкомат. У меня на чаевые налички нет... - выдыхает вверх дым.

И я снова вспоминаю, что крылья у него не ангельские.

— Не могу взять... Я Светлане Александровне обещала.

Морщится.

— Ок. Тогда — от моего лица напишешь моим друзьям. Я напишу что именно. Сделаешь скрин, их ответов. И... пачку сигарет купишь мне, ладно?

— Каких?

— Самых лучших, что найдёшь.

— А банкомат у нас был давно. Но сломался. Увезли чинить и уже несколько лет не привозят. Теперь карточкой можно только в одном магазине заплатить и на почте.

— Да?.. А что там в этом магазине есть?

Пожимаю плечами.

— Минимаркет.

— Дай телефон...

— На шкафу.

Заходит в дом.

Опускаю в ведро с водой тряпку.

Подвязываю под ягодицами сарафан, чтобы не мешал и начинаю мыть крыльцо.

Ян выходит с телефоном в руках, пишет на нем что-то.

— У тебя нет пароля.

— А зачем он мне?

— Кто-нибудь прочитает твои переписки... - ядовито. — С Эриком.

Засунул уже свой любопытный драконий нос?!

— Это его проблемы! — шлепаю недовольно тряпкой по ступеньке.

Ничего там нет страшного в наших с Эриком переписках. Мы просто приятели.

— Ну, или деньги снимут.

— Нечего снимать.

— Это несправедливо... Я бы на твоём месте взъеб... - запинается. — Взбодрил Сафиных.

Улыбаюсь его попытке выполнять мою просьбу с ругательствами.

— Там твои деньги. Твои. Ты имеешь на них законное право.

— Нет... это не мои, — качаю головой. — Я их не заработала.

— Женщина вообще ничего зарабатывать не должна. Мужчина должен обеспечивать. Дед, отец, брат, муж, сын. А у тебя за всех дед отрабатывает. Надо бы отца встряхнуть.

— Ты обещал! — начинаю нервничать я, роняя тряпку из рук.

— Обещал... обещал... - недовольно.

Отдаёт мне мой телефон.

— В блокноте список того, что мне нужно.

Пробегаюсь взглядом: лезвия, гель для душа...

Вручает мне чёрную карту.

— И себе купи все, что захочется. Вообще всё.

— Ты что?.. — с сомнением смотрю на него. — Мне и не нужно ничего.

— Пожалуйста!.. — цокает, надменно закатывая глаза. — Будь так любезна. Просто потрать мои бабки.

Пытаюсь представить, на что чисто гипотетически могу я их там потратить. Ну... сок там бывает вкусный. Манго. Мороженое еще. Так его не довезешь летом. На этом, пожалуй, всё.

— Вот так живёшь себе счастливо... Не паришься... - щурясь, смотрит на солнце Ян. — Бах! И вот ты уже отдаёшь свою кредитку женщине и умоляешь её тратить свои деньги.

— Да не нужна мне!.. — возмущённо начинаю я.

— Тихо! Не мешай мне страдать. У меня, может, новые впечатления, — философски.

— Ведро вынеси...

— Куда?

— В цветы вылей.

— Вот! Точно! Цветы купи. Себе от меня.

— Зачем? В поле полно бесплатно. И стоят дольше и пахнут лучше.

— Да?.. Ну ладно.

Уходит за ограду, через двадцать минут возвращается с большим букетом.

Вручает.

— Ой... - прижимаю к себе, не зная, что сказать от неожиданности.

Вот уж не думала, что Аксёнов пойдёт букет собирать.

— Это самый дорогой букет из тех, что я когда либо дарил.

— Почему?

— Меня укуса пчела, — морщится, присасываясь на мгновение к кромке кисти. — Больно пизд... просто... тотальный крах! Я оцениваю ущерб тысяч в пятьсот.

— Ну... спасибо! — фыркаю от смеха.

Стучит пальцем себе по щеке, намекая на поцелуй.

— Вырази как-нибудь материально.

И у меня крутится несколько фраз в голове, как изящно отвертеться от этого поцелуя.

Но... не хочется.

Касаюсь его щеки губами, неловко чмокая.

Замерев, смотрим друг другу в глаза. И неловкость нарастает. Потому что Ян больше не шутит, не ухмыляется... И сердце моё стучит!

Не выдерживая взгляда, сбегаю в дом...

Целый день маюсь от безделья один. Дед с Аглаей в соседней деревне.

От скуки мету как не в себя все, что приготовила Аглая. Скоро дедовский фольклор "метнись кабанчиком" обретёт реальный смысл. Тренажерки тут нет...

А кроме как есть, и философски смотреть на дымки над крышами, делать тут больше нехер.

Но чтобы философски пялиться на пастораль нужны хотя бы сигареты.

А их нет.

Лениво отжимаюсь на крыльце. Потом кормлю пробегающую мимо собаку остатком бутерброда.

Дрова, что ли поколоть...

Выдергиваю топор из колоды. Так, кажется, этот пень называют... Взвешиваю топор в руке. И в этот раз, стараясь следовать инструкции, колю непослушные чурки. Так, кажется, их называют...

Зачем я выучил все эти страшные слова?? Увлекаюсь процессом. Гора дров растёт...

Думаю об Аглае. Надеюсь, она не собирается скромничать с моей картой? Так как это, как оказалось, единственный способ сейчас сделать хоть какой-то жест с моей стороны.

Без возможности что-то делать для девушки чувствую себя пиздец как ущербно! Словно я дух бестелесный. Можно, конечно, сделать приятно и телом. Но... нельзя.

Светлана Александровна мне яйц... гланды вырвет. Не смотря на то, что женщина воспитанная и интеллигентная. А потому, карта...

Надо было Мартини с оливками заказать. Текилки с лимоном. Шоколада хорошего. Протупил...

А может и хорошо. Вряд ли под градусом я удержусь от такой конфеты как Аглая. Накосячу что-нибудь...

Стирая пот со лба, ищу глазами воду. Фляга с питьевой в доме и предбаннике. Дед вчера заставил с колодца носить. Тот ещё я вам скажу фитнес!

Ощущаю какой-то дискомфорт. Словно взгляд в спину. Неприятный...

Оборачиваюсь. Встречаюсь глазами с немолодым мужиком. С невнятной бородкой. Коричневые брюки и жилетка.

— Вам кого? — не очень дружелюбно уточняю я.

— Хозяев.

— Я за хозяев.

— А где же Аглая?

И Аглая он произносит так по особенному... сально что ли... смакуя...

Да вы, блять, издеваетесь? — размахнувшись, врубаю топор в колоду.

Сколько вас тут??

Медом вам тут намазали, что ли?! Ровесниц себе ищите!

— Или — дед, — поспешно добавляет он.

— А кто спрашивает?

— Отец Василий! — недовольно.

Замечаю на его груди массивный крест.

А! Дед что-то такое вчера говорил про него, обзывал "Опиум для народа". Дед — старый коммунист. Не любит этого всего... И Веру, мать Аглаи, не одобрял в её монастырских порывах. Не отпустил, короче, в монастырь, пока дочь не вырастет. И правильно!

Сейчас этого отца Василия особо не любит, за то, что он Аглаю обхаживает.

— Надо бы знать, молодой человек. Что ж Вы на службу не жалуете, раз уж в наших краях появились. Или — не верующий? — прищуривается с осуждением.

— Что-то передать деду?

— Аглае передай. Что в пятницу наши трудницы будут на благотворительность детям вязать. Настоятельница её ждет.

— Ок.

Не уходит. Недовольно изучает меня взглядом.

— А ты кто будешь Крапивиным? Родственник что ли?

Крапивины? А я ведь их фамилию первый раз слышу. Крапивина, значит.

А родственником я уже был. Внесём новизны! И ложечку дёгтя для местных ухажеров.

— Жених.

— Кто?!

— Жених, — развожу руками. — За Аглаей приехал.

— Брешешь. Не спрашивала Аглая благословения. Да и не получит.

— Почему? — ухмыляюсь.

— Городской ты, распущенный. Вон весь забит бесовскими рисунками. Креста не носишь! Не бывать этому.

— Почему это я не верующий? Я крещенный... - прищуриваюсь, поднимаю руку, показывая на предплечье выбитый крест. — И даже на исповедь гоняю к отцу Сергию из мужского монастыря. Из вашей, наверняка, епархии.

Верующий из меня конечно так себе... Но бабушка нас раньше за шкирку таскала. Отец Сергий нормальный тип. Только по делу навешивал. Без излишнего пристрастия и драматизма. Да и мы сильно не откровенничали, чтобы психику хорошему человеку не ломать.

— Отцу Сергию?

— Настоятель.

— Без тебя знаю.

— Вот спрошу у него при случае, правильно ли это, что батюшка к девчонке лично бегает.

— По делу я! — недовольно. — Сюда по дороге зашёл. По просьбе матушки-настоятельницы.

— А шли куда?

Куда тут ходить то можно?

— Не твоего ума дело! Старуху причащать, — тут же оправдывается он.

— Какую именно? — улыбаюсь. — Где живёт? Как зовут?

— Храни тебя Господь, бесстыдника... - сплевывает он.

— Спасибо за благословение!

— Ты бы не позорил Аглаю, грех до свадьбы в доме невесты жить. Приходи ко мне, найду тебе, где комнату снять.

— Поздно... - скорбно качаю головой. — Нагрешили уже.

Вы у меня все от девчонки отколитесь!

— Тьфу, нехристь. Сбил девчонку с толку!

Развожу покаянно руками.

— Любовь все прощает!

Раньше мама так говорила. А потом... перестала.

Отец Василий уходит.

— Буду молиться за вразумление скорбями и болезнями... - бормочет там что-то.

Нет, ну нормальный человек?

Ладно, к Сергию поедем, он все на свой лад перемолит! — забывая, что выдумал тему с женихом, на автомате решаю я. — Кажется мне, что чин у него в верхах повыше...

Скидываю промокшую от пота одежду и захожу в баню.

Когда света нет, помыться можно только здесь, душ не работает.

Вода прохладная. А хочется горячей.

И как эту шайтан-машину раскочегарить?

Вспоминаю, как делала Аглая.

Закидываю дрова, щепки. Разжигаю.

Дымит немного...

Но и у Аглаи сначала дымит. А потом дым исчезает. Закрываю двери и ложусь на деревянный полог, накрывая бедра полотенцем.

Закрываю глаза. Подожду пока нагреется...

— Дед, скользко, осторожней.

Остановившись на боне, посреди реки, смотрю в сторону холмов.

— Дождь к нам идёт. Вода в реке поднялась.

На боны захлестывает.

— Дождь — это хорошо...

Переходим.

Несу пакет с мандаринами и бананами. А у деда в рюкзаке все остальное.

Это не на деньги Яна. На всякий случай, я позвонила Светлане Александровне, спросить, может ли он пользоваться картой.

И она сказала — "ни в коем случае".

Я купила все, что он попросил на свои. Светлана Александровна и так периодически делает переводы мне на карту. То на день рождения, то на новый год.

И просила друзьям его пока не звонить. На словах все сказала.

Звук мотоцикла за рекой.

— Аглая, ехала бы ты со Светланою, учиться, — недовольно оборачивается дед. — Что ты заладила — пока дед живой. Я вот до ста лет жить собрался. Ты тут до старости со мной будешь?

— Успею...

Иду спиной вперёд, болтая с дедом.

— Успеешь! Светлана уедут в свои Америки, кто за тобой присмотрит?

— Ну, дед...

— Я по твоему немощный, хлеба не спеку? Да я может ещё женюсь!

— На ком? — хихикаю я.

— На Петровне. Одна мыкается после смерти Григория. А женщина хорошая. Ещё не старая. Шестьдесят лет всего.

— Ну, если женишься на Петровне, поеду! — обещаю ему.

Петровна хорошая. Мы у неё молоко берём, сколько себя помню.

Петровна живёт внизу, сразу за нашим маленьким пшеничным полем.

Река по осени мельчает. И мини трактор проезжает сюда. Пока поле сеется и есть скот, деревня живёт.

Уезжать страшно... Но когда-нибудь придётся.

Проходим мимо дома Петровны. Он у неё развалился совсем, как хозяин умер. Дед у стены подпорки поставил. У нас самый хороший дом, самый крепкий. Вот и пусть бы переезжала к деду. А я тогда... поеду.

— Ну, иди, сватайся! — подзуживаю его. — А то может, придумал? Чтобы меня сплавить?

— А вот и пойду.

Неожиданно заходит в калитку.

— Иди-иди... - улыбаюсь удивленно.

— А ты уши не развешивай. Ступай до дому.

— Давай рюкзак, — тяну руку через забор, чтобы забрать.

Подхожу к дому, еще за частоколом замечая, что дверь открыта. Ян! Ну налетят же комары... - ругаю его про себя. Влажно, да и вечереет.

Захожу во двор, чувствуя, что пахнет дымком.

— Ян?

Тишина.

— Ян!!

Сердце тревожно сжимается в груди. С грохотом срывается в галоп.

— Ян? — забегаю по лестнице в дом.

Нет его. И в доме не топлено. Откуда дым?

— Ян, ты где?

Интуитивно бегу в баню. Открываю дверь...

И застываю, в шоке обводя взглядом небольшую нашу баньку.

Хочется выругаться самыми грубыми словами. Но я не умею.

Потому что он пытался затопить печь с закрытой вьюшкой! Ещё и улегся!

А от угарного быстро засыпают!

Это хорошо, что потухла! Но надышался, да?!

Подпираю быстро дверь, чтобы пружина не закрыла её.

Падаю на колени рядом с Яном, шлепаю по лицу.

Божечки, только бы живой!

— Ян! Ян...

От страха прижигаю ему как следует по щеке.

Мыча, пытается отмахнуться от моей руки.

— Вставай! — трясу его.

Помню только, что будить надо, не давать засыпать и на воздух.

— Встал! — рявкаю на него, пытаясь, усадить.

Присаживается, пряча лицо в ладонях, как пьяный.

— Голова... - шепчет.

Полотенце слетает с бёдер.

Он ещё и голый! Мамочка...

Заставляю себя не разглядывать его. Хотя словно яркое фото, в голове откладывается вид его пресса, вертикальных рельефных мышц, уводящих взгляд вниз. От этого вида мурашки…

— Ян... ну давай! Выходи отсюда! — перекидывая его руку себе через плечо, кое-как поднимаю на ноги.

Усаживаю на ступеньку из бани.

И в панике дергаюсь то к дому, то обратно к нему, не зная чем помочь.

Присаживаясь перед ним, поднимаю его лицо, заглядывая в глаза. Взгляд мутный.

— Дыши! Глубоко! Вот так! — вдыхаю показательно носом.

— Чо за херня? — мямлит он, зажмуриваясь.

— Ты в бане угорел!

— Дыши, давай!

— Ой... - отмахивается вяло.

— Ты умереть можешь! У тебя кислородное голодание!

— А?..

— Кто тебе разрешил печь разжигать?! Дурак! — испуганно ругаю его. — Ты как обезьяна с гранатой! Сам для себя опасен!

— Ааа... плохо как...

Вытаскиваю из предбанника стопку одеял.

Укладываю его на одно, стеганное, вторым накрываю.

— Дыши, сказала!

Глаза не открывает.

Садясь в изголовье, тереблю его, не давая спать.

— Не смей засыпать. Нельзя! Дыши!

— Аглая... - морщится. — Отстань... башка боли-и-ит...

— Ян... ну, пожалуйста...

— Это что за непотребство?! — слышу возмущенный голос деда.

— Дед! Он в бане угорел! Что делать?

— От, дурень... Кофий беги, вари. Наш фельдшер говорил, кофием сладким отпаивать.

— Он засыпает.

— Я ему щас засну... - ругается дед.

Срывает чистое полотенце с верёвки.

Убегаю в дом варить кофе, как велел дед. Осталось то совсем мало, пару ложек.

С беспокойством периодически выбегаю, посмотреть, что там происходит.

Дед ругает Яна на чем свет стоит.

— Неуч бестолковый... пошто ты суешься, куда не знаешь?

Шмякает ему на лицо мокрое полотенце.

— Как ты выживаешь там, в своём городе, коли в деревне убился, стоило на полдня оставить??

— Дед... тихо... - тянет с лица полотенце вниз Ян. — Не ори...

— По жопе тебе крапивою за пакости!

— Да чо я сделал-то?! — начинает оживать Ян.

Бегу к нему с кофе и подушкой.

Сажусь на колени, прислоняю сначала к себе подушку, потом Яна спиной. Прижав мокрое полотенце к его груди, дую на кофе, чтобы не обжегся.

На улице уже сумрачно. И сейчас быстро стемнеет. Да и дождь собирается.

— Дед... Надо на крыльце ему постелить. Под крышей. Чтобы кислородом дышал.

— Сейчас, — кряхтит дед. — Матрас вынесу.

Чувствую, как Ян прижимает сверху мою руку своей. Гладит пальцы. Перекладывает мою руку на лоб.

— Как ты?

— Тошнит...

А ещё его знобит. И я откладываю в сторону мокрое полотенце. Кутаю его в одеяло. Передаю ему кофе.

— Ты на деда не обижайся. Он не со зла ругается. Страшно просто...

— Пф... разве это ругается? — со стоном усмехается. — У меня дед так молчать умеет, что ни с какой бранью не сравнить.

Перебираюсь с ним на крыльцо. Сижу рядышком на одеяле. Слушаю дождь. Периодически ношу ему чай.

Не даю засыпать.

— Хочешь, я тебе почитаю? — включаю телефон.

— Давай... - отыскивает в темноте мою руку.

Открываю на том месте, на котором остановилась.

— " Хорошенькое личико всегда возбуждает симпатию мужчин — этих неисправимых вертопрахов. Женщина может обладать умом и целомудрием Минервы, но мы не обратим на нее внимания, если она некрасива. Каких безумств мы не совершаем ради пары блестящих глазок! Какая глупость, произнесенная алыми губками и нежным голоском, не покажется нам приятной! И вот дамы, с присущим им чувством справедливости, решают: раз женщина красива — значит, глупа..."*

— Это точно не про тебя...

— Не надо льстить, — выдергиваю пальцы. — Я знаю, что... не слишком умна. И слишком доверчива. Но это временно...

— Да... доверчивость скоро испарится. Увы. Хотя, это очень очаровательно.

Перехватываю его руку, снова ползущую по одеяло в сторону моей. Водружаю её обратно ему на грудь.

Хотя, от темноты и близости наших тел, едва ли могу читать вслух. Дыхания не хватает.

Ян присаживается. Перехватывая меня за шею, разворачивает лицо к своему. Касаемся носами...

Меня изнутри словно заливает густой патокой. И веки смыкаются. В его дыхании чувствуется кофе...

Я безвольно позволяю прикасаться к себе. Это все словно не наяву.

— Ты... когда сказала, "умереть можешь"... я знаешь о чем подумал?

— О чем?.. — выдыхаю, сглатывая пульсирующий ком в горле.

— Даже поцеловать не успел...

Мягкое касание губами...

А-а-ай!

Задохнувшись от реакции тела, подлетаю на ноги.

— Аглая...

— Мне кажется, тебе уже можно спать... - бормочу шокированно. — Ты уже... отдышался.

Недовольно цокая, падает на спину.

— Спокойной ночи!

Убегаю в дом.

И полночи на автомате прикасаюсь к своим губам, вспоминая головокружительные ощущения.

У нас... роман?

Утро добрым не бывает, особенно раннее.

— Ян... Ян! Ян!! — внезапно вырывает меня из сна землетрясение.

Адреналин выплескивается, как ведро ледяной воды в морду.

— Ты чо?! — подрываюсь рывком.

— О, боже... Мне показалось, что ты не дышишь! — испуганно всхлипывает Аглая.

Где-то далеко кричит петух.

Падаю опять на спину, пытаясь отдышаться.

Качая головой, закатываю глаза.

— Инфаркт ходячий...

— Сам ты... инфаркт. Как вот тебя одного оставлять?

— Не оставляй.

— У меня дел полно. И дед уже ушёл.

— Что на этот раз? Карбюратор в танке перебрать?

— Танки — дизельные. Откуда там карбюратор?

— Ты меня пугаешь. Честно.

— Может, тебя к Петровне отвести? — задумчиво. — Поможешь ей там пока чем-нибудь. А она за тобой присмотрит.

— Ну ты то совсем из меня немощного не делай. Какая Петровна?! А ты куда собралась?

— В лес. Вчера дождь хороший был. Сегодня грибов будет молодых валом. Надо успеть собрать, пока не зачервятся.

— Заче... что?

Смотрим друг другу в глаза, забывая о чем говорили. Мне хочется завалить её на себя, закутать нас в одеяло и... отпустить на волю полыхающее в теле пламя.

— Нет... нельзя тебя оставлять, — вздыхает Аглая. — Я потом перед Светланой Александровной не оправдаюсь. Собирайся, со мной пойдёшь.

— Пойду.

Лучше, чем опять весь день одному торчать без телефона.

Поднимаюсь, забыв, что голый.

Аглая, распахнув шокированно глаза, поспешно отворачивается.

— Ой... - усмехаюсь я.

Сокращаюсь от мучительного возбуждения.

Тянет так, что башню отключает. Я забываю почему не могу её трогать...

Делаю шаг к ней, застывая за её спиной. Ноздри втягивают запах её волос.

В груди все дрожит от перевозбуждения.

Мама меня убьёт своим разочарованием... - вспоминаю я.

— Я в душ на десять минут, — хриплю, сглатывая пульсирующий ком в горле. — Не уходи без меня.

Спасательный душ и рукоблудие. А хер ли ещё тут сделаешь?!

Я хочу Аглаю сюда, под струи воды. Целовать её в шею... Ловить этим дрожащим всепоглощающим ощущением в груди все её эмоции.

— Мм...

Не контролируя дыхание, мне кажется, я кипячу льющуюся сверху прохладную воду своим телом.

А что бывают такие яркие оргазмы, я уже давно забыл.

На полусогнутых выхожу из ванной. Ослабленные пальцы подрагивают, пытаясь удержать полотенце на бёдрах.

Аглая, не глядя мне в глаза, протягивает спортивные штаны.

— Это мои... мне большие. Тебе как раз будут. Твои вещи не высохли.

Майка деда, новая.

Удивительная история. Стоит девочка... в асексуальных спортивках из прошлого века. Невнятной серой курточке. Волосы под косынку спрятаны. В резиновых сапогах. Ни макияжа, ни маникюра, ни парфюма. А я дышать не могу, на нее глядя...

Ебануться, история. Кому расскажи, не поверят. Ну, может, только братишка. У него там тоже... забавная Милашка была до того, как её отшлифовали.

Отвернувшись, ждёт у двери.

Послушно влезаю в кринжовый шмот.

Стоя у старинного зеркала угораю над собой.

— Ну... жених, мля!

Аглая настороженно оборачивается. Улыбается, поджав губы.

— Бери телефон. Постримим этот треш!

— Что?

— Ах, да... ну просто бери. Фотосессию хоть бахнем. Лаура будет в восторге.

— В дополнение к образу, могу предложить кирзовые сапоги и военную штормовку. Больше на твои плечи ничего не налезет.

— Да уж спасибо! Я как-нибудь в своих кроссах.

— В кроссах в лес не стоит. Змеи...

— Чего?!

— Они выше щиколотки не кусают. Сапоги защитят.

— Окей, давай сапоги. Заодно и отслужу на минималках. Хотя уже даже военные в берцах ходят. Есть берцы?

Вздохнув, отрицательно качает головой.

— Упущение.

Будут, я им куплю берцы... самые охуенные. Спецназовские.

Обуваюсь.

Откинув полотенце с блюда на столе, засовываю в рот бутерброд с сыром. И прихватив ещё один с собой, сообщаю:

— Я готов.

Перевешивает мне на плечо короб. Себе надевает ружье.

Идём.

— В кого мы будем стрелять? В белок?

— Надеюсь, ни в кого... - уклончиво.

— Где мои сигареты, кстати?

— Дыма тебе мало? Нельзя тебе...

— Ничего ты не понимаешь, деревенская девочка, — троллю её. — Это же культура саморазрушения! Пик развития цивилизации. Саморазрушаться и придавать этому значение — это одна из высших потребностей. И возникает она только в полностью удовлетворенном обществе, которое уже не вынуждено выживать. И распределять свой ресурс только на полезные штуки.

— Это кто тебе такую глупость сказал?

— Эээ... мадемуазель! Я Вас попрошу... Это первый курс, культурология, в лучшем универе нашей Белокаменной!

— А все равно — глупость. Люди саморазрушаются не от удовлетворённости. А от... пустоты. Пусто у них внутри. Вот они и придумывают смыслы всяким бессмысленным вещам. Держатся за них, чтобы с ума не сойти от своей пустоты...

— Ну ты то у нас эксперт в людях! Много их за свою жизнь видела?

Выпаливаю это с насмешкой, на автомате, вдруг почувствовав себя дураком.

Уже прикусывая язык, понимаю, что сейчас она быканет в ответ. И наша приятная прогулка будет испорчена ссорой.

Нет, ну а с хера ли она пытается выставить меня идиотом? Тоже за базаром следить надо, мадемуазель... Начиталась, сама не понимая смысла!

Поворачивается, идет спиной вперёд, глядя мне в глаза.

— Ты считаешь, я говорю глупость? Почему?

— Ну... потому что нет у тебя достаточного опыта, чтобы делать выводы о таких вещах. И... умничать в таком случае неуместно. И критиковать более опытных профессоров за их мнение — тоже. Дурной тон.

— То есть, если профессор говорит глупость, мне надо с ним согласиться, чтобы... показаться всем приличной девушкой?

— Ммм... вообще, да. Или — промолчать.

— А по-моему, это правило тоже не самый умный человек придумал. Если я все время буду молчать, когда не согласна, откуда собеседнику узнать, что я думаю на этот счет?

Отворачивается, ускоряет шаг. Догоняю.

— Н-да... нелегко тебе в городе придётся. А с мужчинами ещё сложнее.

— Почему?

— Как правило, мужчинам плевать, что ты думаешь. Им важно, чтобы ты слушала, что они думают. И соглашалась.

— Зачем мне "мужчины" с которыми что-то там "придётся"? Я хочу чтобы один был... И чтобы ему было важно.

— Вот прям один на всю жизнь? И даже сравнить не с кем? А может он хуже, чем другие?

— А ты считаешь, всю жизнь перебирать надо. Искать получше?

— Ну... искать лучше — нормально.

— А найдёшь, снова искать? Ведь, вдруг ещё кто получше есть?

— Ну значит, быть с тем, кто получше! — психую я.

— Да? Но ведь и получше его кто-то наверняка есть...

— Аглая!

— Что?

— Вот, приедешь в город, дуй сразу на курс правильного общения с мужчинами! Нельзя их так доёбывать!

Сбивается с шага.

И я морщусь тому, что не сдержался от грубости. Она просила... И я вполне в состоянии контролировать базар.

— Не пойду я на такие курсы.

— Почему? Очень достойные девочки получают образование в области этикета в отношениях. В том числе и королевские семьи.

— Потому что этикет в отношениях рождается из любви... Когда любишь человека, ему не нагрубишь.

— Ой... - фыркаю я. — Не работает твоя теория.

— Твой папа грубит Светлане Александровне?

— Нет. Но это единичный случай.

— Дед бабушке?

— Нет. Но мой брат, например, очень жену любит. Но нагрубить — святое дело. Стоит только его уколоть!

— Просто он ещё маленький. В душе. С девочками "дерется". Потом это пройдёт.

А-а-а... значит, и я по твоему маленький раз грублю?! Ты просто мастер комплементов, Крапивина!

— Где там грибы твои?

Веду взглядом по траве. Как тут вообще что-то можно найти?!

— Глубже идти надо.

Поднимает палку. Периодически отводит ей траву.

— Смотри... ремень кто-то потерял! — наклоняюсь, чтобы поднять.

Охуенный, кстати, ремень. Откуда тут...

— Стой!

Рывок за ворот.

Хватаясь за шею, закашливаюсь от впившегося в шею твердого воротника и улетаю назад от рывка.

Аглая палкой поднимает извивающийся ремень.

— Гадюка! Огромная...

Откидывает подальше в кусты.

— Мать его! — подлетаю на ноги, оглядывая траву у ног. — Плюс фобия!

— Я маленькая так один "ремень" подняла. Хорошо, ужик был. Городские всегда в змеях ремни видят, как дети. Не трогай ничего, пожалуйста.

— А что тут ещё сюрпризы бывают?

— Бывают...

— Пойдём домой, а? Что-то мне это “зону” Стругацких напоминает.

— Ты что? А как же грибы?

— Куплю я тебе грибы!

— Нет. Ничего не купишь. Светлана Александровна картой пользоваться запретила.

— Н-да?

Охуенный я кавалер. Беспомощного ордена. Единственное, что могу, цветов нарвать.

Срываю какой-то цветок с обочины тропинки. Вручаю ей.

— Он из Красной книги. Нельзя рвать.

— Да ё-моё...

Что там у нас ещё в репертуаре? Только тело осталось, только тело…

Ловлю её за пальцы, беря за руку. Идём…

Пальцы — это же не член, верно, Светлана Александровна? Это почти что не считается…

Мы идём медленно, держась за руки. Я ног под собой не чувствую, не вижу ничего, не понимаю куда иду.

Я словно вся в соединении наших рук сконцентрировалась. И где-то внутри возрождается моя детская восторженная влюблённость в Яна. Когда мне хотелось просто смотреть на его красивое лицо. И чтобы он меня... замечал, был добр ко мне.

"Мальчики взрослеют..." — так он, кажется, сказал?

Теперь внимания от него очень много. И он ко мне... добр. А я не знаю, что с этим делать.

И мы молча идём...

Тянет меня за пальцы, притормаживая.

— Смотри. Давай сфотаем?

В стороне от тропы — роскошный мухомор.

— Зачем фотать? Заберу его, пожалуй.

— Микродозинг? — поднимает бровь, ухмыляясь.

— Что?

— Зачем он тебе, спрашиваю?

— Петровна мазь заживляющую из них делает. Живица и мухомор. Для монашек.

— Прошлый век... - вздыхает Ян.

— Ну какая разница, если помогает?

Ян врезается лицом в паутину, в центре которой огромный крестовик.

— Мать моя! — брезгливо дергается, пытаясь отмахаться от паутины и испуганно суетящегося паука.

— Да, стой... - аккуратно снимаю с его лица липкие нити. — Не кусают они.

Глажу ладонями лицо, протирая, иначе не убрать.

Успокаивается.

Снимаю косынку, убираю ей паутину с шеи, волос...

— Ну куда ты смотрел? Её же видно, она на солнце блестит...

— На тебя смотрел... - ловит мою ладонь, прижимая к лицу своей.

Неловко замираю. Сердцебиение оглушающе нарастает. И губы распахиваются сами. Втягиваю громко кислород.

Ян зажмуривается. Губы растягиваются в нервной улыбке.

— Мухомор... - хрипит.

— А!

Дернувшись, вырываю руку и присаживаюсь возле красавца.

Аккуратно скручиваю ножку. Кладу отдельно, в пакет.

Ружье падает с плеча.

— Давай я понесу. Тяжёлое же, — тянет за ремень.

— Умеешь стрелять?

— Мм... нет, если честно. В тире мы больше с арбалетами игрались, чем с ружьями.

— Тогда, сама понесу. Я же его не для красоты с собой таскаю. Звери тут дикие бывают.

— Медведи?!

— Медведей мы с дедом здесь не видели. Видели волка старого, рысь... Хуже всего кабан. Но они за заимкой живут. Мы туда не дойдём.

— Кабан хуже волка?

— Конечно! Волк нападает на привычную добычу. Человека скорее всего стороной обойдёт, если не смертельно голодный. А вот кабан, он нападает, защищая территорию. На любого зверя. И на человека, и на медведя попереть может запросто! Да и с выстрела его не убить. Жира у него толстый слой. Не пробить. Движущемуся в глаз не попадёшь. Пока второй раз прицелишься, он тебя размажет!

— Ну ты прям вдохновляешь меня, Аглая, на поиск грибов! — фыркает Ян. — Сначала змеи, потом пауки, теперь кабан! Они золотые что ли, ваши грибы, так рисковать?

— Это жизнь... что ж теперь запереться и сидеть в крепости? Умереть от всего можно. Надо просто внимательными быть.

— Я весь во внимании!

— И... меткими.

— А ты меткая? — заигрывая, подмигивает.

— Когда пальцы от страха не трясутся, — улыбаюсь я. — Смотри, грузди!

— Не вижу.

— Ну вот, же!

Разгребаю серую листовую падь, показывая ему белые шляпки.

— Откуда ты узнала, что они там есть?! Не видно же...

Учу его искать грибы, показываю съедобные, ядовитые... Рассказываю все наши деревенские случаи, кто какими отравился.

— Мля, ну вы просто все тут экстремалы! Походу, это всё мазь чудотворная из мухоморов вам мозги правит. Чтобы я кроме трюфеля и шампиньона съел какой-нибудь гриб... никогда!

— А я тебе очень вкусно пожарю с картошкой.

— Нет!

— Посмотрим! — смеюсь.

Пошатнувшись, хватаюсь за его предплечье. Ян подхватывает меня за талию. И снова замираем, глядя друг другу в глаза.

Теряюсь, не зная, что сказать.

— Ты голодный? — шепчу.

— Очень... - выдыхает в ответ

— Я сейчас!

Расстилаю полотенце на пень, достаю бутерброды и термос. Перекусываем. Кружка у термоса одна, я же не думала, что Ян со мной пойдёт. И мы пьём из неё по очереди.

Отдает мне. Заваливается рядом на листву.

Не моргая смотрит на высокие кроны деревьев. Лиственные уже начинают желтеть. Осень скоро...

— Красиво?

— Очень...

Переводит на меня опьянённый взгляд.

— Посмотри со мной, — тянет меня за одежду.

Откидываюсь назад, оказываюсь головой на его животе. Он часто дышит...

Наши пальцы сплетаются. Другой рукой медленно рисует по моим волосам, играя с косой.

Веки смыкаются от приятных ощущений.

Его пальцы скользят ниже, обрисовывая мою бровь, скулу... а потом гладит, чуть касаясь, меня под нижней губой, сбивая дыхание ещё сильнее! Это такие яркие ощущения. Почти как его поцелуй. И я уплываю куда-то, шокированно слушая свое тело. Удивляюсь, что оно способно на такие ощущения.

— Как ты думаешь... если "грех" молодой и прекрасный, грех его не совершить? — обрисовывает мое ухо пальцем.

Очнувшись, резко сажусь.

— Надо идти... - бормочу я.

Куда?.. Зачем?..

Ах, да. Мы собираем грибы. Вернее я.

— Дай телефон.

Протягиваю ему.

Вбивает что-то.

— Мой номер... пусть у тебя будет. Потом наберёшь меня...

Поднимает выше, неожиданно делает моё фото.

— Зачем это? — поправляю волосы.

— Скинешь мне. На вызов поставлю.

Обнимает сзади, прижимаясь своей щекой к моей.

— В камеру смотри.

Делает селфи.

В этот раз не спрашиваю зачем...

Хочу, чтобы у меня было наше фото. Мы же... вместе. Да?..

Идём дальше. Лес становится темным и хвойным. Яна не вдохновляет "Тихая охота". Он фотает всякую ерунду на мой телефон. Я постоянно попадаю в кадр.

Начинается склон, значит, скоро ручей. Далеко зашли… Поднимаю глаза, ища взглядом Яна.

— Ян...

— Аглая, иди сюда! — возбуждено.

Тревожно дергается внутри. Надеюсь, не нашёл опять какой-нибудь "ремень". Роняя грибы, срываюсь на бег.

— Только ничего не трогай! — кричу ему.

Сбиваюсь с шага, как только он появляется на виду.

Задохнувшись от ужаса, немо открываю рот.

Вот, дурак!

— Положи его... Положи! — распахнув глаза, шепчу ему, махая руками.

На руках у него новорождённый лосёнок. Тискает зверя, присев рядом и затащив мордой к себе на бедро.

— Классный? — улыбается мне. — Надо его забрать. Сдохнет тут один от голода.

Вдали слышен хруст веток!

— Бежим! — рявкаю я, пытаясь передать ему интонацией всю серьёзность ситуации. Ибо хуже кабана только лось!

И, видимо, у меня получается.

Мы молча несемся, не видя дороги, подгоняемые моим адреналином. Я первая, он следом.

Я убью его! Я его сама убью! Невменяемый! Как можно вообще?! Додумался! Что в голове?!

Лёгкие горят, ноги отнимаются. Но я не позволяю нам тормозить и снижасть темп. Лось может преследовать очень долго! В отличие от того же кабана.

— Аглая, мать твою! Я сдохну сейчас! — хрипя, сползает по дереву. — Не могу больше! Легкие выплюну сейчас...

Задыхаясь, снимаю ружье.

Вдалеке слышен хруст. Вскидываю, прицеливаясь в ту сторону, но выше линии поражения. Ранить жалко. Там телёнок... Я напугать хочу. Пусть уходит!

Сжимаюсь, ловя отдачу и жму на курок.

Грохот...

— Чо происходит? — шокированно смотрит на меня Ян.

— Тихо!

Закрывая глаза, прислушиваюсь. Вроде, не приближается больше.

Падаю с ним рядом.

Пытаюсь отдышаться.

— Что это было то?

— Ты знаешь... ты такой красивый парень... но такой... дурак! — беспомощно всхлипываю от нервов. — Я такого идиота первый раз в жизни вижу.

— Боюсь, что в городе буду о тебе ровно такого же мнения.

— Может быть... очень даже...

Тяжело дышим.

— Стих вспомнила... "Любить других тяжёлый крест, но ты прекрасен без извилин..."

— Ахаха... "Прекрасна!" Это было о женщине.

— Пастернак просто не имел чести познакомиться с тобой!

— Но... во мне есть неоспоримые достоинства.

— Какие же?

— Помимо того, что я наследник приличного состояния? И могу купить тебе новую жизнь? Я... охуенно целуюсь.

Ловит меня за шею, впиваясь в губы.

Солёный, терпкий, горячий, влажный... шокирующее глубокий! Совсем не нежный как первый. От его нахального языка, мне кажется, я сейчас потеряю сознание.

И я забываю и про баню, и про "ремень", и про лося и про то, что он дурак, каких поискать...

Аглая первая разрывает поцелуй. Опускает взгляд. И я как пьяный выплываю из головокружения, тяжело сглатывая.

Мониторю её неожиданную для меня эмоцию. Не сразу понимая её. Что-то такое... уязвимое.

Это почему-то не даёт мне свалиться ни во флирт, ни во стёб. И тоже становится немного неловко и уязвимо.

И мне это не нравится! Словно равновесие теряю.

Я пытаюсь в себе отыскать уверенность, и все же свалиться во что-то привычное и понятное. Но только открываю рот, уточнить достаточно ли охуенно я целуюсь или стоит ещё немного потренироваться сейчас, как она неожиданно прикасается пальцами к своим губам, задумчиво, словно трогая наш поцелуй.

И с ней что-то такое происходит, что я вдруг понимаю, как глупо и неуместно сейчас все разрушу ей своим стёбом. Как тупой малолетка. Потому что это первый ее настоящий поцелуй, да? А я свой даже не помню... И эмоции свои не помню.

И вместо того, чтобы шутить, пялюсь на неё завороженно как дурак. И заменяю свои, которые не помню, на ее, которые сейчас пропитывают и меня. И мне кажется, я вообще так глубоко женщину ни разу не ощущал. Так близко.

Секс... секс это другое.

А здесь и не было ничего. Поцелуй... Всего лишь! А я вырваться не могу. Из плена этого на дистанцию. Может, потому что не было ещё ничего? Говорят, так бывает.

Сижу, залипнув в её тонкие интимные эмоции. Её ресницы падают и подлетают обратно...

И что делать с ней такой — никаких нужных алгоритмов у меня нет.

А у неё пальцы дрожат.

И только сейчас до меня доходит, что вообще-то девочка... и вообще-то напугалась!

Если уж у меня от адреналина сердце чуть не вылетело. То как ей?

— Иди сюда...

Тяну к себе, стискивая. И совсем не для того сейчас, чтобы её потрогать. А просто... ну...

И скользя по её волосам пальцами, я для себя решаю, что ружьё и огнестрел — это первое, что я освою, когда вернусь в город.

Может, никогда больше и не понадобится. Но ружье в таких ситуациях хочу держать я, а не на девчонку перекладывать эту опцию.

Я вообще здесь все время в мальчишку проваливаюсь. Словно в параллельный мир попал. И мои скиллы тут не катят.

Отстраняется.

— Короб потеряли... там термос, грибы...

Поднимается, смотрит в ту сторону.

— Нет, Аглая, ну его нах... ну его. Мы за ним не пойдём. Я тебе десять таких куплю.

Сидя у дерева, разминаю ногу.

— Подвернул, кажется.

Аглая задирает штанину, стягивает сапог. Ощупывает сустав. Вздыхает.

— Лосят больше не обнимай. Второй раз не убежим.

— Смешно...

Оглядываюсь.

— Мы заблудились?

Неслись непонятно куда. И, кажется, вечность!

— Нет, — прислушивается к лесу и покрутившись раскидывает руки в разные стороны. — Там ручей, там дом.

— Я так ни разу в жизни не бегал... Мне кажется, мы установили рекорд скорости по бегу по пересеченной местности. Я думал люди только от хищников так бегают. Оказывается, ещё и от лосей!

— Нельзя было бежать, — кусает губы. — Надо было замереть. И за стволами укрываться. На землю ложиться.

— А чего мы побежали?

— Испугалась... Ты бы не успел. Не понял, что делать. Да и пахнешь ты теперь теленком. Не знаю, как бы отреагировала она.

Вытираю с лица пот.

— Давай, снимай, майку.

— Зачем?

— Нужна.

— Да она мокрая вся, зачем тебе? — морщусь, стягивая.

— Это и нужно, чтобы мокрая.

Встаёт, сжимая в руках мою майку. Оглядывается вокруг.

— Может, это... вызвать на тачке кого-то? Как идти теперь?

Аглая переводит на меня скептический взгляд.

— Ах, да... мы же "в прошлом". У вас только кони и кареты. Никаких телефонов...

Поправив ружье на плече, уходит.

— Аглая?.. Ты куда?

— Подожди здесь.

— Ты чо, меня тут бросить собираешься? С лосями и змеями?!

Это если она за помощью пойдёт, мне тут несколько часов одному?! Обездвиженному?

Ыыы...

Волосы становятся дыбом.

Аглая оглядывается.

— Бросить? Ты что?.. Нет. Я тебя не оставлю. Я муравейник ищу. Сиди.

— Там... - показываю ей в сторону из которой бежали.

Вот, перелетая через него, и подвернул.

Раскладывает майку на муравейник. Издали вижу, как она начинает густо покрываться муравьями.

Аглая возвращается. Тянет мне руку. Поднимаюсь. Прихрамывая пересаживаюсь на упавший ствол.

Поджав губы, озадаченно смотрит на меня.

— Дай-ка ещё посмотрю...

Присаживается на колени, зажимает мою стопу между бёдер. Тянет слегка на себя.

— Мм... - морщусь. — Поаккуратнее можно?

— Расслабь.

— Легко сказать.

Поднимает глаза вверх, надо мной. Ахает, в ужасе распахивая глаза.

Блять! — обмираю я, задирая в шоке голову следом.

Кто там ещё?! Дракон?? Птеродактиль?!

Рывок!

Сдергивает меня за ступню с бревна. С воплем боли приземляюсь на землю.

— Твою мать! Ты чо?!

— Все-все! — отлетает от меня.

— Ты издеваешься?!

— Тебе сустав ни разу не вправляли?

— Вправляли! В больнице! Под анестезией!

— Пф... Секунду перетерпеть.

— Пздц... - цежу зло. — А-ай..

Забирает майку, стряхивая муравьёв. И туго фиксирует ей сустав.

— Муравьиная кислота... - поясняет, словно это колдунство может мне что-то пояснить.

Нога начинает гореть. Но боль становится меньше. Отпускает. И через полчаса, я уже иду. Прихрамывая, конечно, но иду.

Теперь она ведёт меня за руку. Сжимаю пальцы...

Идём мы медленно. Аглая подкармливает меня иногда ягодой, которую замечает в траве.

— Вкусно?

— Вкусно... - улыбаюсь ей.

"К лесной ведьме на перевоспитание...", — вспоминаю угрозу мамы.

Вполне себе!

Молчаливая. А мне хочется её за "косы подергать", эмоций пожрать.

— Аглая...

— М?

— Если медведя встретим, бросишь меня? Сбежишь? — ухмыляюсь.

Отрицательно качает головой.

— А что делать будешь?

— Стрелять... - тихо.

— Не убьёшь же. Сама рассказывала с одного выстрела почти нереально.

— Не убью...

— Придётся бросить меня на растерзание! — кровожадно дразню её.

— Нет...

— Что делать будешь?

Пожимает плечами.

— Все равно не бросишь?

— Нет... - сжимает мои пальцы.

Блять, как-то шутка не сыграла. Ведь не бросит, глупая.

Н-да. У нас такие "ягоды" в городе не растут…

Заебись за грибами сходили... Можно книгу приключенческую написать!

Промокнув напоследок от "грибного" дождя, наконец-то доползаю до крыльца.

Дед топит баню...

Падаю на ступеньки, стягиваю сапоги. Ещё и ногу натер...

— Как вы тут живёте, вообще, а? — бормочу устало. — Это ж ад...

Но меня никто не слышит.

Аглая эмоционально пересказывает деду нашу встречу с лосями и другие неприятности.

— Бестолковые! — ругает дед нас, но больше Аглаю. — Ты пошто к ручью пошла, а не в лощину? Или не знаешь, что на водопой идут туда, когда мигрируют?

— Я... - вздыхает. — Задумалась...

— А ты чо? — переводит взгляд в мою сторону.

На всякий случай оглядываюсь. Вдруг там за спиной ещё кто-то. Но нет... ко мне обращается.

— Я?! — скептически переспрашиваю, показывая на себя пальцами.

— Ай... - машет рукой. — С тебя какой спрос? Чисто дитя... Сколько лосёнку-то?

— Маленький. Я не поняла! Лежал... Я напугалась!

Дед переводит взгляд на меня.

— Не-не... Я понятия не имею! — раскрываю ладони.

— Я в неё не стреляла, — оправдывается Аглая. — Лосёнка жалко.

— Не в срок родился. Все одно не жилец, — машет рукой дед. — Ещё и после выстрелов. Испугается лосиха. Бросит.

— Деда, — умоляет его Аглая, как маленькая, — давай его заберём?

— Нет. Природа не дура, Аглая, — сурово внушает ей дед. — Лоси сейчас должны в миграцию двигаться. Если телёнок поздний, все одно не сможет идти за матерью. Сдохнет. А не сдохнет, потом нарожает таких же, с поздним гоном, и потомство все одно сдохнет. Природа сама знает, кого оставлять, высекает все слабое, неприспособленное. Хищники для того есть. Человеку в это дело лезть не надо.

По этой логике надо сначала меня "высечь", так как один я тут вообще не жизнеспособен. А потом и Аглаю следом, потому что когда она приедет в город — ей пиздец без меня. А она приедет. Я её заберу.

Аглая чуть не плачет, кусая губы. И дышит так сбито, что... меня начинает колбасить от её эмоций. Они словно транслируются в мою грудную клетку. И там тоже начинает дрожать.

И мне хочется купить ей стадо лосей или даже Лосиный остров. Прямо сейчас!

Только пусть не агонизирует так ранено.

— А давайте его пристроим в зоопарк? — предлагаю я.

— В клетке всю жизнь мучить? Пусть лучше сдохнет, — не соглашается дед.

— Погодите... "Лосиный остров"! Они там свободно живут. И мигрировать им никуда не надо. Это что-то типа заповедника.

— Это ж сколько трудов довезти... - задумчиво чешет голову дед, сняв кепку.

— Дед... ну, пожалуйста. Мы его на кордон сначала, к леснику. А потом я буду писать на этот "Лосиный остров", — ищет взглядом поддержки у меня. — Может, они его заберут?

— Довезём! Я этот вопрос решу, — обещаю я, с чувством удовлетворения от восторженных эмоций Аглаи в мою сторону.

Восторженных, признательных, самых вкусных!

Ну вот! Вот!! Наконец-то я из неё это выжал! Блять, какой кайф...

Губы расплываются в улыбке. И я забываю про вывих, мозоль, то, что покусанный мошкой, насквозь мокрый, грязный и уставший как скотина.

— Ладно, возьму сейчас Михалыча, прицепим люльку на его Урал, — собирается дед, надевая что-то типа плащ-палатки. — Посмотрим там что к чему. Может, от голода уже того... Или рысь порвала.

— К Петровне зайди, возьми соску для телят с молоком, — наставляет его Аглая, заходя за ним в дом.

— Повезём на кордон, там и заночуем, — слышу через открытую дверь. — Парня в бане не грей, нельзя с его ногой. Остынет баня, только тогда пусть моется. А сама к Петровне иди ночевать.

Э-э-э...

Дед уходит, мы остаемся вдвоём.

Смотрит ему вслед.

Тяну её за штанину. Аглая опускает взгляд.

— Где моё спасибо?

— Мм... спасибо. Спасибо! — с неуверенным энтузиазмом.

— Ну нет же! — недовольно закатываю глаза. — Девушки спасибо мужчинам говорят не так.

— Как?..

— Иди, расскажу, — чуть сдвигаюсь на ступеньке.

Аглая присаживается рядом.

Разворачиваю ее лицо за подбородок. Мягко прикусываю пухлые губы, вибрируя от нетерпения. Дыхание рвётся...

У ее губ малиновый привкус. Мы ели прямо с куста...

— Сама поцелуй... - шепчу ей в губы.

Слегка касаюсь ее губ языком, ловя горячее дыхание.

— Вот так...

Ловлю её ладони, отправляя себе на шею.

— Обними меня...

Она закрывает глаза, скользя своими губами по моим.

Сердце оглушающе грохочет...

Мы оба такие грязные! Но Аглая это самое чистое что со мной происходило.

Не выдерживая, со стоном сминаю ее губы, трогая её язык своим.

— Не пойдёт... - хриплю я, останавливаясь. — Это снова я... Хочу, чтобы ты...

Сжимаю её холодные ладони на своей раскаленной шее, грея их.

Встречаемся пьяными взглядами.

И что-то не так...

Я даже не могу понять что. Просто опять бомбит изнутри мою грудную клетку. Улыбка стекает с лица.

— Ты не хочешь?

— Хочу... - беззвучно.

— Что тогда? — шепчу.

— Ты скоро уедешь...

— Я тебя заберу! — хмурясь, обещаю ей.

Обещаю, потому что опять "хочу купить ей стадо лосей" на эту её открытую уязвимость, раненность. Не соображая и не думая, как я это все буду разруливать. Говорю, потому что не могу не сказать.

Хотя замутить то, что я сейчас пообещал, ещё сложнее, чем купить стадо лосей. Ведь, я пообещал не то, что наша семья ее заберёт, а я. Я заберу. Как мужчина, ни как брат.

Закрывая глаза, прижимаюсь своим лбом к ее.

И я не хочу сейчас думать о том, что это неисполнимое, наверное, обещание. Но, блять, свербит...

Меня рвёт пополам между идеями, расслабиться, и побыть немного подонком, налегке хапнуть кайфов. И такой чистой, манящей девочки. Мало ли что мы им обещаем, когда пытаемся заполучить... И между желанием остаться мужчиной для неё. И сдержать слово. Самым охуенным мужчиной.

Как-то я её заберу! — решаю я. Как — не знаю...

После бани, пока моется Ян, перестилаю ему белье.

И быстро переодеваюсь сама в длинную футболку.

Мне еще к Петровне бежать.

Подкидываю дров в печь.

Накрываю Яну стол. И как деду, после бани наливаю малино-клубничной наливки.

Если я болею, то добавляю ее себе в чай. А мы сейчас промокли... Яну не повредит.

Выпиваю столовую ложку. Вкусно.

Ну... всё. Где мой дождевик?

Вспоминаю, что не принесла Яну полотенце.

Хватаю из шкафа парочку и дергаюсь к двери. Сталкиваюсь с ним.

С голым торсом. Мокрый. Бедра обернуты белой простыней.

Мой взгляд машинально ощупывает его торс, спускаясь на пояс и... быстро поднимаю его в глаза.

Чувствую, как полыхает лицо.

— Я... Вот... - взмахиваю полотенцем. — И... На столе всё...

Смущенно теряю дар речи.

— Я пойду. Пока светло ещё.

Не пропускает, замерев у двери.

Его грудная клетка так выразительно вздымается, что мне становится сложно дышать.

— Не уходи... - хрипло.

— Я деду обещала, что...

Делает шаг ко мне, забирая из рук полотенца. Отбрасывает на софу.

— Ты уже большая девочка... - ловит моё лицо в ладони. — И сама можешь решить... с кем тебе... оставаться... на ночь.

Закрывая глаза, касается моих губ своими.

— Черт... - шипит он, плавно скользя по моим губам. — Это у меня помутнение сейчас было... иди...

Не отпускает сам.

А я ошарашенная от его шепота стою, даже и не пытаясь сбежать.

— Нет, стой... - смеётся.

Вязко так... горячо... и немного болезненно.

— Не уходи. Я тебя потом... провожу. Позже. Побудь со мной.

Ведёт носом по моей коже, громко вдыхая и спускаясь носом к мочке.

У меня коленки подкашиваются...

Неуверенно кладу руку ему на плечо.

— Да... - шепчет, целуя в мочку. — Трогай меня... тебе меня можно... мне тебя — нет...

— Почему? — выдыхаю я.

— Такие правила игры... с самыми невинными... чистыми девочками... - между поцелуями в шею.

— Ян... - шепчу я, теряя голову от пьянящих ощущений.

— Ч-ч-ч... Всего лишь... поцелуи, — утягивает меня на софу.

Я оказываюсь у него на коленях.

Мы, вообще-то, уже целовались...

Тяжело дышим друг другу в губы.

— Моя вкусная... - горячий язык скользит по моим губам, касаясь слизистой.

Я замираю в этом ощущении, чувствуя, словно уплываю куда-то.

Вкусная?

— Это... настойка. Малиновая.

— М?

Глядя мне в глаза, двигает мою ладонь по своему торсу.

Ниже...

Дергаюсь, от ощущения твёрдого соска, проезжающего по моей ладони. Между бёдер чувствительно сводит. И вспыхиваю до головокружения от ощущения жёсткой дорожки под его пупком, скрывающейся за низкой линией простыни.

Задерживаю дыхание...

— Мм... - стонет мне в губы.

Тело, изгибаясь, вжимается сильнее в мое.

Чувствую, как грохочет оглушающе пульс. Я почему-то совсем не могу сопротивляться происходящему.

Вжимается губами в мое плечо. Неровно глубоко дышит.

— Детка... а ты мне сигареты купила?

— Купила... - дрожит мой голос.

— Они мне срочно нужны... иначе... мне пиз... мм... как там, финиш... крах... фиаско!

— Почему?.. — шепчу я.

— Потому что... я буду в тебе, — тяжело сглатывает. — А это... запрещено правилами нашей игры.

Подлетаю с его коленей.

Трясущимися пальцами достаю из пакета пачку.

— Вот... - кладу на стол.

Сгребая сигареты в кулак, забирает с тумбочки зажигалку из небольшой кучки его вещей. Которые перекочевали туда из карманов его брюк.

Замечаю, как поднимает, зажатый между пальцами квадратик фольги.

Это презерватив, да?..

Мне становится очень неловко и немного... страшно.

Тяжело вздохнув, швыряет его обратно.

Не глядя мне в глаза, срывает с пачки плёнку.

Ловит взглядом маленький графинчик с настойкой. Одним глотком выпивает половину рюмочки.

Дергает удивленно бровями.

Поднимает на меня взгляд.

— Это очень вкусно!

Допивает.

— Но и близко не так вкусно, как это... - ещё раз впивается в мои горящие губы.

Засовывает в зубы сигарету. И выходит на крыльцо.

А я стою, вся полыхая, пульсируя и горя... Словно не он пил эта настойку, а я. Голова кружится, ноги дрожат...

Кладу ладонь себе на лоб. Я что — заболела?..

Мне хочется осесть, упасть, закрыть глаза и безвольно плыть в этом ощущении дальше туда, куда оно тянет...

И что-то другое во мне требует, чтобы я сейчас ушла. Возможно, голос разума.

Почему?..

Потому что... наверное, это слишком рано — позволять происходить всему этому. И наши отношения... не достаточно серьёзны для этого, да?

Но это все — какие-то чужие мысли. Не мои. Как и когда это должно происходить, я вообще-то не знаю. У меня все образы из прошлого века. И сейчас все иначе. Как — понятия не имею. Но, наверное, знает Ян? А мне... мне хочется доверять Яну. И чтобы он меня обнимал.

Но все же, я беру дождевик и выхожу тоже на крыльцо.

— Аглая... - ловит сзади за талию. — Не убегай... Я обещаю, что... ничего не будет.

Откинув мои влажные волосы целует сзади в шею. И я опять становлюсь бестолковой гуттаперчевой куклой...

Разворачиваюсь в его руках, заглядывая в глаза.

Он такой красивый...

Глажу его скулу.

За бедра тянет ближе, вжимая в себя. И я чувствую... его возбуждение! Все как в дурацких любовных романах — "упирается в живот". И — да, неожиданно твёрдый!

Мои губы шокированно распахиваются.

Но его не смущает ничуть!

Я читала, что мужчины любят свой член и гордятся им. А девочки стыдятся "себя". И я скорее стыжусь, да.

И мы опять целуемся... Целуемся под шум дождя, грея друг друга в объятиях.

Поднимает меня под бедра, заносит обратно в дом. И когда опускает, снова встречаемся губами.

Неловко ощупываю пальцами его пресс. Моя ладонь снова отправлена им в эротическое путешествие по красивому мужскому телу.

Вожу пальцами, ловя, себя на том, что очень хочу "его" потрогать... ощутить, какой он. Но не решаюсь. И мои пальцы скользят туда-обратно вдоль простыни.

С тихим возбужденным рычанием, углубляет поцелуй, решительно спускаясь мою руку ниже. И сжимает сверху своей!

Шокированно задохнувшись, распахиваю глаза.

"Он"... как живой пульсирует в моей руке через ткань, словно увеличиваясь!

Прикусив губу, отпускает мою руку.

Одергиваю, медленно спускаясь взглядом вниз.

Мамочка...

Мне опять становится страшно. По животному...

— Я... пойду... - лепечу я.

— Ну... нет! — сводит брови жалобно. — Я больше не буду тебя трогать!

Трогаю в основном я! Но это как-то... не очень спасает.

— Так... где там они?..

Ещё одна сигарета. Крутит в пальцах.

— Так... - сжимает переносицу. — Давай, займёмся чем-нибудь безопасным.

— Чем?

— Не знаю! Предложи. Чем тут у вас... занимаются?

— Нарды?

— Давай! — облизывает губы. — На желание.

— Какое?

— Безопасное! — цедит, оскаливаясь.

— Мм... ты злишься на меня? — обнимаю себя за плечи.

— Нет... - нервная улыбка. — Нет! От тебя я в восторге, детка...

Оглушенно закрываю глаза. Почти что признание...

А мы даже и не играем...

Просто сидим на софе и разговариваем, вытягивая друг у друга из рук кости и бросая их рядом. Смотрим на значения... и не ходим, а говорим дальше.

Не сводит с меня глаз.

— Красивая... и сама наверное не осознаешь, насколько.

— Не надо... - недовольно отвожу взгляд.

— Ты думаешь, это пикап? Меньше всего хочу тебя сейчас пикапить. Я вообще за честные размены. Без всякого пуха. Мне не нужно мошенничать или хитрить, чтобы получить от женщины внимание или секс. Мне все это достаётся и так. Поэтому, поверь мне, я говорю тебе ровно так, как считаю.

— Все равно — не надо.

— Почему?

— Я знаю, что красивая. Но в этом нет моей заслуги. Это природа. Ты сейчас не мне говоришь комплимент, а ей. И мне неловко. Это как... Я бы, например, хвалила твою машину, которую подарил бы тебе отец.

— Ну и?..

— Машину хвалила, а к тебе бы оставалась равнодушна. Не видела тебя. Только машину. Она, ведь, не ты, не часть тебя и даже не заработана тобой, не твоя заслуга.

— Эм... - зависает.

— Ходи... - улыбаясь, киваю ему на доску.

— Нет смысла. Я проиграл. Говори свое желание. Я буду твоим джинном, — ловит мои пальцы.

— Мм... - пожимаю растерянно плечами. — Мне ничего не надо.

— Ну, перестань... Я очень состоятельный джинн! — играет бровями. — Нельзя упускать такой шанс. Подумай... Наверняка, ты мечтаешь о чем-то?

Снова пожимаю плечами.

— Ещё думай...

— Ну... кое о чем... да. Только ты это не подаришь.

— Если белого слона, то навряд ли конечно!

— Нет. Тому, что я хочу надо учиться самой. Это нельзя подарить.

— Ой... - закатывает глаза. — Давай что-нибудь понятное и материальное.

Опуская взгляд, улыбаюсь. Отрицательно качаю головой.

— Знаешь, как мой брат говорит?

— Как?

— "Дороже всего обходятся женщины, которые отказываются от дорогих подарков".

Я не знаю, что сказать ему на это.

Поднимая за подбородок мое лицо, прикасается своими к моим губам.

— Ну, давай... хоть что-нибудь. Мне очень хочется...

Гладит пальцами мочку моего уха.

— Хочешь, я подарю тебе эксклюзивные серьги из последней коллекции "АрманД и Вейгель"? Такие будут только у тебя.

— Нет. Не хочу. Зачем они мне?

Отстраняясь, растерянно трогаю свою мочку.

Наверное, затем, что так нравится Яну?

— Тебе не нравится, что... у меня нет украшений?

— Мне плевать, — хмурится. — Но скоро ты попадёшь в среду, где всем будет не плевать на это. Ты ведь помнишь, как это бывает, да?

— Тебе будет стыдно за меня? — сжимается у меня в груди, словно возвращая в детство, где они очевидно стыдились меня.

— Мне... нет. Нет! Но за себя мне будет стыдно.

— Что ты со мной? — пытаю его.

— Нет... ладно. Проехали. Просто скажи... чего бы ты хотела?

Тяну его руку, рисую на ладони, разглядывая линии.

— Я бы хотела, чтобы у тебя всё было хорошо.

— Бесишь! — фыркает, выдергивая ладонь. — Ты специально?!

В груди больно дергает.

Я словно какими-то душевными щупальцами пытаюсь исследовать его вот эти внезапные вспышки надменности. И доказать себе, что это что-то безобидное. Но получается не очень.

Я не хочу, чтобы он так говорил со мной.

Сжавшись, отстраняюсь, и пытаюсь встать. Не отпускает. Закатывает глаза.

— Со мной все будет хорошо при любом раскладе, Аглая! И поверь мне, не в твоих возможностях заботиться о моем "хорошо". Там! В цивилизованном месте, конечно, — уточняет он. — Давай, не будем меняться местами. Джинн — я.

— Не надо мне ничего дарить! — упрямо поджимая губы. — Это не от тебя подарки. Не ты на них заработал.

— Неадекват... - цокает.

— Я хочу уйти.

— Не хочешь!

Сжимает крепче.

— Да чего ты такая ранимая-то?! Сказать нельзя ничего. Иди сюда...

Вжимается губами в мою шею.

Губы ласковые...

Мягко заваливает меня на спину.

Отстраняясь, смотрит в глаза. Ухмыляется.

— А у меня есть идея, — облизывает губы. — Вполне себе материального желания. И одновременно — нет. И уж точно только от меня. Ты, правда, еще не знаешь, что хочешь этого. Но все равно скажи — "да".

С сомнением, смотрю ему в глаза, не спеша соглашаться.

— Какого желания?..

— Ты мне не доверяешь?

— Нет...

— Вот сейчас обидно было!

— Извини, — касаюсь его скулы пальцами. — Я не хотела...

— Доверяешь? — требовательно.

Как ответить?!

— Да... - неуверенно шепчу я.

— Доверяй мне, — ведет губами по моей щеке. — Я не сделаю ничего плохого. Клянусь.

— Какое желание?

— Оргазм... - закрывая глаза, шепчет мне в губы.

Неожиданно вырубает свет.

Не дыша, замираю. Не зная снова как реагировать.

— Ты же знаешь, что это?

Ну, конечно, я знаю что это...

— Это удовольствие от... секса, — выдыхаю.

Боже мой, как это неловко!

— Не обязательно... от секса. Иногда просто от... - медленно целует и шепчет между поцелуями. — Безобидных игр... ласк... нежностей...

Я чувствую его пальцы, скользящие по моему бедру. Сжимает кисть высоко на бедре, заставляя меня задыхаться.

— Закрой глаза... - целует глубже.

Безвольно подчиняюсь, со стоном выдыхая от оглушающих прикосновений к моим трусикам.

— Мхм... да... - шепчет он, тоже задыхаясь со мной.

Меня накрывает горячими мурашками. Пугаясь слишком ярких ощущений перехватываю его кисть, пытаясь остановить.

— Нет! — кусает за шею губами. — Обними меня. Не сжимай бедра...

Его горячие пальцы проникают под трусики.

От его голоса и возбужденного шипения, я отправляюсь в головокружительный полет, словно меня сталкивают, и я лечу, испуганно теряя равновесие. Вздрагиваю, слепо распахивая глаза. Чувствую, как он впивается в мой рот. Наши языки касаются...

— Есть кто дома? — со скрипом приоткрывается дверь.

Дергаемся, отстраняясь друг от друга.

Заходит Петровна! Стряхивает с плаща капли.

Моё сердце истошно и гулко бьётся. Ничего не соображая, сглатываю ком в горле.

— А я тебя жду-жду… — всматривается в нас в сумраке. — Думаю, может случилось чо?

— Ааа... - выдыхаю я, не в силах выдать ни слова.

— Аа... мы в нарды играем! — широко улыбается ей Ян. — Только свет вырубили. Свечи ищем.

— Чего ж его искать? — включает Петровна светильник на батарейках.

Ян подхватывает кубики.

Я замечаю, что у него мокрые пальцы... И догадываюсь в чем они!

— Здравствуйте! — чуть хрипло и нервно здоровается.

— Доиграли? — прищуривается Петровна.

— Одну партию только, — прикусывает губу Ян. — Да я сам Аглаю провожу. Не беспокойтесь. Чуть-чуть попозже.

Как рыба, двигаю губами, пытаясь вставить хоть слово. Но все позабыла!

— Мы ещё и не поужинали, — бросает взгляд на стол.

— Ложись как ты спать, милый... - с каплей яда, увещевает его Петровна. — А ты, Агуша, давай-ка... Поможешь там мне.

— Аха... - только и нахожусь, что сказать.

Хватая дождевик, выбегаю вперёд неё.

Мне кажется, теперь все на лбу меня прочитают, чем мы там занимались! И в монастырь сестры меня теперь ни под каким соусом не пропустят.

Этот невинный до моего появления душ, изнасилован уже мной многократно вместо хозяйки.

Я пиздец как стараюсь, Светлана Александровна!

Но, честно говоря, внутри я начинаю яростно спорить с мамой, что наши отношения, это не ее дело. А только наше с Аглаей!

С дедом ее спорить бы конечно не рискнул... Тут только обещать то, что я не могу обещать или выкрасть!

Утром просыпаюсь опять мокрым, возбужденным и невменяемым.

Всю ночь снилась Аглая...

— Да твою ж мать... - ворчу тихо. — Упадёшь ты иди нет?

— Чо бубнишь там? — шуршит по дому дед. — Проснулся, вставай. Поможешь мне... Пальцы ничёрта не гнутся уже.

С недовольным стоном выползаю из под одеяла. Оборачиваю бедра полотенцем, выхожу к деду.

Возится с сетью, растянув ее между спинками стула. Запутанная.

— Давай-ка...

Язык дергается сказать — дед, выкинь, я тебе новую куплю.

Но я не сильно тупой, и усвоил уже, что тут такое не катит. Во-первых, дед скажет — надо прямо сейчас, а во-вторых, к вещам они относятся по-другому. Скажет, зачем новую, эта ещё хорошая. Если скажу, чтобы время на распутывание сэкономить, спросит, куда я его собираюсь потратить. Плавали, знаем.

Проще немного повозиться вместе с ним.

— Сейчас... чай попью...

Стол не накрыт как обычно.

— А Аглая ещё не пришла?

— А что тебе Аглая?

— Да я просто не знаю... как с этим всем бороться, — смотрю на три разных чайника на печи.

— Сейчас... сделаю тебе.

В душе — только прохладная вода. Стою, отмокаю от ночных фантазий.

Потом присаживаюсь к деду за стол.

Глазам пиздец как не хватает информации. Телефона же нет. И я оглядываю стены.

— Это жена ваша? — смотрю на старинный портрет с молодой парой.

— Жена... Евдокия. И сорока не было померла. Остался я с дочкой.

— Чего не женился второй раз?

Поднимает на меня глаза.

— Она такая женщина была... Что другой после неё нет места. Ни в сердце, ни в доме.

— И что у тебя получается за всю жизнь только одна женщина была?

— Одна. Жена.

— Врёшь!

— Чо мне врать?

— Офигеть. И... тебе ни разу не захотелось попробовать как с другой будет? Ну... секс.

— А у другой что там — поперёк или две? — ворчит дед. — Что там мне пробовать? Ты у нас городской, ушлый, расскажи давай, чо там в другой есть, чего в первой не было?

— Ну... не знаю. Эмоции там разные. Внешность. Запах.

— Запах... - с отвращением. — Я с человеком жил! — поднимает многозначительно палец. — Со своим человеком! Что ж мне своего человека ради чужих писек предавать? — удивлённо. — Как животное каждую новую самку обнюхивать?

Давлюсь чаем.

— Нет, ну... умерла же. Ты ещё молодой был, получается, как отец мой.

— Это она для всех умерла. А я помню... говорю вот с ней, — кивает на фото. — Снится.

— Аглая сказала, ты на Петровне жениться хочешь, — улыбаюсь, подкалывая его.

— Дурак ты ещё, — вздыхает. — Мы тут, считай, родственники все давно. Тяжело ей. Дом разваливается. Это не брак. Это... век скоротать в заботе друг о друге.

Машет рукой.

— Ну у вас то все иначе. Запахи... - с отвращением. — За своими письками людей не видите.

— Да, дед! — закатываю глаза. — Не так все.

Хотя, так.

— Не всегда так. И мы людей видим...

— Да кого ты там видишь? Куражитесь как оголтелые с пережору.

Аглаю вижу...

— Хороших девчонок мы тоже видим. Только это раритет. А так, в основном, нечего там в них "видеть". Пусто, жадно, пошло. Что ещё с ними делать то?

— А кто ж вам их портит, интересно?! Мне вон, овца пустая, жадная, пошлая. Я же в неё ничего не сую. Потому как животное и понимать надо. Распутывай, давай.

Вздохнув, с юмором отмечаю про себя, что у деда ну никакого пиетета перед моей претенциозной персоной! И плевал он на мой статус, бабки и положение. Я для него просто пацан. Причём пацан сомнительный.

И как Аглае ему от меня ничего не надо.

А мне вот, наоборот, очень хочется ему тоже что-то подарить.

И вот эта его позиция почему-то внутренне заставляет меня подчиняться ему, как своему деду.

Хотя все остальные пошли бы нахер при попытке указывать мне.

Сижу, распутываю сеть.

— Дед...

— М?

— Отпусти Аглаю в город. Ну что ей здесь делать?

Молчит.

— Веру отпустил... - вздыхает.

— Нет! Аглая поедет со... к нам, — быстро поправляюсь я. — Мы никому не позволим ее обидеть. Она будет под защитой нашей семьи.

— Света обещала Вере, что за Аглаей присмотрит. Пусть едет. Учиться ей надо.

Замучившись с сетью, хмурюсь.

Потому что мои внутренности из грудины рвутся искать Аглаю. Мучительно тянет и нетерпеливо пляшет внутри.

Почему не идёт?

— Дед, ну ее... бросай. Аглая придёт, мы с ней распутаем тебе.

— Не придёт до вечера.

— Почему?

— В монастырь пойдёт.

Возмущённо дергаю бровями.

— Нахе... Что она там забыла?

— Благотворительность там. Участвует.

— Мм... Пойду я... пройдусь.

Забираю ее телефон с тумбочки.

Иду вниз по дорожке, шарюсь у неё в телефоне. Периодически поднимаю голову, оглядывая дома.

Дорога идет вниз, к реке. Далеко впереди замечаю Аглаю. Прибавляю шаг. Догнать быстро не получается. Можно крикнуть. Но мне хочется просто идти тихо за ней, как сталкер.

Эмоции подкипают...

За полем спускается к реке. Слышно как негромко вода шумит.

После дождя уровень поднялся.

Аглая завязывает платье под ягодицами.

Поднимаю телефон, делаю фото.

Идет вдоль берега, видимо знает, где помельче.

И я иду, улыбаясь, за ней.

Скинув обувь, заходит в воду. Аккуратно идет по камням, сопротивляясь течению.

Догоняю ее на середине реки.

— Привет... - обнимаю сзади.

Вскрикнув, дёргается. Поскользнувшись, летит в воду, утягивая и меня.

Плюхаемся с головой. Выныриваем, ловя друг друга за руки и пытаясь найти равновесие.

— Ты чего?! — ахает она.

Смотрю ей в глаза.

— Я тебя "вижу"...

— Что?..

Смеясь, целую в губы.

— Не пущу в монастырь! Со мной будь…

Вытягивает меня из воды. Обратно на нашу сторону.

Платье стало прозрачным и полностью облепило тело. Закрываю руками грудь.

Тяжело сглатывает, оглядывая меня. Ноздри хищно подрагивают...

Обтекаю, жалобно глядя на него.

— Ян...

— Клянусь, не планировал такой подставы, — улыбается.

— Обувь уплыла... - смотрю вслед своим кедам, их и не видно уже.

Любимые мои. С цветочным принтом.

Испугавшись, выпустила из рук.

— Я куплю тебе новые.

— Мне нравились эти, — стучу зубами.

Хоть и солнце яркое, ветер сегодня прохладный.

— Снимай-ка это всё.

Сам сдергивает с себя рубашку.

— Нет...

— Да! Я отвернусь.

Его пиджак лежит на кроссовках, сверху телефон. Мой?

— Здесь люди ходят, вообще-то.

— Какие люди тут ходят? — скептически. — Раз в месяц старики ваши? Так ты сама говорила по бонам и в деревню они ходят.

— Пара наших старушек в монастырь здесь переходит. Для них будет шок, если они увидят нас тут полуголыми.

— Можно подумать, у вас не купаются здесь.

— Купаются не здесь, а дальше, за бонами.

Цокнув, закатывает глаза.

Поднимает свои вещи и за руку тянет меня за деревья, растущие у берега. На маленькую опушку с клевером и белым мхом...

— Вот тут никто не увидит, давай.

Вешает пиджак на ветку.

— Все сними, пиджак надень.

Отворачивается, снимает штаны.

Смутившись, отворачиваюсь тоже.

— Я не хочу...

Потому что, то, что происходило вчера, я повторять не хочу! Это было... шоком. И мне до сих пор дико неловко! Я и домой идти не хотела.

Но это не значит, что я стала равнодушна к Яну. Может, со мной что-то не так?.. Ну... что мне больше не понравилось и смутило, чем понравилось. Что стыдно больше, чем приятно.

— Я сам сейчас сниму с тебя, Аглая.

Я не могу понять что это, провокация или забота. И мне бы не хотелось его обидеть, если забота.

Вздохнув, стягиваю платье, оставаясь в трусиках. Отжимаю его, развешивая на ветках. Отжимаю косу.

Подумав секунду снимаю и трусики. Отжимаю посильнее. И... надеваю обратно. Накидываю пиджак запахиваясь. Он едва прикрывает ягодицы.

— Я всё...

— Вижу.

Разворачиваюсь к нему, возмущённо глядя в глаза.

Ты и не отворачивался?!

Вспоминаю его "неангельские крылья".

— Ну, а на кого мне смотреть? — нахально. — Я только на тебя хочу.

Чувствую, как горит мое лицо.

Заправляя прядь за ухо, отворачиваюсь, обнимая себя руками.

— Одежду свою выжми, — бросаю ему. — Не высохнет так.

— Я и в трусах дойду, мне по барабану.

— Ясно.

— На что ты обиделась? — обнимает сзади, накрывая мои руки своими.

Молча хмурюсь.

— Аглая... - ласково целует в шею. — Я хочу на тебя смотреть...

— Мне не нравится, — дрожит мой голос.

— Что именно не нравится? — разворачивает к себе лицом, сверля взглядом.

Как все происходит! Но выразить словами не могу физически. В горле ком.

— Не знаю, — опускаю взгляд.

Поднимает за подбородок моё лицо.

— Говори, — недобрая усмешка.

Меня всю обваривает внутри от ощущения уязвимости и уязвленности.

Дергаюсь из его рук, делая шаг назад.

— Что не нравится? — требовательно и с наездом.

— Что усмехаешься, не нравится.

Зависнув, прикасается пальцами к губам.

— Я не усмехаюсь. Я... Хм.

Губы нервно дергаются в улыбке.

— Я не усмехаюсь, — твёрдо. — Я нервничаю.

Да?.. — с надеждой смотрю ему в глаза.

— Я не хочу, чтобы тебе что-то не нравилось.

Проводит пятерней по мокрым волосам.

— Я ненавижу критику, — смеётся, разводя руками. — Я не умею с ней работать, надо признаться. Я редким людям ее позволяю.

Присаживаюсь на траву.

Смотрю в сторону.

— Я не критикую. Мне просто... - заламываю пальцы, вдруг понимая что это очень сложно говорить с парнем, который тебе очень нравится.

Что проще молчать и терпеть, чем говорить что-то, что может разрушить связь... Потому что это так больно... ужасно больно!

Но все уже сказано. И в груди горит...

Он садится сзади, притягивая меня к себе спиной.

— Я... разрешаю тебе меня критиковать.

Напряжение между нами чуть уменьшается.

Я раскрываю его ладонь, задумчиво водя пальцами по линиям.

За лоб укладывает меня затылком себе на плечо.

Его губы касаются моей скулы.

— Рассказывай... - шепчет мне.

Отрицательно качаю головой, вдруг чувствуя себя несуразной и совершенно не подходящей этому красивому, уверенному в себе парню.

— Какая ты капризная девочка, оказывается, — вздыхает.

Да?..

Не позволяя мне зажаться, обнимает крепче, сжимая почти до боли.

— Но у тебя эксклюзив от Аксёнова. Я позволяю тебе капризничать, детка.

— Вот... это тоже не нравится, — ворчу я.

— "Детка"?

— Да.

— Почему?

Пожимаю плечами.

— Обезличивает. Словно... ты моё имя забыл. Или... оно не важно.

— Аглая... - шепчет, гладя губами. — Я никогда не забуду твоё имя.

Меняет позу, заваливая меня на спину.

Поправляю полы пиджака, пряча трусики. Бросает взгляд на вниз, наблюдая за этим.

— Сними их, — шепчет в губы. — Они мокрые.

Отрицательно кручу головой, умоляюще глядя на него.

— Так... - озадаченно.

Долго смотрит в глаза.

— Снимай, — требовательно. — Снимай быстро. Не прикоснусь к тебе! — недовольно.

— Зачем?

— Хочу... акт доверия.

— Зачем?

— Потому что... я хочу чтобы ты была моей. Я хочу... чтобы ты за мной шла. Доверяла. И чтобы тебе это нравилось.

— Мне не понравилось... - беззвучно шепчу, жалобно глядя на него.

Кусает губу.

— Сейчас будет тоже акт доверия. Признаюсь тебе кое в чем, в чем больше никому никогда не признаюсь.

— М?

— А мне тоже сначала не понравилось. Было как-то... стрёмно.

— Да?.. — округляю глаза.

Я была уверена, что парням всегда нравится.

— Да. Вроде бы и приятно. Но... все равно стрёмно. Но это потому что со мной была левая чужая тёлка. А у тебя не так... поняла? Я... твой. Близкий.

Мягкий поцелуй в губы.

— Просто сними их. Я не хочу, чтобы ты заболела.

Зажмуриваясь, послушно стягиваю трусики по бёдрам.

Он проталкивает свое горячее бедро между моими. Так, что оно упирается прямо в...

И мне становится тепло "там".

Глядя в глаза, очень выразительно сглатывает. Но говорит со мной о всяком... безобидном. Хрипло... дерганно улыбаясь иногда... забывая, что говорил... Но не трогает.

Я не понимаю ни слова, вся утопая в своих ощущениях. И сейчас они... приятные.

Одежда Аглаи высохла, моя еще сырая. Несу вещи на предплечье. Мы идём по берегу в сторону бон.

Потому что я не хочу возвращаться домой. Там бдительный дед. Стоит ему только взгляд бросить, как Аглая смывается от меня подальше. А я хочу ее поближе.

Ловлю за пальцы, подтягивая к себе

Держась за руки, двигаемся дальше.

— Ты зачем в монастырь пошла?

— А что?

— Я ревную.

Бросает на меня скептический взгляд.

— Уговорят тебя монашки остаться, мне ж потом по кирпичам его разобрать придётся. А это грех! — шучу я.

Улыбаясь, опускает взгляд.

— Не ходи туда.

— Надо людям помогать.

— Н-да? У жены моего брата благотворительный фонд. Там будешь помогать.

— Не знаю... - с сомнением. — Ваши девочки меня не любят.

— Мелания на "наша". Она в детском доме росла. Давай, я тебе все расскажу, чтобы ты понимала, куда попадёшь. Мы — Аксеновы. Они — Данилевские. Мы — "New Money". Наше состояние заработал мой дед, Одинцов Андрей Григорьевич. Данилевские — "Old Money", их состояние — дореволюционное наследие. Они потомки аристократии. Наши семьи дружат и плотно сотрудничают в бизнесе. Они протекторы друг другу.

— Протекторы?

— Это передача управления, в случае каких-то больших проблем.

— Это очень сложно. Боюсь, что не понимаю, — жалобно смотрит на меня.

— Мм... В общем, дед и Софья Данилевская, бабка Макса, моего брата, мечтали породниться. У них было что-то типа платонического романа, но они оба были женаты. И они не могли себе позволить развод. И вот, они хотели породниться через нас. И, наконец, стать семьей хотя бы так. Они хотели, чтобы Макс женился на Татьяне. Ты помнишь Татьяну?

— Татьяну я помню очень хорошо, — вздыхает Аглая. — Она говорила что я... Riff-raff!*

(* — никчемные, бесполезные люди; сброд, отбросы общества.)

— Запомнила? — смеюсь я. — Пф! Таня и сама далеко не голубая кровь! Но очень хотела смешать свою с голубой.

— Максим ее очень любил... я видела как он смотрел на неё.

— Разлюбил! — фыркаю я. — И женился на детдомовской Мелании.

Эти события описаны в книге "Контракт с подонком":

https:// /shrt/MQxA

— Очень смело с его стороны жениться по любви при таком давлении семей.

— Это было не по любви! Он выбрал первую встречную.

— Тогда, я опять ничего не понимаю, — кусает губы. — Макс — хороший мальчик. Я бы желала ему жениться все же по любви.

— Макс — хороший мальчик?! Аха-ха... - закатываюсь я. — Аглая... нет у нас хороших, все — эгоистичные подонки!

— Ты — нет, — наивно смотрит мне в глаза.

— Только с тобой — нет, — киваю.

О чем я?..

— И когда всем стало ясно, что ничего не выйдет... - резко затыкаюсь.

Потому что дальнейшая цепочка наших родовых "дворцовых интриг" неизбежно приведет ко мне и Александре.

А я вот вообще не готов об этом сейчас с Аглаей разговаривать.

— И что было дальше?

— А... ну их всех. Иди сюда! — ловлю за затылок, тяну к себе и целую со стоном удовольствия в губы.

Не слишком большой грех, да, Светлана Александровна?

Потом какое-то время идём молча. В груди порхает и колотится.

Перевожу тему.

— Ты хочешь в Москву?

— Не знаю... Это такой большой город. Такой... тяжёлый, — изображает пальцами, словно сдавливает что-то. — Мне кажется, он может меня раздавить.

Очень даже может. Вернее ее он без вариантов раздавит. В Москве нельзя быть наивной. Нельзя быть отзывчивой. И тем более, ранимой.

— Ты никогда не останешься с ним один на один. Я буду рядом, — сжимаю ее руку. — Ты увидишь только самое крутое в Москве! А вся дичь и грязь тебя не коснётся. Я буду твоим ангелом-хранителем.

Сжимает мою руку в ответ.

— С драконьими крыльями?

— Я такой, какой есть, — пожимаю плечами. — Огнём дышать тоже умею.

Через некоторое время доходим до бон. Связанные между собой бревна и доски, как гибкий мост лежат прямо на воде.

Машина не проедет. Максимум, квадроцикл бандита Владимира.

Идём по это мосту. Он "ходит" и качается под ногами. Вода захлестывает.

— Н-да... Так себе у вас транспортные развязки.

Рассказываю ей про Москву. Про центр, кольцо, телебашню, парки... Что мы пойдём в Большой театр. И выкупим там ложу. Будем кататься по ночной Москве вдвоём... Будем тусоваться с моими друзьями.

Она улыбается, не сводя с меня глаз.

— Если захочешь, ты будешь жить у нас. Если нет, я сниму тебе квартиру в самом центре и...

Мы будем жить там вдвоём.

Срываюсь на эмоции, несколько раз опять целуя ее в губы.

Я очень хочу, чтобы Аглая поехала со мной!

Я понимаю... прекрасно понимаю, что нужно будет всем идти на какие-то компромиссы. Не представляю какие. Но ещё меньше я представляю, как можно это все отрезать сейчас, то, что я чувствую.

Отпуская ее, пытаюсь принять и такой вариант событий. Хмуро смотрю под ноги, пытаясь в мыслях "вернуться" домой без неё.

Я не хочу. Не хочу!!

Чувствую протест и раздражение. И как-то это придётся тебе принять, мам!

Вот ты наделал дел, Аксёнов...

А не надо было меня сюда привозить! Как это возможно — удержаться, когда она так смотрит на меня?!

— Ян... - с беспокойством.

— М?

— Я что-то не то сказала? — волнуясь, заламывает пальцы.

Она так ранимо делает это всегда. Мне нравится ее этот жест.

— Нет.

Обнимая за плечи, прижимаюсь губами к скуле. Когда я безобидно ласкаю ее, она отзывается гораздо сильнее, чем когда "трогаю". Девчонка совсем...

И конечно не порадует меня в постели привычными вещами. Но мне плевать. Я с этой специей, что рождается рядом с ней в грудной клетке, могу хавать вообще всё с кайфом! А вот без неё мне и деликатесы на хер не упали.

Хотя... а какие деликатесы, Аксёнов?

Вспоминаю телочек за последний год... два... Деликатесы-то все здесь. Просто... дайте!

Вжимаюсь ей губами в шею, прислушиваясь к своим ощущениям. Закрывая глаза, улыбаюсь. Плыву в эйфории.

Нет... я "это" не отдам. Это моё!

Я даже торопить ее не хочу. Мне и так охуенно.

— Ты поедешь со мной? — шепчу ей.

— Я боюсь, что меня не примут. Если с тобой.

Рисует пальцами по моим волосам.

— Ты очень классная девочка. Ты сама ещё не знаешь, насколько.

А я уже знаю. Мои её примут. Мнение Татьяны и прочих я вертел вообще... Пусть попробуют рот открыть.

— Ян... надень штаны, пожалуйста.

Оборачиваюсь.

Вдалеке виднеется деревня. Послушно надеваю, закатывая глаза от ярких мучительных ощущений, когда пытаюсь найти место в них своему члену.

Телефон начинает пиликать.

— О, связь!

Присев на поваленное у дороги дерево, увлечённо погружаюсь в сеть.

— Иди сюда. Я тебе сейчас буду показывать мой мир.

Сидим верхом на стволе, напротив друг друга. Прохожусь по соцсетям близких.

— Это наш дом. Служба охраны не разрешает выставлять фото внутри. Но ты скоро сама все увидишь. Это Лаура, — показываю сестру. — Она талантливо рисует... Еще она неплохой фотограф. Это в галерее.

— Вау...

— Это Ромашка наш, — листаю фотки маленького брата.

Аглая улыбается.

— На тебя похож.

— А это братишка Макс с дочкой своей.

Включаю видео, с гордостью показывая Данилевского.

Макс в смокинге играет на рояле "Колыбельную".

Саунд: Колыбельная Эдварда — OST "Сумерки"

Маленькая Софья лежит сверху на рояле, на животе и они смотрят друг на друга влюблённым глазами, словно не замечая ничего вокруг.

Это видео залетело на лям просмотров! Эпичное...

Аглая вытягивает из моих рук телефон и восторженно смотрит короткий ролик несколько раз.

— Так! Хватит любоваться на Данилевского! — выдергиваю из рук. — Он счастливой женат. У него ребёнок.

— Я не... - вспыхивает малиновым лицо. Губы обиженно дергаются.

— Если ты с таким восторгом на каждого парня реагировать собралась...

Подскакивает с места, молча уходя вперёд.

Делаю вдох поглубже. Огнём полыхнул? Бывает со мной...

Догоняю, разворачивая к себе.

Прижимаюсь своими к ее губам. Ухмыляюсь. Ей не нравится, да, мои ухмылки. Но это опять потому что нервничаю.

— Не обижайся! Я колючий... Просто, только на меня так смотри.

И я тебя буду облизывать, а не кусать.

Трётся носом об мой, нежничая. И меня отпускает.

Закрывая глаза, зацеловываю ее. Подхватываю под бедра, поднимаю.

Смотрю снизу.

— Я тебе на лбу выбью, — шучу я. — Собственность Яна Аксёнова.

— А себе?

— У меня уже глубже выбито...

У раскидистого дерева спорим с Аглаей.

— В смысле — здесь подожди?! Я с тобой иду.

— Да ты что? Светлана Александровна...

— Хватит! — перебиваю ее. — Я и сам могу решить. Очень сомневаюсь, что серые ориентировки разослали по таким ебен... таким глухим местам. Это бред.

— Давай, позвоним! — ищет номер мамы.

Вытаскиваю телефон из ее рук.

Ну не могут жители глубинки знать об ориентировках фейсов. Этих ориентировок тысячи! И именно мою прислали сюда и каждому дали внимательно изучить? Дичь. В конце концов, я даже не обвиняемый!

— Просто, доверься мне.

— Меня Светлана Александровна наругает! — сокрушается как ребёнок.

Угораю над ней.

— А ты прямо такая послушная девочка и все ей расскажешь? — дергаю с вызовом бровями.

— Расскажу!

— И про нас?.. — прищуриваюсь.

Щеки розовеют.

— Нельзя?.. — растерянно.

— Нельзя.

Хватаю за руку, тяну к себе.

— Нельзя, потому что твоя невеста всё еще тебе невеста?! — уворачивается от моих губ. — Тогда, мы очень непорядочно себя ведем.

— Забудь об этом. Это мои проблемы.

Снова уворачивается. И так смотрит на меня, что под ногами рушится почва. И я сейчас отлечу на такую дистанцию, что...

Нет, ты посмотри какая!

А я ни разу в жизни перед женщинами не оправдывался. И сейчас слова встают колом в горле. Я не умею.

Аглая, глядя мимо меня, вдруг, с отвращением морщится.

Меня прошивает от ее этого отвращения. "Почва" ускоренно рушится, образуя между нами физически ощутимый провал.

Так, стоп! Хер с ним.

— Мы с моей невестой малознакомые люди! — оправдываюсь поспешно. — И встречаемся только на семейных мероприятиях. У неё своя жизнь, у меня своя. Поверь мне, она не умрёт от горя, если... между нами ничего не сложится.

— Ты сообщишь ей, что... - настроженно.

— Обязательно.

Но не сразу. Нужно как-то это всё бескровно разрулить, договориться, переиграть.

— Почему, тогда, нельзя? — наивно пытает меня.

— Потому что, это моя мама. И я сам хочу ее ставить в известность о таких вещах. Желательно, наедине.

— Да... Это, конечно, правильно, — соглашается Аглая. — Я бы тоже деду хотела сказать сама...

— Стоп! Стоп-стоп... - разворачиваюсь к ней. — Деду мы вообще ничего не скажем, — шепчу ей в губы.

— Почему?.. — доверчиво шепчет в ответ.

— Я боюсь, что он тебя тогда со мной не отпустит. Убедить его я не смогу, а воевать с ним я не хочу. Это... "непорядочно", — использую ее термин, — в наших "весовых". Ну и мы же не хотим, чтобы он переживал за тебя? Это я знаю, что я тебя не обижу, а он — нет.

— Мм... ладно, — растерянно соглашается.

Мне не нравится ее нерешительность. Аглая от меня не пищит от восторга. А я привык, чтобы пищали! И иногда я из-за этого напрягаясь.

Но каждый раз, переварив, убеждаю себя, что это потому, что я здесь как дельфин на дереве. А вот когда она нырнет со мной в океан, то есть, в город, то... будет пищать как положено! Ну или хотя бы смотреть на меня глазами полными восторга, как на Макса с Соней.

— Ты хочешь со мной уехать? — заглядываю ей в глаза.

Сердце болезненно стучит. На самом деле я хочу у нее спрашивать другое — "Ты любишь меня?". Но это так глупо...

— Хочу... - беззвучно.

В деревне редкие, проходящие мимо люди смотрят на меня так, словно я голый. И по нескольку раз оглядываются. Некоторые подозрительно здороваются с Аглаей.

— Плохая была идея, — вздыхает она.

— А что вообще происходит?

Смотрю недовольно в глаза очередному проходящему мимо мужику.

— Они видят, что ты чужой. У нас так не одеваются. Да и в лицо здесь все друг друга знают. Тут, может, тысяча жителей всего... Чужие — редкость.

— Ясно.

Центр деревни — обветшалый клуб, с выцвевшими совдеповскими лозунгами, несколько столов с крышами, которые Аглая называет Ярмаркой и старенькая междугородняя остановка. С торца клуба вывеска "Мини-маркет". С другого торца "Почта".

— Н-да... - вдыхаю я. — Что-то как-то невесело здесь.

— Кто может, уезжают...

Местный минимаркет здесь тоже из прошлого века. Причём, я в этом веке и не жил никогда. Я его только в фильмах суровых режиссёров видел.

Я в недоумении брожу взглядом по полкам, понимая, что во-первых, здесь все несъедобно, а то, что есть не предполагается, такая отстойная "Маньчжурия", что стрёмно даже в руки брать.

Аглая здоровается с продавцом, просит записать на них с дедом в долг несколько покупок. Так как не взяла с собой деньги.

Грузная женщина достаёт потертую тетрадь и от руки пишет в неё "Крапивины — 1230р." А потом дату. Аглая расписывается.

— До конца месяца занеси.

— Конечно... - кивает Аглая.

Кручу в пальцах карту, глядя на сигареты. Я такие марки даже в глаза не видел. Но табак он и есть табак, да? Попросить у Аглаи как-то язык не поворачивается. Расплачусь картой — родители меня порешат, даже если это не выстрелит. Просто за несознательность.

Блять...

— Так! А у вас можно по куару расплатиться? Или на счёт вам перевести?

— На счёт — можно, — достаёт картонку с криво написанным от руки номером.

Сюр!

— Минуту.

Выхожу с этой картонкой, звоню не Максу, а его Мелании.

— Привет, узнала?

— Оу! Конечно!

— Давай без имён, хорошо? — усмехаюсь я.

— Поняла. М-м-мужа позвать?

— Нет. Привет передать. Как он?

— Хорошо. Его самого первого отпустили. Как ты?

— У меня хорошо все. Скоро вернусь, как утихнет.

— Почти всех уже отпустили.

— Лан, мне нужны деньги. Картой не могу платить.

— Сколько? Куда?

— Ну пусть будет сотка. Номер сейчас скину.

Возвращаюсь в магазин. Продавщица упирается, что деньги не обналичивает, и отказывается мне отдать разницу налом. Возмущаясь, что у неё такой выручки "сроду не бывает". На карту Аглаи тоже отказывается переводить, боясь какого-то мошенничества, окотором пишут в сетях. И никак ее не убедить!

— Берите товаром!

— Да что тут брать-то?! — закатываю глаза. — Аглая, тебе что-нибудь ещё нужно?

— Мм... А на сколько?

— Сто штук.

Закашливается, распахивая глаза. Испуганно пожимает плечами.

— Ладно, короче, — забираю блок сигарет и по баночке колы из холодоса. — Открывайте свою тетрадку и пишите кредитный счёт Крапивиным на остатки суммы.

Прихватываю дешевенькие оливки, пару шоколадок, чипсы, пломбир.

Я это все вообще-то не ем. Но больше реально нечего!

Скидываю все в пакет.

Открываю для Аглаи дверь. Вручаю ей мороженое.

Кусая губы, молча выходит. Лицо горит.

— Что-то не так?

— Она сейчас Николаю Семёновичу позвонит.

— Кто это?

— Участковый.

— Аа... А зачем она ему позвонит? Вроде бы не украли ничего. Наоборот.

— Здесь такие деньги это... что-то сродни "ограбил банк".

— Сотка?! Пф... Я в день иногда больше трачу.

— Ян... - с осуждением.

— Ладно, ладно... Ну позвонит и что?

— Не знаю. Пойдём быстрее домой.

Облизываю периодически ее мороженое. Не потому что хочу его. А потому что хочу ее рот...

Но далеко отойти мы не успеваем. Сзади слышен звук мотоцикла. Мент?

Я же тебя закопаю, идиот, одним звонком!

Разворачиваемся.

Аглая сжимает мою руку, пытаясь сделать шаг вперёд и встать между мной и подъезжающим ментом.

— Вот что ты сейчас делаешь? — дергаю за руку назад.

— Я его попрошу... - шепчет.

— Ну сейчас, ага!

Мент глушит движок.

— Ну вот и свиделись! — довольно. — Тут уж моя территория. Все по закону. Документики предъявите.

— Нет у меня с собой, — зло ухмыляюсь я.

— Проедемте в участок. Задерживаю до выяснения личности. Или желаете сопротивляться? — отстегивает вальяжно кнопку кобуры.

— Неа... не желаем. Но на это я не сяду, — киваю на его "велосипед".

— А чо так?

— Боюсь, развалится. Техосмотр предъявите. Иначе, это покушение на мою ценную жизнь.

— Слышь... - достаёт ствол. — Ты попутал, пацан? Вперед! Я тебя ногами до участка провожу. А будешь выебываться всажу в задницу резину. Все по закону!

Отдаю Аглае пакет.

— Иди домой. Я приду позже.

— Вперед! — кивает мне на дорогу в другом направлении. — Прогуляемся.

— Николай Семёнович! — догоняет нас Аглая. — Отпустите его пожалуйста… Я вас очень прошу.

— А что мне за это будет? — сально.

— Иди домой! — рычу в ярости на Аглаю.

Еще не хватало, чтобы она перед этим быдлом унижалась.

— Иди. Домой.

Чуть спокойнее повторяю я.

— Не надо меня спасать. Поняла?

Испуганно кивает.

Здесь я и сам умею…

Со сжатым в ком желудком и горящим от страха лицом, я смотрю вслед уходящему Яну.

Нет, я не столько боюсь, что участковый сделает с ним сам что-то страшное. Вроде как не за что особенно, сколько боюсь, что он отдаст его тем, кто сделает. Они существуют и ищут. Иначе, Светлана Александровна не попросила бы спрятать Яна.

А участковый его сейчас запрет. У него в участке есть комната с решёткой вместо двери. Там отсиживаются наши местные, если перепьют и буянят. Никаких преступлений кроме пьяной бутывухи и мелкого воровства у нас не бывает.

Я не могу позволить, чтобы Яна забрали какие-то люди. Он под моей ответственностью. Да и один Бог знает, что они могут с ним сделать. Как я могу его не спасать?!

Хмурясь смотрю на мрачное небо. Дождь собирается...

Перевожу взгляд на мотоцикл Николая, думая, как вывести его из строя. Чтобы было неповадно за нами бегать.

Отдаю собаке подтаявшее мороженое и решительно приступаю к делу.

Достаю из пакета две баночки колы и рафинад, который взяла для деда. Он с детства любит с ним чай пить, вместо конфет.

Оглянувшись, откручиваю бак и выливаю колу туда, сдабриваю сахаром. Далеко не уедет. Да и пока разберётся что к чему... Придётся ему всю топливную систему промывать. А то и двигатель менять.

Он этот мотоцикл шантажом отнял у своего соседа, деда Макара. Дедушка с горя и помер. И давно мне хотелось, чтобы мотоцикл этот сломался!

Поэтому, делаю я это с чистой совестью.

Прячу пакет, иду в участок. Он в центре села, в старом доме, за клубом. Заглядываю в открытое зарешеченное окно.

Ян стоит у решётки, сложив руки на груди. Николай сидит за компьютером. Ругаются, спорят.

— Что-что? Оскорбление сотрудника при исполнении? — надменно смеется Ян. — Да будет вам известно, что мои негативные суждения — это "мнение", а личное мнение в рамках законодательства не оспаривается. Предполагая о Вашей нетрадиционной ориентации, я не оскорбляю, а всего лишь выношу оценочное суждение. Негативный контекст этой ориентации придаете вы, а не я. А посему у меня не было намерения порочить вашу честь и достоинство. И мои адвокаты Вас разъебут, товарищ участковый. Суд пройдёт ярко и бесславно для вас!

Вот зачем он нарывается?! — закатываю я глаза.

— Не трынди, мажорчик. Не мешай работать.

Николай сидит за компом, что-то листает.

— Я же все равно найду, кто ты.

— Есть такая передача — "Поле чудес".

— Ну?

— И там есть сектор приз. Десять штук "и мы не открываем черный ящик".

— Хм... А может, мне больше заплатят, если я открою?

— Двадцать и дашь мне свой велосипед покататься.

— Ты охуел, мажор?

— Да-а-а... - издевательски. — С рождения. Ну ладно, с велосипедом можно и тридцать.

— Не знаю... Не знаю...

— Ну давай тогда оценим, что на другой чаше весов. Может, меня нет в твоей базе, и я просто стебусь от скуки. И продолжая искать ты просто пролетишь мимо бабок.

— А чо ты тогда тут делаешь? — пытливо.

— Каникулы... экстрим! Ну или ты найдёшь кто я, а тебя с должности пнут. Просто потому что я попрошу. М?

— Ролики настоящие у тебя? — оглядывает Яна Николай.

— Часы не отдам. Это подарок. Да и много для тебя Ролексов. Соглашайся на крайнее предложение.

— Не... посиди-ка пару суток. Там посмотрим.

— Три часа! Не больше. Согласно нашему закону.

— Сорок восемь! — пыхтит Николай.

— Только при решении уполномоченного лица...

— Я уполномоченное!

-...и при совершении правонарушения.

— Слышь... да я тебя тут сгною. Хоть год держать буду. Никто не найдёт. Преступление тебе любое впаяю. Думаешь, у меня тут висяков нет?

— Опрометчивая фантазия... Последний раз предлагаю. Дальше только разъёб.

— Телефон давай сюда.

— Возьми, попробуй, — дразнит его Ян.

Николай наводит на него ствол.

Ян поднимает телефон.

— Вы в прямом эфире, товарищ капитан. Улыбнитесь.

— Сучонок! Дай сюда!

— Возьми...- прячет телефон в карман. — Ну, вот. Сейчас, я нечаянно об решётку ударюсь, а ты завтра сядешь за превышение.

— Чего?? Я таковских видал и через себя кидал!

— Ну, попробуй...

— А я тебя отпущу! — вдруг переобувается он. — С миром. Только, тебя собачка съест. Сразу после. Ну или мишка, тут как повезёт. У нас тут и косточек не найдут... Но искать будем всем селом по округе! Это я тебе обещаю... Спасателей вызовем.

У Николая две огромные невменяемые собаки. Он их держит в вольере. И мне страшно... его соседка бабушка Маша, супруга деда Макара, рассказывала, что он ради развлечения к ним живых поросят запускает, и те разрывают... Я в душе не верю, что Николай на такое способен с человеком. Просто на словах грозят друг другу. И все равно страшно за Яна.

— А может, я сейчас по делам пойду. И кто-нибудь сигарету на крыльцо уронит. Старенькие оно, сухое. Сразу вспыхнет. Как тебе такой расклад, мажор? Или ты думаешь, что я не знаю, что не брат ты Крапивиной? Думаешь, все купить можно? Не всё... У меня тут тоже свои амбиции! — крутит пальцами.

Забирает со стола сигареты. Идет к выходу.

Убегаю, вставая за угол. Подглядываю.

Запирает дверь на навесной замок. Зло курит на деревянном крыльце. Затянувшись поглубже, демонстративно кидает на крыльцо сигарету.

У меня дыбом становятся волосы по всему телу. Боюсь пожаров... маленькая была, мы горели.

Посмотрев на нее и помедлив, тщательно раздавливает и растирает берцем.

Хватаясь за сердце, снова прячусь за угол, ложусь спиной на стену бревенчатого дома.

С ума они сошли?!

Что они делают??

Что за войнушка? Из-за чего?!

Николай, закрыв дверь на навесной замок уходит.

Он тут рядом живёт. Но сейчас идет в сторону мотоцикла.

Ну пусть-пусть... - мстительно прищуриваюсь я.

Сама бегу к его соседке. Она его не любит. И ни за что меня не выдаст. Да кто его вообще любит?

Стучу в окно. Прошу у нее доступ в гараж к деду Макару под предлогом взять пару инструментов для ремонта. У нее теперь все равно без дела стоят.

Забираю тонкую стальную выдергу.

Сердце истошно стучит. Я вот сначала замок сломаю ей, а потом кое-кому настучу!

Замок разломать не выходит. Но отрывается петля со старой двери. И он повисает.

Захожу в участок, держа эту выдергу наперевес.

— Аглая?! — распахивает глаза Ян.

— Убери руки от решётки.

Вставив между дверью и запором, выламываю замок из косяка.

— Побежали! — хватаю шокированного Яна за руку.

Сдавленно тихо смеется.

— Статья триста тринадцатая, Крапивина! Организация побега из курятника. Если деяние совершенно группой лиц по предварительному сговору или организованной группой, то наказывается принудительными работами на срок до пяти лет либо лишением свободы на тот же срок.

— А мы не договаривались! — испуганно тяну его к выходу. — Ну, быстрей!

— Вот ты отмороженная! — хохочет.

Тяну его в самые заброшенные переулки. Чтобы не встретить никого лишнего. Перехожу на бег. Колотится все... я никогда не нарушала закон!

Мы бежим до окраины деревни.

Влетаем в чей-то яблочный сад. Падаем спинами на стог сена под навесом.

Тяжело дышим.

— Первый раз в жизни от ментов убегаю, — фыркает Ян. — Чего мы побежали- то? Дорога одна, все равно догонит на своем велосипеде.

— Не догонит. Я его сломала.

— Ну ты даёшь!

— Это все ты виноват! — ругаю его. — Сказала же — подожди! Не ходи со мной! Поедешь теперь на кордон, к лосю!

— Я виноват, я сам разрулю! — злится. — Я же сказал тебе — иди домой, — ругает в ответ меня Ян.

Молча кусаю губы.

— Я уже кому надо все скинул. Сейчас ему по башне настучат сверху.

— Я же не знала...

— Зачем ты подставляешься??

— Напугалась за тебя... - опускаю взгляд.

Ловит мое лицо в ладони. Поднимает, заглядывая в глаза.

Замолчи, пожалуйста! Не надо меня отчитывать!

Но он ничего и не говорит. Прижимается просто к моему лицу своим и ласкается.

Отрывается от моего лица.

— Никогда из-за мужиков не подставляйся. Мы того не стоим. Поняла?

Сглатываю ком в горле.

— И даже если стоим, все равно не стоим. Всегда береги себя. Всегда выбирай себя. Это я за тебя рвать должен, а не ты за меня.

От его заботливых слов тепло…

Гладит по волосам, прижимая к себе. Целует в висок.

С неба обрушивается дождь.

Ян снимает пиджак, бросает на сено. Сидим рядом, молча смотрим, он — на дождь, я — на его идеальный профиль. Красивый, аж в груди сводит. И мне кажется, он того стоит... Не потому что красивый. Просто мое сердце в это верит.

Аглая, сначала проникновенно смотрит на меня. А потом... потом... отворачивается и молчит, задумчиво глядя на дождь. На пасущихся чуть дальше под дождем лошадей у старенького дома.

Это делает меня тревожным параноиком.

Что не так?

Я опять что-то не то сказал?

Или она что-то не то услышала?

Что она там себе думает своим прошловековым мозгом. А самое главное — что надумает?!

Аглая, как пациент Кащенко — непредсказуема в своих порывах, выводах, решениях. Это, блять, нелегко. Аглая мало говорит, и много варит в себе. Я хочу залезть ей в голову. Там много всего. Но она не делится.

— О чем думаешь?

— О тебе… — выдыхает.

— Что ты обо мне думаешь?

— Что ты меня ранишь.

— Нет.

Я всех вокруг порву скорее, но не тебя.

— Чего мы в тишине сидим? — пытаюсь, включить ее я.

Тыкаю какой-то плейлист на загруженный странице Макса.

И снова играет "Колыбельная Беллы". Клавиши звучат нежно...

Саунд: Bahh Tee — Сумерки

— Тебе понравился Макс? — поднимаю на нее взгляд.

— Мне понравилось, как твой брат смотрел на дочку.

— Ладно... живи, тогда, — улыбаюсь, поджимая губы.

Мелодия вдруг неожиданно разбавляется репчиком.

— "...И может я не сильный как он, не столь красивый, но я же отдал тебе свое сердце... носи его... возле своего...".

Сжимаю ее кисть, лежащую рядом.

Встретившись взглядами на мгновение, улыбаемся, прячем улыбки.

В груди порхает.

Поднимаюсь.

— Иди сюда, — тяну вверх.

Подхватывая за талию, втягиваю в ленивый медленный танец.

Да, Максу больше идет фортепиано, а мне — рэпчик!

— "Давай представим... будто мы попали в сказку...", — подпеваю ей в губы.

Тремся носами, плавясь от нежности. И первый раз она целует меня сама. Мягко, едва касаясь губ. Но сама...

Подхватывая за талию, кружу ее от эйфории!

— Давай, лошадей угоним?! Все равно до ночи зарядил. Смотри небо какое... - шепчу ей.

— Давай... до бон доедем и отпустим.

Они сами вернутся сюда. Только надо хозяевам сказать.

— Ты их знаешь?

— Немного.

Надеваю на нее пиджак и тяну под дождь.

— У тебя есть наличка? Заплатить им.

— Зачем? — удивленно.

— Ну... это услуга. Она должна быть оплачена. Я сейчас поговорю.

— Нет-нет. Я сама!

Аглая стучит в окно, потом говорит с женщиной. Женщина запускает нас во двор под навес.

Потом она уходит в дом, приводит мужа. И он довозит нас до бон на старенькой Волге, обламывая нам приключение с угоном. Но так даже лучше.

— Вот это у вас раритет! — разглядываю машину изнутри.

— Да ну! Молодая ещё, — машет он рукой. — И двадцати лет нету. Аглая вот, недавно движок мне с дедом перебрали. Летает опять как ласточка.

Скашиваю на Аглаю взгляд, все еще никак не привыкну к ее неожиданным скиллам.

Ласточка рычит как медведь!

Выходим возле реки.

Боны скрыты под водой, и их видно тоолько по завихрениям воды. Течение ускорилось раз в десять и ощутимо бьет по ногам, мешая идти. А еще очень скользко!

Держимся крепко за руки. Аглая идет по памяти, тянет меня к себе ближе, чтобы не сорвался в воду.

Мне кажется, я столько не отхватывал новых ощущений за один день никогда в жизни!

Моя жизнь безопасна и предсказуема. Всё приключения носят околоклубный сексуальный характер. Изредка — путешествия в безопасные туристические места. Из сомнительного, пожалуй, только стритрейсинг и спарринги. И несколько прыжков с парашюта, которые мне категорически запретил дед, когда узнал. "Этот риск не обоснован". За гонки тоже отхватывал несколько раз. Теперь шифруюсь качественнее, чтобы на камерах не было видно лица. У меня шикарная маска! Я гоняю под псевдонимом.

Торможу посреди реки. Поднимаю лицо вверх. Закрываю глаза. Время словно замирает. Капли бьют по лицу. Я чувствую... счастье. Ничем не обоснованное яркое счастье. Я чувствую себя глупым и нелепым. Но это не парит...

— Ян!

— Что? — ловлю ее лицо в ладони, приближая свое.

— Ты чего остановился?

— Я просто...

...люблю тебя!

Но сказать я не успеваю, вскрикнув, Аглая дергается, пытаясь, оттащить меня в сторону.

На нас несётся большое бревно качаясь на воде!

Испугавшись, что ей сейчас долбанет по ногам, дергаю ее в сторону и мы срывается с бон в воду.

Наши руки теряют друг друга.

— Аглая! — выныриваю, замечая только, как она ныряет под бревно, несущееся прямо ей в голову.

У меня на мгновение останавливается сердце от ужаса! Время растягивается...

Я глохну, не слыша ничего кроме грохота пульса.

Нет! Нет! Нет!!!

— Аглая! — срываюсь я с места в ее сторону, уворачиваясь тоже от бревна.

Но через мгновение она выныривает. И ищет меня испуганным взглядом.

Мы вылезаем на берег, крепко хватая друг друга за руки.

Не... нет! Она не будет здесь жить. Она будет жить в моем безопасном мире. Это все прикольно, но... нет. Мы каждый день "чуть было не умерли"! А иногда и не один раз. И это — "необоснованные риски!"

Добредаем до ближайшего стога на лугу. Падаем, слегка закапываясь в солому. От сена парит горячим.

— Иди ко мне... - стискиваю ее.

Вжимаюсь губами в висок.

Ее мокрые ресницы медленно порхают.

Мои губы сами отыскивают ее губы. Становится очень горячо, мокро... И сено сейчас вспыхнет! Эмоции пульсируют в груди. Как останавливаться?.. Опять останавливаться??.. Я не могу больше... Я не могу вспомнить зачем.

Саунд: Хolidayboy — Я не буду твоим другом

Ян смотрит мне в глаза, нависая сверху. У него такой пьяный горячий взгляд... Я вся в мурашках... Загипнотизированно смотрю ему в глаза, теряя связь с реальностью. Он сейчас... другой. Я его чувствую. Без всего этого колющего меня налёта бывалости и крутизны. Это просто... он и просто я.

— Ты доверяешь мне?

Завороженно моргаю ему "да".

Закрывая глаза, он медленно ведёт губами по моей коже, обжигает ее неровным дыханием, заставляя меня выгибаться навстречу этому ощущению.

— Аглая... - выдыхает мне мучительно в шею, словно просит о чем-то.

Расслабленно плыву в вязком удовольствии от его медленных влажных губ. В голове пустота...

Мои губы распахиваются, глаза закрываются. Его пальцы медленно скользят вверх по моему бедру.

Глубинной женской интуицией я понимаю чем сейчас все это закончится. Совсем не так как до этого.

Я не спрашиваю себя — хочу ли я этого. Я просто в подчинении у этого ощущения. Он меня заразил своим опьянением! И мы задыхаясь, касаемся губами. И не растворяться сейчас друг в друге — мучение!

Мы эмоционально где-то сейчас в "одном месте", он так проникновенен и нежен. Наши пальцы встречаются, мы сжимаем кисть в замок. И меня почти не смущает происходящее.

Ощущаю как смещает мои трусики...

Панически дергаюсь, чувствуя обжигающее прикосновение к себе "там", распахиваю глаза. Горло перехватывает от горячей волны идущей по телу.

Встречаюсь с ним взглядом. Тяжелым, горячим, остекленевшим и невменяемым...

И снова попадаю в плен, не в силах его остановить. Чувствую, как испуганно колотится мой пульс по всему телу. Мой взгляд теряет фокус, когда я пытаюсь прислушаться к телу.

Там так скользко и горячо... и он такой твёрдый... И так откровенно плавно двигается... Меня захлестывает опять чувством стыда. Всего на мгновение.

— Я люблю тебя... - шепчет он мне.

И меня словно рывком уносит совсем в другое. В груди расцветает и словно открывается.

— Если хочешь... я остановлюсь, — шепчет мне в губы.

— Мм... - выдыхаю мучительно. — Я боюсь... - признаюсь я.

— И я... - хрипло.

Облизывает подрагивающие губы. Они дергаются в короткой нервной усмешке. Но глаза не смеются.

— Чего?.. — дрожит мой голос, а бедра рефлекторно пытаются сжаться.

Но его тело не позволяет.

— Что тебе не понравится...

Зажмуриваясь, прижимаюсь к нему лицом.

И тут же в шоке распахиваю рот и глаза от ощущения давления.

Рывок!..

— А-а-а!.. - вскрикиваю.

Задыхаясь, Ян глубоко впивается в мои губы.

Паника отпускает. Не так и страшно... и уже почти не больно.

Нервно улыбаюсь, пытаясь глубже вдохнуть между поцелуями.

— Все хорошо? — шепчет мне.

Я не знаю... А как должно быть?!

Моя голова опять пустая...

С нетерпеливым шипением вдавливается в меня глубже, гася наши стоны поцелуем. Мне кажется, он таким огромным... ощущения невыносимыми! Кипяток в моём теле — невозможным.

Не контролируя свои реакции от шока, кусаю его в ответ на поцелуй.

И слепо распахиваю глаза на каждый его толчок внутрь...

Хватит-хватит-хватит... - хочется просить мне пощады. Но я не могу. Я словно не имею права тормозить наши тела.

Врезаюсь в его плечи пальцами, сжимая.

— Ч-ч-ч... - дрожит его шепот.

Отводит мои руки наверх, сжимая наши кисти в замок. И ускоряется, заставляя меня громко неровно дышать.

— М-м-м... м... м!..

Обмирая от его стонов, чувствую, как поднимаются мои бедра ему навстречу.

Мы задыхаемся...

С рычанием резко выходит из меня. И его тело судорожно сокращается.

И я еще сильнее шокируюсь от происходящего.

Замирает. И снова становится нежным. Едва ощутимо скользя по моим губам.

Несмело веду пальцами по его волосам.

— Да... - кивает он, закрывая глаза и ловя ощущения.

Обнимая, переворачивает нас на бок.

Божечки... только не надо никаких вопросов — типа понравилось ли. Я не знаю что отвечать. Честно! Понятия не имею — понравилось ли.

— Иди ко мне, я тебя поглажу... - поднимается его ладонь по бедру.

Отрицательно умоляюще мычу, сжимая бедра, и перехватывая его руку.

Хватит шоков!

— Почему?..

— Не надо... пожалуйста, — прячу взгляд, закрывая глаза.

— Надо... - целует в мочку, уговаривая. — Тебе должно быть тоже хорошо.

— Нет... пожалуйста... - уворачиваюсь я. — Не хочу так. Мне так не хорошо.

Потому что когда он... "не включен" в происходящее, а просто вот... Смущения гораздо больше, чем удовольствия! И я не хочу.

Я просто хочу, чтобы он меня обнимал.

С разочарованным стоном сползает лицом мне на живот. Обнимает за талию. Сжимает.

Я испуганно не дышу.

— Ян... - касаюсь его волос.

— М?

— Я тебя... обидела?

— Нет.

А я чувствую, что — да. Я не совсем понимаю чем именно. Моё сердце снова тревожно разгоняется.

— Извини... - лепечу я, сжимаясь.

— Нет... ты — меня.

— За что?

— За то, что... поторопился.

В груди сжимается. Почему он так сказал? Но спросить я не могу.

Прикасается к моим пальцам. Рисует медленно по ладони. Поцелуй в запястье. Прижимает ладонь к своей щеке. На ощупь обвожу пальцами его бровь, скулу, нижнюю губу.

Поднимается на колени, поправляет одежду.

Расстроен... Брови нахмурены.

Мне очень больно в груди из-за этого. И неловко лежать перед ним на спине.

Напрягая пресс, сажусь, обнимаю себя за колени.

Он садится сзади, притягивая меня к себе между бёдер. Обнимает. Наконец-то...

Мне становится чуть легче дышать. Но болезненная тревога в груди не отпускает. Мне кажется, на этом все между нами сейчас растворится... ему не понравилось заниматься со мной любовью? Я все испортила?

— Если ты хочешь... - разворачиваюсь в его руках.

А-а-а! Как про это люди разговаривают?! У меня кровь от смущения сейчас закипит. Лицо полыхает.

— Ты можешь делать так... как хочешь, — кусаю губы.

— Нет... - поцелуй в плечо. — Не хочу "делать то, что хочу".

— А чего хочешь?..

— Чтобы ты это забыла хочу, — усмешка. — И все переиграть. Но так не бывает.

Засовывает в рот соломинку, зло грызет её.

Зависаю в неопределённости. Почему забыть? Я не хочу ничего забывать...

Дождь чуть стихает, смеркается. Мы идём домой. Ян ведёт меня за руку. Молчит. Поглажимает мою кисть пальцем.

Заметив издали деда в дождевике и с фонарем, я вытягиваю от греха свою руку из кисти Яна. Оборачивается, с вопросом ловя мой взгляд.

— Дед там... Ищет нас, наверное.

— М.

А я ему не сказала, что люблю его... Может, он поэтому расстроился?!

— Ян, — опуская взгляд, прикасаюсь пальцами к его сердцу, ища там отзыв. — Я тебя лю...

Неожиданно закрывает мне рот ладонью. Пренебрежительно морщась, отрицательно качает головой. Уголок губ дергается в усмешке.

— Сегодня — не за что. Пойдём домой…

Я не разговариваю, когда у меня нет настроения разговаривать.

И сейчас его нет.

Поэтому перед дедом опять оправдывается Аглая.

Наивно сдает деду всю историю с участковым. И как загремели с бон. Умалчивает только о главном.

— Дать бы вам ума с заднего двора! — намекает дед на ремень. — Но одна уже взрослая девка, а второй бестолочь балованная.

Я такой, да.

— Ты во сколько годков взрослеть собрался, м? — ядовито колет меня.

— Вот, прямо сегодня, — бросаю недовольно, снимая мокрые вещи.

— Аглая — в баню! Грейся там. Застудишься, правнуков не свижу. И не сиди долго. Этого, вон, тоже надо...

— Не надо. Я в душ схожу.

— Холодная там!

— Переживу. Чай можно?

— Делай! — уходит дед за Аглаей, оставляя фонарь.

Душ остужает мои кипящие эмоции. Обмотавшись полотенцем выхожу.

Дед, хоть и фыркнул на мой "чай", но на стол накрывает.

— Поедешь завтра на кордон. Там надёжнее будет.

— Не хочу...

— А я у тебя спросил, чо ты хочешь? Ты бедокуришь, а внучку мою под монастырь подводишь. Хорошо это?

— Плохо.

— Зачем ты за ней пошёл?! Сидел бы дома. Дрова лучше поколол. Она женщина, а я старый уже. Помог бы. Доброе сделал. Нет, полетел!

— Я поколю. Завтра.

— Завтра... - недовольно. — Завтра увезу тебя. От греха.

Поздно. Нагрешили уже..

— Или — поздно? — Смотрит на меня сурово. — И напакостил уже?

Отрицательно качаю головой.

Не потому что не готов отвечать за то, что делаю. А потому что не хочу, чтобы он Аглаю стыдил, и выговаривал ей. Это наше с ней. И никому знать не надо. Сами мы разберёмся. Если захочет сказать — пусть сама скажет.

— Ну и нечего девчонку смущать. Отлипнуть не можешь.

— Не могу, — сжимаю челюсти.

— Чай, не слепой, заметил! — ставит передо мной кружку горячего чая.

— Спасибо.

— Нечего вам вместе делать. Не будет у нее с тобой счастья.

— Почему это?

Чувствую к деду агрессию за эти слова. Но пытаюсь, держать себя в руках.

— Аглая — моей породы. Ей на всю жизнь надо. Душа родная. А ты что? Покуражишься, отряхнешься и пойдёшь дальше письки сравнивать. Не благословлю.

— Хватит!

Не хочу с ним спорить! Тошно.

Он разносит меня еще сильнее. А мне и так хуево.

— Завтра к вечеру вода сойдёт, он тут как тут будет. Что я Светлане скажу? Поедешь…

"Завтрашний день" вдруг становится эфемерным. Пойдёт Аглая против деда за мной?

За статусом точно не пойдёт.

А за чем именно пойдёт?

Сделав пару глотков и не притронувшись к еде, ухожу на кровать.

И в первый раз бесит отсутствие изоляции. И невозможность закрыть дверь. Это не комната! Закуток какой- то...

Каждое слово, наверное, слышно, каждый шорох!

Между нашими кроватями расправлена ширма.

Отлично. Всё пытается нас разделить!

Падаю навзничь на кровать, слушая скрип успокаивающейся сетки.

Что делают такие подонки как я, когда девочкам не заходит секс? Все просто, идут дальше не оглядываясь. Девочки это знают. И им всегда "нравится", они о-о-очень стараются.

Это не версия Аглаи. Не то, чтобы я этого не понимал. Конечно, понимал!

И поэтому совсем не планировал делать это сейчас и так.

Но херня не в том, что у нас вышло "сейчас и так". Все было хорошо. Кроме одного: она вообще не готова к сексу. И до меня, оглушенного адреналином, желанием и чувствами дошло это только тогда, когда она согласилась на секс, но отказалась от удовольствия. Она вообще еще пока вне всей этой истории!

В ее прекрасной головке с мозгами из прошлого века она на стадии... какой? Возможно, целования рук!

Такой вот пиздец.

И не поторопи я ее, может быть, через какое-то время, я бы ее соблазнил этим. Я ведь не против "целования рук". А сейчас... сейчас она просто уступила. И — да, я в себе разочарован, что поплыл настолько, что ни черта не понял и не чувствовал про нее.

И все испортил нам.

И мне хочется по привычке забить и идти дальше. Подонки ничего не исправляют. Им пох... Девочек много! Проще начать новую историю, чем исправлять несовершенства в старой.

Могу ли я пойти дальше, не оглядываясь?

Нет...

А она — да. Я чувствую, что — да. Вот эта вся неловкость... она ее сейчас переварит и... и...

Я вспоминаю свои чувства, когда что-то не по моему и не по кайфу. Разочарование. Потом — легкое отвращение. И... дистанция.

И я чувствовал эту, блять, дистанцию, когда она сбежала после того, как я залез ей в трусики первый раз. И пыталась слинять в свой монастырь, вместо того, чтобы вернуться домой ко мне. А потом, когда я догнал ее, выслушал, что ей не понравилось!

Да просто ты не распробовала, детка! Я же, блять, ахуенен. Как можно меня не хотеть?

Но... где она сейчас? Возможно, все также где-то на стадии отвращения.

Ведь это только в порнушке, если барышне вместо целования рук засунуть член, то она пиздец как обрадуется и в свой первый кончит сквиртом пять раз.

И сейчас когда токсикоз и недотрах не отключают мои мозги, я прекрасно это понимаю. Ну и дистанции все еще нет, просто потому что Аглая не "подонок", и наших похуистических алгоритмов не знает.

И мне хуёво. Я не умею с этим ничего делать. И Аглая не будет "стараться" только потому что я — Аксёнов.

Закрываю глаза.

Саунд: XOLIDAYBOY — АМЕРИКА

А завтра, я уеду на какой-то там кордон и нас начнёт разносить друг от друга со световой скоростью. Дед ей еще раздаст своего ценного невысокого мнения обо мне и кроме неловкости и разочарования у нее ничего не останется.

Ну и всё! Ну и нахуй... - психую я, пытаясь вырубиться.

Аглая тихо крадётся в темноте в кровать. Внутри моей грудной клетки все натягивается. Словно там сотня крючков, а нити от них привязаны к ней. Ужасно мучительно! И всё же... ни за что от этих чувств не откажешься.

Дыхание тут же сбивается от удушья. Я не хочу так... Бывает иначе?

Стараясь не шуметь, Аглая садится на кровать. Слышу, как расчесывает волосы.

Внутри меня звенит.

Я хочу поговорить. Но я не умею ни о чем таком разговаривать.

О сексе — пожалуйста! А о "таких" вещах нет.

И вспоминаю я сейчас почему-то Макса. Брата. Почему? Наверное, потому что первый херовый секс грохнул ему первую любовь?

Не! Мою не грохнет! — решаю я.

Ну чо лежим-то? Иди... "целуй руки", отматывай куда-нибудь в ее скорости. И... заново потом! "Завтра" у тебя нет.

От этой мысли ломает. Но от альтернативы ломает сильнее.

Сейчас будет премьера, Аксёнов. Давай, не облажайся хоть на этой!

Морщась на скрип, встаю с кровати, сдвигаю ширму.

— Чего вошкаешься? — сурово спрашивает дед.

— Пить хочу. Жарко.

Подхожу к столу, допиваю свой чай.

— Сейчас я тебя быстро переложу на свое место.

— Дед... - вздыхаю. — Ну, хватит.

— Спи.

— Ок.

Возвращаюсь к нам в комнату, открываю окно. Дождь закончился... Луна полная. Облака плавают.

Сажусь на кровать и встаю тут же, чтобы усыпить бдительность нашего стража положенным скрипом.

На кровать к Аглае не сесть, это будет слышно. Наши кровати скрипят по-разному.

Сажусь перед ней на колени.

Она замирает, и чувствую, как напрягается, сжимая бедра.

Целую в голую коленку. Чуть касаясь веду по икрам ладонями вверх, останавливаясь на линии шортиков. Ловлю ее руки.

Вот, видишь, я буду целовать...

Прижимаюсь губами к ладошке, пахнущей травами. Глубоко вдыхаю.

И чувствую, как она расслабляется. И меня тоже немного отпускает.

В эмоциях бесшумно зацеловываю тонкие пальцы.

В порыве, обнимаю за талию, ложусь щекой на ее бедра.

Она водит расчёской по моим волосам. Кайф...

Поднимаюсь, тяну Аглаю за руку. Показываю — "тихо", прикладывая палец к губам.

Сажусь на окно, свесив ноги наружу. Хлопаю по подоконнику, приглашая сесть рядом. Помогаю. Сплетаю наши кисти, сжимая.

Она кладёт мне голову на плечо. Глажу её роскошную копну влажных волос.

Мы пялимся на огромную луну и яркие звезды, которые иногда обнажают облака.

— Это что такое?! — обламывает нас дед.

Недовольно цокаю.

— Мы просто сидим.

— В городе своем сиди! Аглая!.. - строго.

Аглая быстро смывается под одеяло. И я...

Дед ставит ширму на место.

Ладно... Премьера была. И она не провалилась! Аксёнов честно исправлял содеянное.

Веду пальцами по ширме, ощущая через натянутую ткань ее пальчики с той стороны.

И мы так рисуем с разных сторон, ловя друг друга. Пишу ей:

"Я люблю тебя".

Вырубаюсь...

Сегодня за окном пасмурно, но дождя больше нет. Свет вырубило. Мы сидим за столом у окна напротив друг друга.

Дед — у другого окна чинит свои снасти, периодически поглядывая на нас.

Стыдно смотреть на Яна при нем.

Я так и не могу понять, как относиться к произошедшему. С одной стороны мне хочется прикосновений и нежностей Яна, а с другой... Страшно оставаться с ним наедине, я еще не полностью приняла новую реальность. И не готова к ее развитию.

Я учу английский, Ян помогает.

Самое сложное у меня — это произношение. Слова можно выучить, а произношение...

Все его попытки говорить со мной "свободно" провалились. И Эрик и Ян — оба говорят, что я учу английский, на котором давно нигде не говорят.

Это очень печально. Столько сил потрачено!

И Ян пытается говорить со мной медленно и внятно, на "дремучем" английском.

— I don't want you to have contact with Eric, — смотрит мне в глаза.

— Это где? — вожу пальцем по строкам текста в поиске фразы.

— Аглая...

Поднимаю растерянно взгляд.

— Это здесь, — показывает пальцем на свой лоб. — I don't want...

— "Я не хочу"...

Положительно моргает.

— You to have contact...

— "Ты имеешь контакт"?

— With Eric.

— C Эрик...ом?

Положительно кивает.

— Почему?

— На английском.

— Why?

— I'm jealous.

Пожимаю плечами. Не понимаю.

— I want... you to be only... mine.

— Я хочу... ты... быть... только... моей? — жалобно смотрю на него.

Крутит пальцами.

— В целом, да.

— We… с Эриком… just friends.

— "We're..." — исправляет.

Покусывает губу, пытливо разглядывая меня.

— Did he see your face?

— Видел мое лицо?

Кивает.

— Yes, of course. Via video link.

Утомлённо закрывает глаза.

— How long ago?

— Какая разница когда?

— Есть разница.

— Недавно...

Бросает взгляд на деда.

— Did he ask you out?

— Did he ask... - хмурюсь, пытаясь перевести.

Пишет на моем учебнике:

"Он приглашал тебя встретиться?"

— Ян...

Пишу в тетрадке:

"Ты прочитал все наши переписки!!"

Тянет тетрадь к себе.

"Но ведь были еще и видео-разговоры!!"

— Перестань, пожалуйста, — шепчу.

— Yes or no?!

— Yes... - признаюсь я. — Из вежливости.

— Ну да! — цинично и зло ухмыляясь. — Мы все очень вежливые.

— Эрик не такой... - шевелю беззвучно губами.

— Не такой как я?! — поднимаются брови Яна.

Мне кажется, меня сейчас прожжет от его эмоций. Горло перехватывает от удушья.

Дотягиваюсь до его кисти, примиряюще сжимаю. Резко выдергивает.

Сверлит меня взглядом, ноздри подрагивают.

— Я хуевый, да? — тихо.

Зажмуриваюсь, от неожиданных резких слов.

— Не то, что Эрик, да?

— Хватит, пожалуйста! — выдыхаю шепотом.

Делает глубокий вдох и сам кладёт свою кисть на мою. Гладит большим пальцем по ладони.

— Давай дальше читай.

Опускаю взгляд в учебник.

— I live...

— Нет. — Смотрит мне в глаза. — Правильно "I love...".

— Ну как же... вот — live... - бормочу я.

— Love... Поверь мне. Так правильно. I love you.

— А... - доходит до меня.

Опускаю взгляд, кусая губы.

— Скажи.

— I... love... - замираю, слушая колотящееся сердце.

— Кого? — прищуривается недовольно. — Конкретнее, двоечница.

— You.

— How badly? — ухмыляется весело.

— Что?.. — улыбаюсь тоже.

В моей груди словно камертон, который реагирует на каждую его эмоцию. И вот он улыбается и мне тоже хочется... И совсем не хочется врезать ему за грубости мокрым полотенцем, как минуту назад.

Дед выходит за чем-то из дома.

Ян подаётся резко вперед, притягивая меня за шею.

Впивается в губы, горячо дыша.

Мои глаза закрываются, и внутри все вспыхивает, опускаясь вниз обжигающей волной, снова пугающей меня. Между бёдер чувствительно пульсирует, напоминая вчерашнее...

За мгновение до звука открывающейся двери, Ян падает обратно на стул.

Мы судорожно дышим. Опуская взгляды в учебник.

— Аглая, собирайся, к Петровне сходим, помочь надо.

Ян цокает, недовольно закатывая глаза.

— Сейчас... - встаю я.

Захожу в комнату, закрывая за собой ширму.

— Уроки свои возьми.

— Это еще зачем? — нарывается Ян.

— Там пусть сегодня останется.

— Еще чего!

— Ты мне тут еще покомандуй!

Переодевшись, выхожу из-за ширмы.

— Дед, ну правда, зачем?! Я тут от скуки сдохну. Ну что мы плохого-то делаем?! Уроки учим… — просит Ян.

— Не успеешь — от скуки. Дрова поколи. А я пока "Урал" подлатаю. А к ночи повезу тебя на кордон. Не надо тут Аглае больше одной оставаться, пока меня нет. У Петровны пусть будет. Нажил нам врагов...

Ян дергается, хмуря брови. Засовывает руки в карманы, вставая в агрессивную позу. Зависает так.

— Это ненадолго. Я обещаю.

— Много обещаешь, парень. Не дело для мужчины словами кидать.

— Я за них отвечу.

Пока дед не видит, глажу Яна ладонью по спине, успокаивая. Мне кажется, что дед к нему несправедлив и слишком строг.

Выхожу вперед деда во двор. Ян идет за мной. Оборачиваюсь на крыльце.

Ян ложится спиной на дверь, подпирая ее.

— Ты придёшь ко мне? — тянет за руку.

— Как?..

— Мы взрослые совершеннолетние люди. Мы можем делать все, что захотим.

— Эх... - вздыхаю, не чувствуя себя еще автономной.

— На часик... - шепчет в ухо.

Сжимаюсь машинально, понимая что значит этот часик.

— Не-нет... - ведёт пальцами, чуть касаясь по спине. — Не прикоснусь, клянусь.

Ты так уже говорил...

— Знаю, что говорил. Но, поверь мне, пожалуйста. Я больше не прикоснусь к тебе сам.

— Почему?..

Это слышать еще хуже, чем опасаться близости с ним.

Губы распахиваются, словно он собирается сказать "почему". Но он снова сжимает их.

Его пальцы нервно сдавливают мою кисть.

— Все будет хорошо. Я обещаю. Я буду очень тебя ждать.

Наши пальцы начинают нежно рисовать кружева друг по другу.

— Я вообще, нахрен не знаю... - хрипло, — как я буду без тебя. Я тебя час не вижу и...

Пару раз стукает кулаком себе сердцу.

— Хоть на стену лезь. Жесть... - смеется болезненно.

Прижимает мою ладонь к быстро и мощно стучащему сердцу.

— А это ты даже еще не ушла...

Дед сзади толкает дверь.

Я отлетаю от Яна. Он отходит от двери, выпуская деда.

Ну, конечно, я приду... как я могу к нему не прийти?!

— Ну где же ты? — маюсь во дворе, поглядывая на часы.

Ты же обещала!

Уже три часа прошло.

От нетерпения и возбуждения колбасит.

Ненароком вспоминаю Лидию, мать Макса. Она алкоголичка. Просекко, Периньон, Брют, Асти в ее бокале двадцать четыре на семь. Но в обществе она вынуждена держать лицо. Бабка Макса запрещает ей пригублять в обществе. Но как же ее колбасит, когда разливают или пьют другие!

И я сейчас чувствую себя именно так. Только мой Периньон — это Аглая. И мой бокал слишком долго уже пуст.

И я тоже пытаюсь держать лицо. Не перед обществом. Перед самим собой. Но если быть с собой честным... Внутри невыносимо крутит от ощущения тоски!

Единственное, чего мне хочется, затащить ее на необитаемый лакшери остров и без остановки...

нет, даже не трахать.

А любить-любить-любить!

Чтобы ей было хорошо. Чтобы ей хотелось этого также как и мне — не разлипаться.

Да, я знаю, что такая невыносимая потребность со временем должна чуть остыть. И это прекрасно! Потому что она — невыносимо мучительная. Я хочу чуть ровнее, спокойнее. Не так остро. Не так бесконтрольно. Не так болезненно.

Но сейчас — так.

А я хочу... как у Макса. Как у отца с мамой было когда-то, до того как всплыла его измена.

И скорей бы уже из этого водоворота выплыть на гладь.

Сколько это обычно длится??

Опять беру в руки топор.

Ты ее не тронешь...

Не тронешь...

Не тронешь ее!

Убеждаю себя, рисуя в фантазиях какие-то альтернативные способы удовлетворения моей нужды в ней.

На самом деле, просто обнять — это уже минус мучительность. Остальное — бонусы.

— Да короче! — психую.

Не поеду я ни на какой "кордон". Как-то же пережили Макс и Платоха этот пресс! Я просто приеду добровольно и дам показания. С хера ли вот это все?! Я сам — пострадавшая сторона. Не хочу я как мальчишка прятаться. Вывезу.

А мент... Мент идет нахрен. Еще от участковых я не бегал.

Втыкаю топор в пень.

Ищу на автомате телефон Аглаи, чтобы позвонить маме, что я возвращаюсь, но... я же его утопил вчера. Да и связи здесь нет.

— Черт.

Но где Аглая-то я знаю. Чего я тут торчу? Совсем меня заморочили. Как ребёнком управляют.

Подхожу к единственному старинному зеркалу с потертым серебром сзади. Дед утверждает, что это именно серебро.

Привожу себя в порядок, расчесывая чуть отросшие волосы мокрыми пальцами.

Наши девочки бы с ума сошли — жить без зеркала. Этот кусочек отражения их бы ни за что не удовлетворил. Я вижу себя только по плечи. А Аглая к нему иногда вовсе не подходит. И не знает какая красивая...

Я представляю, как изойдутся ядом девки, когда я введу ее в наш круг общения. Пиздец, как ей достанется... Но я не позволю, конечно.

Языки, этикет, стилист, психоаналитик... Это все — минимальный обязательный набор нашего круга. А мне, честно говоря, не хочется ее облагораживать. Мне нравится она такой, как есть. Но это нужно ей, а не мне.

Накидываю на дверь навесной замок. Здесь не запирают. А это просто показывает, что хозяев нет дома. А так — окна нараспашку.

— Здравствуй, сын.

— Мама?!

Мама стоит за частоколом с Соломоном. Как мы стояли, когда приехали.

— Как ты здесь?

— Я... - нервно провожу пятерней по волосам. — Отлично. А ты... чего приехала?

— В смысле? За тобой.

Очень сдержанно улыбнувшись, заходит во двор. Я бы даже сказал, вымучив из себя улыбку.

— А где Агуша? Дед?

— А-а-ам...

Как бы тебе объяснить, что дед Аглаю от меня увёл и не получить материнское проклятие на мою влюбленную тупую голову?

— По делам ушли.

— Светлана Александровна, я пойду к машине, — машет в сторону реки Соломон. — Надо подшаманить. Залило немного.

— Конечно. Мы придём скоро.

Забирает из его рук небольшую сумку.

— В смысле — скоро? А Аглаю дождаться? — хмурюсь я.

Мама отдает мне сумку. Грустно взъерошивает мне волосы.

— Переоденься. Совсем одичал здесь...

Не нравятся мне ее интонации. Вообще не понимаю, как мне с ней сейчас об Аглае говорить.

Возвращаемся в дом.

Захожу за ширму, переодеваюсь.

Вещи тонко пахнут знакомым кондиционером. И этот запах переворачивает вдруг внутри меня всё, мгновенно объясняя, что сейчас случится внезапное расставание с этим миром.

Мне становится не по себе. В груди щемит.

— Мама, мы же Аглаю дождёмся?

— Подождём... - вздыхает.

— А что-то случилось? — недовольно ворчу я. — Ты со мной так говоришь, будто я в чем-то виноват.

— Много чего случилось.

— Например? — настороженно уточняю я.

— Например, дед Одинцов в больнице.

— Что?! — вылетаю я, застегивая на ходу ширинку.

Фигура деда для меня мощна и незыблема.

— Что с дедом?

Обобщающе в воздухе перебирает пальцами.

— Сердце.

— Он в порядке?

— Ян...

— Он в себе? Врачи что говорят?

— В себе. Врачи — лечат. Он хочет тебя видеть. С генералом мы договорились о твоем добровольном сотрудничестве с органами. Можно возвращаться.

— Ясно...

Отодвинув штору, мама смотрит на наши кровати.

— Не обижал Аглаю? — строго.

— Я кстати об Аглае хотел... - гаснет мой голос вместе с тем, как темнеет лицо мамы.

— Что именно хотел?

Выдерживаю паузу, собираясь духом.

— Аглая с нами едет, — подрагивает мой голос. — Я ей... обещал.

Мама внимательно вглядывается мне в глаза.

— Ты же не трогал мою крестницу, правда? — прижимает ладонь к груди.

С надеждой смотрит мне в глаза.

Ну пиздец, поехали!

Чувствую, как кровь бросается в лицо.

— Мам...

— Нет! — заводится она. — Просто скажи — нет, а потом все остальное!

— Я... ничего такого... - отрицательно качаю головой.

— Какого — такого? — злится. — Ты что не можешь мне сказать — я не прикасался?!

Я ненавижу врать! Это просто уебищно роняет моё достоинство!

Но я и сказать не могу. Просто потому что, возможно, Аглая не захочет, чтобы мама знала.

Сглотнув, мама отворачивается.

Я слышу, как она дышит.

— Мам... мне нравится Аглая. Очень.

Стараюсь мягко сдаться я.

— Аглая тебе нравится?! Может кто-то еще?!

— Н-н-нет, — цежу я.

— А Алёна?! Уже не нравится?? — жестко.

— Какая еще Алёна?!

— Тимофеенко.

— Я не знаю такую.

— А она тебя знает. Она от тебя беременна.

— Чо?! — выплевываю зло. — Какая нахер, Алёна?! Ааа... Алёна.

Была Алёна.

Мама в ярости разворачивается.

— Я тебя попросила! — начинает кричать на меня. — Как мама попросила! По-человечески! Не трогать всего лишь одну единственную девочку на свете! Ты что не можешь ширинку закрытой две недели удержать?! — обиженно вздрагивает ее лицо.

— Да при чем тут это-то?!

— Тогда скажи, что не трогал!

Ммм... заставляю себя соврать сейчас. Но что-то не выходит. И я, стиснув челюсти, молчу.

— Возможно, от тебя девочка беременна. О чем ты думаешь?!

— Ну, прикинь, мам, такое бывает! — взрываюсь я. — Я никого не насиловал. Я — предохранялся! Но все равно, мля, иногда бывает! И что ты теперь предлагаешь?! Жениться??

— А ты?! Что ты предлагаешь?

— Я, мам, хороших девочек не трахаю. Извини за грубость! Поэтому, если она и беременна, то пусть идет на аборт. А я заплачу, сколько ей надо.

— Боже мой... - закрывает глаза ладонью. — В ней мой внук! Я должна отправить ее на аборт?!

— Немного здравого смысла, мама, пожалуйста. Я не собираюсь жениться на каждой, кто исхитрится от меня залететь. Не хочет аборт, значит, у меня будет ребёнок. Но не жена! Всё!

— Ты говоришь, как подонок.

— А я такой и есть, ясно?!

— Иди в машину к Соломону, — цедит зло.

— Я хочу дождаться Аглаю!

— Нет. Это я хочу дождаться Аглаю! Уходи!

— Нет. Ты не будешь с ней говорить без меня!

— Помолвка с Сашей разрывается? — прищуривается яростно.

— Нет! — рявкаю я. — Пока — нет.

Вот чо она?! Как я могу разорвать, когда дед в таком состоянии?!

— Тогда... вон отсюда! — дрожит и просаживается ее голос.

Ух!

Меня сносит от ее эмоций.

— Хорошо.

Мама выходит.

Я сам найду Аглаю. А если не найду. Потом приеду за ней.

Обшариваю раздраженно все в поисках ручки и листа. Но Аглая унесла свои тетрадки.

Достаю из печи еще горячий уголь. И, обжигая пальцы, размашисто пишу на белоснежной печи на английском, чтобы прочитала только она: "Я люблю тебя! Никого не слушай. Я приеду и заберу тебя. Ян."

Выхожу следом за мамой.

Не разговаривая, мы ждем ещё минут сорок. От напряжения разрывается в груди. Аглая все не идет.

— Надо ехать, дед ждёт. Может не дождаться, — тихо выдавливает из себя мама.

— Ладно...

Мы идём к реке, мимо дома Петровны.

Жду пока мама отойдёт подальше.

— Аглая! — кричу я.

Выходит Петровна.

— Так ушла она.

— Куда?

— А кто ж её знает. Не сказала. Молча убежала.

Мне хочется проораться.

Ладно. Ок. Я же приеду за ней. Я ей все написал!

Уезжаем.

Вместо того, чтобы бежать к Яну, иду в монастырь, несу сумку с вязаными детскими носочками. Петровна нарукодельничала. Для детдомовских. О внуках мечтает, но Бог ей не дал.

Открыв пакет, с любопытством разглядываю. Улыбаясь, сжимаю жёлтые носочки с глазками в виде утят. Ну до чего славные!

И я такие когда-нибудь своему ребёночка свяжу.

В груди тревожно дергается, напоминая мне о том, что я больше не невинна. А от секса вообще-то иногда случаются дети.

Мы не использовали этот... ну... презерватив, — заставляю себя думать об этом.

Потому что думать об этом очень неловко.

Я могу быть беременна?

— Ой, мамочки... - жалобно смотрю на небо. — Не нужно пока, пожалуйста.

Вспоминаю слова Яна про мою маму — про то, что это влажные фантазии провинциалок залететь от богатого парня с первого раза. Нет у меня ни одной влажной фантазии. Не надо, пожалуйста!

Но спазм в животе от тревоги не проходит.

Страшно...

Ничего уже не исправить! А значит, и думать об этом пока нечего.

Дохожу до деревянных ворот монастыря. Они встроены в каменную арку. На двери в них висит молоточек на верёвке. Стучу им.

Но вместо того, чтобы как обычно запустить меня внутрь, сестра Евдокия выходит ко мне. Не очень ее люблю. Грубая...

— Здравствуйте, можно, я зайду? — улыбаюсь ей дружелюбно.

Хмурится на меня.

— Матушка велела тебя больше к сёстрам не пускать.

— Почему?..

— Потому. Срам и скотство развела.

— Я?! — распахиваю глаза в шоке.

Чувствую, как кровь отливает от лица.

— Постыдилась бы, Аглая. Тебя Матушка на постриг ждала, как родную принимала, а ты что?..

— А что я?

— Ну невинность не строй из себя. Всё знают, что с гостем своим прелюбодействуешь.

— Это кто сказал??

— Так он и сказал.

— Ян?..

Всовываю ей в руки пакет, решительно ухожу. Кому он сказал? Когда?! Главное — зачем?!

С полыхающим лицом, быстрым шагом лечу обратно.

Зачем ты так сделал?! Я не понимаю...

Это ужасно неприятно! Теперь все будут обсуждать меня. За спиной шептаться.

Не хочу этой грязи!

Зачем он так?

Пока иду, не вижу дороги. Ищу ему тысячу оправданий. И даже нахожу какие-то невнятные, типа, что в городе, наверное, нет в этом никакой проблемы. И он не понял, что сделал гадость. Кому сказал? Да разве важно теперь?!

Он заберёт меня отсюда, — успокаиваю себя. Он даже сумку заставил собрать. Я не столкнусь с этим всем! И все равно очень обидно. Зачем так?.. Я ему-то в глаза смотреть не могу после... А он хочет, чтобы я обсуждающим меня людям смотрела?!

Не заходя к Петровне, иду сразу к Яну. Я обещала ему...

Не дойдя на крыльца замираю от женского голоса, доносящегося из окна.

Светлана Александровна! Сердце обрушивается вниз. За Яном приехала...

— Возможно, от тебя девочка беременна. О чем ты думаешь?! — сердито ругает его.

И ей рассказал?!

Возмущённо задохнувшись, вспыхиваю от смущения.

— Ну, прикинь, мам, такое бывает! — грубит надменно Ян. — Я никого не насиловал. Я — предохранялся! Но все равно, мля, иногда бывает! И что ты теперь предлагаешь?! Жениться??

Тон такой уничижительный... словно он говорит о... животном.

А что на мне нельзя... жениться? Со мной что-то не так?

— А ты?! Что ты предлагаешь?

— Я, мам, хороших девочек не трахаю. Извини за грубость!

Не дыша, замираю. Шокированно пытаюсь переварить сказанное. Образ Яна рассыпается. Прижимаю руку к груди. Там ноет и скребет. Больно...

Я чувствую себя униженной канонической дурой. И я даже не могу разозлиться на него или себя. Мне просто словно грудную клетку вынесло снарядом из пушки. Больно и пусто...

— Поэтому, если она и беременна, то пусть идет на аборт. А я заплачу, сколько ей надо.

Зажимаю рукой рот, чувствуя как щиплет в носу от накатывающих слёз.

Мой мир переворачивается с ног на голову, обнуляя все ценное, что билось в груди.

— Боже мой... В ней мой внук! Я должна отправить ее на аборт?!

Аборт — это гораздо страшнее, чем беременность. Никогда не сделаю! Заставят? У них влиятельная семья...

— Немного здравого смысла, мама, пожалуйста. Я не собираюсь жениться на каждой, кто исхитрится от меня залететь!

Не узнаю Яна... А может и узнаю как раз, того надменного жестокого Яна из детства.

Нет, мальчики, оказывается, не взрослеют. Они просто становятся более жестоки и лицемерны.

Молча ухожу.

Дома у Петровны опускаюсь перед ней. Кладу ей голову на колени и, ничего не рассказывая, рыдаю навзрыд.

— Ой, горюшко... - гладит меня, причитая. — Нагрешила?!

— Да...

— А он что?

Рыдаю еще судорожнее, не в силах ответить.

— Ну ничего... никто от этого еще не умер, — успокаивает меня.

А мне кажется, я умираю. Мне так больно, обидно и страшно!

— Мы не скажем с тобой никому. Как и не было...

— Все знают... - заикаюсь я.

— Да и плюнь. В город поезжай. В Москву. Там у меня племянница. Я тебе телефон дам. Поживешь у нее первое время. Учится будешь, работать. Ты у нас красавица. Полюбит тебя порядочный парень. Замуж выйдешь. Все наладится.

Не хочу никого...

— Аглая!

Вздрагиваю от голоса Яна за окном.

— Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста... - бормочу, складывает умоляюще руки. — Скажи... нет меня!

Вздохнув, Петровна уходит на улицу. Зажмуриваясь, слышу биение сердца и звон в ушах. Уходи... Уходи!

— Уехали... - тяжко вздыхает, вернувшись.

И потом до вечера, молча истекаю слезами, лёжа лицом к старому ковру. Вожу по нему пальцами. В голове — вата.

Все коты Петровны лежат на мне, мурлычат, пытаясь лечить мои душевные раны. Но мои раны и тысячам котов не залечить...

— Вставай, Агушенька. Дед скоро придёт.

Дед!

Нет-нет... Не хочу, чтобы деда знал! Не дай бог... Да и боюсь я, что не оставят Аксеновы вопрос с беременностью открытым. Приедут ведь... узнать. Не хочу больше встреч. А если рожу? Заберут?! Ян удивился, что меня не забрали...

Нет... нет-нет.

А Москва огромная... Аксёновы живут в элитном районе, учатся в элитных вузах, обедают в элитных местах. А я... я обслуживающий персонал, да. Мы и не встретимся никогда.

— Петровна. Принеси мою сумку, пожалуйста. У комода стоит. И балетки.

Сама не хочу идти. Вдруг вернутся за чем-нибудь.

— Чего надумала?

— Деду скажешь, я со Светланой Александровной в Москву поехала. Чтобы не переживал. А я как доеду, устроюсь, напишу на твой телефон, ладно?

— На чем ехать, Агуша? Автобус до села только в понедельник.

— Бандита попрошу, — решительно умываю лицо. — Он довезет. Он сказал — обращаться.

— Ой-ой-ой... - причитает. — Чо удумала! Аглая... Если беременна, ребенка не тронь! Мы его тут воспитаем. Я еще молодая... Дед вообще бессмертный! Будет у нас малыш как сыр в масле кататься. А ты учись себе…

— Я не беременная, — успокаиваю ее. — У меня все будет хорошо. Работать буду, учиться.

Петровна достаёт из шкафа пачку купюр.

— Держи-ка. В городе без денег делать нечего. На ремонт дома откладывала. Да все одно к вам перееду.

Я не отказываюсь от денег. У меня своих не много. Я Петровне потом верну.

Москва, значит... Значит, Москва!