«Дубовый Ист» — элитная подмосковная школа-пансион, затерянная в глухом лесу. Надежный кров, досуг, уединение, обучение — для подопечных только лучшее. Даже убийство. Особенно — убийство. Самую известную старшеклассницу, Тому Куколь, находят мертвой. Говорят, из нее вытрясли душу в бесчеловечном ритуале. В тот же день непогода отрезает «Дубовый Ист» от цивилизации, запечатывая всех в смертельном котле.
Дело ведет следователь Воан Машина — харизматичный и беспощадный. Его неординарные методы приводят к невообразимой истине: убийцы — все. И в то же время никто.
Что же на самом деле происходит в «Дубовом Исте» — расследование или кошмар наяву, где живая и мертвая Тома существуют одновременно, размывая границу между жертвой и палачом?
1.0 - создание
Мерцал тусклый свет, обозначая центр спортзала. У трибун этого места, волей ночи лишенном людей, остановилась темноволосая девушка со смартфоном в руке. Ее улыбка отражала дискомфорт и стыд. Мелькали мысли, таща за собой вереницу непутевых заметок ее странной жизни. Смоченные слюной зубки тоже поблескивали.
Романтическая ночь.
В спортзале, господи боже.
Такие ночи, как правило, всегда напоминают горчицу. Темную и душистую. Продукт, который могут породить только два тела, продирающиеся сквозь друг друга. Особенно когда за высокими окнами хлещет дождь, приглушая прочие звуки.
Романтика.
Пусть и в таком идиотском месте, как спортзал.
Тома разбиралась в этом, иначе бы попросту не пришла. Дождь снаружи забарабанил еще сильнее. Подобие света давали три черные свечи. Они выглядели слепленными наспех, как куличи-полуфабрикаты с детской площадки. Черные, корявые «куличи», невесть каким образом поставленные вертикально. Их свет озарял довольно-таки гадкое любовное гнездышко.
Тома и в этом разбиралась.
Да кому вообще придет в голову звать девушку к скрученным листьям черного чая, просыпанным в центре баскетбольной разметки? Тома пригляделась. Может, это лепестки роз? Мужчины же все странные, почти что слоны, случайно встреченные на улице. Огромные и тупые. Всюду лезут своими хоботами.
— Ну и кто же ты, глупенький? — Тома оглядела темный спортзал. Окна ловили дождь и отголоски освещения лужаек. — Игорь Степанович, это так не похоже на вас!
Кренник не ответил. Если это вообще был он. Вдобавок физрук слишком долго ее добивался, чтобы вот так загадочно молчать. Скорее уж, он выбежал бы под стук мячей, жонглируя ими, будто шут в спортивном костюме.
Ведомая любопытством, Тома сделала несколько шагов.
Она держала руки за спиной, поглаживая школьную клетчатую юбку. Вне учебы разрешалось ходить в домашнем или в спортивном. В этом вопросе правила «Дубового Иста» давали разумное послабление. И уж точно никто не ожидал, что кому-то взбредет в голову надеть школьную форму посреди ночи. Тома вырядилась так лишь потому, что все мужчины, на ее взгляд, одинаковы.
Не дойдя до «гнездышка» метра четыре, Тома замерла.
Теперь она видела, что круг выстилали не чайные листья и уж совершенно точно не лепестки роз. Ах, ну что за средневековье! Это больше напоминало чешуйки древесной коры, раскиданные со всей тщательностью тороватого сеятеля. Только вряд ли что-то взойдет на спортивном паркете.
Вульгарные свечи занимали позиции на линиях баскетбольного круга, образуя треугольник. Приглядевшись, Тома обнаружила, что разметка испорчена. Кто-то действовал наверняка, прочертив глубокие борозды, а потом заполнив их гвоздями и белым сыпучим веществом из кристалликов. Настоящий крошечный ров из металлических изделий и соли.
— Какая неприятная попытка признаться в любви. — Тома приложила ладошки ко рту, пряча улыбку. — А вообще, если присмотреться, можно заметить следы языка Кренника. Он этот пол разве что не облизывает. Вот ведь кринжатина. Это же не вы, Игорь Степанович?
За окнами полыхнула молния, и тьма разлетелась, отпрянув в углы. Взревел гром, тряся деревья на территории пансиона и в лесу.
Тома шагнула в круг. Под каблучками захрустела кора.
— Ну вот, другое дело. Кем бы ты ни был, мальчик, ты хорошо меня знаешь.
Она смотрела на аккуратное зеркальце на подставке, размещенное здесь же, в круге. Примерно такое находилось в кабинете физики. Возможно, это оно и было. Тома подняла зеркало. Некоторое время девушка упивалась взглядом своих темных глаз и чертами безупречного кукольного лица. Сейчас оно, подсвеченное снизу, обрело нездоровый оттенок, как у хорошо сработанной, но жуткой посмертной маски.
Взгляд упал на одну из свечей, и Тома ощутила беспокойство.
Из свечи торчал небольшой пучок волос. Колосок к колоску. Аккуратный срез. Волосы с легким шипением скручивались, когда пламя касалось их.
Тома поднесла руку к голове. Пальцы нащупали локоны, шедшие слева от макушки. Со стороны это незаметно, но Тома знала, что пропажа составляла целую прядь. Кукольное лицо Томы исказилось от обиды и недоумения. Те же эмоции одолевали ее четыре дня назад, когда она, сидя у себя на кровати, вдруг обнаружила пропажу.
— Ну и че? Можно ж было попросить! Зачем уродовать! — выкрикнула Тома, обращаясь к пустому спортзалу и окнам, в которые барабанил дождь. — Хотя уродкой меня всё рано не назовешь! Так что хоть скальп сдери, конченый ты дебил! Давай-ка лучше над тобой посмеемся! Выходи! Ха! Ха! Выползай давай, сосун!
Она вздрогнула, когда дверь спортзала с хлопком закрылась.
Было слишком темно, чтобы разглядеть, кто это сделал. От тьмы отломился существенный кусок и поплыл в сторону Томы. Невысокая и некрупная, или же необъятно огромная, тень могла принадлежать кому угодно. Даже опасному зверю. Тома оцепенела, не решаясь покинуть единственный освещенный уголок. Свечи слепили ее, как бы говоря, что этой дождливой ночью лучше ничего не видеть.
— Кто там? — сварливо спросила Тома. Она вернула зеркало на пол и распрямилась. — Да кто это? Кренник, это ты? Не шути со мной. За эти игры я превращу тебя в червяка! Ты и есть ничтожный кудрявый червяк!
Сугроб тьмы остановился на границе света.
— Это мое искупление, подруженька. И твое, уж прости. — Голос тени звучал приглушенно, как будто просеиваясь сквозь ткань.
— Че? Кто это?
— Отпусти ты, Древо, плод, или сгинешь без щедрот. Плата болью, плата кровью — плата в смерти и любовью.
Эти слова оказали на Тому довольно-таки необычный эффект. Во-первых, она разволновалась. А во-вторых, ощутила подозрительные изменения внутри себя. Как будто в ее организм попал ком пресной пищи. Что-то вроде серой каши из воды и хлебцев.
Тень продолжала тянуть свой жутковатый стишок:
— Слушай, Древо, что во тьме гниет! Твой дар — удавка, твой позор. Что дал — бери назад! Кровью данное — кровью верни!
— Убери шарф с лица, — потребовала Тома. — Мне не нравятся эти игры, слышишь?
Подспудно Тома пыталась понять, кто же это говорит. Голос тени был невыразительно молодым. С другой стороны, в «Дубовом Исте» почти все молоды. Тень наконец задвигалась. Она направилась к кругу, и с каждым шагом скудный свет понемногу обтесывал ее. Теперь Тома видела, что это человек. Но мужчина ли?
— Пусть красота станет язвой, — бубнила тень, — богатство — прахом в горсти, талант — немотой проклятой, любовь — костями в грязи!
Тут Тому разобрал смех. В конце концов «Дубовый Ист» — это место, где постоянно кого-то подкалывают. Или разводят. Или еще чего похуже.
— Немедленно включи свет, уродка! Или ты урод? — Она помахала своим смартфоном, который всё это время держала в руке. — Твое сообщение? Номер популярной девочки могли дать и уроду — чисто чтобы поржать. Вруби свет, обсос. Или ты всё-таки обсоска? Если ты не знал, в темноте только грибы хорошеют. А меня нужно видеть во всей красе!
Небо за окнами расцвело молнией. Спортзал залил жгучий неестественный свет.
Глаза Томы отыскали блеснувшую деталь — и тут же потеряли ее во мраке. Наверное, Томе стоило попытаться понять, кто перед ней, но ее животное начало само уцепилось за этот холодный и опасный образ.
Занесенный нож.
Тома всхлипнула, когда сталь пробила ей грудь.
Внутри как будто что-то лопнуло. Девушка со стоном рухнула на пол. Попыталась сжаться в комок, сдвигая древесную стружку, которую ошибочно приняла за скрученные листья сухого чая. Или за лепестки роз.
Раскаты грома прозвучали как чудовищный хохот.
— Ты че, хейтишь меня? Подчинись моей красоте! — Тома дрожала от изумления и боли. — Разве меня не жалко? Меня должно быть жалко, ты, обсоска! Подчинись!
Тень замерла. Она тяжело сопела, возясь с ножом в руке. Опять прорезался голос.
— Тебя так легко ненавидеть — но я не могу. Потому что нельзя ненавидеть говняную фальшивку. Ты ненастоящая. — Тень поежилась, сотрясаясь в приступе истерии. — Ты фейк! Вброс! Мертвая марка на конверте, который я отправлю обратно в ад! Теперь-то поняла, куда тебе дорожка?!
— Ты уже подчинилась, — вдруг равнодушно сказала Тома, и тень вздрогнула.
Вскинутая холодная сталь зажала на себе еще один отблеск молнии.
Тень наседала, забирая жизнь девушки под удары громовых барабанов.
Теперь обида и разочарование выплескивались через рот Томы вместе с кровью. Она едва понимала, что умирает под какой-то дикий стишок. Тома уронила голову, не в силах держать ее или сопротивляться. Взгляд остановился на зеркале. Умиравшая там девушка была прекрасна. Настоящее белоснежное чудо с черными волосами и кукольным лицом.
Такая красота просто обязана жить вечно.
Воан не любил дождь. Он не понимал удовольствия подремать или почитать под шум капель. Ему под шум капель доводилось разве что видеть, как сквозь решетку ливневой канализации утекает кровь. А это не та картина, которая навевает дремоту. В одних дождь пробуждает праздность, а других гонит к курятникам, чтобы они передушили там курочек. Хуже, когда такая дождевая лиса убивает, потому что она бешеная. Потому что ловит кайф и, возможно, онанирует при этом.
Мысли о психологии убийц приходили именно в дождь, как неутомимые почтальоны в плащах. И прямо сейчас эти мрачные глашатаи роились в голове Воана, завывая о привычках всяких подонков, коих он повидал десятками. Тридцать один год — слишком мало для этой земли — и вполне достаточно, чтобы поминутно выискивать под ногами капкан.
«Дефендер» шелестел шинами по асфальту, ползя куда-то под серым, рыхлым небом. Среди деревьев, стискивавших дорогу с двух сторон, растекался утренний туман, цементируя лес подобием полупрозрачного клея.
Управляя машиной, Воан с мрачным видом размышлял. Он направлялся в какую-то расчудесную школу-пансион под названием «Дубовый Ист». Как раз таки из-за убийства.
— «Дубовый Ист»! — вырвалось у Воана. — Да вы там с ума посходили.
Он замолк, успокаивая себя.
Это всего лишь закрытая школа. Очередной элитный заповедник, где в чистоте и молитвах содержатся юные особи, коих разводят на прокорм корпорациям-свиноматкам. Но что-то пошло не так, и убили старшеклассницу. Вероятно, молитвы не сработали. Или кто-то забыл протереть за собой стол.
Чтобы попасть сюда, Воану пришлось добраться до Шатуры, городка в Мещерской низменности. Оттуда он поехал к поселку Черусти и уже там проложил маршрут к школе. Эта часть Подмосковья напоминала Воану ненастную и мрачную сказку, битком набитую похитителями и лисами-убийцами.
Он взял карту с пассажирского сиденья. Места были глухими, так что интернет сделал ручкой. Воан ощущал себя первооткрывателем. Чумазым дикарем. Но так даже лучше. Чтобы найти убийцу, нужно протопать по его кровавому болоту и присесть рядом. Возможно, выкурить вместе сигаретку.
Неожиданно в голове Воана всплыл Ледовских.
— Тебе-то хрена ли надо? — проворчал Воан.
Говоря начистоту, тот разговор начался примерно так же. Воан вошел в кабинет и без приглашения плюхнулся в одно из кресел.
— Ну и хрена ли тебе надо, Дмитрий Валерьевич?
Ледовских смотрел с раздражением и сочувствием.
— Вот знаешь, Иван, есть определенный набор клише, которые я ненавижу. Одно из них — разговор со слов «я всё понимаю». И что же мне делать? Потому что
— И носы?
— Да, черт возьми, и носы!
Имя Воана вызывало определенные трудности. Произнося его, человек как будто терял связь с собственным языком. Воан разрешал называть себя Иваном. Однако тогда это почему-то вывело его из себя.
— А что именно перебор? — огрызнулся Воан. — Что в моих зубах застряла чья-то задница? На вкус как картон, доложу тебе.
— В том-то и беда, бешеный ты пес. Ты не знаешь, кого кусать. Потому что там никого не было,
— Не смей, слышишь? Не смей даже заикаться об этом, пока я не свихнулся прямо у тебя в кабинете. Ее хладнокровно убили. Растерзали у нас дома! Дома, сучий ты потрох! — Наверное, в тот момент Воан кричал. Да, он совершенно точно не держал себя в руках.
— Вань, я больше не позволю тратить на это ресурсы.
— Тогда я продолжу тратить людей, — прошипел Воан.
— И этого я не позволю. Отныне ты ждун, Ваня. Человек на подхвате. Я хочу тебя приструнить, но не хочу отпускать. Одумайся, пока есть шанс.
Они еще поговорили.
В том числе об одной сломанной лучевой кости и одном сломанном носе. Переломы достались разным людям. Парочке ребят из патрульно-постовой службы. Они не имели ничего общего с теми бездарями, которые опрашивали соседей, когда Лию убили. Зато эти посчитали его чудовищем.
— Вань, вот тебе без обиняков, ладно? — сказал Ледовских. — Ты уникален. Методы твои, конечно, вызывают опасения, но ты ни разу не ошибся. Ты как комбайн по переработке отходов. Всегда найдешь семечку. Я не знаю другого такого же следака.
— Тогда почему не веришь, что ее убили? — Воан ничего не понимал. — Ее рука, нож…
— Потому что это не так, Вань. Конкретно это убийство только у тебя в голове.
И вот опять.
Ледовских предложил Воану посидеть на заднице ровно — без дел и ресурсов. Так сказать, отдышаться. Воан воспринял это в штыки. Он выдернул из-под рук Ледовских какой-то цветной лист бумаги и размашисто изобразил на нем рапорт об увольнении. А в конце приписал: «Пошел-ка ты на хер, Димуля».
Стоило ли говорить, что это испортило меню к брачному юбилею четы Ледовских?
До сегодняшнего дня Воан сидел без дел. Ледовских ждал, когда Воан образумится. Сам Воан ждал, когда заживут травмы тех кретинов, чтобы снять их с шахматной доски.
Он мотнул головой, прощаясь с воспоминанием.
Показался дорожный указатель. Воан покорно свернул и поежился.
Здесь начиналась гравийная дорога. Она была ухоженной и ровной, но деревья вдоль нее безобразно тянули ветви, образуя над головой мрачный покров. Дальше «дефендер» пробирался в утреннем сумраке с включенными фарами. Вдобавок поднялся ветер, и машину буквально засыпало градом крупных капель.
Воан отшвырнул карту на сиденье:
— Никто не остановит эту машину, детки. Я найду тебя и переломаю тебе все кости. Ты даже взмолишься и отринешь дьявола, с которым заключил союз. Но и Бог тебя не выслушает, потому что я вобью тебе в глотку замок от Рая.
Это было чушью, надиктованной эмоциями. Но Воан верил в это. Верил, что разорвет порочную связь человека и дьявола. И одного отправит в ад, а второго… зашвырнет туда же.
В небе сверкнуло. От насыпи облаков понеслась вытянутая серебряная монета. Молния прошибла ветви и ударила правее гравийки. Метрах в пяти от обочины вспыхнуло. Влага и прошлогодняя листва испарились.
Ослепленный вспышкой, Воан отвернулся.
На дорогу падало дерево. Оно с треском пробивалось сквозь ветви, целясь прямо в «дефендер». Скорость машины и скорость падения этой здоровенной дубины совпадали. Воан понял, что они обязательно встретятся. И встреча эта будет до смешного забавной. В лучших традициях черного юмора.
Воан откинулся и утопил педаль акселератора в пол.
Мышцы окаменели от напряжения. Он видел, что снаряд летит точнехонько ему в лоб, и рассмеялся. Буквально ощутил недовольство того полицейского, которому придется торчать здесь, под дождем, и глазеть, как гравий поглощает кровь и воду, просеивая кусочки мозгов.
Позади раздался оглушительный треск.
Заглядывая во все зеркала, Воан затормозил. Выбрался из машины с гулко бьющимся сердцем. Упавшее дерево еще пружинило, шелестя листвой, как трамплин, с которого только что соскочил прыгун.
Гравийку полностью перекрыло.
Насколько Воан знал, это была единственная дорога в «Дубовый Ист». Наверняка существовали и другие, какие-нибудь проселочные или тропинки, но поди отыщи их.
Воана потряхивало. В день, когда умерла Лия, тоже сверкали молнии. Одна из них ударила прямо в их дом — но не она убила Лию. Это сделал кто-то еще. Кто-то бестелесный. Необъяснимый. Тот, в кого не верили остальные. Возможно, по этой причине Воан и разлюбил дождь. Как и многое другое.
Он направился к дереву. Вынул из кармана пиджака фотографию Лии. Снимок покрывала защитная пленка. Предыдущие три изорвались без нее. У дерева Воан в задумчивости остановился. Чтобы перебраться на другую сторону, нужно как минимум ненавидеть свою одежду. О машине и говорить нечего. Сейчас дорога к «Дубовому Исту» — это путь в один конец.
Воан взглянул на наручные часы.
Секундная стрелка двигалась в обратном направлении.
Мгновением позже и минутная сделала шаг назад.
С фотографии смотрела молодая симпатичная женщина. Запустив пальцы в волосы, она смеялась. На щеках темнели ямочки, при виде которых у Воана защемило сердце.
— Я не свихнулся, это происходит опять, дорогая. — Воан зашагал к машине, держа фотографию как смартфон при видеозвонке. В горле першило. — Как ты там? Я задерживаюсь, прости. Только разгребу это дело… Только закончу с ним…
Спрятав фотографию, Воан открыл багажник «дефендера». Безучастным взглядом осмотрел его содержимое. Походные фонари. Аптечка, в которой среди таблеток, ножниц и жгутов прятался пузырек коньяка. Складная лопата. Рюкзак с туристским барахлом. Термос с кофе, который не мешало вылить еще в прошлом веке.
Воан прикрыл глаза.
Кое-что из этого они с Лией использовали, когда искали пропавших лошадей. Лия работала на коневодческой ферме «Марьин Табун», а теперь сама была там похоронена. Он открыл глаза. Всё не то. Он наклонился, раздвигая хлам, и наконец отыскал финку. Она лежала в коробке с автомобильным барахлом.
Если убрать чехол, можно увидеть на клинке беспорядочные кельтские символы. Этот нож подарила Лия. Как и запонки, которые были вдеты в двойные манжеты его рубашки. Лия вообще любила всё кельтское. Возможно, причина крылась в том, что само имя Воан имело кельтские корни. Но он не заплатил за финку, как того требовало идиотское суеверие о выкупе ножей. Просто с благодарностью принял подарок.
Не заплатил и убийца Лии, хоть и использовал нечто пострашнее ножа.
Разум Воана наполнил звук. Ему почудилось, что он слышит ржание насмерть перепуганного коня. Такое ржание он частенько слышал вместе с Лией в окрестностях коневодческой фермы, когда один из питомцев убегал. Воан захлопнул багажник. Посмотрел по обе стороны дороги. В кустарниках и за деревьями не перемещалось ничего крупнее капель.
Стоял конец апреля. Было уже довольно тепло, но из леса всё еще тянуло холодом.
Воан повесил нож на пояс, спрятав его у поясницы под пиджаком. Наверное, это чрезмерно — вот так шляться по пансиону с детишками, учитывая, что в кобуре дремал мощный «Кобальт». Но там же рыскал и убийца, а Воан не собирался давать ему никакого шанса, даже если это просто какой-нибудь сопляк.
Прежде чем сесть за руль, он завел часы. Вот уже второй раз за сегодня.
Секундная стрелка с неохотой погналась за временем.
На въезде Воана остановили.
Он уже видел внушительную территорию «Дубового Иста», обнесенную черным кованым забором. Сам забор скрывался за декоративным кустарником — на вид очень плотным. Больше Воан разглядеть не успел, потому что из аккуратного домика КПП выскочил охранник, размахивая рукой.
Въезд был оборудован шлагбаумом и автоматическими откатными воротами. Шлагбаум был поднят, так что при желании Воан мог беспрепятственно въехать. Но он взял за привычку начинать с малого. Парень в хаки подошел к машине, явно намереваясь заглянуть в окно и спросить о цели визита. Возможно, правила обязывали его быть любезным. И назойливым.
Воан безжалостно толкнул дверцу. Охранник отшатнулся, получив удар.
— Кто обнаружил тело, малой? — прохрипел Воан, вылезая из «дефендера». В горле еще стоял ком.
— Че… чего? — Охранник держался за голову.
Воан полностью распахнул дверцу. На сей раз она пнула охранника в колено.
— Так кто же нашел тело?
Он буквально видел себя глазами этого бедолаги, который, скорее всего, и знать-то ничего не знал. Воан был в меру рослым, хоть и не дотягивал до пожарной каланчи. Это позволяло ему не нависать над людьми. При этом он оставался физически свободным даже среди здоровяков. Коротко стригся.
Из одежды Воан предпочитал темно-синие шерстяные костюмы-двойки, безупречно сшитые по фигуре. Не мешок, но и не в обтяжку, как у модника. Как раз чтобы быть на коне. Во всех смыслах. Сегодня он надел тщательно выглаженную рубашку цвета слоновой кости. А поверх рубашки пустил тусклый винный галстук. Кровь и кости, дамы и господа.
В бело-голубых глазах Воана, почти как у кельтского друида, отражался внутренний огонь.
— А вы, собственно, кто? — Охранник облизал губы.
Воан сунул ему под нос раскрытое служебное удостоверение.
— Так что там, пес? Это ты разнюхал, где труп воняет? Мне несказанно повезло, ежели так. Потому что в таком случае я задам тебе пару вопросов и преспокойно въеду. Но ты, по ходу, нихрена не запомнил, да? И это состояние длится с момента твоих родов, угадал?
Охранник заморгал. Его мозг пытался отсортировать вопросы от оскорблений.
Воан не исключал, что охранника заклинило на информации из служебного удостоверения. Как правило, для замыкания хватало должности Воана. Но вот его фамилия вкупе с отчеством вгоняла людей в еще больший ступор.
— Начнем с чего попроще, малой. Ворота — они закрываются?
— Что? — Охранник попытался взять себя в руки. — Э, да, конечно. Достаточно нажать на кнопку пульта.
— Так запри их, осподи. И пошевеливайся. Нам ведь не нужны шныряющие туда-сюда мигранты с ножами?
Охранник скрылся в домике на въезде. Воан огляделся.
Территорию «Дубового Иста» отличал зверский аппетит. У леса было отожрано не меньше трех гектаров. Воан насчитал десять зданий. Без труда опознал центральное — широкое, с несколькими крыльями. С воздуха наверняка напоминает паука, наложившего лапы на эти земли.
Его внимание привлек какой-то технический домик, у которого стоял мужчина в комбинезоне, завязанном рукавами на поясе, и в кепке-шестиклинке. Кожа этого человека лоснилась особым подкопченным блеском. Он разговаривал с девушкой. Она показала пакет и что-то передала. Мужик принял подачку и только после этого взял пакет.
По лужайке прогуливались старшеклассники в школьных пиджачках. Все ждали своей очереди, чтобы подойти к мужчине и отдать ему какой-то сверток. Легкая морось скрадывала детали происходящего.
— Любопытно, черт возьми, — пробормотал Воан.
Он немного поглазел на водонапорную башню. Довольно старую, из красного кирпича. Остальное вполне отвечало духу современности. Одно из зданий украшал зелено-алый неоновый крест.
Воан перевел взгляд на административный корпус. Там стояли два полицейских и женщина с ярким зонтом. Воан посигналил им и помахал рукой.
Между тем шлагбаум опустился, а откатные ворота поползли на свое место. С них срывались гроздья капель. Вернулся запыхавшийся охранник. Слегка злой, но всё еще сбитый с толку. Он посчитал, что следователь посигналил именно ему.
— Тело. Кто его обнаружил? — упрямо повторил Воан.
На лицо охранника вернулась бледность. Он тут же позабыл, что злится.
— Ну, кто-то из ночной смены. Точно не знаю, но это не я.
— А ты из какой смены?
— Из ночной.
— Стало быть, тело мог обнаружить и ты?
Охранник отчаянно замотал головой:
— Но это не я, говорю же.
— Почему ты еще на работе, если уже день, а смена ночная? Во сколько она заканчивается?
Охранник пояснил: в десять вечера заступил на дежурство, а в шесть утра оно как бы закончилось.
Воан пожал плечами. До видеокамер он еще доберется.
— А пересменку отменила сама Устьянцева, — добавил охранник. — Это наш директор. Идите лучше ее дербаньте.
Воан посмотрел в сторону полицейских и женщины с зонтом:
— Мудрая женщина. И я бы отдал такое распоряжение, будь я убийца. — Воан сел в машину и высунул голову в окно. — Здесь есть какие-нибудь
— Неучтенные?
— Да, именно что неучтенные. Будешь вешать мне лапшу, малой, и враз получишь дверцей. На этот раз садану по яйцам. Я найду способ.
Охранник замялся и потер лоб, счищая с него капли.
— Ну, такие периодически появляются. Тут есть калитки — их иногда забывают запереть. И еще подвал.
— Подвал? А что подвал?
— Вроде говорят, что через него можно как-то выбраться за периметр.
— Вроде? То есть ты не уверен?
— Ну, я так слышал. Сам-то не лазил.
— Ясно. Что еще слышал?
— Ну, иногда детишки роют подкопы. Забираются в кустарник и копаются там, как жуки. Подкопы делают. — Охранник приосанился. — Это, знаете ли, не остановить, как и не остановить молодость.
— Ошибаешься, — сказал Воан, — этой ночью молодость таки остановили.
Сглотнув, охранник кивнул и отошел.
Воан направил «дефендер» к трехэтажному учебному корпусу.
Здание было огромным и необъяснимо зловещим. Небо и лес брали его в жутковатую призму из серой зелени. В прочих зданиях угадывались оранжерея, пара общежитий и, конечно, медицинский центр — с таким-то неоновым крестом. Как будто детишки сняли городок в глуши.
Вдалеке расстилалось озеро с причалом. Там качались на волнах парусные шлюпки.
Припарковав «дефендер», Воан выбрался наружу и уставился на лес. Что-то не клеилось. Воану казалось, что убийца прячется снаружи, в этой мешанине из темно-зеленых цветов и влаги.
— Коллега? Вы там не заснули?
Воан обернулся.
Полицейские и женщина с зонтом ждали его на ступенях учебного корпуса.
Разумеется, окликнул Воана старпер с погонами полковника. Этот носил повседневную полицейскую форму, подразумевавшую работу в здании. С палитрой безнадеги разительно контрастировали его усы. Они были ярко-медными и пышными, как трубы праздничного оркестра.
Молодой и подтянутый лейтенант носил форму сотрудника патрульно-постовой службы. При виде нее у Воана сразу же зачесались руки.
— Вряд ли мы такие уж коллеги, — наконец проскрежетал он.
Подойдя ближе, Воан достал удостоверение и раскрыл его.
Взгляды троицы сошлись на буквах, а потом поднялись к лицу Воана. Лейтенант приоткрыл рот.
— Любишь поддать газку, сынок? — поинтересовался Усач. — Я видел, как ты наседал на бедного парня у КПП.
— Так пусть не играет на проезжей части. — Воан протянул руку женщине. — Можно просто Иван, если мое имя сбивает вас с толку. Мне без разницы.
— Как пожелаете, господин Машина. Устьянцева Галина Мироновна, директор «Дубового Иста» и ваш мозговой центр. Распоряжайтесь в свое удовольствие.
— А ведь я туда загляну, в этот ваш центр.
— Всегда рада. Только не заплутайте.
Воан с интересом посмотрел на нее.
Устьянцевой было под шестьдесят. Она напоминала Джоди Фостер. Но не из «Молчания ягнят», а скорее из последнего сезона «Настоящего детектива». Вдобавок эта женщина явно ценила каждую свою морщинку и умело подчеркивала их строгой улыбкой.
Как отметил Воан, ее одежда отличалась практичностью. Сюда входили тренчкот, кардиган из кашемира, бутылочно-зеленая водолазка, брюки расширенного кроя и модненькие ботиночки на невысоком каблучке. Зонт в ее ручке лучился радиоактивной желтизной.
Воан первым зашагал по ступеням. Остальные пошли за ним.
Лейтенант за его спиной шепотом спросил:
— У него что, и вправду фамилия «Маши́на»?
— Так уж сошлись пьяные звезды, или пьяные тела. В итоге родился Воан Машина, веселый и находчивый садовник. — Лицо Воана само кривилось в улыбке. — Ваши имена, «коллеги», я спрашивать не буду. Вы их, скорее всего, и не вспомните.
Воан ничего не мог с собой поделать. Он ненавидел лентяев и посредственность.
Усач представился: Плодовников Аркадий Семёнович, начальник отдела охраны общественного порядка. Тем же ледяным тоном отрекомендовал лейтенанта — Шустрова Дениса Олеговича.
Воан оставил это без внимания, чем, вероятно, разозлил полицейских еще больше.
Затянувшуюся паузу разорвали динамики пансиона. Транслировалась какая-то органная музыка. Мелодия словно вызвала к жизни дух смрадного кладбища. Налетел ветерок, неся запах тухлятины. У Воана сложилось впечатление, что это звучит дьявольская каллиопа, соединенная трубами с моргом, в котором сломалась система кондиционирования.
— Чем это так пахнет, госпожа директор?
— О, здесь много болот, господин Машина. Иногда ветер доносит их испарения. Близится лето. Уж поверьте, это куда лучше вони птицефабрик.
— Кому как. Я бы предпочел, чтобы болота не пахли трупами.
— Вы зря проделали этот путь, господин Машина. И вы, господа полицейские, тоже. Не исключено, что в самое ближайшее время вы убедитесь, что всё это — розыгрыш с какой-нибудь ультрареалистичной секс-куклой.
Воан внимательно изучил позу директрисы. Устьянцева стояла так, будто у нее под ногой находилась голова убитого медведя, а не обычная мокрая ступенька.
— У вас так часто бывают подобные розыгрыши? Может, вы их сами устраиваете, госпожа директор? Какой инвентаризационный номер конкретно у этой секс-куклы?
Усмехнувшись, Устьянцева поднялась по ступеням.
— Сюда, пожалуйста. Тело… или розыгрыш… всё в спортзале.
Они прошли за ней в вестибюль.
Среди колонн терялись коридоры, из которых вырывался тихий гул. На второй этаж уходила широкая парадная лестница. Воан приметил информационные стенды. Наткнулся глазами на объявление о регате парусных шлюпок, намеченной на конец мая. Другое объявление зазывало на курс кройки и шитья. Снизу шла мелкая приписка: «Я крою бабки и шью телок».
Воан широко улыбнулся. Даже чересчур широко.
— Кстати, Галина Мироновна, относительно проделанного пути. Там на гравийку рухнуло дерево. Вы ведь знаете, что такое гравийка?
— Разумеется, знаю. Не обязательно изображать свинью, чтобы донести какую-то мысль.
— Мне трудно не быть собой, знаете ли. Пошлите кого-нибудь расчистить завал. Полагаю, мы трое — единственные правоохранители, кто успел сюда добраться?
— Ну, других я не видела. — Устьянцева повела их в один из коридоров. — И не хотела бы видеть. Где угодно, но только не в «Дубовом Исте». Или у себя дома.
— Вы боитесь закона. Это хорошо.
— Почему же?
— Потому что не боятся его только глупцы.
Впереди заслышались возбужденные голоса.
Толпа явно желала отужинать телом мертвой бедняжки. У закрытых дверей спортзала дежурили охранники в том же нейтрально-педагогическом хаки. Пространство перед дверьми было заставлено разнообразными тренажерами. Но сейчас, как видел Воан, всё это богатство во славу здоровья использовалось как скамейки.
Тренажерный зал заполняли ученики старших классов и взрослые. Они галдели и шумно обсуждали
С появлением Воана и остальных повисла зловещая пауза. Он буквально кожей ощутил, как набирает обороты какой-то административный счетчик.
Лицо Устьянцевой побагровело от напряжения.
— Я что, недостаточно четко выразилась? Я, по-вашему, утратила способность ясно излагать мысли? — Она окидывала всех грозным взглядом, но обращалась к охранникам. — Почему здесь учащиеся? Почему, вашу-то мать, все собрались именно здесь?
— Так они же не с телом, Галина Мироновна, — возразил один из типов в хаки. — А тудась, в зону смерти, ходу как бы и нет, ага?
— Чтобы и рта не раскрывал при мне, — прошипела Устьянцева. — А этот свой периферийный, деревенский, выбл…
— Погодите-погодите, госпожа директор. — Воан хищно огляделся. — Лучше представьте-ка меня и принудите их к сотрудничеству.
Устьянцева сделала глубокий вдох. На пунцовеющем лице застыло нечто вроде благодарности. Если бы не Воан, с ее языка могло сорваться совершенно непедагогическое словечко.
Плодовников фыркнул:
— Никак опять выруливаешь на трассу, сынок?
— Именно. И я не понимаю, почему вы еще плететесь позади. Смелее, полковник, погрозите всем своей толстой дубинкой. Не хотите? Резина любит тишину?
Все смотрели на Воана как на сумасшедшего.
— Мне нравится, как вы руководите процессом, господин Машина, — заметила Устьянцева. — Тем скорее вы обвеситесь ошибками и уберетесь обратно в свою страну щеглов и опиумных паспортных столов. Можно мне еще раз взглянуть на ваше удостоверение?
Воан с мрачным удовлетворением выполнил эту просьбу.
— Дети! Дети! Знакомьтесь, дети! — громко сказала Устьянцева. — Это Воан Меркулович Машина, следователь по особо важным делам. Он разберется в случившемся и даст этому экспертную оценку. Сотрудничайте и соблюдайте правила. Это касается всех. Есть определенные требования закона, и мы обязаны им подчиняться.
Где-то хлопнула форточка. Погода портилась. Многие вздрогнули.
К раздражению Воана, директриса безупречно произнесла его имя. Он врезался в кучку парней у спортивной скамейки. Расколол их, будто рыхлый снег. Двинулся дальше. Положил руку на плечо какой-то девушке. Выцепил следующую и пару мгновений изучал ее лицо.
Воан источал ауру власти. Это была небрежная и опасная силовая позиция. Воан взобрался на тренажер для укрепления спины и полез дальше. Его винный галстук обмел лицо молодой женщине. Глаза Воана напоминали бело-голубые лампочки. Он прыгал по скамьям тренажеров, будто это игра, в которой нельзя касаться пола.
Пол — это лава. Как в жизни. Не наступай, куда не надо, и не умрешь.
Сумасбродство — одно из качеств, которое, по мнению Воана, помогает понять других. Особенно тех, кого можно заподозрить в размахивании ножом у себя дома. А здесь собралось на удивление много таких.
Воан отметил нескольких.
Первым был тощий очкарик с фотоаппаратом на шее и сумкой на плече. Он стоял у зеркал. Наверняка ведет местную газету. Фотографы — это всегда проныры и потенциальные предатели. Вторым Воан отметил школьного качка с детскими глазами. Настоящий деревенский олух. Качок носил элегантные перчатки. Они неплохо смотрелись со школьным пиджаком и галстуком.
Воан добавил еще двоих. Хрупкую блондинку и паренька с крестом под галстуком.
Блондинка сидела на степ-платформе. Ее лицо напоминало маску. Воану казалось, что маска рассыплется, если блондинка улыбнется. Паренек стоял в тренажере Смита, свесив руки с грифа штанги. Он не носил пиджака. Под галстуком болтался крупный стальной крест.
Воан вел себя так безрассудно еще по одной причине.
Когда он протягивал руку, чтобы схватиться за опору, полы его пиджака поднимались. Взглядам открывалась кобура с револьвером «Кобальт». А старшеклассники не настолько тертые калачи, чтобы не подпустить в штаны. Конечно, полковник и лейтенант тоже были при оружии. Но они сейчас представляли разум, тогда как Воан представлял собой хаос с бело-голубыми глазами.
— Да звездешь это всё! Нет там никакой Томы! И про Черное Дерево всё тоже звездешь! Придумки мясоедов!
Воан отыскал взглядом говорившего.
Старшеклассник у окна. Прическа в стиле тошнотворного кей-попа.
Воану показалось, что при упоминании дерева кто-то дернулся. Какая-то девушка с красными волосами. Но она тут же скрылась из виду. Воан сделал еще одну мысленную пометку: найти красноволосую и поинтересоваться о причинах судорог.
Держась за стойку тренажера, Воан всмотрелся в фаната корейской попсы:
— Почему же там нет Томы? Так ее зовут? Кто же там?
Кей-поповец пожал плечами:
— Да такое уже сто раз было. Тут-там-сям. Одно и то же. Мертва, мертва, мертва. А Тома жива-живехонька. Самих-то блевать не тянет?
— Не знаю. А должно? Если что, меня интересуют причины несварения.
Парень стушевался, не зная, как ответить.
— Я же говорила, господин Машина, нечто подобное уже случалось, — подала голос Устьянцева. — И всё было в полном порядке. Как и всегда.
— Вам виднее, Галина Мироновна. Я лишь знаю, что на этот раз кто-то позвонил. Позвонил, потому что всё серьезней некуда. — Воан спрыгнул с тренажеров и встал рядом с полицейскими. Окинул всех равнодушным и жестоким взглядом. — Я побеседую с каждым из вас. И если не лично, то через вот этих джентльменов в форме. Поэтому не покидайте территорию школы и находитесь там, где для вас будет доступна общая информация. Если вы что-то знаете, можете подойти ко мне прямо сейчас. Это обеспечит вам охрану. Ну, у кого совесть больше члена или вагины?
Всех ошеломила его речь. Впрочем, не настолько, чтобы кто-нибудь сдвинулся с места.
Качок в перчатках помрачнел. Блондинку с зацементированным лицом охватила дрожь. Парень с крестом под галстуком дико ухмылялся. На лице самого Воана затвердела улыбка. Уже есть первые плоды, а он не знает, с какого они дерева. Почему эти трое даже не переглянулись?
Решив, что здесь он закончил, Воан направился к дверям спортзала.
Спортзал заливал тусклый дневной свет. Снаружи моросил дождь, создавая дремотную атмосферу убийства, которое совершили из скуки. На западной стене красовался огромный герб «Дубового Иста». Над геральдическим золотым дубом и желудями шла надпись «Элитная школа-пансион». И год: 1908. Внизу разворачивался девиз, исполненный вензелями: «Каждый шаг — ключ к разгадке».
Воан припомнил, что уже встречал эти эмблемы. По одной такой, невообразимо растянутой, он ступал, когда вошел в учебный корпус. Воан сделал шаг к стене.
Ничего.
Загадки остались на месте, несмотря на помпезное заявление герба. Одна в кармане, имея форму фотографии, а другая прямо здесь. Мертвая черноволосая девушка в школьной форме лежала в центре спортзала. Ее окружали атрибуты какого-то зловещего и чудовищного ритуала.
За Воаном вошли полицейские и Устьянцева. Охранники остались снаружи.
— Включите свет, — распорядился Воан. — И приведите сюда того глазастого охранника из ночной смены. Ну, который обнаружил тело, а потом где-то загрустил.
Устьянцева исчезла в коридоре раздевалок. Стук ее каблучков вскоре стих.
Воан первым приблизился к трупу.
Девушка была прекрасна и вместе с тем безвозвратно мертва. Лицом — сущий ангел. Черноволосая и темноглазая. Взгляд застыл на небольшом зеркале, что-то высматривая в отражениях сквозь поволоку смерти. Кто-то изрезал ее темно-синий кардиган и однотонную рубашечку, оголив тело.
Под одеждой неизвестный поработал куда усерднее.
В области сердца, повредив левую грудь, он прокопал ямку. Орудовал чем-то острым. Кусочки белой плоти были выгнуты наружу. Насколько мог судить Воан, неизвестный добрался до ребер. Возможно, даже сломал их. Сказать точнее мешал черный свечной воск, наполнявший ямку. Выглядело это по-кондитерски неопрятно. Кроваво-ягодно.
Зал вдруг заполнили хлюпающие звуки.
— В шапку, в шапку, сынок! Помни о пуговице!
«Как глупо, — отрешенно подумал Воан, — называть демисезонное форменное кепи "шапкой". И что за пуговица?»
Молодой лейтенант по фамилии Шустров дернулся в сторону, ища подходящую емкость. Ничего не найдя, он последовал совету Плодовникова. Стянув кепи, Шустров отвернулся и зарылся в нее лицом.
Головной убор заполнило.
Виновато оглядываясь, Шустров скрылся в том же коридоре, из которого они все пришли.
— Надеюсь, у него хватит ума вынести это за пределы спортзала, — заметил Воан.
— Молодой не означает глупый, — огрызнулся Плодовников. Как и Воан, он не сводил глаз с трупа. — В жизни такого зла не видывал. Почему она в школьной форме? Почему ходила ночью не в домашнем?
— Потому что это ролевая игра. Но в нее незачем играть школьникам…
— Думаешь, это сделал кто-то из взрослых?
— Или взрослый, или несовершеннолетний с разумом ласки.
Вспыхнули потолочные лампы зала. Серый сумрак окончательно рассеялся. Впрочем, ничего нового Воан не увидел. Вынув из кармана резиновый комок, он раскатал его в две нитриловые перчатки.
Надев их, Воан присел.
Его внимание привлек круг, прочерченный поверх разметки. Воан осторожно коснулся борозды. Ее заполняли белые крупинки, не больше кристалликов морской соли. Соль, если это была она, шла вперемешку с мебельными гвоздями. Некоторые гвозди знавали лучшие времена — когда их еще не тронула ржавчина.
Оставив гвозди в покое, Воан переключился на содержимое круга. Внутри была разбросана какая-то стружка. Довольно темная и бугристая, как кора дерева. В трех равноудаленных точках круга застыли черные свечи. Не сгоревшие и наполовину.
— Кто-то решил не заморачиваться с циркулем, — произнес Воан. — Семеныч, ты любишь пакетики?
— Для тебя — Аркадий Семенович, сынок. Будешь по мне кататься, и я сам раздавлю тебя, как дорожный каток.
Воан поднял голову. Полицейский стоял уверенно, с долей превосходства.
— Ты слишком чувствителен для такой работы,
Плодовников извлек из заднего кармана брюк прозрачный пакетик с крупной маркировкой «ОСТОРОЖНО. ВЕЩЕСТВЕННЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА». Бросил его Воану.
— Случайно завалялся. В машине еще найдутся. Но ты бы не спешил с этим.
— Прости, я уже разогнался. Я ж не на дорожном катке, как ты.
Воан зажал пакетик в руке и ступил в круг. Перед тем, как поставить ногу, осторожно расчистил пространство под ступню. Ощутил аромат девушки. Она пахла специями. Какой-то смесью паприки и душицы. И, конечно же, тяжело смердела свернувшейся кровью.
Присев со стороны раны, Воан ощупал сухие складки кардигана и рубашки. Проверил рукава. Ничего не найдя, обследовал клетчатую юбку.
— Трусики на месте.
Плодовников нахмурился.
Воан его понимал. Встречались подонки, которые были настоящими аккуратистами.
Воан еще раз окинул девушку задумчивым взглядом. Обратил внимание на запястье левой руки. Девушка носила современные смарт-часы. Экран устройства имитировал золотой циферблат.
Яркая секундная стрелка бежала назад.
Пространство вокруг Воана словно сжалось. Он ощутил, как нечто пытается вышвырнуть его в темное место, в котором нет ничего, кроме мертвой Лии, ее непойманного убийцы и часов, пытавших настичь какой-то кусок прошлого.
Воан отпрянул и ожидаемо повалился на задницу.
Он торопливо взглянул на свои часы и обнаружил, что они остановились. Не шли назад, а просто стояли, показывая без четверти восемь. И вдруг, будто уловив некий удар сердца, часы снова пошли.
— Спешишь куда-то, сынок? Больно ты нервный для такой работы.
— Я как мои часы: дешевый, но бьюсь до конца, — невпопад ответил Воан.
— Да? А по-моему, ты напоминаешь рыбу, бьющуюся об лед.
Плодовников был прав на все сто, хоть и не подозревал об этом.
Воан действительно бился. Как рыба об лед. Головой. В попытке отыскать ниточку, которая привела бы его к убийце Лии. Он продолжил осматривать девушку. Если есть смарт-часы, значит, должен быть и смартфон. Но где? В ее комнате? Поблизости? Озаренный догадкой, Воан сунул руки под девушку.
Смартфон нашелся у левого бедра.
Прежде чем взять девайс, Воан сфотографировал его на свой смартфон. Потом активировал устройство и сделал снимки экрана блокировки. Всё это позднее поможет криминалистам, куда бы они там ни запропастились.
Стуча каблучками, в спортзал вернулась Устьянцева.
Она бледнела с каждым шагом. Воан вдруг решил, что она боится рассмеяться. В какой-то момент Устьянцева пошатнулась, и Плодовников подхватил ее.
— Что там с охранником, госпожа директор? — спросил Воан.
— Сейчас… будет. — Скулы Устьянцевой заострились, брови создали на лице грозовой фронт. — Это Тома. Тамара Куко́ль. Наша… сердцеедка.
— Сердцеедка, вот как? И что, много ль сердец она слопала?
Губы Устьянцевой разомкнулись, пытаясь что-то сообщить.
— Достаточно, чтобы ее убили? — подсказал Воан. — Это вы хотели сказать, Галина Мироновна? Очень качественный розыгрыш, знаете ли. У этой секс-куклы даже имя есть. И история. И наверняка постоянные клиенты.
— Вы грубо прервали меня, господин Машина. Не переворачивайте всё с ног на голову. Возможно, вскоре вы и сами всё поймете.
— Очень рафинированная фраза. Их продают по сто пятьдесят за кило. Раз уж чувства у вас как у той женщины с веслом, Галина Мироновна, я спрошу вас прямо.
Устьянцева беспомощно взглянула на Плодовникова. Тот пожал плечами.
Воан видел, что она ожидает какого-то провокационного вопроса. Возможно, такие вопросы и последуют — но не сейчас.
— Что за «ист» в названии школы? Это как-то связано с мистификациями и Востоком?
Грудь Устьянцевой под бутылочно-зеленой водолазкой поднялась и опустилась. На лице отразилась уверенность, как у пловца, добравшегося до другого берега.
— Суффикс «ист» — важный словообразовательный элемент, господин Машина. Он активно применяется для обозначения профессий, к коим мы здесь готовим детей.
— Так это суффикс?
— Именно. Финансист. Пианист. Журналист. Романист. Физикалист. Как видите, уже на этапе обучения в нашей школе ребенок может выбрать то, что ему по душе. Это база и твердый фундамент будущего детей.
Воан с интересом посмотрел на нее:
— Похоже, на этом коньке вы можете и за горизонт ускакать, Галина Мироновна. Хочу сыграть с вами. Вот мои карты. Садист. Нигилист. Онанист. Расист. Лицемерист. Вот любопытно, а об этих прекрасных словах вы упоминаете в своих воодушевляющих речах перед родителями и спонсорами?
— Нет, конечно же не упоминаю.
— А жаль. Потому что мы ищем, вероятнее всего, человека именно с такими качествами.
— Вы циник, господин Машина.
— Вовсе нет. Я бы просто предпочел объяснение в духе древнеегипетской богини Изиды.
Директриса отпихнула Плодовникова и отвернулась. Ее мутило. Или же она прекрасно это изображала.
Воан вспомнил про смартфон Томы. Он поднес его к лицу мертвой девушки. Система узнала хозяйку, и смартфон пискнул, являя рабочий стол. Воан распрямился и перешагнул через девушку, выходя из ритуального круга.
Тут Воан столкнулся с проблемой. Чтобы покопаться в содержимом телефона, нужно было снять нитриловые перчатки. Иначе
Плодовников с шумом выдохнул в свои шикарные усы:
— Мне кажется, это работа криминалистов, сынок. У них наверняка найдутся эти перчатки, в которых можно без проблем жамкать телефон. И это самое — отпечатки. Ты же не настолько глуп, чтобы размазывать их носярой. Телефон мог трогать убийца.
— Это лишь ступенька на пути…
— Что ты сказал?
— Криминалисты в ближайшие часы могут вообще не попасть сюда. Ты же не оглох: дорогу завалило. Черт. У тебя нет заодно мешочка Фарадея?
Такого не нашлось.
Мешочек Фарадея представлял собой экранирующий чехол-подавитель. Обычно они использовались, чтобы блокировать внешние электромагнитные сигналы. Не то чтобы Воан не хотел, чтобы смартфон девушки проигрывал радио, но убийца мог попытаться дистанционно стереть с устройства следы своего цифрового присутствия. Хотя в таком случае он мог бы просто его забрать.
Воан кинул смартфон в обычный пакетик для улик и бережно убрал в пиджак. Еще раз оглядел место преступления. Ощутил бессмысленное желание схватить девушку и проорать ей в лицо: «Кто тебя убил? Кто это был?» Ах, если бы мертвые могли говорить.
Пока он обдумывал следующий шаг, из коридора, соединявшего спортзал и учебный корпус, вышел мужчина в хаки. Лет пятидесяти, хмурый. Он неловко держал в руках фонарик с треснувшей линзой. Устьянцева с раздражением махнула в сторону мужчины.
Воан полез за удостоверением, но охранник остановил его.
— Чхать я хотел на это, ясно? — Его лицо напоминало монету, на которой отчеканили безысходность. — Спрашивайте давайте.
— Что ж, отлично, эту жвачку пропустили. — Воан с любопытством рассматривал охранника. — Вы из так называемой ночной смены, да?
— Вроде того. Типа.
— И что случилось? Что вы видели?
— Кто-то проник в спортзал. Но не перед самым рассветом, когда я девочку нашел, а много раньше. Я слышал голос. Не мужской и не бабский. Приглушенный такой, как из бутылки. Без внятных слов. Ну я и пошел на него. А там всё смокло.
— Смолкло?
— Да. Думал, показалось. Ну, с голосом. Вроде угомонился. Ну, я. А незапертую дверь на следующем обходе обнаружил. Когда зашел, никого не было. Ну, из живых.
— Так, ну, ясно, — сказал Воан, невольно передразнивая охранника. — А почему разбит фонарик?
— Потому что я его выронил. Думал, обгажусь от ужаса.
— Зато сейчас молодцом, да?
— Да, притерпелся, — процедил охранник.
Воан пришел к выводу, что этот мужик напоминает жертву психологического давления. Такого сильного, что вид трупа больше не угрожает чистоте его штанов. А что может быть сильнее образа мертвой девушки? Да много чего. Кому-то хватило бы и угрозы увольнением.
— Ты трогал что-нибудь, Охранник Без Имени? Чего замер? Ты что-нибудь здесь лапал?
— Только свечи. Затушил их. За пожар бы мне голову еще больше отсекли.
Воан бросил быстрый взгляд на директрису. Опять посмотрел на охранника.
— А ты не очень-то хочешь сотрудничать.
— А я с тобой пиво на полене и не хлебал.
— Так давай сгоняем, попьем. Заодно расскажешь, как и что здесь происходило. Убийца нередко сам выступает в роли заявителя. Ты же звонил?
Охранник смотрел с вызовом и страхом.
Воан уточнил время обхода, а потом отпустил охранника. Напоследок напомнил, чтобы тот находился поблизости. Загнанный зверь хорош только в углу, а этого загнали и без Воана.
Когда охранник ушел, Воан вперился взглядом в Устьянцеву.
— Ну вот как это понимать, Галина Мироновна? Вы отчитали мужика лишь за то, что он вызвал полицию. А заодно поставили под сомнение его гражданскую сознательность. Да он в поте лица сейчас доказывал, что раздражен не меньше вашего.
— Это же чертов розыгрыш. Подделка. — Голос Устьянцевой обрел звенящую хрипотцу. — Вас буквально по ошибке сюда
— Интересно, конечно, вы тут говорите. Я вот вижу настоящий труп, — подал голос Плодовников. — Картинка нестандартная и нетипичная. Даже отчасти гламурная. Но это совершенно точно труп.
— И познали они древо по плоду его, — высказался Воан.
Он не успел развить эту мысль. В спортзал вернулся Шустров.
Бедный лейтенант выглядел так, словно пару часов занимался ручной стиркой. Оголенные до локтей руки были красными. Воан живо представил, как Шустров тщательно отмывает кепи, используя мыло где-нибудь в туалете учебного корпуса. Однако достичь нейтрального запаха не удалось. К фуражке намертво прилип тоненький запах блевотины.
Плодовников поморщился:
— Сынок, ты что, так и нес это перед всеми?
— Больше этого не повторится, Аркадий Семенович, — просипел лейтенант.
Воан окинул его внимательным взглядом, и Шустров смутился. Спохватившись, он со рвением надел сырую кепи. К его чести, ни одна капля не стекла по лицу. Ступив обратно в круг по своим же следам, Воан достал смартфон девушки. Снова наклонился к ее лицу. Распрямился — с уже разблокированным девайсом. Ничего такого, просто утренняя зарядка с трупом.
— Надевай перчатки, малой. — Воан требовательно смотрел на лейтенанта.
Шустров удивился, когда Воан передал ему смартфон Томы.
— Что мне с этим делать, Воан Меркулович?
— Включи «авиарежим», раз нет пакетика Фарадея. И не давай снова заблокироваться. Выстави в настройках «не гасить экран» или что-то такое, чтобы девайс не уходил в спячку. Мы не будем часами топтаться рядом с Томой, чтобы воспользоваться ее личиком, понимаешь? И найди зарядное. Ты знаешь основы работы с такой уликой?
— А как же я буду касаться в перчатках? — Шустров не понимал, что от него требуется.
— Если надо, рой землю носом. Буквально.
Устьянцева с интересом следила за их разговором.
Плодовников приблизился к Воану:
— Тебя попрут за такие выходки, сынок.
— Так запрети лейтехе подчиняться мне. — Воан с наслаждением злился. — А я, в свою очередь, укажу, что не получил всесторонней помощи от полиции Шатуры. Криминалисты не прибудут, пока на дороге тот засор. Мы не можем создать дамп памяти, но можем предотвратить уничтожение данных злоумышленником. А убийца, скорее всего, еще здесь. Хочешь найти его — работай. Не хочешь — закуси щетку под носом и не мешайся.
Лицо Плодовникова окаменело. Он повернулся к лейтенанту.
— Ты вправе отказаться, сынок. Это нарушение, и я сообщу о нем.
— Я, пожалуй, просто попробую. Ну, попробую включить «авиарежим». А там, ну, видно будет, да?
Кося глаза, он попытался с помощью собственного носа вызвать «пункт управления» смартфоном. Какое-то время все наблюдали за действиями лейтенанта. Внезапно дальний угол спортзала озарила вспышка молнии. Она была слабой, унизительно локальной, как если бы метанием молний занимался маленький мальчик.
Повернув голову, Воан увидел, что в крайнем окне спортзала кто-то есть. Этот человек размахивал руками, пытаясь сохранить равновесие. Получалось плохо. Поверхность, на которую забрался неизвестный, была скользкой от дождя. А вспышка фотоаппарата, отразившаяся от окна, лишила фотографа и без того зыбких шансов удержаться.
Через мгновение обладатель салатового дождевика соскользнул вниз.
Воан вперил горящие глаза в Устьянцеву:
— Где это? Как туда попасть? Быстрее!
Она тоже заметила вспышку и всё, что за ней последовало.
— Направо от двери есть выход на улицу. Сразу за тренажерами. Это та дверь, через которую мы сюда попали. Только не бегайте!
Но Воан уже мчался к коридору с раздевалками.
Пользуясь этой подсказкой, они выскочили на улицу.
За углом здания Воан натолкнулся на подвальный вход с крышей. Но отсюда не дотянуться до окон. Они находились на высоте четырех метров от земли. Воан обогнул оборудованный спуск в подвал. К его разочарованию, здесь никто не валялся, потирая ушибы и собирая зубы. Тогда Воан запрокинул голову.
— Этот сукин сын карабкается не хуже паука, — заметил Плодовников.
— Нет, хуже. Он же грохнулся. Так что разуйте глаза и хорошенько всё осмотрите.
Плодовников упер руки в пояс, но подчинился, честно изучая газон и полоску фундамента с одиноким окурком.
Воан прикинул маршрут фотографа. Выходило так, что сперва он взобрался на крышу подвального спуска, а уже оттуда махнул на пожарную лестницу с дугами безопасности. До нижних перекладин можно достать и с земли. Но не каждый сумел бы подтянуться. А еще с лестницы не заглянуть в окно.
Воан воззрился на вентиляционный короб.
— Готово! — Шустров показал смартфон мертвой девушки, укрывая его от капель. — Авиарежим. И я отключил автоблокировку. Сколько, по-вашему, будет гореть экран, прежде чем погаснуть?
— Пока есть заряд, — указал на очевидную вещь Плодовников. — Какой инструмент, сынок?
— Нос, — с неохотой признался Шустров. — Не мог же я так всё оставить.
— Прям на ходу? Ну ты и пострел.
— Ладно. Уже что-то. — Воан не отрывал глаз от вентиляционного короба. — Ловите меня, если что.
Полицейские с недоумением уставились на Воана. А тот уже взобрался на крышу подвального спуска — и едва не растянулся на ней. Начищенные офисные туфли мало подходили для скользкой поверхности.
— Снова в путь, да, Машина? — усмехнулся Плодовников. — Че ж нас-то не отправил, а?
— Ты слишком стар, Семеныч, — огрызнулся Воан. — А лейтеха еще только обживается в собственном теле — как бы шею себе не свернул.
Полковник хмыкнул, а лейтенант покраснел.
Протянув руку, Воан ухватился за пожарную лестницу. Некоторое время размышлял: лезть внутри защитных дуг или прямо по ним. А как лез тот фотограф? Воан выругался и начал карабкаться по защитным дугам. Будучи плоскими, они больно врезались в ладони.
Вскоре Воан очутился на высоте окон спортзала.
Здесь он понял, что не ошибся сразу в двух вещах. Во-первых, в догадке. На вентиляционном коробе действительно кое-что осталось. А во-вторых, выбираться из защитных дуг было бы слишком опасно. Воан влез чуть выше и поставил левую ногу на короб. Эта штука может и не выдержать веса взрослого мужчины, так что придется…
— Осторожнее там, Воан Меркулович! — вдруг крикнул Шустров.
— Не ори ему под руку, сынок.
— Сука, — прошептал Воан.
Он не вздрогнул. И не испугался. И даже не дал страшную клятву спуститься и содрать с засранца кожу. Вместо этого Воан убрал ногу и мысленно досчитал до пяти, не сводя глаз с находки.
На вентиляционном коробе лежала сплюснутая башенка из кофейных стаканчиков. В нее были втиснуты упаковка от «сникерса» и салфетка. Дождь легонько постукивал по пластику. Рядом с башенкой распластался белый прямоугольник, очень похожий на снимок, повернутый лицевой стороной вниз.
Всё это Воан сфотографировал и только потом протянул руку.
Так и есть — какой-то снимок.
Бумага еще не успела напитаться влагой. Воан ощутил это по плотности под пальцами. Значит, лежит здесь недавно. На ум Воану пришел очкастый парень, которого он видел в тренажерном зале, — с фотоаппаратом на шее и сумкой на плече. И кто же это? Убийца, одержимый желанием коллекционировать снимки своих жертв? Школьный журналист в погоне за сенсацией в надежде, что за это ему кто-нибудь даст?
Воан сунул находку в карман пиджака.
— Я не собираюсь ждать криминалистов, ясно? — рявкнул он.
Плодовников покачал головой.
— Здесь есть видеокамеры, как думаете? — Ноги Воана дрожали, когда он спускался по тонким жердочкам.
— Нет, вроде нет. — Шустров огляделся. — То есть на самой территории — да, а здесь вроде как нет. И в спортзале я их тоже что-то не заметил.
— Признаюсь, я прошляпил этот момент, — сказал Плодовников. — Я заслужил твое порицание, Иван?
— Безусловно. — Воан перебрался на крышу подвального хода. — В спортзале должны быть видеокамеры. Хотя бы одна. — Он спрыгнул. — А теперь, господа, посмотрим, что я раздобыл.
Они уставились на фотографию.
На снимке была Тома Куколь.
Та самая девушка, что лежала в спортзале с изуродованной грудной клеткой.
На фотографии Тома Куколь тоже пребывала в состоянии смерти. Или же кто-то создал видимость этого. Девушка лежала с запрокинутой головой, но ее кукольное лицо и черные волосы легко узнавались. Руки были беспомощно раскинуты. На порванной и окровавленной рубашке виднелись следы чьей-то обуви.
Воан решил, что кто-то прыгал как одержимый, пока не передавил всё, что только можно. Грудь. Ребра. Органы. Но почему этот кто-то не тронул лицо?
Не отрываясь от фотографии, Плодовников выудил из кармана форменных штанов латунную пуговицу. Безотчетным движением потер ее большим пальцем с желтым ногтем. Лейтенант повторил его движения, но использовал для странной методики обычную черную пуговицу.
«Так вот о какой пуговице толковал медный усач, — отрешенно думал Воан, изучая фотографию. — Может, они из секты Пуговичного Пришествия и по воскресеньям шьют? Ты знаешь таких, Лия?»
— Батюшки, — наконец выдохнул Плодовников, нарушая молчание. — Неужели директорша права и тут разыгрывают какие-то сценки с куклами?
— Так девушка в спортзале что, ненастоящая? — уязвленно спросил Шустров.
— Ну-ну, не вини себя, сынок. То тело — еще тепленький трупик. Так что ты не особо промахнулся. Ну, кроме как со своей шапкой.
Лейтенант скис и отвернулся. Почти сразу ахнул и вытянул руку, тряся ей.
Воан взглянул в ту сторону. За территорией школы-пансиона, по небольшому склону, пробиралась фигурка. Или не пробиралась, потому что разум Воана захватил только кадр, настолько ничтожный, что это могло быть ошибкой восприятия. Но что-то вроде мелькнуло поверх забора и живой изгороди.
— Что там было, сынок? — Плодовников тоже вглядывался во взвесь мороси. — Я уже не в том возрасте, чтобы видеть все тарелочки, по которым нужно стрелять.
— Девушка. Голая. Абсолютно голая!
— Может, это еще одна модель для вот таких поганых снимков?
Опять заиграла музыка, вырываясь из развешенных динамиков. Шустров подпрыгнул от неожиданности, потому что органная мелодия буквально-таки нагрянула. Теперь территорию «Дубового Иста» покрывал не только дождик, но и торжественная, готическая композиция.
Воану в голову полезли глупые мысли о замках и вампирах.
До их троицы долетел душок застарелой падали.
— Какое чудесное место, — проворчал Воан.
Он подошел к углу подвального входа и расстегнул ширинку.
— Ты переходишь все границы, сынок.
— У меня нет времени на твои нравоучения, папаша.
— Так, может, сразу в штаны напустишь?
Что бы там ни вообразил Плодовников, Воан преследовал совсем другую цель.
Он с хладнокровной решимостью помахал крантиком, лишь
Его действия озадачили полицейских.
Воан плевал на это. Он не обязан соблюдать правила. Их больше не существует. И Лия первой узнала об этом. Его бедная, несчастная Лия, которая пекла сладкие пирожки, пока ее саму не накормили чем-то горьким, с привкусом земли.
Вдобавок он всё равно увольняется. Созрел. Осталось только сорваться с ветви и упасть. По-другому Воан не мог. Нужно двигаться дальше. Нельзя засиживаться, если в тебе жгут уголь и бесконечно кричит твоя мертвая жена.
Именно этим Воан и собирался заняться.
Двигаться дальше.
Чуть продрогшие, они вернулись в учебный корпус.
Устьянцева ждала их у лестницы просторного вестибюля, опираясь на свой ядерно-лимонный зонт. Вокруг директрисы волновалось подобие школьной жизни. Все перемещались вяло и встревоженно. Эта жизнь как будто не могла решить, вдохнуть ей поглубже или начать плесневеть.
Лицо Устьянцевой отражало злость и отчаяние.
«Любопытное сочетание», — решил Воан, подходя ближе.
— У меня к вам несколько вопросов, госпожа директор. Любопытно знать, на территории «Дубового Иста» процветает искусство режиссуры? Может, кто-то тащится от Кроненберга и Бертолуччи? Здесь ведутся вообще подобные курсы?
— Что вы имеете в виду, господин Машина?
— Проще показать, чем сказать.
Плодовников схватил Воана за руку, не давая достать фотографию:
— Это лишнее, сынок. Думаешь, я не знаю, что ты задумал? Ты хочешь, чтобы все тут бегали как безголовые курицы. А вопрос деликатный. Его бы за дверь выставить.
Воан внимательно посмотрел на полицейского. А полковник неглуп. Изначально Воан так и планировал: размахивать снимком, пока из кого-нибудь червями не полезут нервы. Но Тома, скорее всего, не набрала нужное количество лет. А закон лупит палками за такое — за раскрытие подробностей, только если они не в интересах самого несовершеннолетнего.
Он взглянул на Устьянцеву:
— Мы можем отправиться к вам в кабинет, Галина Мироновна? Моя усатая совесть права: это дельце не для всех.
— Можем да не можем. Там ремонт: разруха в комнате отдыха. — Голос Устьянцевой звучал сухо. — Не хотелось бы запачкать вас и ваше славное расследование. Выберите любое другое помещение, господин Машина. Вам подойдет какой-нибудь класс? Разумеется, если вы не боитесь учебников.
Глаза Воана потемнели, когда он сощурился.
— Раз уж речь зашла о курицах… Вы слышали про Безголового Майка? Это американский цыпленок, которому
— Куда вы клоните?
— Содействуйте — и сможете заглатывать пенисы в прежнем режиме, без трубочек. А посетители и дальше будут нести денежки, но отнюдь не за то, чтобы поглазеть на вашу отрубленную головушку.
Лейтенант беспомощно посмотрел на Плодовникова. Тот кивнул, но не вмешался.
Устьянцева облизала пересохшие губы:
— Что там у вас?
— Кое-что, подтверждающее ваши слова, Галина Мироновна, — сказал Воан. — А еще эта вещица ставит вас в неудобное положение. Полагаю, в таком же положении супруги ставят друг друга в спальне. Но это не кассета с порно.
— Вы, невоспитанный кусок дерьма…
— Меня воспитали убийцы, — оборвал ее Воан. — Отведите нас к себе, если не хотите политически скончаться прямо здесь, у объявлений о парусной регате.
Криво улыбнувшись, Устьянцева направилась к лестнице.
Кабинет буквально кричал о престиже и славном будущем, которое нужно оплатить, простимулировать и всячески подмазать. Как говорится, смазка только для взрослых. Для Воана же всё выглядело абсолютной безвкусицей. Кабинет напоминал ему логово руководителя лечебницы для душевнобольных — даже мирный вид из окна на озеро не смягчал этого впечатления.
Взгляд Воана задержался на картине позади стола. Небольшой светильник подсвечивал вычурную раму, но Воан смотрел только на сюжет. На берегу лесного пруда стояли мужчина и женщина. Их белые одежды трепетали, ловя солнечные лучи сквозь испарения. Пруд тяжелым покрывалом сдавливала ряска.
У женщины с картины было лицо Лии — но трухлявое, тронутое тленом. Воан посмотрел на часы. Секундная стрелка и не думала капризничать. Воан снова взглянул на картину. Теперь лицо незнакомой женщины светилось счастьем. Она напоминала идиотку, которую отвели к пруду, чтобы погрузить в него с головой.
— А чем это так пахнет? — Шустров зажал нос. — Может, окошко хотя бы откроем?
— Это запах разложения, сынок. Господи Иисусе, воняет и впрямь не очень. Как в бочке с протухшими солеными огурцами. Простите, Галина Мироновна, это как-то само вырвалось.
— Ничего, у меня и не такое здесь вырывается.
Тут Воан и сам учуял неприятный запах. Книгам, лакированной мебели, глобусу, дорогому медальонному ковру и всему остальному определенно полагалось пахнуть иначе.
— Не стой столбом, лейтенант, отвори уже окна.
— Окна не помогут, господин Машина. Я предупреждала. Хотя откройте, если хотите. — Устьянцева села за стол, пока Шустров возился со створками. — Вы ведь в курсе всех этих вонючих розыгрышей?
— Вонючих розыгрышей?
— Да. Какой-то шутник оставил в комнате отдыха курицу, креветку и яйцо.
Воан и полицейские посмотрели на запертую дверь. Внешне непримечательную дверь, из-за которой, как выяснилось, нестерпимо смердело.
— О как. Теперь понятно, что за ремонт, — протянул Плодовников.
Устьянцева сцепила пальцы в замок. Она старалась дышать ртом.
Воан тоже сел. Погладил кожаную обивку стула.
— А у вас ученики хозяйничают как у себя дома, верно?
— Зато дома я полная хозяйка. Или полная дура, раз с этим справиться не могу. Давайте, что там у вас.
Воан двинул к ней добытую фотографию. Но положил ее изображением вниз.
— Это вы имели в виду, когда говорили, что в спортзале нас ожидает
Губы Устьянцевой разомкнулись. На нижней блестела слюна. Глаза впились в изображение, выхватывая детали и поглубже забрасывая их в мозг. Никакого потрясения, как видел Воан. Точнее, потрясение чувствовалось, но оно было строго отмерянным, как плевок из дозатора с жидким мылом.
— Я не знала, что существуют такие снимки, — наконец проговорила Устьянцева.
— Однако вы сказали, что тело в спортзале — розыгрыш. Так что же это?
— Всё не так. Точнее, так, но… По «Дубовому Исту» ходит много всяких мифов. Черное Дерево, загадки леса. Мы в некотором роде циркулируем внутри собственных легенд. Молодость любит играть мышцами, господин Машина. И вот одна из этих мышц. — Она постучала пальцем по фотографии мертвой девушки.
Воан нахмурился, анализируя услышанное. Что она, черт возьми, пытается сказать?
— А откуда вы знаете, что это именно яйцо, омар и курица? — встрял Плодовников.
— Креветка.
— Ну да, креветка, она самая.
— Потому что шутник оставил это.
На стол легла фирменная открытка «Дубового Иста». Красочный пейзаж с приятным тиснением. Воан взял открытку. Полицейские придвинулись, чтобы лучше видеть. Послание было неровным, будто сделанным впопыхах.
«
Воан отложил открытку. Бросил взгляд на бумаги, раскиданные по столу. Кое-где на полях машинописных документов были пометки. Чернила и почерк вроде бы совпадали. И что из этого следовало? Что директриса сама оставляет себе записки? Думай, Воан, думай.
— Тэк, ладно, госпожа директор. Вернемся к Томе Куколь. Она не участвовала в съемках снафф-муви? Может, как-то иначе этим увлекалась?
— Снафф-муви?
— Это постановочное видео, на котором якобы запечатлена сцена реального убийства или изнасилования.
— Как будто этой дряни и без того мало, — проворчал Плодовников.
— Мало или немало — запросы есть, — заметил Воан. — Это теневая часть кинобизнеса, как порно. Ты смотрел хоть раз порно, Аркадий Семенович?
— Я…
— Можешь не отвечать. Так или иначе ты был потребителем порноиндустрии. Как и любой из присутствующих.
— Боже ты мой. Боже. — Устьянцева с ужасом смотрела на фотографию. К испугу примешалась злость. — Полагаете, на территории «Иста», моего «Иста», кто-то снимает
Воан пожал плечами:
— Вот и выясним. Здесь есть фотостудия? Я видел паренька с фотоаппаратом, не говоря уже о том, что у кого-то в крови — болезненное любопытство к трупам, настоящие они или нет.
— Конечно же, есть. Наши дети развиваются всесторонне, господин Машина. Это принцип «Дубового Иста». Или думаете, их хобби ограничивается только видеоиграми и мастурбацией?
Воан испытал к директрисе что-то вроде симпатии.
— В котором часу прибудут родители Томы Куколь? Я бы хотел с ними побеседовать. Разумеется, если кто-нибудь откинет препятствие с их пути.
Лицо Устьянцевой затвердело, собрав морщинки у губ.
— Попытайтесь, если сможете. Я их не оповещала. Как я и говорила, со временем всё, возможно, образуется. — Она показала на фотографию. — Вот. Вот это лучше всего подтверждает мои слова. Подделка.
— Значит, настоящая Тома Куколь слоняется где-то поблизости?
— Возможно, — уклончиво ответила Устьянцева.
В разговор вступил Плодовников. Он и Шустров стояли у окна, периодически высовывая носы в щель.
— Что я слышу! Что я, черт возьми, слышу! Родителей бедной девочки до сих пор не известили! Халатность высшей пробы. Высочайшей. Уж поверьте, я бы такое не простил.
Шустров подобрался, всем видом показывая, что согласен с начальством.
— К халатностям мы еще вернемся. — Забирая снимок, Воан равнодушно улыбнулся. — Мне понадобится психологический портрет убитой, госпожа директор. А никто не знает своего ребенка лучше родителя, странная вы моя…
Снаружи полыхнула молния. Она пронеслась по небу, описав над лесом слепящую белую дугу. Серые облака озарило. Донесся брюзгливый раскат грома.
Воан открыл рот, чтобы закончить мысль, но его опять прервали.
В кабинет без стука вошел мужчина. Щетина на его лице была полностью белой. Своим рабочим комбинезоном он напомнил Воану участника странных сделок, которые совершались у технического домика.
— Ох, батюшки святы! — воскликнул мужчина, комично заламывая руки. — Я и не знал, что ты не одна, сестра. Батюшки святы и сыновья их на небе!
Неизвестный кинулся к Плодовникову, пожимая тому руку. Метнулся к лейтенанту и повторил манипуляцию. Задержался, наглаживая лейтенанту костяшки.
— Здравствуйте. Здравствуйте! Как же я рад-радешенек. Казимир Прохорович Лейпунский к вашим услугам. Вы не на машинах? На машинах! На машинках! Благость! Благость, сестра! Я помою их! Отдраю так, что апостолы загаром покроются!
Устьянцева покраснела от стыда.
— Казя, возьми себя в руки. А еще лучше: возьми себя в руки снаружи, бестолочь!
— Но, сестра, это же добрые люди. — Казя искренне огорчился. — Добрые люди приехали, чтобы разобраться с кошмаром. Разве нет?
Воан поднялся и стиснул Казе руку. Тот принял всё за рукопожатие, хотя Воан искал наколки.
— Ты сидел, Казя?
Радость на лице Кази померкла.
— Нет, ни за что, начальник. И я больше не пью. Исправно работаю!
— Говоришь, это твоя сестра?
— Господи боже, — простонала Устьянцева. — Это мой троюродный брат. Отпустите его руку. Вы знаете хоть одно место, где бы не нанимали родню? Он немного не в себе, но совершенно безвреден, уверяю вас.
— Мы должны учить всех плавать, — прошептал Казя, забирая руку из тисков Воана. — Это должно быть в каждой предвыборной программе.
— Непременно, — согласился Воан, сверля его глазами.
— Казя, прокатись-ка по нашей дороге, — утомленно сказала Устьянцева. — Где-то упало дерево. Расчисти путь. Думаю, с той стороны уже скопилось достаточно нервной полиции.
Глаза Кази широко распахнулись.
— Нервная полиция — это плохо. Это очень нехорошо. Но я помогу, и, может быть, они послушают, как плохо я плавал!
Казя выскользнул в коридор. Там он глухо разрыдался.
Это породило у Воана определенные вопросы, но ни один не был достаточно весомым, чтобы выбежать за Казей. За окнами опять сверкнуло. Молния промчалась по небу и скрылась где-то в лесу. Когда огненный зигзаг наконец обрел покой, Воан перевел взгляд на Устьянцеву.
— Мне нужно, чтобы все сидели по комнатам, Галина Мироновна. Никто не должен покидать территорию.
— А как же Казя, дорогой ты наш Иван? — Голос Плодовникова сочился желчью. — Удивительно, что ты его прямо тут не переехал.
— А к нему вопросов нет, дорогой ты наш Семеныч, — отозвался Воан. — А те, что имеются, идут далеко позади остальных.
— Только сам позади не окажись.
— Я не привык глотать пыль, если ты об этом, дядя. — Воан опять посмотрел на Устьянцеву. — Перво-наперво состряпайте список всех, кто находится на территории «Дубового Иста». Учащиеся, педагоги, обслуживающий персонал, гости, постояльцы, призраки. Словом, всех. Потом место. Здесь есть что-нибудь такое, от чего всех воротит?
— Не вполне вас понимаю, господин Машина.
— Нужно место, от которого мурашки по коже. Поставьте там три стола. Мне и вот этим господам в сером. Там мы побеседуем с каждой живой душой «Иста».
Устьянцева сухо рассмеялась, став до невозможного похожей на Джоди Фостер. Воан даже залюбовался ей.
— Да вы из ума выжили! — воскликнула она. — Вы не можете вот так с бухты-барахты опрашивать несовершеннолетних без их родителей.
Воан улыбнулся:
— Я могу трясти каждого, кто старше четырнадцати, в полном соответствии с проведением мероприятий оперативно-разыскного характера. Я даже могу выломать вам руку и ударить ею вас же по лицу.
Устьянцева смотрела с ужасом.
— Для вас есть хоть что-нибудь святое, Машина?
— В этом плане меня поимели. И за это я поимею вас всех. — Бело-голубые глаза Воана ничего не выражали. — У вас есть штатный психолог? Мне потребуется психологический портрет жертвы, этой Томы Куколь, а заодно каждого, по кому плачет учет несовершеннолетних. Еще я должен знать, какая здесь котельная и можно ли там что-нибудь сжечь. Например, собственную одежду со следами крови.
Плодовников прочистил горло и сказал:
— Сынок, похоже, ты знаешь, как добиваться результата. Но позволь я дам тебе совет: сбрасывай скорость на поворотах, иначе это плохо кончится для твоей карьеры. А заодно для карьеры этого молодого офицера, который тебе сейчас в рот заглядывает.
Они посмотрели на лейтенанта.
Шустров и сам обнаружил, что таращится на Воана с нескрываемым восторгом.
Устьянцева опустила глаза к столу:
— Что ж, Воан Меркулович, видимо, просто с вами не будет. Я сделаю всё, что в моих силах. Всё, что поможет разобраться в случившемся, даже с этой мерзкой фотографией. Но потом вы, скорее всего, получите уйму судебных исков, и это действительно повлияет на вашу карьеру. — Она подняла глаза. — Первый будет от меня.
Воана разобрал смех. Да плевать он хотел на карьеру.
— Вам, кстати, не сообщали о непристойном поведении под окнами спортзала?
— Непристойное поведение? Чт… Там что-то случилось?
Воан вздохнул. Значит, никакой связи между фотографом и системой видеонаблюдения. У вентиляционного короба ее попросту нет.
— Список, рабочее место, психологические портреты, информация по котельной, — повторил Воан. — Но это не всё. Еще доступ в комнату Куколь, видеозапись из спортзала и карту. У вас же есть эти брошюрки для спонсоров зажировок, где вся территория как на ладони? Предупредите всех о том, что их ждет. Что их жду я. Остальное в свое время.
Устьянцева кивнула. Часть требований казалась ей бессмысленной.
— На видеозаписи ничего нет, господин Машина.
— Правда? Отчего же? — Воан изобразил удивление.
— На днях видеокамеру повредили. Но слепые пятна у нас не только в спортзале.
— Слепые пятна и в том, что вы говорите. Мы всё равно посмотрим эту запись, как и остальные.
Устьянцева нахмурилась:
— Ваше право. В котельной действительно можно что-нибудь сжечь. Она угольная, с механическим забрасывателем. А еще вам сказочно повезло: младшие и средние классы разъехались на майские праздники еще в прошлую пятницу. Но это же коснулось и части педагогов. Психолог тоже отбыл. Это не сведет вас с ума?
— Не больше обычного. Что с остальным?
Устьянцева извлекла из стола упаковку красочных буклетов. Раскрыла несколько и на каждом что-то отметила.
Взяв буклет, Воан увидел всю территорию «Дубового Иста», выполненную цветной графикой. Общежитие для младших и средних классов было зачеркнуто, а вот педагогическое — обведено. Вдобавок Устьянцева пометила котельную на северо-западе. По периметру изображался лес, но на западе он почему-то обозначался темным и злым дубом. Видимо, той самой местной легендой.
— Что касается «жуткого места», — сказала Устьянцева, — то могу предложить наш музей. Там хранится пеньковая веревка с петлей. Якобы самоубийцы. Конечно же, ничего такого нет и в помине, это лишь муляж, но слухи ходят самые безобразные. Эту часть истории пришлось убрать. По требованию родителей.
— Да что там вообще за история? — поморщился Плодовников.
— История основателя.
Шустров вполголоса пробормотал:
— Основателя? Да здесь рехнуться можно.
— Отлично, госпожа директор, а вот и наш электрический стул, — просиял Воан. — Верните петлю на место и организуйте столы. О большем и просить не смею.
Устьянцева обожгла его взглядом:
— Да нет уж, просите, Воан Меркулович. Желаете начать свои сумасшедшие беседы с кого-то конкретного?
— С классного руководителя Томы и ее одноклассников. Остальные пойдут вразброс.
Воан поднялся, чувствуя на себе встревоженные взгляды. Он качнулся к лейтенанту и, пока тот хлопал глазами, снял у него с пояса рацию. Вторая осталась у Плодовникова.
— Держи ушки на макушке, Аркадий Семенович. Сопровождайте нашу госпожу-матушку, пока она хлопочет для нас. Ей не должны мешать. А я покамест наведаюсь в котельную.
— Уверен, что нам можно доверять? — съязвил Плодовников.
— Уверен, что я один привлеку меньше внимания.
Как только дверь за Воаном закрылась, Плодовников накинулся на оробевшего лейтенанта, оглядывавшего ремень.
— Господи, сынок, у тебя бы так и ствол из-под носа увели!
Но Воан уже не услышал этого.
Это место казалось неоправданно таинственным, как плохая погода на побережье. Достаточно было просто постоять, чтобы услышать, как шипит лес. Другие назвали бы это шумом дождя, но Воан опознавал только змеиное шипение. К такому шипению он относил и молнию, что так удачно свалила дерево на дорогу. А еще — вонь от органной музыки. Кабинет директрисы тоже пованивал.
И что она там говорила про какое-то Черное Дерево?
Воан решил, что при случае обязательно выяснит, о чем речь.
Его рецепторы словно соединились в цепь высокого напряжения. Они утверждали, что к убийству причастен каждый второй. Но вряд ли такое возможно. Иначе в спортзале этим занималась бы баскетбольная команда. Охранник же слышал всего одного. Значит, убийца работал соло. Убираем баскетбольные мячи и достаем классическое убийство на почве ревности или зависти.
Воан спустился на первый этаж и огляделся.
Школьная жизнь испарилась. Вероятно, все разбрелись по комнатам. В конце длинного коридора находилась желтая дверь, и Воан направился к ней. Наверняка это выход. Зачем бы еще так выделять дверь? Вдобавок ему не хотелось тратить время, огибая учебный корпус снаружи.
На стене висел план эвакуации первого этажа.
Воан замахнулся кулаком — и опустил руку.
Если он оставит осколки стекла и не будет сдержан, это осложнит расследование. К тому же это умалит его профессиональную роль. Адвокаты запросто притянут этот сладкий факт за уши и поимеют не отходя от кассы.
Так что Воан просто сфотографировал план эвакуации. Заодно взглянул на пиктограмму сигнала и еще раз убедился, что он находится в глухой заднице, куда не дозвонился бы и сам Господь Бог, даже будь у него прямая линия. Не иначе, обитатели «Дубового Иста» подключены к своей внутренней сети. А то бы все давно сделали отсюда ноги.
Воан направился к желтой двери.
Убийца понимал, что он делает. Чтобы остаться чистым, ему пришлось бы надеть дождевик и перчатки. Учитывая обстоятельность, с которой убийца подошел к делу — свечи, гвозди, стружка на полу, — он продумал и то, что сделает после.
Это было не спонтанное убийство, а тщательно спланированный акт агрессии против жизни. А значит, грязную одежду ожидало одно из двух: могила или пламя. Апрель выдался теплым, но это не относилось к лесу. У кочегаров всё еще было полно работы — жечь уголь и улики. Воан допускал, что убийца мог не знать о котельной. В таком случае одеяния палача сейчас валяются в какой-нибудь коробке посреди леса.
«Страх. Не будем забывать о такой вещи, как страх, — размышлял Воан. — Не исключено, что убийцу вспугнули в самый ответственный момент. Возможно, когда он уже заканчивал дергать конец. Страх мог толкнуть его к уничтожению самых безобидных вещей. В конце концов здесь клепают зануд, а не хладнокровных убийц».
От промозглых мыслей Воана отвлекло неясное бормотание.
Он остановился у распахнутой двери. Бормотание доносилось изнутри. Остальные двери коридора были заперты. Воан посмотрел на табличку «Мастерская искусств. Фотолаборатория». Чуть ниже шла элегантная надпись: «Будьте милосердны к своим талантам».
Размышляя над этим, Воан вошел.
Он очутился в просторном помещении, напоминавшем пункт приема битого гипса. Всё свободное место занимали скульптуры — вазы, звери, человеческие фигурки. Почти все неудачные, кроме одной. Эта статуя высилась в центре. К собственной оторопи, Воан узнал скульптуру. Точнее, не ее саму, а человека, которого она изображала.
Это была Тома Куколь, выполненная в полный рост.
У ее ног на стульчиках сидели четверо парней. Старшеклассники. На брюках — грязные пятна, как будто эти четверо молились, но быстренько расселись, как только Воан вошел.
— Матерь Божья, — прошептал Воан.
Скульптор изобразил девушку обнаженной, как античную богиню. Волосы обрамляли личико и спускались до грудей, но не закрывали их. Тело казалось настоящим. Даже область лобка была вырезана с какой-то шизофреничной страстью к деталям. Тома с мечтательной полуулыбкой вглядывалась в потолок. Вероятно, за нагромождением конструкций она видела апрельское грозовое небо.
На ее правой руке, как на пьедестале, застыла птица с уродливыми крыльями. Она словно пыталась взлететь — но вместо этого неуклюже падала. Крылья птицы напоминали ладони с растопыренными и сплюснутыми пальцами.
— Красота эволюционирует. Нравится? Я назвал ее «Девушка и журавль».
Воан повернулся на голос.
От умывальников в углу комнаты шел высокий молодой мужчина. Он был худощав и анемичен. Пепельного цвета волосы вились и обрывались у острых скул. Кожа у глаз была воспалена, как после бессонной ночи. Он на ходу вытирал руки о полотенце, брошенное через плечо.
— Вилен Львович Мраморский. Видел вас у спортзала. Вами двигали страсть и мастерство. Ибо всё, что производит настоящий мужчина, — это огонь, секс и искусство. Осматриваете свои владения, чтобы оспорить их у тьмы?
Воан рассеянно пожал предложенную руку:
— Иван. Как вам удалось так точно ее изобразить? Я не знал ее лично, но… господи, это же действительно она! Это мрамор?
— Глина и бетон. Кое-где папье-маше с клеем и мелом для фактуры. А после — полировка и белила. Непередаваемый результат, да?
— Почему от нее пахнет лавандой? — Воан действительно ощущал этот аромат.
— Обычная практика скульптурных мастерских. Приходится тянуть за собой природу. Все эти материалы, особенно клей, могут давать неприятный душок. Эдакую творческую тухлинку. Вам правда нравится?
— Нет. Более того, я встревожен. Где вы были этой ночью?
Мраморский вынул из жилетки платок и протер статуе глаза. Воана пробрал озноб, когда он заметил, что на платке осталась влага. Как будто статуя плакала.
— Ночью я был дома с женой, — сообщил Мраморский, убирая платок. — Хотя вряд ли можно называть общежитие домом. Но я действительно почивал близ супруги. А почему вам не нравится? Я лепил Тому с натуры. Особенно удались ее соски и губы. Даже те, что внизу. Не считаете?
Воан посмотрел на статую:
— Это слишком странно, Вилен Львович: найти статую
Мраморский пожал плечами и повернулся к столику у окна. Там стоял тазик с бело-буроватой субстанцией. Мраморский набрал пригоршни субстанции и вывалил их на крылья «птицы».
— Она растет. Хочу я того или нет, но птица взрослеет. Сладострастие — это жестокость. Хвала античности, теперь хоть кто-то разберется с этой загадкой.
— А кто-то еще пытался? — спросил Воан. — И что, по-вашему, загадка?
— Да все пытались. И разве это не загадочно? Она так прекрасна. Кому могло прийти в голову убивать ее?
— Да много кому. Фотолаборатория открыта?
— Разумеется. Заходите. Если недовольны фотографией на удостоверении, можем сделать получше.
Дверь в фотолабораторию находилась слева от входа. В том же углу с потолка свисал кран. Воан поднял голову и увидел, что потолок оборудован рядами полозьев, по которым вся конструкция, видимо, и скользила.
— А для чего здесь кран?
— Ну, мы ведь не какие-нибудь там «гераклы» и «сизифы», — отозвался Мраморский, не отрываясь от статуи. — Мы ваяем камни, а не таскаем их на себе.
Отворив дверь, Воан ступил в фотолабораторию.
Окон здесь не было. В полумраке угадывались очертания приборов. «Дубовый Ист» не скупился на хобби для учеников. Работать с фотографией можно было как с помощью цифровой фотолаборатории, так и по старинке: используя увеличители, ванночки для проявки и прочее. На противоположной стене висело строгое напоминание: «При работе с фотоматериалами не забывайте включать красное солнце».
— Красное солнце… Супермен бы очень расстроился.
Воан включил лабораторный фонарь. Комнату залил зловещий багровый свет.
Чтобы находить что-то — надо уметь рыться. Воан отточил этот навык, поэтому первым делом заглянул в мусорную корзину. Вынул оттуда несколько снимков. Кто-то пытался сделать изображение четче, но явно не удовлетворился результатом. На чрезмерно осветленных снимках угадывался сверток, заснятый в темноте.
Это могло быть тело.
«Или огромный косяк, — думал Воан, раскладывая фотографии. Красный свет делал их угрожающими. — Кто-то сфотографировал объект в полной темноте. Либо спешил, либо не хотел себя выдавать. А может, и просто руки из жопы».
Оставив фотографии на столике, Воан выключил лампу и вышел.
— Кто чаще всего пользуется фотолабораторией?
Мраморский пожал плечами. Он всё еще работал с «журавлем».
Голову повернул один из старшеклассников:
— Кто-то из одиннадцатых «гамок».
— Из «одиннадцатых гамок»? Это еще что? — Воан терял терпение.
Ему ответил Мраморский:
— Здесь не как в других школах, Иван. В «Дубовом Исте» нет этих банальных «а», «бэ» или «вэ». У нас альфа-классы, беты, гаммы. Мы обучаем небожителей. — Он взглянул на статую. — Богинь.
Для Воана это было всё равно что скидка на воздух. Ничего полезного.
В замочной скважине двери, ведущей в фотолабораторию, торчал ключ. Воан притворил дверь и повернул ключ на положенные ему обороты, чтобы дверь точно была заперта. Потом достал револьвер. Примерившись, Воан ударил рукояткой «Кобальта» по ключу.
К ногам упал небольшой металлический кругляш. Замочную скважину заблокировало.
Внезапная волна злости заставила Воана обернуться. Он не мог ждать. Улики нужно сохранять прямо сейчас. Однако никто не упрекнул его в неуважении к имуществу школы. Старшеклассники по-прежнему таращились на статую, а Мраморский возился с «журавлем», обрабатывая его мерзкие крылья.
Озадаченно хмурясь, Воан вышел.
— Надеюсь, кто-нибудь насрет вам в тазик с влажной глиной, — пробормотал он, отойдя от мастерской.
Его ожидали желтая дверь и котельная.
Порыв ветра влепил ему пощечину и выдернул дверь из пальцев, как только Воан выглянул наружу. Погода портилась. До этого элитного медвежьего угла и так-то непросто добраться, а с грозой всё только ухудшится.
Воан достал смартфон и набрал номер полиции Шатуры. Он заезжал туда в начале седьмого, спрашивал о дороге.
— Абонент находится вне зоны действия…
Тогда Воан набрал Ледовских. Кто-то же должен знать, когда прибудут остальные. Иначе придется перепортить здесь все двери, отсекая предполагаемые улики от предполагаемых подозреваемых.
— Абонент…
Пришлось скинуть и этот вызов.
На экране высвечивался список исходящих звонков. Перед полицией Шатуры шел телефонный номер Лии. Но когда он, господи боже, звонил ей? Когда был пьян? Воан беспомощно поднял взгляд. По территории «Дубового Иста» расхаживал мелкий дождь, превращая всё в зыбкую пелену из серого и зеленого цветов.
Воан опять посмотрел на экран.
Деления индикации сигнала отсутствовали. Никакой связи. Наверное, и молитвы не проходят. И всё же Воан нажал значок вызова.
Потянулись длинные гудки.
Воан поднес смартфон к уху. Лию убили год назад, а он всё равно не забыл, как звучит ее голос. В Воане схлестнулись два противоборствующих желания. Голос Лии принес бы успокоение, а заодно сообщил, что у него не все дома. Он хотел и не хотел этого.
Ему ответили, несмотря на проблемы со связью.
— Лия? — Воан судорожно сглотнул. — Как…
В динамике смартфона раздался громкий треск. Посыпалась какая-то мешанина из звуков ломающейся древесины и свиста падения чего-то тяжелого, как будто сквозь ветви летела гиря. Уровень шума превосходил возможности телефона. До Воана внезапно дошло: это падает дерево. И оно летит, мчится к его макушке, чтобы расплющить ее до основания.
Он резко обернулся, готовясь отпрыгнуть в сторону.
По учебному корпусу стекали капли, образуя сложный узор. На пятачке, где стоял Воан, не было даже кустов. Он убрал телефон и посмотрел на живую изгородь и прятавшийся за ней забор. Увидел размытую фигуру в бело-черном.
Фигура растворилась в мороси.
Это потрясло Воана, но не удивило. Его звонок мертвой жене как будто поднял муть со дна. И эта муть, приняв облик дорогой женщины, распалась, изгнанная реальностью. Воан достал рацию. Осмотрел ее, прикидывая, на каком канале можно найти Плодовникова. Выбрал наугад.
— Плодовников, как слышно? Это Иван. Прием.
Рация тут же отозвалась:
— Говори, сынок. Ты что-то нашел?
Воан замялся. Он не хотел выглядеть каким-нибудь Риком Граймсом, который разговаривает по телефону с умершей женой. Впрочем, Плодовников ни о чем таком и не спрашивал.
— Передай нашей Джоди Фостер, что я хочу заодно побеседовать с одиннадцатым «Гамма». Там может быть наш фотограф.
— Кому-кому передать?
— Боссу этого уровня. Госпоже директору.
Плодовников изобразил понимание. Глупое обозначение класса его совершенно не смутило. Вероятно, Устьянцева уже провела небольшой ликбез.
Убрав рацию, Воан сверился с картой-брошюрой. Пришлось поискать взглядом педагогическое общежитие и водонапорную башню, чтобы понять, где он. Наверное, хватило бы и озера Череть в качестве ориентира, но Воан сомневался во всём, что напоминало зыбь в этом водяном тумане.
Котельная находилась совсем рядом.
Ею оказался тот самый технический домик, который Воан приметил, когда въезжал на территорию. Серо-белый. С трубами, из которых валил дым. Сюда старшеклассники относили какие-то свертки и пакеты, передавая их мужчине в комбинезоне, скатанном до пояса.
Воан сунул руку к кобуре. Он не собирался входить с револьвером наготове, но и не планировал тратить секунды, чтобы достать его.
— Добро пожаловать в Железное Чрево! — прогремел голос из оранжевой темноты, когда Воан попал внутрь. — Приметил тебя еще из оконца, о странник в дожде.
Оконца, которые упомянул голос, находились почти под самым потолком. Пришлось бы встать на что-нибудь, чтобы увидеть визитера. Огонь в топке ярко пылал, пока механический забрасыватель вынимал уголь из топливного бункера и подавал его на решетку для сжигания. Однако пахло не только сгоравшим углем.
Воан прошел немного вперед. Он опознал сухой землистый запах.
— Клянусь Гефестом, это самый необычный и лучший день! — пророкотал голос. — Но я бы не советовал здесь задерживаться дольше необходимого. Рот порвать может! — Голос расхохотался. — Жарков. Жарков Игнат к вашим услугам.
Наконец Воан разглядел говорившего.
У механического забрасывателя стоял высокий мужчина в кепке-шестиклинке. Его обнаженный мускулистый торс лоснился от пота и угольной пыли. Мужчина оперся на лопату, которой только что проверял уровень угля в топливном бункере. Он улыбался во весь белозубый рот.
Воан показал удостоверение.
— Машина? Господи боже, Машина! — Глаза Жаркова, чуть сонные, лучились счастьем. — Тоже пришел сжечь?
— Сжечь? А сегодня сжигали что-нибудь необычное?
— Так, надо подумать, хочу ли я сотрудничать. Точнее, могу ли. — Кочегар зашелся в хриплом смехе. — А то моя метла сейчас такого выдаст.
Под окнами стоял стульчик. Взобравшись на него, Воан открыл одно из «оконцев». От витавшего землистого запаха подташнивало.
— Понимаю, ты обдолбан по самые помидоры и, возможно, в том нет твоей вины. Поэтому сыграем в игру. — Бело-голубые глаза Воана не отрывались от кочегара. — Я загадаю вопрос, тот же самый или другой, но не задам его вслух. А ты мне ответишь. И если ошибешься с ответом, то вмиг отправишься на освидетельствование.
— На бодрящее?
— Холодная ладонь в латексной перчатке всегда бодрит.
Жарков убрал лопату. Склонил голову вбок. Потом растопырил пальцы и ладонями погнал воздух к лицу, как лоснящийся от пота шаман.
— Да, да, я вижу. В нашем вигваме темно, но твой вопрос сверкает лампочками накаливания. Да, греб твою мать, да. — Кочегар закрыл глаза и начал раскачиваться. — Были сегодня паломники. Каждый пришел с тенью. А каждая тень тащила свой хвост в зубах.
— Что сегодня сжигали?
— Журналы с титьками. Сигареты. Дури с полкило — но это я уже опосля понял, как в топку закинул. Бухло еще сдавали, хотя, как по мне, зазря. Пять елдаков принесли. Ну, переплавить в сопли. Все в черных пакетах, но елдак я завсегда узнаю. Потом были флешки, мягкие игрушки с какими-то нашивками. До хрена всякого, короче.
Воан чертыхнулся. Не это он рассчитывал найти.
Глаза кочегара обрели осмысленное выражение.
— А че ищешь-то, Машина? Черт, как же мне нравится твоя фамилия, мужик.
— И сколько ты берешь за свои услуги?
— Не так дорого, тыщи по три с рыльца.
— И что, много поднял этим утром?
Жарков похлопал себя по карманам. Окинул взглядом подкопченное помещение. Расхохотался.
— Черт, похоже, я бабки спалил вместе с пакетами!
Воан задумался.
Сумма позволила бы прикинуть, сколько сегодня людей вложилось в маленький бизнес кочегара. Заведения вроде «Дубового Иста» придерживаются строгих стандартов, но всегда находятся «толкачи» — те, кто готов и может достать что угодно. Лес — это же отшиб жизни, так? Кочегар же занимался тем, что кремировал остатки подобных заказов.
Возможно, и сам что-то поставлял. Скорее всего.
Неудивительно, что многие сюда ломанулись. Убийство означало осмотр комнат.
Воан и сам помнил, как однажды пытался сжечь свой рентгеновский снимок трещины в бедре. Он тогда был студентом на юрфаке. Ему не хотелось видеть снимок, как будто от этого трещина могла пропасть. Не самый умный ход, если так подумать. Но какая-то неустойчивая часть его психики старалась вычеркнуть снимок из жизни.
«У молодости всегда одни и те же проблемы», — подумал Воан, разглядывая лыбившегося кочегара.
— Игнат, кто-нибудь приносил окровавленную одежду? Любой предмет, на котором была бы хоть капля красного. Или даже просто одежду. Чистую. Влажную. С запахом мыла.
— Окровавленную? — Лицо кочегара просияло. — Так, погоди-ка, погоди-ка, Машина. Кажись, есть эта штука у меня.
Жарков схватился за лопату, с удивлением посмотрел на нее и рассмеялся. Вернув инструмент на место, он выволок из-за шкафа чумазый ящик с металлической крышкой. С улыбкой фокусника распахнул его. Внутри, среди всякого хлама вроде запасных дверных ручек, лежала рубашка. Ее манжеты покрывали засохшие бурые пятна. Даже поверхностного взгляда хватало, чтобы понять, что эта вещь пришла из прошлого.
Воан достал нитриловые перчатки. Покачал головой. Если не пополнить их запас, то частицы с одного места происшествия однажды перекочуют на другое. Взяв рубашку за воротник, Воан поднял ее и обнаружил, что она порвана. Кто-то отчаянно боролся. Но за что? За жизнь? Или за чужую смерть?
— Чья она? Кто ее принес? Когда это было?
— Э… э… Я не помню, мужик! Хоть убей, не припоминаю. Но эта штука точняк появилась у меня до новогодних. Был крупный заказ. Я даже вышел, чтобы не мешать. Ну, понимаешь, мужик, это ж не мое дело, че там палят, да?
— Да, не твое, конечно. Что дальше?
— Да ниче. Захожу, глядь — а эта хрень к ноге и прилипла. Я и убрал. И забыл, как видишь. Я без бабок не палю, если че.
Воан внимательно посмотрел на кочегара. Лицо Жаркова распирала дикая улыбка. Даже если кочегар и врал, то определенно не по поводу давности этого события. Выходило так, что кто-то наведался в котельную в прошлом году и сжег нечто крупное, позабыв при этом уничтожить рубашку.
Подняв ее к глазам, Воан прикинул ширину плеч и длину рукавов. На здоровяка. Цвет давно погребен под слоем угольной пыли. Воан покосился на кочегара. Нет, Жарков слишком крупный. Вдобавок он скорее выберет шкуру, а не рубашку.
— Я ее заберу, Игнат. А тебе советую прийти в себя. Выпей нежирный бульон или что-нибудь молочное. Но только не бухло! Так почки и печень быстрее очистят организм.
— Ну ладно. — Жарков подхватил лопату. Повернулся к топливному бункеру.
— Дай ключи.
— Чего?
— Гони, говорю, ключи. Я тебя запру, чтобы ты бед не натворил, а заодно по доброте душевной не помог еще что-нибудь спалить. Компренде?
Жарков без сожалений распрощался с ключами.
Перед уходом Воан открыл остальные окна. Исправное оборудование исключало выброс продуктов сгорания в помещение, но не блокировало их в той мере, чтобы не чувствовался аромат. Кочегару вот хватило. Он и сейчас глупо лыбился, орудуя лопатой.
Выругавшись, Воан рукоятью револьвера разбил все три окна.
Кочегар даже ухом не повел.
Укрыв рубашку пиджаком, Воан вышел.
Музей располагался в северо-западном крыле. Из экспонатов — в основном картины и одежда. Картины являли собой пейзажи, тяготевшие к лесному мраку и какой-то трагической недосказанности. За витринами съеживалась от пыли неудобная с виду одежда. Для Дениса Шустрова этот музей не отличался от сотен других, где экспонировалась локальная история.
— Петля, на которой настаивает господин Машина, находится в задней комнате. — Устьянцева передала тощую связку латунных ключиков. — Вот этим откроете витрину. Уберете форму гимназистов. Только поаккуратнее: на ней разориться можно. — Она замолчала, переживая какое-то воспоминание. — А родителям вот петля не нравится. Но тут они в своем самодурственном праве. Спонсорский диктат.
Она повернулась, чтобы уйти. Плодовников рывком заслонил ей путь.
— А вы куда?
— Как это куда? — огрызнулась Устьянцева. — Шлепнуть какого-нибудь ученика. Так, кажется, на вашем мокром, это называется? Шлепнуть.
— Ну, вообще-то, так уже давно не говорят, — заметил Денис.
— Не сочтите себя за идиотов, но я вам кое-что напомню. Нужно принести столы и стулья. И ноутбук. Вам же нужен ноутбук для просмотра видеозаписи из спортзала? Или вы предпочтете хихикать за одним смартфоном на троих, как второклашки?
— Никак нет, простите. — Смутившись, Плодовников отошел.
Устьянцева направилась к выходу из музея.
Глядя ей в спину, Денис Шустров решил, что не будет сегодня ничему удивляться. Он и без того находился в самом низу пищевой цепочки полиции и уже успел показать, что не способен усваивать даже обычную пищу, а не только хлеб профессиональный и насущный.
— Там есть информационный стенд, — сказала Устьянцева, задержавшись в дверях. — Вдруг детям будет интересно. Мало ли. — Она вышла. Уже из коридора донесся ее голос: — Высокие лбы. Нужно брать детей с высокими лбами, господи.
— Пошли, Денис Олегович, — позвал Плодовников. — Теперь наш черед грабить музей.
— Вряд ли мы сойдем за воришек из Лувра, Аркадий Семенович.
— А что так? Вдруг они тоже в местных копов перекинулись.
Полицейские отперли дверь музейного запасника и окунулись в полумрак.
— Кажется, это она, — сказал Денис.
Черная и грубая петля с довольно длинным хвостом висела на крючке. Рядом стоял пыльный стенд, изображавший не то саму петлю, не то готовившуюся к броску ядовитую змею. Остальное пространство запасника заполняли коробки из нетоксичного картона.
— Ну-ка, посвети, сынок.
Денис снял служебный фонарик с пояса. Свет на мгновение ослепил его.
Стенд сообщал любопытную историю из жизни графа Дольника-Грановского, основателя «Дубового Иста». Всё сводилось к тому, что в роли святого камня Иакова выступила обыкновенная пеньковая веревка, на которой повесили графа. Веревка оборвалась, и Дольник-Грановский до смерти исхлестал петлей своих линчевателей. Чуть позднее этой же петлей граф прогнал голодных волков. Возможно, еще ниже говорилось о том, что эта петля помогала тянуть младенцев из рожениц.
— Начитался? Понесли-ка эти штуковины, сынок.
— А это не чрезмерно, Аркадий Семенович?
— Вешать петлю, на которой якобы дрыгался самоубийца, который, вероятно, потом еще и натрындел с три короба? Методик проведений допроса много, Денис. Но этому Ивану Машине явно нравятся инквизиторские.
Они вынесли петлю и стенд, потом открыли витрину и сняли гимназистскую форму образца 1908 года. Заняв положенное ей место, петля начала раскачиваться. Кожа Дениса покрылась мурашками. Сквозь витрину как будто просачивался страх. И он имел туго скрученную, закольцованную форму.
Плодовников вынул латунную пуговицу. Денис тоже полез за своей. За самой обыкновенной, срезанной со старых штанов.
— Традиции, сынок, понимаешь? Ты ведь знаешь, откуда моя? С шинели, в которой хаживал еще мой дед. Пока со мной эта пуговица — всё будет хорошо. Не солнечно, но хорошо. Это та вещь, которую мужчины моего рода передавали из поколения в поколения. Звучит напыщенно, да. Это ж просто пуговица. Но она, черт возьми, моя! Ты ищешь пример, на который мог бы равняться. Но, сынок, заведи уже свою привычку.
— Простите, Аркадий Семенович.
— Я не хочу, чтобы мы выглядели как два дебила, понимаешь?
— Я понял, да. Моя вина.
Денис отвернулся. Петля за витриной успокоилась. А как теперь успокоиться ему?
Пока он размышлял, рация на ремне Плодовникова заговорила.
— Как дела у моих серых мышек? — спросила она голосом Воана. — Еще не умерли там со скуки? Это Иван. Мне нужен чистый и непрозрачный пакет.
— Большой?
— А вы одни?
— Ну, если глаза не лгут, то да, мы одни.
— Пакет нужен для сорочки. Она древняя, как дерьмо мамонта, и в такой же древней крови.
Глаза Дениса Шустрова округлились.
— Как разживетесь пакетом, дуйте к общежитию для взрослых. — Судя по шуму ветра, Воан шагал где-то снаружи. — Осмотрим комнату этой Куколь. Потом засядем в музее, и я хорошенько отыграюсь на всех, кто будет чересчур дружелюбен со мной. И вам, кстати, не советую.
Когда Воан отключился, полицейские переглянулись.
— А он очень эффективен, да? Такого на руках должны носить.
— Он очень
Пакет они взяли в музейном запаснике.
В музейных дверях полицейские столкнулись с Устьянцевой. Ее холеные руки держали ноутбук. Она посмотрела на пакет. Денис как раз заканчивал его складывать.
— Господи боже. Вы что, сувенирных блокнотов решили натырить? Да плевать, берите. — Она протянула ноутбук. — Здесь видео за последний месяц. Со всех доступных видеокамер. Вашему лидеру наверняка захочется проглотить кусок побольше.
Плодовников взглянул на лейтенанта:
— Бери ноутбук, Денис Олегович. Меняю его на твой пакет.
Устьянцева пожелала узнать, куда они направляются, и Плодовников вкратце обрисовал ситуацию. Денис слушал внимательно и отметил, что полковник ни словом не обмолвился о рубашке.
— Вы ведь в курсе, что там комнаты несовершеннолетних? — напомнила Устьянцева. — Надеюсь, господин Машина не планирует какой-нибудь налет. В общежитии вас будут ждать. Кто-нибудь из педагогического состава. Иначе могут возникнуть проблемы.
— Хорошо Иван этого не слышит, — отозвался Плодовников.
— Иван… — Устьянцева сверлила глазами полицейских. — Вы вообще знаете, что это за человек?
— Мне кажется, я что-то слышал о нем. Но я не уверен… Не уверен, что вообще хотел бы иметь с ним дел.
Директриса улыбнулась.
Ее улыбка вышла кривой.
Вода выхлестывала из водостока с такой яростью, будто на крыше общежития стоял прохудившийся надувной бассейн. Воан ждал на парадных ступенях. Дождь усиливался, а с ним усиливалось и отвращение Воана к этому месту.
К общежитию торопливо шагали полицейские.
Шустров что-то прятал под форменной курткой, а Плодовников тащил за собой пакет, ловя им ветер.
«Каждый шаг — ключ к разгадке, — думал Воан, наблюдая за их приближением. — Так, ладно. Сколько я уже нащелкал? Директриса с вонючим кабинетом. Ее поведение вызывает вопросы, но причиной тому может быть что угодно. Потом фотограф. Еще рубашка. Черт, да она уже вся пропиталась мной».
— Пакет, — потребовал он, когда полицейские, отдуваясь, вбежали под козырек.
— Не покажешь? — сказал Плодовников.
Воан положил рубашку в пакет и перекрутил его. Вернул полковнику.
— Пока что это — рванина со следами варенья или месячных. Меня уже воротит от всего этого. Здесь слишком много не связанных друг с другом улик.
Воан вошел в общежитие, показывая, что не настроен на разговоры.
Он заглядывал внутрь через двери, пока ждал, но не думал, что в вестибюле висит такая огромная люстра. Она напоминала пыльный хрустальный торт. От стойки администратора, аккуратной как в гостиницах, вверх уходила лестница с массивными дубовыми перилами.
— А с виду и не скажешь, что общага, — пробормотал Воан.
Полицейские за его спиной застыли с открытыми ртами. Он подошел к стойке. Ему вежливо объяснили, куда идти. Третий этаж, крыло для девочек. Можно на лифте, а можно и вот по этой шикарной лестнице до второго этажа, а там уже лестницы победнее, не обессудьте.
Воан выслушал всё это и выбрал лестницы.
На третьем этаже девичьего крыла стояли девушки.
Они выглядывали из своих блоков и тихо переговаривались. Их юные лица отражали тревогу и удовольствие. Воан понимал и то и другое. Убийство — это всегда тревожное явление. Удовольствие же доставляла сама острая тема, создавая обманчивую причастность к взрослому миру.
Увидев Воана, они преобразились. Теперь их руки касались кулонов и поправляли волосы, а тела покачивались, как теплые змеи под звуками флейты.
Помимо девушек, в коридоре стояли двое. Блондин во всём белом разговаривал со старшеклассником, у которого, как припоминал Воан, за широким галстуком болтался стальной крест. Заметив мрачного следователя и полицейских, парень поспешил прочь по коридору.
Воан проводил его взглядом. Уставился на блондина. Отметил, что тот держит в руках кольцо с ключами. Вероятно, с ключами от всех дверей этого крыла.
— Меня вы явно знаете, но я не знаю вас, — сказал Воан. — Кто вы?
— В музыку сфер вплелись новые ноты, господа. Динь-динь, слышите?
— Да, в ушах звенит. Кто вы?
— Юлиан Скорбный, музыкальный пророк, к вашим услугам. Я побуду с вами, чтобы девочки не докучали вам, пока вы будете осматривать комнату. Ах, Тома, моя музыкальная птичка. Такая потеря. Глядя на ее лицо, действительно веришь, что музыка — это поэзия воздуха, воплощенная мысль. Стенограмма сердца!
Воана захлестнула злость.
— Так это вы играете на орга́не. Ну и как там, в прошлом веке?
— Орга́н, вообще-то, изобрели еще в Древнем Вавилоне. А это далеко не прошлый век.
— Да мне начхать. Вас на всю округу слышно. Любопытный инструмент. Наводит на мысли о вечности, свечах, ужине при свечах, расплавленном воске, смерти при свечах. Словом, много свечей. Я бы хотел как-нибудь заглянуть к вам и послушать ваш инструмент
Воан не был уверен, что нужно грубить. Он доверял интуиции, а она утверждала, что с блондином что-то не так. Вероятно, дело в том, что за органной музыкой по какой-то причине всегда следовал неприятный запах. Это вполне могли разить и болота, упомянутые директрисой, но Воан не верил в совпадения.
Скорбный не смутился. Наоборот. Он расплылся в счастливой улыбке.
— Тома тоже была такой. Влюбленной в свое дело, преданной ему до горлового хрипа. Когда она пела, то буквально срывала голос. Мы все обожали ее, носили на руках. Орган после нее зазвучал по-новому!
Воан не отрывал глаз от Скорбного:
— Где ее комната?
— Ах, господа, прошу за мной. Вы осматривайтесь, а я покараулю в коридоре. Буду вербовать новую певичку. Ах, бедная Тома. Бедняжка.
Музыкант провел их вперед и указал рукой на открытую дверь пятого блока, а сам завел разговор с одной из учениц в спортивном костюме.
Недолго думая, Воан вошел.
В блоке пахло мылом и женскими духами. Эти запахи распространялись на узкий коридорчик с парой умывальников и двумя зеркалами, а также на душевую и туалет. Коридорчик соединял четыре комнаты. Дверь левой была распахнута.
— Лучше бы это был рокер, а не такая белая сопля, — неожиданно заявил Шустров.
Воан остановился и внимательно посмотрел на лейтенанта. Шустров с готовностью извлек ноутбук из-под форменной куртки.
— Стой тут, лейтенант.
— Тут? Но что я такого сказал? Вкусы-то ведь у всех разные. А он явно слушает какой-то кефир. Такой весь белый и обезжиренный.
— Закрой варежку, малой.
Глаза Воана чуть золотились, отражая свет потолочной лампы. Он протянул руку к карманам Шустрова и безошибочно отыскал смартфон Томы Куколь. Направился с ним в комнату.
Плодовников окинул лейтенанта возмущенным взглядом:
— Сынок, да на тебя скоро мочиться начнут, если ты так и будешь стоять столбом, пока у тебя вещи подрезают!
Шустров что-то забормотал в ответ.
В комнате у Воана екнуло сердце.
Одна половина помещения была обклеена фотографиями Томы Куколь. Многие из них имели плакатный формат. Черно-белые. Цветные. Тома позировала то с голой спиной и в темных очках, то без очков — в длинном коктейльном платье. Жертва буквально упивалась своей внешностью, примеряя разные образы. Стены второй половины комнаты украшали подростковые плакаты.
На койке сидела хмурая девушка в обычной домашней одежде.
— Даже не думайте, что уйдете отсюда просто так.
— И не подумаю. — Воан показал смартфон в пакетике. — Где от него зарядное?
— Так к нему любое подойдет. Не знали?
— А мне нужно не любое, а родное. Не знала?
Девушка молчаливо показала на столик с косметикой.
Воан отыскал нужный зарядный адаптер, потом взял стул и вынес их в коридор.
Увидев стул, лейтенант безропотно уселся на него. Положив ноутбук на колени, он вопросительно посмотрел на Воана.
— Что я должен делать, Воан Меркулович?
— Всё ведь и так понятно, лейтенант. Позови, если что-нибудь найдешь. И будь уверен: я всё пересмотрю после тебя.
Шустров помрачнел и едва не пропустил момент, когда Воан кинул ему зарядное и смартфон Томы. Плодовников волком посмотрел на Воана, но ничего не сказал.
Вернувшись в комнату, Воан встретился с девушкой взглядом.
— Не против, если мы здесь покопаемся? Ты ведь ее соседка?
— Она самая. Валяйте, ищите. Только не подкидывайте ничего.
— Тебе или подруге?
— Ей — хоть бомбу. И она мне не подруга.
— Как тебя зовут?
Девушка улыбнулась какой-то отчаянной улыбкой.
— Ученица одиннадцатого «Бета» класса Карина Перова. — И она пропела: — Карина! Карина! Карина! Карина! Девочка-нимфетка по кличке Мальвина!
Плодовников вполголоса выругался. Он уже надел перчатки и сейчас перебирал косметику на столике. Воан вспомнил эту песню. Довольно старая. Вряд ли Карина намекала этим на что-то конкретное. А еще она произнесла нечто занятное, как только он вошел.
— Что ты имела в виду, когда сказала, что я не уйду отсюда просто так?
— Сперва скажите, как вас зовут. Слышала, у вас смешное имя.
— А я слышал, в колониях для несовершеннолетних совсем другой юмор.
— Я совершеннолетняя.
— Тогда юмор будет еще жестче.
Карина кивнула. Она наклонилась и достала из-под своей кровати обычную картонную коробку. Сняла крышку. Воан увидел внутри несколько пузырьков с маркировкой «Никотиновый шот». Рядом с ними стояли фотографии, прижатые к стенке.
Карина достала две из них и передала Воану.
Первый снимок, подписанный как «11-β, сентябрь 2026», представлял собой классическую коллективную фотографию. Воан внимательно изучил лица и узнал Тому. Также Воан опознал среди учащихся здоровяка в перчатках, блондинку с чрезмерным макияжем, парня с крестом под галстуком и саму Карину. На втором снимке была одна Тома.
— Смотрите внимательно. Смотрите на чертову Тому! — Голос Карины вибрировал от раздражения.
— Что-то я не вижу повода так нервничать.
— Да ты глаза-то разуй, дятел, и увидишь!
Услышав это, Плодовников тихо рассмеялся.
На фотографиях и впрямь было что-то не так.
Воан посмотрел на половину комнаты, что принадлежала Томе. Окинул взглядом снимки на стене. Тома Куколь имела не просто модельную внешность. Она напоминала кинозвезду шестидесятых — аккуратную, но великолепную, вобравшую в себя лучшее от белой кожи и черных волос.
«Девочка невероятно красива, — думал Воан, разглядывая фотографии. — Настолько, что ей не помешало бы немного изъяна — чтобы не злить других женщин».
Он опять посмотрел на фотографии в руке и внезапно всё понял.
На этих снимках Тома Куколь была
Вернее, тут ее красота стремилась к земле, к гулким пещерам, из которых когда-то выбрались все люди, а не спускалась с ванильных небес.
— Твою-то мать, чтоб меня!.. — Воан поднял фотографии на уровень плакатов.
Он сверил взглядом линии губ и подбородка Томы. Идентичны. Сравнил глаза, брови и даже ноздри, которые и тут и там казались норками, аккуратно проделанными заточенным карандашом. Лицо Томы со стены и лицо Томы из коробки не отличались друг от друга. Однако же при взгляде на них как будто менялась сама перспектива.
— И ты хранишь эти снимки… — осторожно сказал Воан.
— …потому что здесь она настоящая, а всё остальное — гребаная фальсификация.
— Фальсификация? Ты уверена, что правильно употребляешь это слово?
— Да. — Карина по-турецки сложила ноги. — Она свихнулась в прошлом году. Не знали? Что-то с собой сделала. Но не пластику. Уж пластику-то мы узнали бы.
— Кто это «мы»?
— Девочки.
За спиной Воана шуршал Плодовников. Он усердно осматривал шкаф.
Воан кинул задумчивый взгляд на коробку с пузырьками. Карина не отрывалась от окна. Над лесом опять сверкнула молния. На горизонте глухо заворчало.
— Твоя соседка — она сегодня приходила ночевать?
— Как и каждую ночь. И почти каждую ночь убегала. Металась туда-сюда, как белка в дупле.
— Она с кем-то встречалась? Это давно началось?
Карина заколебалась.
— Ты сейчас очень помогаешь, Карина, — настойчиво сказал Воан. — И мне бы хотелось, чтобы эта помощь дала
— Проще сказать, с кем Тома не встречалась. Даже Молот запал на нее. — Она безотчетным движением погладила пузырьки в коробке. — Я… я так зла! Почему кому-то досталось всё, а мне — только ревность?!
Воан взял коробку. Теперь он вспомнил, что это за крошки.
«Никотиновый шот».
Или никотиновый базис.
Так называли раствор никотина высокой концентрации. Воан достал один из пузырьков. Желтый череп на этикетке приветственно оскалился.
Почти все любители вейпов покупали готовую никотиновую бурду. Воан знал это, потому что Ледовских в свое время насмерть провонял кабинет ежевикой. Но были и те, кто предпочитал заниматься никотиновым самогоноварением. Эти покупали вот такие пузыречки и разбавляли их нейтральной основой до нужной крепости.
«Базис нужен только в одном случае: если ты дымишь как пароход и пытаешься сэкономить, — промелькнуло у Воана в голове. — Но эти детки не похожи на тех, кто хоть раз в жизни экономил».
— Почему ты не отнесла это в котельную, Карина? — Воан показал глазами на коробку. — Я думал, сегодня День Сожженных Дверей. А всё это, уж извини, не тянет на разрешенные предметы для мальчиков и девочек.
— Очень смешно. Угораю. — Карина смотрела спокойно. Однако ее глаза говорили о ненависти. — Я собиралась этим воспользоваться.
— Как именно?
Лицо Воана ничего не выражало, кроме вежливого интереса.
Карина несколько раз моргнула.
— Я бы убила ее. Накурила бы эту сучку до смерти. А фотографию вбила бы ей в рот. Или нет, лучше приколотила бы ко лбу, чтобы все вспомнили, какая она на самом деле.
Воан кивнул. Карина сказала нечто важное, но далеко не всё.
— Кто убил Тамару Куколь?
— Жаль, не я. Я бы распотрошила ее как свинью.
— Вряд ли этими пузырьками можно хоть что-то распотрошить, Карина. Почему ты не избавилась от них, если соперница мертва?
— Потому что не теряю надежды убить ее еще раз!
— Еще раз? Но это была не ты?
Карина не ответила.
В комнату заглянул лейтенант. Он поставил стул и многозначительно показал на ноутбук. Воан кивнул. Коробку с пузырьками он зажал под мышкой.
— Тома часто вставала ночью. Но не всегда ради мужиков. — Карина смотрела на разводы дождя на стекле. — Бывали мгновения, когда она не отрывалась от леса за окном.
— Она что-то там видела, в темноте?
— Не знаю. По ее словам, с ней говорило Черное Дерево.
— Черное Дерево? — Воан уже не первый раз слышал о нем.
— Но это всё потом. — Карина была погружена в свои мысли. — Однажды она просто сбежала. Не от меня. Тогда она жила с другой девочкой.
— С другой? Как ее зовут?
— Соня Тихонова. Тихоня. Нам нельзя покидать свои комнаты после десяти. Но в тот день Тома была очень расстроена. Ночью она смылась. Заявилась только под утро. Все ее видели. Вернулась сверкающей, будто роса. Тогда я еще не поняла, что ненавижу ее. С того октября ее многие возненавидели… и полюбили.
Что-то в глазах девушки говорило, что она делится личным потрясением, хоть и не вполне понимает это. Воан записал в блокнот всё, что казалось полезным. Он обернулся и увидел, что Плодовников, который тоже слушал очень внимательно, стоит по колено в разных коробках. Судя по пыли, коробки были вытащены из самых укромных мест.
— Что там? — спросил Воан.
— Ты мне скажи, сынок. Тут как будто пункт выдачи, мать его. Часы, часы, телефон, опять часы, упаковки от рубашек и юбок, снова часы и телефоны.
— Почти всё из этого Тома уносила в лес, — сообщила Карина. — Даже с коробками. Может, белочкам продавала, а может, бегала там голышом в одних часиках. Тома была сумасшедшей. Сумасшедшей и очень красивой.
Воан на несколько мгновений погрузился в размышления. Карина явно одержима Тамарой Куколь. Одержима настолько, что готова убить ее
— Эй, Мальвина, я тебя на время изолирую в комнате. Где ключи? И не вздумай швыряться вещами из окна. На этот случай снаружи будет дежурить человек.
— Там же дождь.
— Значит, поставлю второго — чтобы он зонтик над первым держал.
Перед уходом Воан еще раз взглянул на постеры с Томой.
Но видел он только ту, со старых фотографий.
Юлиан Скорбный, блондин-музыкант, стоял в коридоре, уткнувшись в свой смартфон. Кроме него, в коридоре никого не было. Вероятно, он и впрямь позаботился о том, чтобы им никто не мешал.
— Вас ведь обязали оказывать содействие, не так ли? — спросил Воан.
— Ну да, разумеется. Чем могу быть полезен, господа?
— Обеспечьте эту девушку едой и водой. И передайте хозяйкам других комнат, чтобы они ее не беспокоили.
— Карина что-то натворила? Она хорошая девочка. Если кого-то и нужно винить, то другую.
Воан пригляделся к учителю музыки. Тот стоял с отрешенным видом, погрузившись в какие-то свои мысли.
— Эта другая виноватая девочка — кто она?
Лицо Скорбного исказила вспышка боли и омерзения.
— Тома! Кто же еще!
В полку ненавистников Тамары Куколь всё прибывало, а Воан даже на шаг не приблизился к разгадке ее убийства. Точнее, приближение к разгадке напоминало снежный ком, летевший с горы. С каждым оборотом подозреваемых становилось всё больше. А нужно-то было, чтобы ком развалился и осталось только зернышко, на которое наросло всё остальное.
Вдобавок Воана не покидало ощущение, что в «Дубовом Исте» все поголовно страдали раздвоением личности. Тому расхваливали, а уже через несколько минут вспоминали о ней с гадливостью.
Воан достал визитку Устьянцевой, снятую с брошюры. Попытался дозвониться. Смартфон словно опустили в глухой колодец. Подчиняясь какому-то зловещему импульсу, Воан набрал номер Лии. На похоронах он положил в гроб некоторые ее вещи. Смартфон был среди них. Прежде чем собрать этот загробный комплект, Воан извлек из устройства сим-карту и разрезал ее.
Он не хотел, чтобы жене кто-то звонил. Никто, кроме него.
Пошли длинные гудки.
Воану стало жутко. Он живо представил, как тьму гроба рассеивает белый огонек, озаряя заострившиеся черты, впавшие щеки, сквозь которые видны зубы… Заряд аккумулятора ее смартфона давно просочился в безвременье, но…
— Что ты застыл столбом, сынок? Тебе кто-то ответил?
В трубке стояла тишина, и Воан ощутил приступ слабости.
— Как вы здесь созваниваетесь? — Он взглянул на Скорбного. — Только давайте без лапши. Ни один подросток не отправится туда, где нельзя увидеть женскую грудь.
Скорбный смутился и тут же просиял.
— Так это, спутниковый интернет. Подключитесь к Wi-Fi. Мы, может, и в глуши, но не оторваны от мира. — Он с загадочным видом произнес: — Она начинается и кончается там, где начинается и кончается урок. Ее все ждут, но не могут удержать. Что это?
Воан ощутил волну раздражения.
— Ты че, греб твою мать, хочешь, чтобы я отгадывал сраную загадку?
Блондин стушевался. Поискал глазами помощи у полицейских.
Перед лицом Воана повис чей-то смартфон с открытой страницей новостей. За смартфоном в поле зрения подтянулся Шустров.
— Изи каша, Воан Меркулович! Пароль — «перемена» на латинице. Попробуйте.
— Не употребляй при мне глупых выражений, лейтенант.
Шустров что-то пробормотал, а Плодовников покачал головой и полез в свой телефон. Раздражение отступило, но не убралось окончательно. Воан тоже подключился к сети и позвонил директрисе, воспользовавшись одним из мессенджеров.
— Госпожа директор, как обстоят дела с завалом?
— А, господин Машина. — Голос Устьянцевой излучал неприятную сытость. — Надеюсь, загадка к вай-фаю не показалась вам чересчур простой. Гости «Дубового Иста», знаете ли, должны слегка возвыситься, решая ее.
— Не морочьте мне голову, я и копейки вам не дам. Что с завалом?
Устьянцева рассмеялась, словно и впрямь рассчитывала ободрать Воана как липку.
— Боюсь, завал, как воз, и ныне там. Но Казимир уже на месте. Должен быть.
— Поторопитесь с этим. А еще лучше: вспомните, что бывает с мясом, про которое забывают. Оно меняет цвет, фактуру. Особенно если его забывают в спортзале.
— Боже мой, так вот вы о чем.
— А вы что, посчитали меня придирчивым людоедом? Ладно, забудьте. Школа оборудована какими-нибудь местами изоляции? Необходимо надежно ограничить перемещение Томиной соседки. Если ничего нет, сгодится и ее блок.
— Конечно, оборудована. Казематы. Гауптвахта. — Устьянцева выдержала паузу. — Увы, господин Машина, таких царских изысков не предусмотрено. Но подозреваемую… Она ведь подозреваемая? Надеюсь, вы не орали на нее?
— Нет, — процедил Воан. — Но прямо сейчас испытываю такую потребность.
— Мы не запрем ее, господин Машина, если нет официальных обвинений. Можем лишь
Воан не мог этого гарантировать.
Как правило, шумихи опасаются сами убийцы. Он дал размытый ответ и закончил разговор. После шагнул к учителю музыки. Выдернул у него из рук кольцо с ключами. Чертыхаясь, подобрал нужный ключ к пятому блоку и запер дверь. Обе двери в блок.
— Я не ведаю, что творю. Я не ведаю, что творю, — бормотал Воан, возясь с ключами. — Либо лишаю жизни, либо кую новую.
— А… — Скорбный протянул руку, ожидая, что в нее вернутся ключи.
— Сперва музыка — потом милостыня, разве не так всё устроено? Кто-нибудь еще есть в блоке с Кариной?
— Нет, я попросил всех удалиться. А разве…
— Вот и отлично.
Бросив ключи в карман пиджака, Воан увлек за собой полицейских. Ему не понравился прощальный взгляд Скорбного. Блондин посмотрел со странной смесью облегчения и злобы. Как будто его обрадовали действия Воана. Но с чего бы?
— Позвони-ка своим ребятам, Аркадий Семенович, — сказал Воан, когда они вышли из женского крыла. — Ты ведь знаешь, кто должен приехать? Да? Вот и отлично. Ноутбук на подоконник, лейтенант.
Там, в холле, соединявшем крылья общежития, они и разместились.
Дождь за окнами успокоился, но небо потемнело еще больше. За лесом полыхнула молния. Как будто огромный серебристо-белый человек показал свои проволочные пальцы. Эти пальцы сжали верхушки деревьев — но ни одно не вспыхнуло. Невидимый гигант раздраженно заворчал.
— Не отвечают, сынок, — сообщил Плодовников, убирая смартфон от уха. — Но это-то и логично: снаружи котел безвременья — без связи и сухого исподнего. Звякну-ка я в Шатуру. Хоть узнаем, во сколько криминалисты выехали.
Воан пожал плечами. Сейчас это не имело значения. Он смотрел на экран ноутбука.
А там уже начиналось видео из спортзала. По залу бегали ученики, бросая друг другу баскетбольные мячи и огибая с ними ярко-красные конусы. Угол обзора говорил о том, что видеокамера установлена достаточно высоко: в углу с турниками, где особо ничего не происходило. Дата сообщала о том, что транслируется видео месячной давности.
Плодовников шумно вздохнул.
— Сынок, а ты не слишком-то увлекся прошлым? — спросил он, обращаясь к Шустрову. — Вряд ли ты увидишь себя здесь в шортиках.
— Погоди, погоди, усач, — встрял Воан. — Я, кажется, вижу, что нащупал лейтенант.
Шустров покраснел и продолжил поочередно запускать видеоролики.
Пока творилась разнообразная спортивная магия, одна девушка метала тяжелый баскетбольный мяч. В одно и то же место. Прямиком в видеокамеру. Никто не ругался, потому что такие броски она совершала каждый третий-четвертый раз. Но закономерность была налицо. У девушки никак не получалось правильно послать мяч. Он то вырывался из рук, то просто летел в сторону.
И это была
Судя по маркировке видео, это происходило по понедельникам и четвергам, в районе одиннадцати часов. Воан пригляделся. Красное каре девочки-метателя вспыхивало всякий раз, когда она с трудом запускала снаряд. С каждым днем у нее получалось всё лучше, и Воан уже знал, что в итоге увидит.
Но немного ошибся.
Вчера днем мяч угодил-таки в цель, однако в кадре никого не было. Это случилось после того, как класс разошелся по раздевалкам. Кто бы ни совершил этот бросок, он находился
— А она удачно встала, — заметил Плодовников. Он опять поднес смартфон к уху.
— А до этого бросала, скорее всего, не в саму видеокамеру, а куда-то рядом. Набивала руку. — Воан распрямился и потер переносицу. — И это не Карина, Карина, убийца по кличке Мальвина.
— Так мы ищем девушку? — робко поинтересовался Шустров.
— Мы ищем всех, лейтенант. Не расслабляйся.
Плодовников между тем убрал смартфон и сообщил, что группа криминалистов и кто-то из оперативников уже должны быть здесь. После этого он вынул свою латунную пуговицу. Она выскочила из его пальцев и покатилась к трещинке у стены. Воан перехватил ее.
— Похоже на заглушку для ванны, Аркадий Семенович. Боишься, без нее весь рассудок вытечет?
Плодовников забрал пуговицу. Целуя, утопил ее в красно-коричневых усах.
— Если что-то и случится, сынок, то лишь потому, что я ее потеряю. Не спрашивай у полицейского, во что он верит. Я знавал парня, который брал в патруль куриную лапку. На счастье. А когда забыл ее, вернулся не в том виде и вовсе не домой.
— Плохое предчувствие, Аркадий Семенович? — Шустров смотрел с тревогой.
Плодовников не ответил.
Воан тоже молчал. Он размышлял. У Томы Куколь оказалось слишком много врагов. Настолько много, что их хватило бы на небольшой муравейник. И некоторые из них готовы были пойти на что угодно, лишь бы она прекратила существовать. Внезапно мысли Воана разбились, не желая собираться воедино.
За забором стояла ученица.
Она находилась прямо там, на небольшом склоне за территорией школы, усыпанном влажными прошлогодними листьями. Ветер трепал ее кардиган и прижимал клетчатую юбку к ногам. Черные волосы сносило в сторону. Ученица стояла спиной к учебному корпусу, что-то высматривая в лесу. Одинокая, она встречала неведомые ужасы глуши лицом к лицу.
Воана переполнила уверенность, что прямо сейчас он видит Тому Куколь.
Настоящую.
Или воскресшую.
Полицейские вздрогнули, когда Воан сорвался с места.
Устьянцева спешила по коридору учебного корпуса.
Она взглянула на смартфон в руке. Можно позвонить Креннику хоть сейчас. Однако Устьянцева была уверена, что любой ее телефонный разговор станет предметом обсуждения в дальнейшем. Даже если она очистит журнал вызовов, никто не помешает связаться с сотовым оператором и затребовать номера, по которым она звонила.
В воображении Устьянцевой возник бездушный голос, извещающий полицию о сокровенном: «Разумеется, Устьянцева Глина-Галина обзвонила все яйца, с которыми играла языком в лапту. С этими же яйцами в лапту, возможно, играла не только она, но и убитая. Вот расшифровка разговора с Кренником».
Разумеется, никакой расшифровки не могло быть. Только если не записывать разговор намеренно. Но кто знает этих спецов? Воан Машина определенно относился к таким. Невозможный человек с невероятным именем.
Она остановилась у школьного кафетерия.
На последней букве вывески «Дубравушка» сидели мухи. Мертвые. К меню, нарисованном разноцветными мелками, тоже прилипла парочка. Бог ты мой, они что, проторчали там всю зиму? Устьянцеву окатило раздражением и жалостью к себе.
За одним из столиков сидел Кренник. Правая рука учителя физкультуры слепо шарила по тарелке с кукурузными чипсами. За стойкой колыхалась продавщица, что-то настраивая в тепловой витрине.
Устьянцевой вдруг пришло в голову, что их кафетерий похож на бар в кинотеатре.
Кренник вскочил, смахивая со рта крошки.
— Нет, сядь. Не смей ко мне бежать, будто собака, — прошипела Устьянцева, занимая соседний стул. — Ты ведь мужик, Игорь Степанович, да? Прививаешь всем здоровье, делаешь направо и налево протеиновые инъекции, да?
Лицо Кренника обрамляли волнистые черные волосы. Он напоминал итальянского жиголо, нацепившего спортивную форму. Глаза Кренника лихорадочно блестели.
— Ты убила ее? Почему именно в спортзале? А, ну конечно. Хотела отомстить мне, сломать волейболиста. Плюнуть прямо в сердце!
— Я не убивала ее. К
— Я тебе не верю. Это… Черт возьми, да кто ж тебе поверит, чудовище!
Устьянцева скосилась на продавщицу. Та продолжала орудовать в тепловом автомате, делая вид, будто ничего не происходит.
— Ты пойдешь со мной, Игорь Степанович, и сделаешь то, что я скажу. И будешь очень рад, потому что в противном случае мы оба окажемся даже не на улице, а за решеткой, где небо только с овчинку.
— Тома, господи. Бедная Тома. — Кренник закрыл лицо испачканными руками. Его крупные плечи колыхнулись. — Ничего этого не случилось бы, держи ты себя в руках!
— Конечно, случилось бы. Случилось бы, потому что я не имею к этому отношения, а вот ты…
— А что я? — В частоколе из пальцев выглянул глаз.
— Учитель спит с ученицей. Забывает свою старую любовницу и заводит новую. А я не старая. И совсем не умею терпеть. — Злость неожиданно хлестнула в Устьянцевой через край. — Я совсем не умею терпеть, Кренник! Это не мое — быть терпилой на своей же территории!
— У меня с Томой ничего не было! — громогласно взревел физрук. Продавщица внимательно посмотрела на них. Он снова уткнулся в ладони. — С другими… да. Я не виноват, что хорош собой.
— Ты еще про любовь расскажи — члена к дырке. Бритоголовый следователь по фамилии Машина с удовольствием тебя послушает. — Устьянцева сделала паузу, пытаясь взять себя в руки. — А сейчас, Игорь Степанович, ты соберешь вот это кукурузное дерьмо, которым даже обмазаться по-человечески не можешь, и зашвырнешь его в мусорку. Потом кивнешь толстухе за стойкой и пойдешь со мной. Прогуляемся кое-куда.
— Куда?
— В серверную. Моих ладошек не хватит погнуть все эти штуковины, но их вполне хватит на что-нибудь другое. Думаю, ты понимаешь, о чем я. Это поможет тебе отвлечься.
Кренник смотрел на Устьянцеву как на полоумную.
— Я этого не слышал. Я ничего этого не слышал. Потому что я слышу только голос Томы! — Он вскочил и опрокинул стол.
Прекрасный лакированный стол золотисто-гранатового цвета встал на ребро и сделал полукруг, будто катящаяся монета. На пол просыпались осколки кукурузных чипсов. Рядом приземлился шлепок горячего сыра.
Продавщица смотрела выпученными глазами.
Устьянцева встала. Надо признать, сидеть на стуле там, где только что находился стол, всё равно что неприлично оголиться. Необычное ощущение. И возбуждающее.
— Все на пределе. Ничего страшного.
Продавщица отвернулась, пряча взгляд в бутылках сиропов.
— Эй, эй, посмотри на меня, — потребовала Устьянцева. — Ляпнешь кому-нибудь — и вылетишь отсюда со сломанными ногами, поняла?
Не оборачиваясь, продавщица закивала. По ее шее расползались пунцовеющие пятна. Помолчав, Кренник капризным голосом потребовал себе новую порцию начос.
Устьянцева не осталась, чтобы поглазеть, как ее любовник топит горе в расплавленном сыре. Она направилась в центральный коридор и там свернула в северо-восточное крыло. У лестницы подошла к пожарному щиту, хотя он больше напоминал приколоченный к стене запертый ящик.
Дальше по коридору она шла уже с пожарным топором в руках.
Не так давно Устьянцева попросила охранника за пультом видеонаблюдения пойти подышать. Это случилось, когда она забирала видеозаписи. По правде говоря, видеокамеры еще с прошлого октября не снимали всё как положено. Так что она не боялась размахивать топором в пустом коридоре.
К тому моменту, когда перед ней возникла дверь в серверную, Устьянцева была на взводе. Она ворвалась внутрь, выронив на пороге ключи. Огоньки серверной перемигивались. Здесь стояли ящички и шкафы с данными, в которых ни один здравомыслящий человек не найдет ничего интересного.
В горле Устьянцевой зародилось рычание. Она обрушила топор на коммутационное оборудование. Полетели искры. Удары тяжелого оголовья крушили системы охлаждения и источники бесперебойного питания, кромсали провода. Пару раз Устьянцеву ударило током. Но она не была уверена в этом. Даже если бы ее шарахнуло молнией, она бы не остановилась.
Устьянцева выплескивала злость на Тому Куколь.
На эту тупую сучку!
Воан пулей вылетел на улицу. Ветер тут же дернул его за галстук.
Несколько секунд пришлось потратить на то, чтобы сориентироваться. Территория «Дубового Иста» пустовала, затянутая слабым дождем, будто туманными нитями. Шлепая по мокрой траве, Воан помчался туда, где он, как ему казалось, видел девушку.
«Только не убегай, милая, — взмолился он, — наш разговор будет коротким, как первый секс».
Если тот охранник у ворот не лгал — а лгать вроде не имело смысла, — то хоть сейчас можно найти лазейки в лес. Воан не видел в этом ничего необычного. Это место битком набито взрослеющими подростками. Но на кой хрен слоняться за периметром, когда всех попросили держаться ближе, чем резинка от трусов?
Убийца или свидетель — кого он найдет?
Воану повезло, и он выскочил на дорожку, ведущую к кованой калитке. Она находилась прямо в живой изгороди, явно предназначенная для того, чтобы персонал мог выходить и возвращаться, минуя главные ворота.
Девушка стояла за калиткой, по-прежнему вглядываясь куда-то в лес.
На Воана нахлынуло ощущение нереальности происходящего.
— Не уходи… — сдавленно шепнул он.
Волосы девушки неестественно блестели, отливая густой полуночной чернотой. Руки образовали у ягодиц замок из переплетенных пальчиков. Девушка чуть покачивалась. Она не слышала Воана. Или не хотела слышать. Просто стояла себе, пряча лицо, которое могло принадлежать кому угодно.
Даже
У Воана задрожали руки.
В день, когда убили Лию, тоже шел дождь. Она настаивала на том, чтобы он распрощался с работой следователя по особо важным делам. Ее мучили
— Я люблю тебя, Воан. Люблю. Как конфетку по рублю, — как-то сказала она, нежась в его объятиях. Это был один из тех дней, о которых он вспоминал с особой болью.
Он поцеловал ее в макушку:
— Так что же изменится, если я буду как трафаретный детектив-алкоголик?
— Тогда я буду любить тебя как конфетку по два пятьдесят.
Они приглушенно рассмеялись и немного подурачились.
— Я действительно хочу, чтобы ты ушел. У меня нехорошее предчувствие. Прости, я знаю, как ты относишься к таким вещам, но на этот раз тебе придется выслушать меня, Воан. Ты — человек логики, и только логика может заставить тебя уйти.
— Я уже логически настроен, любимая. — Он улыбался.
— Ну вот, настроен он. Тогда вот вам, Товарищ Логика. Если ты выберешь более спокойный заработок, который позволит тебе проводить больше времени с семьей, то я, так и быть, пообещаю тебе кое-что.
— И что же это? — Он попытался укусить ее за голову, и она захихикала.
— Я торжественно обещаю каждый день печь вишневые пироги. Ты же потерпишь консервированную вишню? А за это я буду расшивать талию на твоих брюках, когда вишен в тебе станет слишком много.
Он рассмеялся и тут же осекся.
— Погоди-ка, хитрая ты лисичка. Знаешь, а ведь это довольно подозрительно. «С семьей». Ты ведь так сказала? А разве так говорят про одного человека? Семья — это больше двух стариков в одной постели. Да? Эй, не молчи.
Но Лия и не молчала, говоря
До него наконец-то дошло.
Воан действительно собирался уволиться. Он даже присмотрел себе офис на окраине Москвы, где мог бы спокойно оценивать ущерб от вишневых пирогов, измеряя его пуговицами на талии. Но что-то постоянно отвлекало его. Он даже не мог сказать, сколько времени это тянулось.
А потом он вернулся домой, и всё неожиданно прояснилось.
Они с Лией жили в одном из доходных домов, что в центре Москвы. Квартира под самой крышей досталась Воану от отца. Подъезжая к дому, он увидел молнию. Она расколола небо, высветив мириады злобных капель, и обрушилась на крышу.
Здание обесточило, и Воану пришлось бежать по лестнице на шестой этаж.
Он нашел ее в гостиной.
Лия полулежала в кресле. Она была в уютном домашнем халатике с цветочным орнаментом. Ее правая рука заканчивалась на запястье. Левая покоилась на животе, сжимая кухонный острозаточенный нож. Перед тем как лишить себя кисти, Лия подтянула золотой браслетик повыше, чтобы он не упал.
Воан не поверил ни единому слову криминалистов. Тогда же его часы впервые пошли назад.
Кисть нашлась в аквариуме — служила там аттракционном для стайки разноцветных гуппи. Крошечный кулачок сжимал обручальное кольцо. По какой-то причине Лия воспользовалась ножом, чтобы подхватить отсеченную конечность и швырнуть ее через всё помещение. Или чтобы донести ее, а после вернуться в кресло.
На кулачке остались небольшие раны, похожие на укусы. Особенно много их было у безымянного пальца.
Квартира была заперта изнутри. Дверь пришлось взламывать. Никто не входил и не выходил.
Никто, кроме Смерти.
Лия умерла от кровопотери, но Воан видел, что крови натекло не так уж много.
Их патологоанатом с прибалтийской фамилией Латер, выполнявший вскрытие, косвенно подтвердил его догадку. О том, что Лию убили. О том, что кто-то отрубил ее руку
— Сердце Лии остановилось, смирись с этим, Иван. Это следствие геморрагического шока.
С этим Воан мог смириться. Как и с тем, что вместе с сердцем Лии остановилось более крохотное сердечко. Но была вещь, которую он наотрез отказывался принять.
— Да, но ведь кровь не хлестала, Симеон Петрович. Она просто… натекла, черт возьми. Просто вытекла, а не хлестала. — Воан даже в снах повторял это. — Не очень-то похоже на работу бившегося сердца. Похоже или нет?
Латер с сожалением в глазах наглаживал лысину.
— Похоже — если сердце остановилось почти сразу. Она покончила с собой, Иван. Столь экстравагантным способом, но покончила. Прости, мне очень жаль. И не принимай близко к сердцу ее кольцо.
Но Воан принял. Это ведь был разговор о сердцах, верно?
Никто не верил в убийство Лии и не расследовал его. Верил только Воан. Верил как одержимый. Как пес, что решил выкопать мертвого хозяина.
Живший через дорогу фотограф в тот день снимал грозовое небо. Воан нашел его.
Этот парень утверждал, что видел в окнах квартиры Воана что-то вроде вспышки. Как будто кто-то настраивал там световое оборудование. Но это могло быть и отражением зарниц. А потом он показал снимок молнии, которую ему удалось поймать.
К доходному дому, где проживали Воан с Лией, от неба тянулась раскаленная нить. Но Воана волновали только окна его квартиры. Внутри стояло некое существо. Оно было массивным, с вытянутой широкой шеей и крупной головой. Существо окутывала вспышка. Это могло быть визуальным шумом, игрой света в небе.
Или даже лошадью.
Лия ведь работала на коневодческой ферме. Хотя как увязать эти две вещи, Воан не понимал.
Через пару дней, исчерпав все варианты, Воан поднялся на крышу.
Тогда он еще не догадывался, что гораздо позднее изобьет парочку сотрудников патрульно-постовой службы за их слова. Якобы ему не хватает мужества принять тот факт, что жена сбежала от него единственным доступным ей способом. Как будто он какое-то гребаное чудовище. Всё сводилось к кольцу в руке. Воан был уверен, что Лия защищала символ их брака, а не пыталась избавиться от него.
На крыше он обнаружил в кровле дыру с оплавленными краями. Молния не пробила крышу насквозь, иначе бы их затопило. Она миновала все антенны и громоотводы и ударила ровно над креслом, в котором умерла Лия. Он был уверен в этом.
Воан вынырнул из воспоминаний. Вернулся из них опаленным и уничтоженным.
Он опять стоял на территории «Дубового Иста», смотря через кованую калитку на темневший влажный лес. Девушка с черными волосами исчезла. Да и была ли она вообще? Он беспомощно сжал кулаки, словно пытаясь ухватить сбежавшее видение. Дождь продолжал раскачивать листву за забором, и Воан сообразил, что слышит что-то еще. Он в растерянности вынул смартфон из пиджака.
Звонила Лия.
Она связалась с ним из преисподней. Или из дома, собранного из гробовых досок, прикладывая трубку к животу, чтобы их мертвый ребенок тоже мог поговорить с папой.
Плечи Воана содрогнулись от горя и сожаления. Какая-то его часть утверждала, что такого не может быть. Эта же часть отвечала за логику и требовала, чтобы он позабыл о таких смешных библейских вещах, как милосердие. Будь жесток. Будь как Бог в свои худшие дни. Обрушь на убийц и тех, кто им помогает, настоящий потоп.
Воан поднял глаза. Девушка не объявилась.
Телефон разрывался, наигрывая до боли знакомую Gymnopédie No. 1, и Воан наконец-то ответил. Сердце замерло от ужаса, когда он услышал Лию.
— Нам тесно, Воан. — Ее голос скрипел, словно она перетирала зубами кору. — Малышка всё время хнычет. Она требует папулю. Сделай что-нибудь. Сделай.
— Я… — Не отдавая отчета в собственных действиях, Воан рухнул на колени. Брюки немедленно намокли.
— Кто-то убил нас Воан. Но я знаю, кто это сделал. Узнаешь и ты, если заглянешь к нам. Хоть на секундочку. Ты ведь многого не помнишь, любимый. И в глубине души допускаешь, что это мог быть ты. Что это ты прикончил меня.
— Это не я, — прохрипел Воан. — Не я…
Окрик Плодовникова вывел его из оцепенения.
Полковник и лейтенант бежали от учебного корпуса. Шустров держал ноутбук и коробку с никотиновым базисом. Сам Плодовников положил руку на кобуру. Оба встревоженно оглядывались, как две борзые, выскочившие под дождь.
— Ты в порядке, сынок? — Плодовников подхватил Воана под руку и помог ему подняться. — Ты грохнулся так, будто наглотался свинцовых маслин. Неважно выглядишь.
— Я этого не делал… — Воан моргнул, приходя в себя. — Что с криминалистами? Кто-нибудь объявился?
— Прошло всего-то минут десять с моего звонка. У тебя провалы в памяти?
Плодовников попал в самую точку. Воан действительно не мог кое-что вспомнить. Но об этом никто не узнает, пока он сам не разберется.
— Ах, господи, да где ж носит остальных? — Плодовников беспомощно огляделся. — Погода портится.
— Я не думаю, что сюда хоть кто-нибудь доберется.
— Не говори так, сынок, беду накличешь.
Лейтенант во все глаза смотрел на Воана.
— А за кем вы так припустили, Воан Меркулович?
— За семьей. За кем же еще?
Воан поплелся в сторону учебного корпуса.
Под дождем, помаргивая оранжевым маячком, полз рычащий монстр. Крупные колеса с щелчками разбрасывали камешки. Блестевший ковш был задран, будто щит. Об этот щит разбивались сотни капель, сброшенных ветром с деревьев. За рулем сидел Казя. Небо потемнело, хотя едва перевалило за полдень.
Казя протер рукавом стекло, рассчитывая улучшить видимость.
Он насвистывал. Один только вид бритоголового следователя вывалил плошку растопленного масла на совесть Кази.
— Да воздастся нам всем по делам нашим, Господи, — всё повторял Казя, пока единственная дорога вела его к месту, где наверняка изнывали от безделья полицейские.
Перед отъездом Казя поцапался с охранником, дежурившим у ворот. Тот наотрез отказывался пропускать его. Казя не винил охранника. Хотя бы потому, что сам был виновен. Лицо Томы до сих пор являлось ему по ночам. Хуже всего было то, что даже в момент смерти она выглядела как свежий цветок.
Воспоминание о том, как она содрогалась под ним, погнало кровь к члену.
Остановив погрузчик, Казя приоткрыл дверцу. В кабину ворвался ветер, таща с собой морось, будто погрузчик в этот момент плыл по морю. Лицо Томы всё еще парило во внутреннем мире Кази, и он расстегнул ширинку. Он мог бы сделать это внутри, но ему не хотелось разводить грязь. Да и салфетками он как-то не запасся.
Наполовину прикрыв глаза, Казя взялся за дело.
Но сперва удостоверился, что поблизости никого нет. Не прошло и двадцати секунд как Казя кончил. Он стряхнул конец и пальцы, после чего захлопнул дверцу. Как только он сделал это, раздался смех. Казя завертел головой — но ветер забрасывал кабину каплями, мешая обзору. Пришлось опять приоткрыть дверцу.
Глаза Кази обыскали влажный лес.
Ему показалось, что на обочине стоит черноволосая фигурка в школьной форме.
— Тома! Тома, прости меня! — прокричал Казя, чувствуя, что может разрыдаться.
Смех стал тише, но не исчез. Будто невидимый зверь на охоте, он спрятался и появился в другом месте. Теперь он звучал прямо из-под погрузчика. Звучал тоненько и глумливо.
Не помня себя от страха, Казя посмотрел вниз.
Среди мокрых камешков выглядывало лицо Томы. Оно было злым, слепленным из грязи и лесного мусора. Лицо посмеивалось, слизывая длинным черным языком остатки сброшенного Казей семени. Зажав рукой рот, Казя захлопнул дверцу и пришпорил погрузчик. В следующую секунду его стошнило на колени и сиденье.
Казя мчался по гравийке с выпученными глазами. Минуте на десятой он врубился, что удаляется от «Дубового Иста», хотя следовало бы развернуться. Развернуться прямо на той грязной роже!
— Прямо на роже, — повторил Казя голосом только что проснувшегося человека.
Он приготовился затормозить и вдруг обнаружил, что добрался до завала.
Дорогу перекрывала толстенная черная ольха. Казя немного разбирался в деревьях, поэтому без труда опознал ее. Ствол ольхи был раздвоен. С такими рогатками больше всего проблем. За упавшим деревом стояли две машины. Их включенные фары обжигали завал, но больше ничего не могли сделать.
Казя моргнул фарами погрузчика и выбрался наружу. Его ноги всё еще подкашивались от пережитого ужаса.
— Вы… — Он облизнул губы, хотя дождь не прекращался.
Водительская дверца первой машины распахнулась, и в лужу ступила женщина в теплой куртке. Кроме нее, никто не захотел выбраться под дождь. Она посеменила к упавшему дереву. Сложила ладони рупором.
— Слава богу! Это просто ужас какой-то! Что у вас здесь со связью?
— Мертвая зона! — крикнул Казя. Он опять облизал губы. — А вы настоящие?
— Чего? — Женщина поставила ладонь козырьком. — Я из криминалистической службы! Криминалист! Там еще наши! Долго вы провозитесь?
— Сдайте назад!
— Что?
— Уберите машины, чтобы я их не зацепил, когда буду толкать дерево!
Женщина замахала рукой, показывая, что всё поняла. Она развернулась и повторила жест для остальных.
Тут в небе полыхнуло. К земле понесся зигзагообразный белый огонь.
Но Казя и без молнии видел, что всё плохо. На обочине опять возникла Тома — с глазами черными, как вар. Она стояла недалеко от машин. Какой-то кустарник нахлестывал ее колени и бедра, будто темно-зеленые волны. Девушку словно омывало штормовое море.
Тома с пустой улыбкой наблюдала за Казей.
Молния поджарила дерево за ее спиной. Именно что поджарила, как видел Казя. Каким-то образом заряд проскользнул сквозь влажные ветви, как будто он пришел из вселенной, где вода была худшим проводником. Ровный ствол высоченной осины перешибло, и она обрушилась на дорогу.
Это случилось так быстро, что никто ничего не понял. Лес был разгневан и свою злость выместил на людях. Гулко лязгнуло. Вторую машину сплющило в лепешку. Какое-то время эта лепешка подпрыгивала на месте, вытряхивая из себя осколки и чью-то безвольную руку в дождевике.
Женщина-криминалист вскрикнула. В ее широко распахнутых глазах отражался ужас. Охваченная паникой, она ринулась через лежавшую ольху. Кто-то забился в уцелевшей машине, пытаясь совладать с ремнем безопасности.
Казя рванул женщине навстречу. И тут же зажмурился.
С неба неслась еще одна молния — кривая и острая, как слепящий рог дьявола.
Она вонзилась первой машине в крышу. Несмотря на дождь, машина вспыхнула так, словно была начинена пиротехникой. Водительскую дверцу, оставленную женщиной приоткрытой, вывернуло изнутри огненным кулаком. Сорвавшись с петель, дверца улетела туда, где раньше стояла Тома.
К небу клубами взметнулись огонь и дым.
Теперь женщина-криминалист как обезумевшая ломилась сквозь ветви. Из порванной куртки лез наполнитель, напоминая сладкую вату. Казя наконец сообразил, что застыл столбом. Он сунулся женщине навстречу и поймал ее за руку. Неизвестная покорно дала вытащить себя на другую сторону.
Они застыли в световом конусе фар погрузчика. Краски сгустились благодаря полыхавшей машине. Там кто-то шевелился, и Казя заставил себя думать, что это игра воображения.
— О господи, о боже! — Зажав рот, женщина всхлипнула.
Казя нахмурился. Он убрал ее руку, оголив губы. У него перехватило дыхание. Он уже видел эту улыбку раньше. Эти губы приносили лишь боль, потому что были доступны всем. На них всегда что-то скапливалось — слюна или сперма. Всех желающих!
— Что вы делаете? — воскликнула женщина.
Казя и сам хотел бы это знать. Он не отрывался от Томиной улыбки. Руки нащупали шею девушки и сдавили, ловя пальцами пульс.
Они рухнули на землю, когда Казя с рычанием подался вперед.
Во время падения голова женщины-криминалиста задела ветки ольхи. Судорожно вырываясь, женщина попыталась закричать. Казя ощутил, как пальцы Томы ласкают его лицо, пытаясь забраться ему под кожу.
Он скривился и поднажал. Понял, что хочет поднажать еще одним способом.
Казя сунул руку в штаны и обнаружил, что не успел. Всё уже случилось. Спонтанно и грязно. Взревев, Казя принялся тупо имитировать половой акт. Женщина к этому моменту уже не шевелилась.
С глаз Кази как будто спала пелена. Теперь он точно видел, что это не Тома.
Он поднялся и зашмыгал носом. Потирая глаза, побрел к погрузчику.
Назад он ехал очень медленно, тщательно высматривая место, где Томино лицо из грязи полакомилось его семенем. Он хотел его раздавить. Или объехать как можно дальше.
Казя мучительно размышлял.
Воан и полицейские шагали по коридору учебного корпуса.
Они только что покинули шикарный вестибюль, в котором висели объявления о кройке-шитье и регате. Вдобавок кто-то повесил новое, приглашая «чюваков» послушать рэп-поэзию. Воан держал курс на спортзал. Нужно было сделать работу криминалистов, раз уж они запропастились куда-то. Непринятие мер по сохранению улик могло зарубить на корню всё расследование.
Плодовников согласился на это без охоты.
Шустров нес ноутбук и пакет с окровавленной рубашкой. Плодовникову досталась коробка с никотиновым базисом и фотографиями. Налегке шагал только Воан.
Над лесом за территорией школы взлетали и опадали темные взвеси из прошлогодних листьев. Дождь понемногу превращался в грохочущую бурю.
Одна из молний осветила детские рисунки на стене.
В прошлый раз Воан не обратил на них внимания, потому что рисунки вряд ли помогли бы в расследовании. Однако сейчас он присмотрелся. Вспышка преобразила их. Человечки из тонких линий стали макабрическими, а домики, казавшиеся спичечными, превратились в клетки. По какой-то причине дети добавляли на рисунки черное дерево.
— Похоже на художественную выставку ко дню природы, — заметил Шустров.
Плодовников покачал головой. Он смотрел на огромный заголовок: «Работы участников конкурса "Я и моя семья"».
— А обязательным условием было вот это чернушное полено?
Учебный корпус содрогнулся от раската грома, и Воан решил, что это плохая шутка.
У дверей в спортзал дежурил охранник из «ночной смены». Прислонившись к стене, он хмуро водил пальцем по экрану смартфона. Тренажерный зал опустел. На классической скамейке для жима штанги сидел старшеклассник с сумкой на плече. Опустив голову и ссутулившись, он разглядывал альбом с фотографиями, под который положил на колени салатовый дождевик.
На шее паренька болтался фотоаппарат. Взгляд за линзами очков казался затуманенным.
— Аркадий Семенович, представь, что ты клещ, — загадочно произнес Воан.
Плодовников скривился. Он и без подсказок знал, что нужно делать. Он подал сигнал лейтенанту. Ноутбук, пакет и коробка с никотиновым базисом тут же нашли приют у турника, освободив полицейским руки.
— Медленно встань, сынок, — сказал Плодовников, обращаясь к старшекласснику. — И держи руки так, будто любуешься маникюром.
Парень поднялся и вытянул руки, держа в них ветровку и фотоальбом. С обидой посмотрел на Воана.
— Отдайте фотку. Вы забрали ее. Я видел.
— Конечно, видел, — усмехнулся Воан. — Но ты много чего видел, да, дружок? Поэтому я предлагаю тебе увидеть еще больше.
Плодовников и Шустров недоуменно переглянулись.
Воан взял парня за предплечье и повел к дверям в спортзал.
Видя их приближение, охранник засуетился. Он отпер ключом дверь и отступил, чтобы не мешать. Воан втолкнул юного фотографа в дверной проем, дал пройти полицейским, успевшим забрать всё, что они сложили у турника, и внимательно посмотрел на охранника.
— Ну и какого хрена ты здесь, а не у ворот, Ночная Смена? Ты должен был следить за тем, чтобы никто не покидал территорию школы.
Охранник побледнел и тяжело задышал.
— Обосраться, да? Нужно было там уделаться по самые уши?
— Да, обосраться и не жить, тут ты прав.
— Че, двери от машины поблизости нет? Без машины не такой крутой,
— Да, знаешь, извини. Я в тот раз погорячился.
С этими словами Воан наступил охраннику на ногу и шагнул в коридор. Охранник за его спиной разразился проклятиями. В полумраке блеснули глаза Плодовникова.
— А ты его сразу невзлюбил, да, сынок?
— Он не собран на работе. Как и вы двое.
Впереди маячили тени Шустрова и паренька. Судя по тому, как опустились плечи лейтенанта, он прекрасно услышал Воана.
Они молчаливо уставились на зверски убитую Тому Куколь, ученицу элитной школы-пансиона. Все четверо. Снаружи шелестел дождь, постукивая в высокие окна. По залу будто бы растекался туман.
«Ист. Мы всем нашим ученикам присваиваем словообразующий суффикс "ист". Некрофилист. Фетишист. Морфинист», — промелькнуло в голове Воана.
Он развернул парня к себе, хотя тот пытался удержать тело перед глазами. Полицейские тем временем разместили все находки на скамейке у стены.
— Эй, эй, малой. Смотри только на меня. Будешь внимать моим словам — и получишь кое-что интересное. Это ты сидел на том вентиляционном коробе?
Парень кивнул. Его глаза за очками норовили выскочить из орбит.
Воан достал фотографию якобы мертвой Томы Куколь. Демонстративно оценил ее.
— Неплохо. Наверное, твоя коллекция без нее теперь неполная, да?
Парень опять кивнул и прижал к груди альбом и ветровку.
— Так ты успел сделать снимок до того, как грохнулся?
— Да.
— А проявить?
— Еще нет. Вы ведь заперли фотолабораторию. И ключ сломали! А так нельзя. Фотолаборатория должна быть открыта с девяти до шести по будням и с девяти до четырех по выходным. Так написано в правилах.
— Правила. Правила. Мы все следуем правилам. — Воан улыбнулся. — Я вот не могу без веских на то оснований забрать у тебя камеру и эту папку. Хотя мог бы двинуть тебе по яйцам, не стесняясь вот этих джентльменов в форме. — Улыбка стала еще шире. — Поэтому я предлагаю товарищескую сделку. Ты неплохо снимаешь. Есть спецы и покруче, но для меня ты вполне хорош. Я позволю тебя заснять девушку и всё, что с ней случилось,
Рот лейтенанта распахнулся. Плодовников встревоженно взглянул на следователя.
— Что ты вытворяешь, сынок? Это ж место преступления!
Воан не сводил глаз с парня:
— Я разрешаю тебе снимать. Можешь удовлетворить что ты там удовлетворяешь этим, только не онанируй при нас. А ты за это отдашь мне альбомчик со снимками. У тебя ведь есть где-то негативы, флешки, копии на компе, да? Напечатаешь себе новые. А мне отдашь эти. Но снимать нужно профессионально, будто ты квалифицированный криминалист, который боится наступить на мину.
— А мины — это вот все эти, ну, как бы следы? — Парень с вожделением поглядывал на круг с мертвой девушкой в центре.
— Точно. Заступать нельзя, только съемка. Снимай любую гадость, от которой у тебя член торчком. Я не против. Ну так что, по рукам? Как тебя звать-то?
— Щеба. — Парень смутился. — Артем Щебнев.
— Щеба. Ну, привет, Щеба. Работай.
Щеба передал Воану альбом и снял с шеи фотоаппарат. Шмыгая носом, кинул ветровку на скамью и сделал первый снимок. Насколько Воан видел, снимок был панорамный — чтобы захватить побольше пространства вокруг. Уже неплохо.
Воан присел рядом с ветровкой и небрежно похлопал по ней. Ничего интересного. Потом с удовольствием вытянул ноги.
— Товарищ лейтенант, Шустров, как тебя там, — позвал он. — Свой-то смартфон не профукал, пока в кепи блевал? Нет? Отлично. Дублируй каждый сделанный кадр, а заодно подкладывай что-нибудь для сравнения. И следи, чтобы Щеба не увлекался.
На лице Шустрова отразилось замешательство. Он достал смартфон и пристроился позади Щебы. Сделал первый дублирующий снимок. Тоже панорамный.
Плодовников опустился на скамейку, выдувая сквозь усы какое-то слово.
— Что, Семеныч, — сказал Воан, — оставил свои веселые картинки дома? Хочешь мои посмотреть?
— Нельзя так опасно играть, Воан. Я наслышан о тебе. И твоей жене. До нашей глуши тоже кое-что долетает. Мне жаль.
— Не говори так, будто что-то там знаешь. Лучше заткнись и посмотри со мной картинки.
Воан открыл фотоальбом.
На первом снимке был парень, уверенно расставивший ноги на одной из дорожек «Дубового Иста». Тот самый здоровяк в перчатках. Он с выпученными глазами сжимал губами сигарету. Правой рукой показывал средний палец. На переднем плане застыл размытый лоскут фиолетового платья.
На следующих фотографиях какие-то две старшеклассницы сидели в кустах, спустив трусики до колен. Обе смеялись, не замечая фотографа. Другой кадр изображал мужчину в спортивной форме. Этот человек пытался слизнуть с ладони пару голубых шайбочек. Мячи на полках говорили, что всё происходит в кабинете физрука.
Потом возник Казимир Лейпунский, троюродный брат Устьянцевой. Он согнулся у живой изгороди, щурясь от солнечного света. Его обвисший конец напоминал капающий краник. Чуть дальше по тропинке удалялись три девушки в школьной форме. Они прижимали ладони ко рту и смеялись. А одна даже оглядывалась.
Воан посмотрел на Щебу, но ничего не сказал. Плодовников застыл как изваяние.
Снимки обнажали обратную сторону жизни «Дубового Иста». Садист, онанист, вуайерист — этот суффикс, как клеймо, был на каждом. Старшеклассники не гнушались запускать руки под девичьи рубашки и блузки. Возня руками была обоюдной. На седьмой странице неожиданно открылась панорама женских бедер, заляпанных белым. Последующие снимки демонстрировали или сам минет, или подготовку к нему, или некую паузу в процессе.
Всё продолжалось в таком же духе.
Со временем лиц становилось всё меньше, пока они вовсе не исчезли. Воан понял, в чем дело.
— Этот упырь хотел, чтобы всё продолжалось. Чтобы ему и дальше было что снимать. Поэтому он прекратил засвечивать лица.
Плодовников кивнул. Он вынул латунную пуговицу и зажал ее в кулаке.
У Воана сжалось сердце, когда он увидел девчачьи туфельки, окруженные ботинками на белой подошве. Три пары против одной. Где-то в школьном туалете.
Неожиданно страницы фотоальбома украсил вполне сносный снимок Томы. Ее голова полностью вошла в кадр. Девушка улыбалась и сверкала глазами. Позади блестел какой-то крупный лесной водоем. Вероятно, озеро Череть, которое Воан заметил, когда въезжал на территорию.
— Сука, ну и красотка, — вырвалось у Плодовникова.
Воан с интересом посмотрел на полицейского:
— А ты, однако, велеречивый, Аркадий Семенович.
— Тебе бы не мешало прочистить уши. Листай давай. Давай-давай!
Воану показалось, что Плодовников не помнит собственных слов.
Вскоре обнаружился снимок с мертвой Томой.
Лицо девушки упиралось в траву, довольно высокую, какую не оставишь на лужайке. Но лежала Тома на спине. Кожу на шее сильно перетянуло, как будто кто-то, мучимый жаждой, по ошибке принял ее голову за бутылочную пробку.
— Это где-то за территорией, — поделился соображениями Воан.
Плодовников кивнул и перевернул следующий лист.
Опять Тома Куколь. В ассортименте, как в каком-нибудь дьявольском магазинчике убийств. С различными видами повреждений. В основном сценки разворачивались где-то на улице. В разное время суток и при разной погоде. Воан и раньше изучал фотографии изуродованных тел, не говоря уже о том, что он видел их «вживую». Но ни один снимок не был сделан дрожащей рукой или украдкой, как эти.
Воан захлопнул альбом. Больше там смотреть было не на что.
— Что за странная коллекция, Щеба? Иди сюда, не бойся.
Парень послушно подошел. Он держал камеру двумя руками, словно боялся, что ее отберут.
— Там всё, что не по правилам. Все должны соблюдать правила.
— Правда? Но почему-то там нет ни одного твоего снимка.
— Моего?
— Там нет тебя, Щеба, — снисходительно пояснил Воан. — А ведь ты мог бы рассказать об этом кому-нибудь. Но ты предпочел держать это в своем альбомике. Кто входит в ваш кружок снафф-муви, кроме Куколь, которую вы, очевидно, убиваете по вторникам? Кто прикончил ее на этот раз? Кто настолько вошел во вкус, что реально вырубил девчулю?
— Я не знаю. — Щеба смотрел с непониманием. — Я только делаю снимки. Просто коллекционирую всё, что неправильно.
— А почему некоторые выполнены так небрежно? А, понял. Для достоверности. Гони сюда камеру. Хочу теперь посмотреть на мертвую девочку с экрана.
Щеба послушно отдал свой «Кэнон». Воан передал его Плодовникову.
— Мы изымаем твой агрегат, поскольку он буквально переполнен
Лицо Щебы сморщилось от обиды. Он попытался вырвать фотоаппарат из рук Плодовникова, но его перехватил Шустров.
— Успокойся, слышишь? Уймись, пока не огреб!
Надев фотоаппарат на шею, Плодовников внимательно посмотрел на Воана.
— Забавный трюк, сынок. Вот так запросто взял и отжал фотоаппарат, к которому и прикоснуться-то не имел права. А там и новые снимки, и старые. Кровь коллектора, а?
Воан не ответил. Его мысли уже мчались дальше.
— Тело лежит здесь с ночи. Криминалистов нет. Нужен холодильник.
— Ты же вроде неглуп, сынок. Какой еще, нахрен, холодильник? Тело должно остаться здесь. Не припомню, чтобы мы хоть что-то описывали в протоколе осмотра. Положение головы, состояние подошв — где всё это?
— Так это и не тело, Семеныч, забыл? — Воан позволил себе издевательскую лыбу-улыбу. — Просто кукла по фамилии Куколь. Ты мешаешь думать, черт возьми. Есть улики, которые могут испариться. Пока мы шлялись, сюда мог кто угодно заглянуть. Тело нужно отнести туда, где на него не будет продавать билеты кретин из «ночной смены».
Плодовников сердито засопел.
— Вообще-то, есть такое место, — подал голос Щеба. Он выглядывал из-за лейтенанта. — Фармацевтический склад в медицинском центре. Там зябко даже летом. И там всегда дежурит сексуальная врачиха.
— Вот видишь, Аркадий Семенович: дежурит сексуальная врачиха. Подростки — спецы в таких вопросах. Щеба, в зале найдется, в чем перенести труп?
Парень пожал плечами и направился к кабинету физрука.
— Мы в прошлом месяце порвали мат, — сообщил он на ходу. — Точнее, он просто разъехался под кем-то. Эта шкура должна быть где-то здесь. Или можно волейбольную сеть взять.
— Может, сбегать за носилками? — предложил Шустров. — Если есть медицинский центр, то должны быть и носилки.
— Разумно, — согласился Плодовников.
Щеба тем временем добрался до двери в кабинет физрука. Дернул за ручку.
— Эй, а тут заперто!
На Воана вдруг навалилась страшная усталость.
Все были идиотами. Или убийцами. Неужели только он понимал, что если тело не убрать, то с ним непременно что-нибудь случится? Кто-нибудь обязательно влезет на место преступления, а они даже оцепить его по-человечески не могут. Их всего трое, а убийцу надо искать прямо сейчас, по живому.
Вдобавок на территории имелся врач. Воан считал, что заставит врача — нет, сексуальную врачиху — покопаться в трупе. Или даже провести подобие вскрытия. А значит, лучше перенести тело поближе к инструментам и тазикам, чем по сто раз бегать за ними. Воан не верил, что труп — это какая-то там подделка.
Он коснулся револьвера в кобуре. Интересно, попадет ли он отсюда в дверной замок?
— Ой, тут открыто! — Щеба глупо рассмеялся и помахал рукой. — Надо было от себя. — Он скрылся в кабинете и вскоре выглянул. — Есть и чехол, и сетка! Че брать-то?
Шустров поспешил к нему. Вдвоем они притащили рваный чехол от мата и аккуратно перетянутую волейбольную сеть. Руки Воана дрожали. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы вынуть руку из пиджака пустой, без оружия. Заметив, что Плодовников смотрит на него, Воан вскипел.
— Еще раз назовешь меня сынком, старпер, и я залпом пересчитаю тебе зубы.
— Ну-ну, не копай себе могилу глубже собственного роста, Иван, — спокойно ответил Плодовников.
Воан встал со скамейки. Взглянул на Щебу и Шустрова.
— Значит так, слушайте. Носилки организуем по следующей схеме. Сперва сетка, потом чехол от мата. Девушка — в чехле. Так у нас будет небольшой запас жесткости. Это исключит дополнительные внутренние травмы. Плюс чехол непрозрачный. Держаться будете за сетку, так удобнее.
— Так, может, носилки? — опять предложил Шустров.
— А если здесь есть всё, кроме носилок? Захлопни рот, лейтенант. — Воан опять обратился ко всем: — И смотрите под ноги. Криминалисты оторвут их и изучат, если мы затопчем улики.
Полицейские осторожно подхватили труп и по-крабьи вынесли его из круга.
— Почему она мокрая? — Глаза Шустрова напоминали блюдца. — Что у нее в подмышке, а? Что там?
— Конденсат. Думай об этом как о конденсате, сынок.
Тело Томы Куколь положили на импровизированные носилки. Воан ощутил облегчение, хотя и не мог сказать, чем оно вызвано.
Потащили девушку Шустров и Щеба. Воан и Плодовников забрали всё остальное.
Через несколько шагов Воан остановился. Перед глазами возник страшный кадр из альбома ужасов, который Щеба таскал с собой. Чьи-то ножки в туфельках, пойманные в туалете ногами-великанами. За окнами опять сверкнула молния.
— Что случилось в том туалете, Щеба? Я про снимок, на котором старшаки обступили кого-то из младших классов.
Щеба побледнел. Он держал сеть и растерянно хлопал глазами.
— Так что там было? — повторил Воан. — Что ты заснял, маленький ублюдок?
— Держи себя в руках, сынок. — Плодовников занервничал.
Но Воан не мог остановиться.
— ЧТО ТАМ БЫЛО?! — взревел он.
Такие туфельки могла бы носить его дочь. Сын носил бы что-нибудь спортивное. Но они не родились, не успели. И теперь дитя находилось в тройном гробу, как какая-нибудь матрешка. Сперва почва, потом сколоченные коробкой доски и, наконец, омертвевшая плоть матери. Три гроба по цене одного.
Та девочка с фотографии могла проделать похожий путь. Лишь потому, что кто-то предпочел снимать, а не остановить это.
— Так что… — глухо сказал Воан.
Тут спортзал озарила вспышка. Как будто кто-то разбросал оранжевые и черные блики по стенам и лесенкам с турниками. Воан повернул голову. Через окна было видно, как молния раскалывает дерево за территорией школы. Его верхушка испарилась в серебристой вспышке. Из опадавшего пламени вылетел массивный уродливый кусок.
Он вращался, будто подгоревший диск для игры в алтимат-фрисби.
Одно из окон разлетелось, когда тяжелая ветвь вломилась в спортзал. Разбрасывая осколки закаленного стекла, она рухнула прямо на то место, где чуть раньше лежала мертвая девушка. По дымящейся древесине, жалобно шипя, бежал язычок пламени. Погас.
Плодовников перевел изумленные глаза на Воана:
— Господи Иисусе, ты знал, что ли? Поэтому требовал, чтобы мы убрали тело?
Воан пожал плечами. Он ничего не знал. Смерть жены перетряхнула все его знания. Воан посмотрел на часы.
Секундная стрелка держалась на месте — и снова пошла.
Дорогу им перегородил охранник «ночной смены». Он хотел знать, что случилось. Он был так напуган шумом, с которым ветвь пробила окно и грохнулась на пол, что едва соображал. Воан сказал, что нашел автомобильную дверцу, а потом что было сил хлопнул ею.
Покидая учебный корпус, Воан сверился с брошюрой: не
— Мы выглядим чертовски странно, сынок! — проорал Плодовников. — Нужно было найти носилки! Прекрати портить мне парня!
Впереди уже мерцал зелено-алый неоновый крест, охваченный аурой дождя. Воан решил, что крест повесили для того, чтобы даже самые маленькие могли найти помощь, если она им вдруг понадобится. На подступах к медицинскому центру опять ожили динамики. Полилась дребезжащая готическая музыка. Следом нахлынула и пропала вонь, как будто ветерок промчался над равниной разлагающейся падали.
Воан распахнул дверь медицинского центра:
— Откуда запах, Щеба? Почему смердит дохлыми псами, как только включают эту штуковину?
Щеба, которому достались ноги трупа, протиснулся в дверь.
— Вонь прошлого года. Типа шутка такая. Ну, в смысле, что завоняло еще до зажорных дней. А так я хз, че это.
— Зажорных дней? — переспросил Шустров.
— Новогодние выхи. Ну, до каникул.
Воан захлопнул за всеми дверь, отсекая дождь и ветер.
Щеба повел их куда-то вглубь. По пути он пояснил, что в медицинском центре есть приемный кабинет, классы для занятий и двухместная палата для временной госпитализации и даже процедурная на втором этаже. И много чего еще прикольного. Воан не стал уточнять, что Щеба имеет в виду.
Медицинский центр переполняли тишина и шелест дождя. Воан пришел к выводу, что весь персонал уехал пораньше в преддверии праздников. Однако уже через секунду понял, что ошибся. Из кабинета — вероятно, того самого приемного — выглянула девушка в белом халате. Лет тридцати на вид.
— О господи, боже мой, что у вас там? Это ученик? — Ее зеленоватые глаза широко распахнулись. — Он упал? Заносите! Но откуда он упал? — Она говорила быстро и сбивчиво. — О нет, это девушка. Это девушка? Ее убили. Убитая. Но я не лечу убитых! Сейчас же уносите ее!
Воан шагнул к ней. У девушки под каштановой челкой шла татуировка из нескольких слов. Узор выглядел как черно-угольный след от трепанации черепа.
— Господи, вас как будто вскрывали! — вырвалось у Воана.
Совершенно не думая о том, что делает, он коснулся татуировки. Провел пальцами по словам. К его удивлению, девушка даже не вздрогнула.
— Primum non nocere1. Типа «не навреди». Или «вреди, но уже после». Странная татуировка, да? Но я ж медик. Постоянно приходится напоминать себе об этом. А у вас… тоже есть татуировки?
— У меня? — Воан оглядел себя так, будто татуировки были рассыпаны у него по карманам.
— Нет, да? Жаль. Я бы могла сделать. А вы кто?
Девушка не выглядела глупой, хоть и могла, как казалось, говорить без умолку. В ее зеленоватых глазах светился разум, который работал настолько быстро, что языку оставались только обрывки мыслей.
Воан показал удостоверение.
— Воан Машина, — задумчиво произнесла девушка. — У имени кельтские корни, да? Вот свезло. В смысле вам. С именем. — Она протянула руку. — Мила Тополева. Только не называйте меня полным именем. Люд-ми-ла. Ненавижу эту шпалу. Такое тяжелое, как духи с ароматом железной дороги. Никакой романтики.
Воан не мог оторваться от ее лица.
— Нам нужен ваш фармацевтический склад. Мы занесем тело.
— Ладно. Только не заглядывайте в нижний отсек
— Особого? А что там?
— Просто не заглядывайте.
Воан не мог поверить, что она так быстро согласилась.
Мила довела их до огромной двери с цифровым замком и разблокировала его.
— Вы же не собираетесь набить карманы таблетками? Похоже, нет. По правде говоря, всё самое интересное у детишек, а не здесь. Закидывайте ее сюда.
Щеба и Шустров внесли труп. Внутри было довольно прохладно. Вдоль стен тянулись звенящие от света витрины с препаратами. Нижний отсек левого шкафа от двери имел наклейку черепа. В центре комнаты протянулся ряд стальных тумб. Они образовывали своего рода сверкающий стол.
Воан внимательно посмотрел на девушку:
— Не хочется этого говорить, Мила, но мне нужна ваша помощь.
Плодовников тут же вклинился:
— Вы вправе отказаться, Людмила. Более того, за помощь этому сукину сыну вас могут привлечь. И работать вам тогда придется не в глуши, а где-нибудь на Севере, втыкая градусники медведям в задницы.
— Вы назвали меня Людмилой. Мне это не понравилось. — Мила подошла к Воану и взяла его за лацканы пиджака. Привстала, что-то высматривая в его глазах. — Правда? А какого рода помощь? Иногда легче самому себе помочь, чем ждать кого-то.
Надо признать, Воан стушевался. Подобный зрительный контакт у него был только с Лией.
— Вы можете провести поверхностный осмотр? Не знаю, что за спецы работают в Шатуре, но вместо служебного транспорта у них черепахи. А мне
— Ну хорошо, я передумала. Я люблю мертвецов и хочу с ними работать. — Мила заглянула в брезентовый чехол. — Конечно же, это не так и мертвецов я вовсе не люблю. Кто ж их любит-то? Так что тебе нужно, Воан?
Переход на «ты» заставил Воана улыбнуться.
— Для начала осмотр. А там видно будет, насколько глубока кроличья нора.
— Пф, поверхностный осмотр могли провести и вы. Раздели бы да поглазели. Забрасывайте дамочку на стол. Только выньте ее из этой шелухи. Эта Алиса будет долго падать.
Воану и Щебе пришлось посторониться, чтобы не мешать полицейским. Когда Тома Куколь заняла место на подобии сверкающего стола, Мила наклонилась к своему особому шкафчику с черепом. Отодвинула дверцу.
Внутри стояла упаковка баночного пива. За ней лежала кое-какая закуска.
— Пиво? — удивился Шустров и почему-то посмотрел на Щебу.
Глаза Щебы затуманились. Он потянулся к камере на шее — но нащупал только пустоту.
— А, это. Не влезло в холодильник. — Мила распрямилась с банкой пива в руке. — Ты же не против, парень с кельтским именем?
Воан не мог прекратить улыбаться.
— Тебе это поможет?
— Да, черт побери.
— Остальное тоже не влезло в холодильник?
— Читаешь мои мысли. Вот бы еще карту моего привередливого желудка раздобыл. Так-с, с чего же мы начнем? — Мила играла пальчиками свободной руки. Открыв пиво, она отпила глоток.
Воан тоже взял себе банку. Поддел ногтем колечко и запрокинул голову, вливая в себя не меньше половины светлого лагера. Рыгнул. И вдруг ощутил, насколько он сломан. Настолько, что мог взвыть от душевной боли прямо здесь, наплевав на окружающих.
Мила тоже подпустила отрыжку. Воан поймал ее взгляд и, к собственному удивлению, рассмеялся. Мила зашлась в непринужденном смехе. Плодовников покраснел, как вареный рак.
Оглядевшись, Мила хлопнула себя по лбу. Она вышла и вскоре вернулась с набором инструментов. Появившиеся на ее руках голубенькие латексные перчатки навели Воана на глупую мысль, что сейчас она начнет рисовать пальцами какую-то стерильную медицинскую картину. Взяв ножницы, Мила примерилась к школьной рубашке покойницы.
Фармацевтический склад наполнило щелканье ножниц.
— Тело настоящее? — спросил Шустров.
— О, оно настоящее, безусловно. — Мила провела пальцем по оголившемуся животу трупа. — Если засунуть куда-нибудь палец, то можно вытащить его с полным набором соответствующих жидкостей. Только не суйте туда всё остальное, если вы все понимаете, о чем я.
— Так мы всё-таки перенесли тело, греб твою мать, — простонал Плодовников. Он метнул в Воана раздраженный взгляд. — Ну, сынок, ты напросился на крупную жалобу, и просто так высрать ее у тебя вряд ли получится.
Воан спокойно наслаждался пивом. Только беспросветный тупица мог вообразить, будто они таскают куклу. Щеба дергал себя за кончик носа. По мере того, как Мила освобождала труп от одежды, он всё чаще тянулся к месту на груди, где раньше болтался фотоаппарат. Шустров быстро бледнел.
Воан решил, что время этой парочки вышло.
— А дальше тебе, дружок, смотреть не положено, — сказал он, обращаясь к Щебе. — Поэтому закрываем глазки и выходим в коридорчик. — Потом взглянул на Шустрова и отдал ему ключи, которые забрал у музыканта. — Лейтенант, сопроводи нашего фотографа в общежитие и запри его в каком-нибудь блоке. Можешь даже подселить его к Карине. И отдай смартфон Куколь. Я его носом потыкаю.
Кивнув, Шустров передал смартфон и подтолкнул Щебу к двери. Но перед уходом неловко принял из рук мрачного Плодовникова рацию.
Мила извлекла из верхнего шкафчика перчатки с белыми пятнышками на кончиках пальцев. Бросила Воану.
— Чтобы тыкать носом, нужен опыт. А такой опыт, могу сказать по своему бывшему, есть не у всех. В ткань ввязаны специальные нити. Можно зимой листать картинки загорелых мужичков. Так не оставишь отпечатков. Только если тебе не захочется их оставить… где-нибудь еще.
Взгляды Воана и Милы встретились.
Это не было искрой. После смерти Лии внутри Воана всё напоминало мокрый валежник. Однако же Воан ощутил, как потеплело в груди. Он с сомнением взглянул на пиво в руке.
— Ты живешь прямо здесь, Мила? Так, что ли? — Воспользовавшись перчаткой, Воан открыл сообщения на смартфоне Томы. — Как-то странно, что среди таблеток лежат твои вещи.
— Ну, здесь много моих вещей. Мне не нравится моя комната в общаге. А тут у меня целый дом.
— С кучей холодильников, — улыбнулся Воан.
— Вот именно. Я ведь должна иметь какие-то привилегии.
Плодовников в полнейшей растерянности смотрел на них. Наконец он подошел к следователю. Неодобрительно покосился на банку в его руке.
— Ты, конечно, очень проницательный и напористый, сынок. Но какие у тебя планы?
— План один, усач. Я допью пиво, а потом перейду к самой интересной части. К беседам.
— Только шибко не налегай. Я не хочу, чтобы в довесок к своему особому шарму ты был еще и пьян.
Этого Воан не мог обещать.
Свежий воздух привел Дениса Шустрова в чувство. По какой-то причине его выворачивало наизнанку при виде трупов. Убедившись, что Щеба направляется к педагогическому общежитию, он зашагал следом.
«Это нормальная реакция, — убеждал себя Денис. — Не боятся трупов только маньяки».
На самом деле он боялся
— У тебя встал на Куколь, да? — Щеба оторвал взгляд от дорожки, на которой пузырилась вода, и с интересом посмотрел на полицейского. — Ну, когда врачиха — чик-чик, и там кое-что выглянуло. Тупняк, скажи? Кругом мир, полный красоток, а нам достаются только мертвые. За такие титьки даже по роже не схлопотать.
Щеба говорил так, словно они были приятелями.
К собственному изумлению, Денис ответил в том же ключе:
— Прикинь, я на прошлых выходных видел бабку, раздавленную грузовиком. Это как таращиться на… порванный пакет с влажным мусором. А сегодня я наблевал вот в эту кепи. Че к чему вообще?
— А ты попробуй чем-нибудь отвлекать себя. Я вот делаю фотографии. Снимаю че не попадя. Помогает.
Денис отыскал в кармане пуговицу. Вполне годится, чтобы отвлечься. Просто в спортзале он тер ее недостаточно рьяно.
Они как раз проходили мимо учебного корпуса. У центрального входа и северо-западного крыла, где находился музей, собирался народ. Даже с такого расстояния до Дениса долетали обрывки разговоров. Все пришли, чтобы дать показания.
В самом общежитии никого не было.
Денис занервничал. Общежитие напоминало ему дом с привидениями, и он, Денис Олегович Шустров, лейтенант патрульно-постовой службы города Шатура, привел сюда живую душу, чтобы ту разорвали на части. Громадная люстра вестибюля вдруг качнулась, будто собиралась стряхнуть вековую пыль им на головы.
— Где твоя комната? — спросил Денис, стараясь не ежиться от ужаса.
— Да блин, не хочу я туда, — неожиданно заупрямился Щеба. — Тут же никого нет. Пусто как в кармане с дыркой.
Ощущая потребность что-нибудь сделать, лишь бы не стоять столбом, Денис шагнул за стойку администратора. Список проживающих лежал рядом с включенной лампой. Этаж и номер комнаты Артема Щебнева отыскались довольно быстро.
Этаж третий, как у Томы Куколь, только крыло мужское.
— Шагай давай. — Денис подтолкнул Щебу к лестнице, хотя тот почему-то тоже решил глянуть, кто где живет. — Сохраняй спокойствие, гражданский, и больше не веди пустых разговоров.
Щеба посмотрел на него как на ненормального.
Жутко, по-студеному взвыл ветер. Он затерялся где-то в вентиляции и теперь носился там на сумасшедшей скорости.
На третьем этаже Денис Шустров кое-что услышал.
Неподалеку задрожала сталь. Как будто кто-то мощным прыжком взобрался на один из балкончиков. Воображение Дениса нарисовало Тому Куколь, перелезающую через перила, чтобы ступить в тепло здания. Ледяной язык облизывает холодные губы. Слепые мертвые глаза выискивают, высматривают и вроде даже кое-кого находят…
Денис потащил Щебу за собой в холл. Ветер взвыл еще громче, заглушая голоса впереди. В холле переговаривались трое. Два парня и девушка. В школьной форме «Дубового Иста».
Увидев полицейского, троица опешила.
Денис вздрогнул. Мысленно обругал себя за это.
— Я не хочу к себе, — заканючил Щеба.
Первым делом Денис посмотрел на здоровяка. Этот носил облегающие черные перчатки и был основной угрозой. Второй парень прятал крест под школьным галстуком. Возможно, это был нож скрытого ношения. Не так давно этот парень сопровождал учителя музыки. Третьей была хрупкая блондинка.
Эти трое, как помнил Денис, сперва ошивались в тренажерном зале, а теперь почему-то перебрались сюда. Денис был старше лет на семь каждого из них. В этом он решил черпать силу.
— Почему вы не у музея?
— Да мы как раз собирались, — вежливо сообщил качок. — Правда, ребят? Лишь хотели привести себя в порядок. Немного освежиться.
— В порядке должен быть каждый, — добавил второй. — Скажи же, Алиса.
Девушка кивнула.
— В «Дубовом Исте» много скверных запахов, — церемонно заявила она. — А какие-то вещи воняют без перерыва. Но мы не против. Лишь бы так пахли
Тут до Дениса дошло, что троица не спускает глаз с притихшего Щебы.
«Снимки. Они хотят узнать, что в том альбоме! — Он замешкался, пытаясь соображать быстрее. — С другой стороны, если бы там находилось что-то, указывающее на них как на убийц, то Машина уже давно превратил бы меня и Аркадия Семеновича в рычащих псов!»
Денис Шустров отошел на шаг. Отодвинул Щебу и положил руку на пояс. Поближе к оружию.
— Назовитесь.
— Максим Костин. — Здоровяк ухмылялся. — Можно просто «Молот».
— Алиса Белых.
— И Мишанчик Новиков к вашим услугам. — Парень с крестом раскланялся.
— Вас дожидается следователь. Если вы не явитесь к месту беседы, то будете доставлены туда приводом.
Денис внутренне сжался.
Он ожидал, что его засмеют. Он ведь только что выдал первоклассную чушь. Нет, всё так и есть: кто бегает от закона, тех доставляют приводом. Но почему он подал это так высокопарно? Однако компашка приняла его непрофессионализм за чистую монету. Блондинка хмыкнула и первой покинула холл. За ней ушли остальные.
Денис сжал кулаки. Господи, как же тряслись руки!
— Они что-то знают? — спросил Денис, обращаясь к Щебе.
— Здесь все что-то знают. Я не пойду к себе, бро.
Денис связался с Воаном по рации, а перед тем попросил Щебу постоять спокойно.
— Запри его с «нимфеткой», я же говорил, — бросил Воан. — Только сделай так, чтобы между ними была хотя бы одна дверь. Если этим субъектам что-то нужно от Щебы, тем хуже для него и лучше для нас.
Щеба сделал вид, будто не слышит.
«Какой еще нимфеткой?» — едва не сорвалось с языка Дениса.
Потом он вспомнил о Карине Перовой. По крайней мере, эта троица не будет знать, где искать Щебу. Денис вывел подопечного из холла обратно в коридор. Там двинулся в сторону единственного запертого блока женского крыла. Где-то на этаже открылось окно. Денис замер, чувствуя, как холодеют его руки.
В сознании Дениса опять возник образ сумасшедшего трупа.
В пятом блоке играла музыка. Карина явно проводила время с комфортом.
Денис отпер дверь и втолкнул Щебу внутрь.
— Извини, я не могу пустить тебя в чужую комнату. А посидеть, если что, можно и на толчке. Только не пей из него.
Щеба развернулся. Глаза за линзами лихорадочно блестели. Он сунул руку за пазуху и вынул смятую фотографию, пропахшую потом. Снимок, которому не нашлось места в фотоальбоме печалей «Дубового Иста», который составлял Щеба.
— Мне кажется, она хочет
— Она? Да о ком ты твердишь?
— Блин, ты еще не въехал? Я говорю о местном дьяволе. О Томе Куколь.
Денис Шустров взглянул на снимок и ощутил, как на загривке вздыбились волосы.
Заперев дверь, он помчался по коридору.
Щеба слышал, как уходит лейтенант. Пришлось прижаться к двери, чтобы разобрать звуки шагов. Удары сердца заглушали всё остальное, поэтому Щеба вздрогнул, когда услышал голос.
— Так это из-за тебя я без туалета? — Голос раздавался из-за двери с тусклым номерком «17». — И куда мне теперь справлять свои дела? Под себя, как какой-нибудь криповой раковой больной?
Щеба наконец вспомнил, где он: женский блок на четыре комнаты. Он прошелся по доступной ему территории. Потолочные лампы неплохо справлялись со своей работой, так что Щеба в полной мере увидел пространство, отведенное ему для выгула. Присесть можно было разве что на унитаз в туалете.
Он вернулся к двери, через которую его ввели.
— Ты кто? — спросил Щеба, обращаясь к голосу.
— Карина. Девочка-нимфетка по…
— А, Мальвина.
— Если я напущу лужицу, то сделаю так, чтобы она натекла к тебе.
— Не морочь мне голову, твоя дверь была закрыта.
— И че?
— А ниче. Побереги пауэры для фотосессии. Как только верну фотик, засниму тебя в лучшем виде.
— Извращенец! — Карина фыркнула от смеха. — Тебя тоже подозревают в… Как это называется, когда ты хочешь убить человека и покупаешь для этого нож?
— Подготовка к убийству. А теперь заткнись на секунду, я ничего не слышу.
Щеба развернулся и тут же отпрянул.
В коридоре кто-то стоял, скрипя подошвами по линолеуму.
Раздался тактичный стук в дверь блока.
— Кто там? — неожиданно вырвалось у Щебы.
В коридоре рассмеялись, и у Щебы отлегло от сердца. Снаружи стояли Фарфор, Молот и Мишаня. По крайней мере, эти трое были живыми. Первой заговорила Фарфор.
— Щеба, где твои снимки? Ты снимал меня голой? Хочешь, я покажу тебе грудь, а ты вздрочнешь? — Она говорила вкрадчиво, с издевкой. — Мы хотим посмотреть, что ты там заснял. Это очень важно. Ты ведь не только птичек снимал, да?
— Че вы агритесь? Всё у полиции. Даже моя камера. — В сердце Щебы заиграла надежда. — Вы можете ее забрать? Она не должна быть у них, сечете? Я — фотограф, а это — моя камера!
— Мы можем ее только разбить. — А вот это уже Молот. С ним Щебе меньше всего хотелось разговаривать. — Ты знаешь, что такое слухи, Щеба? Это когда ты вдруг узнаешь что-то неприятное для себя. Например, что кто-то сует нос тебе в задницу.
— Но я ничего не сделал! Че вы!
— Таки ничего? Мы прикончим тебя, Щеба. Но, наверное, можно и простить кое-что. Это ты убил ее?
Тома. Они говорили о Томе. Щеба достаточно наснимал, чтобы знать, что эти трое могут действительно расправиться с ним. Но что они сделают, если их разделяет дверь, а по территории бродят полицейские?
— Я ни при чем, Молот. Я лишь снимаю то, что неправильно. Но без лиц! Я не снимал лиц!
— Где пруфы, козел?
— Какие еще пруфы? Всё у полиции. То есть нихрена. Там нет ваших лиц, поверьте!
У двери кто-то присел. Потянуло дымком. Под дверь пролезла листовка с объявлением о рэп-поэзии. Она горела. Огонь только примерялся к бумаге, расползаясь желтыми язычками.
— Ты умрешь непокаянным, Щеба. — В разговор вступил Мишаня. — Смотри, Господь Бог разжигает огонь под грешниками. Ты грешник, Щеба? Видимо, нет. Знаешь, можно поверить тому, кто раскаялся в грехах, но нет веры тому, кто безгрешен. Если ты не такой же, как мы, то ты опасен.
Всхлипнув, Щеба наступил на листок и затушил огонь.
За дверью рассмеялись.
— Да брось, мы спалим тебя прямо в блоке, если захотим, — произнесла Фарфор. — Ты тоже тащился от Томы? Я похожа на нее? Ты уже достал своего лысого мальчика? Ути-пути, как он там?
Щеба растерялся, не зная, что ответить. Пока он думал, заговорила Карина. Ей пришлось кричать, чтобы ее было слышно через дверь комнаты и дверь блока.
— Ну и че, меня тоже спалите с этим придурком? Будь он таким крутым пронырой, то повязали бы уже половину «Иста». Что он такого мог заснять? Убийство Томы? Да я бы сама прикончила эту сучку!
В коридоре замолчали, а потом Молот сказал:
— Мы еще заглянем, чтобы спеть вам колыбельную. — Он, вероятно, повернул голову, потому что его голос стал глуше. — По ходу, это лучшее алиби, какое только можно вообразить.
— Даже не обсуждай это со мной, — огрызнулась Фарфор. — Я ничего не сделала.
Молот и Мишаня прыснули со смеху.
Щеба прижался ухом к двери в полной уверенности, что по ней сейчас ударят. Судя по звукам, эта троица уходила. Щеба повернул голову к комнате Карины.
— Эй, Мальвина, спасибо.
— Ой, да завали ты. Только скажи мне: ты тоже тащился от Томы?
Опустив голову, Щеба задумался.
— Я бы убил ради нее.
— Тогда гореть тебе в аду, урод.
Музыка в комнате девушки стала громче.
Но даже сквозь музыку Щеба различил, что в общежитии есть кто-то еще. Кто-то пересекал коридоры и делал это стремительно, как будто совершал невесомые прыжки. Так могло двигать только существо на огромных ходульных ногах. От этой мысли Щеба чуть не обмочился.
— Карин, ты слышишь это?
Карина не ответила.
Щеба опять прижался к двери. С ужасом понял, что ходульное существо притаилось в коридоре, прямо за дверью.
Оно ухмылялось.
Щеба отлетел к стене. Про улыбку он понял как-то сам, хотя ничего не видел. Просто был убежден, что по ту сторону двери в воздухе висит широченная улыбка. Он не хотел даже думать о том, кому этот оскал принадлежит. Потом существо двинулось дальше.
Оно принюхивалось к ушедшим Молоту и остальным.
Фотография полностью завладела вниманием Воана.
Его плечи и живот расталкивали что-то мягкое, но он не воспринимал эти раздражители. Это были те, кто пришел к музею, чтобы выложить всю правду или солгать так, чтобы сорвать овации. Воан продирался к музейной двери, но смотрел он только на фотографию.
На снимке была Тома Куколь.
Ее лицо покрывал отвратительный серо-синий лишай. Девушка улыбалась, застыв с поднятой ногой в лучах солнца, отражавшегося в осенней листве. На фоне голубого неба замерли разноцветные флажки. Тома находилась в гуще какого-то праздника, но никто не замечал ее уродства.
«Щеба поймал призрака, — думал Воан, хотя сам в это не верил. — Я бы поставил на дефект пленки, но снимок явно цифровой. Так что же это?»
Он получил этот снимок от Шустрова перед учебным корпусом. Тогда же, запинаясь от волнения, полицейский поделился соображениями о троице, которая явно имела виды на Щебу. Что ж, отличная работа, лейтенант. Только хрен ты это услышишь, потому что это работа не за спасибо.
Сам Воан к этому времени изучил смартфон Томы Куколь.
Там было всего одно сообщение, от неизвестного: «Спортзал. 4:15». Никакой истории браузера. Как будто в руки Воану попал магазинный образец, которым кто-то украдкой воспользовался.
Находки они оставили на фармацевтическом складе.
Мила пообещала ничего не трогать, хотя старая окровавленная рубашка и никотиновый базис ее заинтересовали. В машине полицейских нашлась еще одна рация, и Воан вручил ее Миле, а после настоял, чтобы она заперла медицинский центр. Мила обрадовалась и рации, и заботе.
У двери в музей дожидалась Устьянцева. Сухо улыбнувшись, она передала список всех, кто застрял в этот ненастный апрельский день в «Дубовом Исте».
Воан оглянулся. Брешь, оставленная им в толпе, уже заросла.
— Ольга Дмитриевна Мраморская, классный руководитель одиннадцатого «Бета» класса, — объявил он, сверившись со списком. — После нее — сам одиннадцатый «Бета» класс, в котором училась и, видимо, страдала Тамара Куколь. Эти все ко мне. Остальные — к джентльменам в сером. Порядок выберите сами, мне насрать.
При виде витрины с пеньковой петлей Воан замер. Поставленные здесь же стол и два стула как бы намекали, что беседа будет очень и очень серьезной. Воан лишь немного поменял их положение — так, чтобы собеседник видел петлю. Самому же Воану полагалось сидеть под ней. Он не без интереса ознакомился со злоключениями некоего графа, основавшего «Дубовый Ист».
Полицейские заняли свои места. Усач развалился у стенда с какими-то старыми фотографиями, а лейтенанту досталась зона у окна.
Воан приготовил ручку и открыл блокнот.
— Давайте, госпожа директор.
По сигналу Устьянцевой вошли трое.
Некоторое время Воан иронично гадал, кто же ему достанется: толстуха в двубортном поварском пиджаке, тип с лицом умирающего курильщика или молодая эффектная шатенка.
Шатенка в нерешительности направилась к Воану.
— Присаживайтесь. Как вас зовут?
— Вы похожи на висельника. — Она со вздохом разместилась на стуле. — Мраморская Ольга Дмитриевна, классный руководитель одиннадцатого «Бета» класса. Почему
Воан отмахнулся:
— Это для виновных. Знаете, быть следователем по особо важным делам — та еще морока. Иногда просто срывает резьбу. Но у особого следователя, доложу вам,
На лице Мраморской проступили белые пятна.
— Какие еще особые полномочия? — прошептала она.
— Ну, я могу вывести отсюда подозреваемого и пустить ему пулю в затылок.
Воан окинул музей взглядом.
Лейтенант записывал бубнеж поварихи. Возможно, он раскрывал дело о краже хлеба. Устьянцева выглядывала в коридор. А вот Плодовников с отвращением опустил глаза. Этот явно всё услышал. Воан усмехнулся. Превышение полномочий еще не самое страшное. За это не посадят — если никто не пострадал, а сам Воан не набил карманы баблом.
Мраморская напоминала ему испуганную собаку. Ее глаза то и дело поднимались к петле, словно к ненавистной палке.
— Вы лжете.
— Давайте-ка лучше проверим, лжете ли вы.
— А у вас есть основания полагать, будто я в чем-то замешена?
— Конечно. — Воан улыбался во весь рот, находя это одновременно неестественным и противным. — Я ведь особый следователь с особыми полномочиями. Я здесь не для того, чтобы прыгать через обруч. Я здесь, чтобы швырять в горящий обруч всех остальных. Что вы можете сказать о Томе Куколь?
Ноздри Мраморской расширились и сузились.
Воан был знаком с этой «ноздревой гимнастикой». Человек либо пытался держать себя в руках, либо готовился в чем-то сознаться.
— Тамара Куколь зарекомендовала себя как трудолюбивая ученица. Она… она, очевидно, работала над собой, поэтому в прошлом году — календарном, а не учебном, если вы понимаете меня — взялась за себя. Поставила перед собой цель и пошла к ней по головам.
— Вы сейчас про учебу или про что?
— Тома не была человеком, которого касается что-то одно. Ее оценки резко улучшились, хотя она стала меньше учиться. Она превратилась в любимицу мужчин.
— Как Лолита, внезапно осознавшая свою сексуальность? Что-то вроде этого? — Воан сделал на странице блокнота завитки будущего абстрактного узора.
Во взгляде Мраморской проскользнул собачий ужас, когда она опять посмотрела на петлю.
— Лолита была жертвой, лишенной базовых прав и свобод. А Тома не такая. Она как будто переродилась. Превратилась в новую версию себя. Пустышка, на которую мужики пускали слюни.
— Ваш муж тоже пускал на нее слюни?
Еще один взгляд на петлю.
— У меня ведь глаза на затылке. Я всё вижу. Даже то, чего не хочу. А сейчас вижу: мерзавку снова разделали.
— Что значит «снова»? По-вашему, можно несколько раз убить человека?
— Только если он не является таковым.
Фраза показалась Воану странной. Он добавил к узору новый виток.
— А хотите, Ольга Дмитриевна, послушать мою версию?
Мраморская неуверенно кивнула.
Воан достал из-под блокнота фотографию. Ту, что нашел на вентиляционном коробе. Подвинул ее к Мраморской.
— У вас был мотив. Шекспировский такой мотивище. Ревность. Тома — настоящая красотка. Мало кто устоял бы. Вы знали о так называемых снафф-муви и об участии Томы в фотосессиях, где она играла растерзанную покойницу. И вы вмешались в одну из таких постановок.
Мраморская зажала рот ладошкой и отпихнула от себя фотографию.
— Я не имею к этому никакого отношения. Как… как вас там зовут?
— Можно просто Иван.
— Я даже не знаю, что такое… вот что вы там сказали, Иван.
Воан кивнул:
— Где вы были этой ночью?
— Дома. С мужем.
— Он может это подтвердить?
— Да. Я сосала ему. А когда он кончил, я сосала ему дальше. Потому что не хотела, чтобы он вдруг вскочил и куда-то помчался, чтобы то же самое ему делала какая-то малолетка. — Она с гримасой отвращения показала на свое лицо. — Вот мои губы! Вот они! Они уже как вареники! Но я не вижу другого способа обеспечивать мужу крепкий сон дома!
Воану стало ее жалко. Но у жалости, как и у закона, свои границы.
— Вы как-то причастны к смерти Тамары Куколь?
— К ее смерти в спортзале? Нет, конечно. Если бы я убила ее, то оставила бы в люке под сценой актового зала. Чтобы каждую репетицию актеров бил озноб, а их реплики коверкал шепот.
Воана охватили сомнения.
Мраморская говорила так, будто имела прямое отношение к смерти Томы Куколь. С одной стороны, не обязательно всё делать своими руками, можно и нанять кого-то. С другой стороны, Мраморская вела себя как лиса, которая лазила в курятник, но ничего не боится, потому что ее спрашивают совершенно о других курицах.
«Не могла же она и кто-то еще убить одного и того же человека?»
И вдруг Воана осенило. Догадка была до того избитой, что, наверное, и сам Господь Бог устал от подобного клише.
— У Томы Куколь есть сестра-близнец?
— Что? Нет, конечно. — Мраморскую позабавил вопрос. — Я бы знала об этом. Об этом знали бы все на свете. Информация о близких родственниках есть в личных делах. Тома никогда не говорила о близнеце. Уж поверьте мне, это просто смешно.
— Жаль. Это бы хоть что-то объяснило…
— Что, простите?
— Тома Куколь чем-нибудь увлекалась? У нее было какое-нибудь необычное хобби?
— Хобби? — Мраморская поморщилась. — В смысле до того, как она преобразилась? Или после?
— Без разницы. Так было или нет?
— Она упивалась своей внешностью и мужиками, которые клюнули на нее. А до этого ничем не выделялась. Любила кино, ходила на кружки, гадала на Черном Дереве. Обычная девочка.
Воан рассеянно прищурился. Казалось, Черное Дерево было повсюду. Оно даже просочилось на детские рисунки. Воан вынул буклет и посмотрел на карту территории. Мрачное деревце, похожее на дуб, по-прежнему выглядывало из стилизованного леса.
— Можете идти. И на вашем месте я бы поработал над подачей истории про «вареники». И над всем остальным.
Мраморская покраснела и встала.
Перед уходом она бросила на петлю взгляд, который сложно было назвать прощальным.
Когда шатенка ушла, Воан обратился к своим заметкам.
Мраморские однозначно были в чем-то замешаны. Жена билась за семейное счастье, беря дополнительные постельные смены, потому что муж завел интрижку. Разумеется, с Томой, отношения с которой неожиданно вышли на скульптурный уровень.
Воан поднял снимок к глазам. Чуть наклонил голову вбок.
В «Дубовом Исте» полно красавиц, как видел Воан, но все почему-то зациклились на Томе. Потом ее соседка по комнате. Карина. Она точила на Тому ядовитый зуб, но, по ее же словам, не успела им воспользоваться. А еще в спортзале красноволосая девушка швыряла мячом в видеокамеру.
Этим двоим Тома тоже наступила на хвост? Или они помогали любимой классной руководительнице, потому что сами такие добренькие и хорошенькие?
Оставалась еще госпожа директор. Устьянцева явно говорила меньше, чем знает. А ее братец Казя явно хотел рассказать больше, чем ему разрешалось. Кем разрешалось? Это был самый настоящий бедлам, но голова у Воана не болела. Он получал удовольствие. Лия была бы не против вот такой передышки. Он посмотрел на часы и увидел, что они исправно отсчитывают время.
Воан записал в блокнот несколько мыслей.
«
Сквозь шелест капель прорвалась органная музыка. Она звучала только снаружи, сливаясь там с шумами леса и непогоды. Воан поморщился. Его мозг помнил запах и теперь вбивал его прямо в нос.
Немного подумав, Воан дописал:
«
В коридоре возник шум. Устьянцева обратилась к кому-то гробовым голосом. Шум усилился. А потом прогремел крик.
— Я хочу сознаться! Это я ее убила!
Это было комично, как в дешевом телесериале. Воан приготовился к первой серии.
Устьянцева попятилась, словно в дверь пытался протиснуться призрак.
Воану вдруг показалось, что в музей сейчас войдет Лия, и он бросится к ней и простит убийство и всё, что она могла натворить, пока была мертва. Однако вошла скуластая девушка в растянутом свитере с принтом «Дубовый Ист». На ее тощей шее болтались полноразмерные наушники.
— Ну и че, это я ее убила, — заявила она с порога. — Чего искать-то?
Устьянцева заглянула в список, пытаясь найти ее имя. Воан сказал, что не нужно.
— Проходи. Как тебя зовут?
Плодовников и Шустров нервно заелозили на своих местах.
Девушка подсела к Воану и дружелюбно протянула руку.
— Жанна Нефедова, одиннадцатый «Альфа» класс. Но все зовут меня Жанчик.
— Что ж, по крайней мере, здесь знают, что такое этикет, — заметил Воан, пожимая руку. — «Альфа» класс — это параллель? Не самая простая система. Так что ты такое говорила, Жанчик? Или мне послышалось?
Девушка положила ладони на колени и несколько раз кивнула, как на уроке.
— Не послышалось. Я, альфашка Жанчик, убила Тому Куколь. Она отбивала парней. Но теперь не будет, потому что я отбила у нее всё желание. Точнее, не отбила, а отрезала. Я покажу вам, где тело.
Воан бросил быстрый взгляд на полицейских. Они смотрели с сомнением.
— Покажешь, где тело? — переспросил он. — Может быть, лучше покажешь орудие убийства? Для коллекции только его не хватает. Мы же коллекционеры в первую очередь, правда, парни?
Плодовников и Шустров согласно закивали.
— Какие же вы глупые, мальчики. — Жанчик тянула губы в болезненной улыбке. — Я убила
Воан видел, что девушка не в себе. Она держала руки ладонями вниз, демонстрируя спокойствие, но на лице словно застрял сигнал осциллографа. Уголки рта подрагивали, а нижняя челюсть дергалась, будто ящичек, по которому постукивали.
— Ты убила Тому Куколь — но не ту, что из спортзала, а какую-то другую?
— Да, настоящую. Я покажу.
— Покажешь? — усомнился Воан.
— Ну да. А че? Удивительно, что ее до сих пор не нашли. Ведь сошел снег. Хотя там кусты. И я так рада, что у вас здесь петля. Сразу на душе как-то легче становится. Должно же ведь становиться, да?
Воан приготовил блокнот:
— Когда, говоришь, ты ее убила? В котором часу?
— Почему в часу? У меня не такая хорошая память, чтобы помнить час. Но я хорошо помню день.
— День? — Теряясь в догадках, Воан отложил ручку. — И какой же?
— Тридцатое. Пятница. За день до Хэллоуинского движа.
Воана передернуло. Он ненавидел все эти языческие праздники. Особенно Хэллоуин. Возможно, потому, что этот день
— Хэллоуин — октябрь, — пояснил Воан для полицейских.
Лейтенант, судя по лицу, прекрасно знал эту дату.
— А ты ничего не путаешь, девочка? — подал голос Плодовников. — Это точно октябрь прошлого года?
— Октябревей не бывает, дедушка. Так вам показать, где тело?
— А ты куда-то спешишь?
— А я-то при чем? Я просто сейчас обдуюсь. Мочевой пузырь и тайны всегда связаны, а?
Воан пристально посмотрел на нее:
— Прежде чем я встану, ответь мне на один вопрос. Ты за это заплатила? Ты заплатила за то, чтобы убить Тому Куколь?
Жанчик удивилась:
— А разве ты платишь кому-то, когда убиваешь? В смысле платишь за это Богу. Или дьяволу. Но разве ты платишь за это человеку? — Она сунула руки между ног, наклонилась, потом распрямилась. — Я уже не могу. Так мы идем или как?
Воан поднялся. Версия о снафф-муви, премьерах этого дерьма где-нибудь в подвалах, жутких фотосессиях и прочее — всё это рушилось как карточный домик.
— Пойдем, Жанчик, прошвырнемся по местам твоей боевой славы.
— А после этого Тома оставит меня в покое?
— Если она жива, то, конечно, оставит.
Говоря это, Воан язвил. Он и подумать не мог, что девушку охватит дрожь. Она чего-то боялась, но не черной петли и не правосудия. Перед тем как покинуть музей, Воан сообщил Устьянцевой, куда они направляются. В других обстоятельствах он бы не стал этого делать, но им могли понадобиться
Лицо Устьянцевой приобрело нездоровый влажный оттенок.
«Ты не знаешь, куда мы идем, Галина Мироновна, но боишься, что мы окажемся там, где бы тебе не хотелось, — стрельнула мысль. — Вот и посмотрим, что из этого получится».
На дороге, в серой пелене мороси, показался мужчина. Он семенил по гравию и постоянно оглядывался. В основном смотрел на лес. В какой-то момент мужчина спохватился и начал прихрамывать, как если бы это было непременным условием его передвижения.
К Казе выбежал охранник. Ворота всё еще были открыты.
— Какого хрена, Казимир? Где твой монстр?
Казя выдавил жалкую улыбку.
«Монстр» сейчас отдыхал в зарослях. Казя разогнался, а потом пустил левые колеса погрузчика на обочину. Машина задрожала, когда под ее поступью захрустел подлесок. Казя резко крутанул руль. Колеса, цеплявшиеся за дорогу, задрались выше некуда.
Еще и ковш.
В последний момент Казя направил его вниз.
Погрузчик безнадежно увяз в деревьях, будто монетка, поставленная на ребро. Разумеется, версия с «безнадежно увяз» предназначалась для чужих ушей. Толковый водитель сумел бы вернуть погрузчик на дорогу. На самом деле погрузчик стоило бросить еще у завала.
Но Казя не был уверен, что Тома отпустила бы его пешком.
Воспоминание о девушке привело Казю в ужас. Его окутало состояние любви и страха. Всколыхнулось отвращение к себе. Он прошел через ворота, горестно махнув в сторону охранника. Немного постоял, соображая, где еще хотят услышать его ложь. Он оглянулся на дорогу, по которой только что шел.
На ветру покачивался лес. Дождь выщелкивал камешки. На гравийке стояла Тома. Ее губы кривились в мерзкой улыбке. Школьная форма, насквозь промокшая, висела, обтягивая фигурку. Тома желала получить свое.
Казя торопливо отвернулся и потрусил дальше по территории.
Он добежал до первой лужайки и увидел, как учебный корпус покидает группа людей. Перед Устьянцевой шел следователь со странными бело-голубыми глазами. Рядом плелась ученица с наушниками на шее. Сбоку шагали полицейские, таща синие санитарные носилки.
Казя на ходу замахал рукой.
Группа остановилась. Воан Машина упер руки в пояс. Его галстук обвился вокруг шеи, и Казя подумал, что следователь похож на висельника. Или очень скоро им станет.
Казя нагнал их и горестно пожал плечами.
— Батюшки святы, не сдюжил. Деревья, господи! Тупые деревяшки. Тупые. Дорога посыпалась, как только я начал с ними бодаться!
— С той стороны кто-нибудь был? — резко спросил Воан.
— Никого, — соврал Казя. — Вот ей бо, никого!
— И как же так получилось, что там — никого, а ты — здесь? И что с одеждой?
Казя смутился:
— Так это, трос. Дергался на нем, как жук. Подрался весь, пока цеплял. Ну и слетел с дороги. Малышок нахрен завалился. Чапал с полкилометра оттудова.
Устьянцева разозлилась:
— Так ты ничего не сделал, Казимир. И вдобавок потерял погрузчик школы!
В ответ Казя показал на комбинезон. Вот, мол, смотри: я старался, даже желудок прослабило. Но правда заключалась в том, что комбинезон ему подрала та женщина. Он обнаружил это по пути назад. Но почему он врет? Он же хотел во всём сознаться. Но хотел ли он сознаться в еще одном убийстве?
Казю окатило холодом. Это всё Тома. Это всё она, проклятущая Тома! Сводит его с ума.
Воан пронзил Казю своими холодными глазами:
— Сколько, говоришь, ты «чапал оттудова»?
— С полкило. В смысле не «полкило», мы ж не в магазине. Где-то с половину километра.
— А километр, по-твоему, это сколько?
— Ровно одна тысяча метров, товарищ следователь.
— Значит, ты шел от завала пятьсот метров, верно тебя понимаю?
— Абсолютно. — Казя чувствовал, что дал маху, но не мог понять, где именно.
Тут он сообразил, что напортачил с расстоянием. И следователь понял это, потому что сам был свидетелем тому, как завал образовался. То есть имел четкое представление о расстоянии, которое ему пришлось преодолеть, чтобы добраться до «Дубового Иста».
— Я всё расскажу, — вырвалось у Кази. — Только дайте собраться с мыслями, а? И, это, не подумайте. Я не убивал ту в спортзале! И не имею к этому отношения! А если где-то и лукавлю, то лишь потому, что не привык болтаться среди белых воротничков. А вы все такие…
— Какие? — спросил Воан.
— Белые, — беспомощно выдохнул Казя.
Девушка с наушниками на шее смотрела с нервной улыбкой. Казя вдруг понял, что это улыбка облегчения. Такая же должна быть и у него! Девушка в чем-то созналась, поэтому полицейские и тащили носилки. Неужели они направлялись к озеру?
— Ладно, Казимир, ты меня заинтересовал, — наконец медленно проговорил Воан. — Ты хочешь дождаться нашей беседы в наручниках или без оных?
Казя глупо рассмеялся:
— Батюшки святы, конечно же, без оных. Мои руки только для скуки.
— Тогда шуруй к остальным и будь хорошим мальчиком. А потом мы поговорим, и ты облегчишь совесть, как и хотел.
Казя кивнул.
Устьянцева смотрела немигающим змеиным взглядом. Словно он хранил какое-то опасное знание. Но что он мог рассказать? Его интересовали только собственные беды.
Когда они ушли, Казя посмотрел на свои руки. Ими он выдавил жизнь из чужого горла, будто пасту из тюбика, но на этих руках всё еще не было наручников. Он помчался к педагогическому общежитию. Дождь стоял дымчатой пеленой, и Казе хотелось думать, что никто не заметит его бегства.
В общежитии уверенность покинула Казю. Огромная пыльная люстра вестибюля дрожала, как будто поблизости проходил поезд. Под взглядом Кази люстра успокоилась. Он поднялся к себе. Там схватил тетрадь и ручку. Обмер, услышав, как дверной замок тихонько щелкнул. Казя на негнущихся ногах подошел к двери. Сердце учащенно забилось, когда до слуха донесся мелодичный звук, очень похожий на смех.
Позабыв обо всём, Казя бросился к раскрытой тетради.
Начал писать, едва замечая, как по щекам катятся слезы.
От Воана не укрылась нестыковка.
Только по этой причине он уточнил, правильно ли его собеседник ориентируется в метрической системе. Лейпунский хотел расколоться. Сознаться в чем-то для себя неприятном. Воан посмотрел на Жанчика. Девушка рассеянно шагала по мокрому газону. Она тоже выглядела как человек, который сунул в карман чужие деньги, а потом вдруг осознал, что этим от совести не откупиться.
«Так что ж вы оба раньше-то не сознались?»
И тут Воан всё понял.
Это казалось бредом сумасшедшего, но девушка вела их к якобы убитой не просто так. Она хотела
Лишь одной детали не находилось места в этом пазле.
За период с октября по апрель Жанчик обязательно столкнулась бы с Томой. Так почему Жанчик не попыталась сознаться раньше? Возможно, причина крылась в самом убийстве. В шуме, которое оно произвело и которым сдвинуло всё со своих мест. Воан мотнул головой. Нет, он что-то упускал. Воан вспомнил, как девушку трясло, когда она спрашивала, оставит ли ее Тома в покое. Но о какой Томе шла речь? О живой или о мертвой?
Что погнало крыс с тонущего корабля убийств именно сейчас?
Они обогнули учебный корпус и пошли по широкой бетонной дорожке. Отсюда были видны озеро и качавшиеся парусные шлюпки у причала.
— Госпожа директор, а что у нас со связью? — спросил Воан. — Не думаю, что родители учеников одобрят факт ее отсутствия.
Устьянцева переменилась в лице.
— С каких это пор факты одобряют или нет? Возможно, непогода что-то повредила.
— А интернет спутниковый?
— Ну, разумеется. Как бы мы еще в этой глуши детей учили!
— Почему же вы говорите так, будто где-то оборвало провода?
Устьянцева пристально посмотрела на Воана:
— Знаете, господин Машина. Если бы я могла, то попросту отрубила бы связь с внешним миром. Внешнему миру здесь нечего делать. Уж точно не сейчас. Я всё равно считаю, что происходящее — чей-то дерьмовый розыгрыш. Розыгрыш, ясно?
— Ну, это мало похоже на розыгрыш, Галина Мироновна. — Плодовников мрачно оглядывался. — Розыгрыш — это когда тебе дарят консервированные носки. Все смеются, хохочут, тычут пальцем. А здесь даже шакалы не лают. Здесь убийство.
Однако Устьянцеву было не так просто сбить с толку.
— Из какого ты класса? Альфа? — Она дернула Жанчика за руку. — Не много ли вас там таких… уродок, которым нужно внимание?
— Эй, эй, полегче, — проскрежетал Плодовников. — Если девочка сейчас приведет нас к телу, то ваша агрессия сыграет против вас. Будете волком выть.
Устьянцева убрала руку.
— Почти пришли, — сказала Жанчик.
Они вышли к северо-восточной части «Дубового Иста». Сквозь туманную морось угадывались очертания построек. Воан предположил, что это оранжерея с тусклым куполом и пара ангаров или гаражей. Теперь он видел, что проход к озеру и причалу закрывает сетчатый забор.
Жанчик показала на живую изгородь.
— Только, ради бога, лезьте туда осторожно, — скривилась Устьянцева. — Это тис ягодный. Вечнозеленый и вечноядовитый.
— Ядовитый? — изумился Шустров.
— Может, нам и от электричества отказаться, раз оно такое опасное?
Поначалу никто ничего не увидел. Подойдя ближе, Воан обнаружил место, на которое показывала девушка. Это была неаккуратно заросшая дыра. Первым в нее заглянул Плодовников. Его голова скрылась в ветках и вернулась. Воану захотелось рассмеяться. Усы полицейского выглядели так, будто их шарахнуло током.
— Что там, Аркадий Семенович? — жалобно спросил Шустров.
— Висит, — невпопад ответил Плодовников. — Может, показалось?
Воан присел и всмотрелся. Там, где саженцы втыкали в траншею с дренажем, еще осталось немного места. Во тьме слабо мерцали бордовые женские сапожки.
«Но сапожки — это еще не тело».
Воан распрямился и включил фонарик на смартфоне. Заглянул с ним в дыру.
Там висело обезображенное, карикатурное тело, собиравшее на себе капли.
Черноволосая девушка в стеганой осенней куртке. С жертвой произошло что-то чудовищно странное. Кожа ее казалась рассыпчатой и серой, как брошенное осиное гнездо. Кустарник проник в девушку, изодрав ее изнутри. Ветви раскрошили череп и теперь торчали подобием уродливой короны. Лицо смялось и пожухло. Сохранились только черные волосы, раскинувшиеся мертвой паутиной.
Словно в ярости, кустарник пророс и сквозь ее одежду.
В дыру поочередно заглянули лейтенант и Устьянцева.
— Этого не может быть. — Директриса побледнела. — Почему это вообще происходит? Кто-нибудь может объяснить, что тут, мать вашу, происходит?
Шустров отскочил как ошпаренный. Потом и вовсе отбежал, давясь собственным языком.
Воан не сводил глаз с девушки.
— Даже не рыпайся, Жанчик. Твоих рук дело?
— Я же говорю, че. Убила. Прикончила Тому.
— Тому Куколь?
Девушка кивнула.
Воан кивнул в ответ.
— Так, ясно. Тому Куколь. Об этом поговорим позже. Как убила и за что?
— Как это за что? За красоту. Слышали вообще о таком? — Она поискала глазами. — Садовики тоже где-то здесь.
— «Садовики»? Что это?
— Садовые ножницы. Убить — это ведь легко. Труднее заманить. Но и это, прикиньте, не так сложно. Особенно если человек только и делает, что живет, лишь бы его нахваливали, как говно печеное.
Плодовников натянул перчатки и сунулся в кустарник. С треском дернул за что-то.
Всеобщему вниманию предстали садовые ножницы.
Воан повертел ножницы в руках, но перед этим тоже надел перчатки. Металл одряхлел за зиму. Если на нем и была когда-то кровь, ржавчина смела ее подчистую.
— Где же ваш садовник, госпожа директор? Разве кусты не стригут?
— Казя? Вы с ним только что разговаривали. И разве похоже, что он доводит дело до конца? Небрежность — его конек.
Воан жестом показал Шустрову, чтобы тот задержал девушку.
— Ведешь ее в наручниках, лейтенант. Только накрой их чем-нибудь. Я не хочу, чтобы другие здешние убийцы подумали, будто у них всё в полном порядке.
Он приказал Шустрову запереть Жанчика в блоке с Щебой и Кариной-Кариной. Чем не КПЗ? Лучше, конечно, запереть их в какой-нибудь кладовке. Возможно, позднее они так и поступят. Нужно поскорее изолировать убийцу и разобраться что к чему. А с последним выходило не очень.
Шустров помог девушке снять свитер, а потом намотал его поверх надетых наручников. Так они и удалились — молодой полицейский и воодушевленная девочка-убийца.
— Как доставать-то будем, сынок? — спросил Плодовников.
— Кому-то придется поработать орудием убийства.
— Кому-то?
Воан сунул руку к пояснице и вернул ее с финкой.
— Ты таскаешь нож с кровостоком? — изумился Плодовников.
— Никакого шанса ублюдкам.
Плодовников с сомнением посмотрел на садовые ножницы:
— Черт возьми, а как же криминалисты?
— А что тебе криминалисты, Аркаша? Мы на территории школы. Кто даст гарантию, что сюда никто не сунется, пытаясь избавиться от улик? У тебя хватает людей? Приборов? А мозгов? Послушай. Я сгребу все тела, какие только найду, и слеплю из них громадного человечка, если посчитаю, что это пойдет расследованию на пользу.
Плодовников нахмурился.
По правде говоря, Воан мог вообще ничего не делать. Можно было дождаться, когда разблокируют дорогу, а после улететь в закат. Так почему же он лез из кожи вон, чтобы докопаться до истины? Почему тряс всех так, словно они были фруктовыми деревьями, а он — голодающим?
Потому что смерть Лии изменила его. Заставила срезать углы.
Воан снял рацию с пояса:
— Мила, это Иван. Я примерно помню, сколько там у тебя места. Но скажи: на складе можно соорудить столик для еще одного тела?
— Для еще одного? Да ты и впрямь машина. Не хотела бы я лечь с тобой. В смысле я не против. То есть… — Заминка выдала замешательство Милы. — Да, конечно, у меня найдется местечко. Но потом мы достанем вязаные шапки, потому что я уменьшу температуру на складе. Покопаемся друг в дружке. Только не копайся во мне, пока я сама не разрешу, ладно?
— Ладно. — Воан растерянно улыбнулся.
Он отключил рацию и сообразил, что кого-то не хватает.
Устьянцева обнаружилась метрах в тридцати от них. Она направлялась в сторону одного из складов. Или гаражей. Ее каблучки глубоко увязали в мокрой траве.
— Куда это вы собрались, госпожа директор? — крикнул Воан.
Устьянцева с раздражением обернулась:
— За новыми садовыми ножницами. Я, знаете ли, тоже не собираюсь здесь торчать. А эту игрушку, что вы нашли, оставьте себе. Будете ею в отделении обрезания делать.
Плодовников колыхнулся и вдруг расхохотался.
Воан криво усмехнулся и понял, что тоже смеется.
Но где-то глубоко внутри.
Денис Шустров чувствовал себя неловко, ведя Жанчика вот так — со свитером, намотанным у нее же на руках. Только идиот не догадается, что к чему.
В вестибюле педагогического общежития царствовала сонная тишина.
Взгляд Дениса опять обратился к люстре. Жуткая вещь. И огромная. Стук капель по подоконникам навевал образ туманного утра, хотя перевалило уже за полдень.
— Идем, — бросил Денис. — Отведу тебя к дружкам-приятелям по профессии.
Он не знал, действительно ли эта девушка убила кого-то. О нет, тут никаких сомнений: убийцей может быть кто угодно. Кто сомневается, тому лучше вернуться на свою планету. Но Жанчик, на взгляд Дениса, производила совсем уж библейское впечатление: как человек, который сознался, но не раскаялся.
На втором этаже раздался грохот.
Денис задрал голову. Вроде хлопало окно.
Жанчик тоже вскинула лицо:
— Шагай быстрей, легавый. Где ты там решил задрать мне юбочку?
Денис опешил. Всю дорогу девушка молчала — и вдруг на тебе.
Немного обидевшись, он отвел ее к блоку, где уже томились Щеба и Карина. Еще в коридоре Денис напомнил себе, что у каждого блока по две внешние двери. А значит, входить и выходить лучше через какую-то одну.
— Стань лицом к стене, — приказал Денис, обращаясь к Жанчику. — Щеба, ты меня слышишь? Отойди от двери.
— Слышу, да, конечно! — отозвался Щеба. — Уже отошел. А можно мне мою камеру?
— Нет. — Денис отпер дверь. — Заходи давай.
Жанчик послушно вошла и замерла в коридорчике.
Щеба жался к двери комнаты номер «17». Оттуда доносилась музыка.
— Стойте там. Оба. — Денис облизал губы. — Не нервируйте меня.
Он раскинул ключи на ладони, подбирая нужный. Ему всё казалось, что эти двое сейчас накинутся, сорвут с него кепи и наденут ему на лицо. А потом пристрелят из его же пистолета. Наконец ключ от девятнадцатой комнаты отыскался. Дверь распахнулась, и Денис подавил постыдное желание самому там запереться.
Он кивнул Жанчику. Снял с нее наручники и вернул свитер.
Девушка заглянула в чужую комнату:
— Так ты че, запрешь меня здесь, легавый?
— Да. И следи за языком.
— А куда я по нужде ходить-то буду?
— В ладошки! — Щеба загоготал.
А вот это действительно проблема.
Запирать подозреваемых в классе или подсобном помещении не имело смысла, если там нет санузла. Вдобавок закон на территории «Дубового Иста» представляли всего три человека. А это слишком мало, чтобы постоянно выводить подозреваемых «побрызгать на кустики». Блок в общаге — идеальный вариант, учитывая, что занимала его девушка, желавшая отравить Тому.
Но что же идеального, если облегчиться мог только Щеба?
Запирая блок, Денис думал, что всё это — очень плохая затея.
Тащить тело пришлось вдвоем.
Воан шагал первым, окидывая мрачным взглядом окрестности. Дождь порождал зыбь, в которой плыли здания и лес. Молнии утихли. Костюм Воана потяжелел, но еще не промок. Воан подумал, что не мешало бы сбегать за плащом к «дефендеру».
— Давай-ка кое-что обсудим, сынок, — вдруг сказал Плодовников.
— Я, кажется, говорил тебе, чтобы ты этого «сынка» засунул себе в задницу. Говорил? Чего надобно, старче?
Плодовников затравленно огляделся. Поблизости никого не было. Только они вдвоем трусили сквозь морось, покачивая носилками. Устьянцева покинула их компанию, как только вручила им садовые ножницы, которые еще не успели заподозрить в чьей-нибудь жуткой смерти.
— Как думаешь, Иван, это может быть правдой? Это может быть
— Ладно, стой.
— Что, вот так сразу?
Воан опустил свою часть носилок. Плодовников тоже присел и распрямился.
Тис ягодный оказался крепким орешком. Воан не стал ждать, когда им принесут нормальные садовые ножницы. Он орудовал финкой и поранил руку. Тис пророс сквозь девушку. Или это она проросла сквозь кустарник — как посмотреть. Ветви торчали отовсюду. Когда тело опрокинули, стало окончательно ясно, что его не опознать. У Воана тогда еще промелькнула мысль, что тис пробил не только глазницы и нос девушки, но и присунул ей в рот.
И сейчас тело, из которого торчали толстые, негнущиеся ветви, покоилось на носилках. Лежало словно окоченевший еж-мутант, которого они обстригли как могли.
Плодовников бросил взгляд на изуродованное лицо:
— Ты думаешь, это… она? Девушка утверждает, что это Тома. Но разве такое может быть? Нас вот уверяют, что Тамара Куколь — единственный ребенок в семье. А так ли это?
Воан присел. Пропустил сквозь пальцы локон черных волос. Мельком взглянул на смарт-часы трупа. Экран давно погас. Воана пробрал озноб. Ему показалось, что часы покойницы включились, изображая механический циферблат, и пошли назад, стремясь вернуться к моменту смерти.
Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох. А когда открыл их, то увидел, что часы девушки мертвы, как и она сама.
— Сейчас рано об этом говорить, Аркадий Семенович. Но что-то мне подсказывает, что подобие ответа может сыскаться в нашем полевом морге.
— Подобие ответа? Но не сам ответ?
Воан взялся за носилки сзади:
— Но! Пошла!
Плодовников оглянулся, окатив Воана презрением, но всё же поднял носилки.
«Теперь только ты и я, милая, — думал Воан, подстраиваясь под шаг полицейского. — Жаль, нельзя посмотреть в твои глаза и узнать их цвет. Они банально отсутствуют».
Пока они шли, Воан подбил итоги последнего часа.
Итак, у них на руках два трупа. Первый — это, бесспорно, Тома Куколь. Второй — тоже Тома Куколь, но тут можно поспорить. Что Воан не ставил под сомнение, так это то, что он участвовал в транспортировке настоящего тела. Вдобавок они обзавелись подозреваемыми и получили устное признание в убийстве.
Они обошли учебный корпус. Показался медицинский центр. Дверь распахнулась. В проеме возникла Мила. Ее белый халатик развевался на ветру, а сама она призывно махала рукой, будто жена моряка. Смотрела она куда-то в сторону.
Воан повернул голову и увидел Шустрова.
Лейтенант, придерживая кепи, бежал по лужайке. И вдруг ноги Шустрова запнулись о декоративный камень. Лейтенант глупо открыл рот, грохаясь на живот. Рука еще крепче прижала кепи к голове.
— Гребаный рукожоп, — вполголоса выругался Плодовников.
— Почему рукожоп, если виноваты ноги? — поинтересовался Воан.
— Значит, ногожоп. Не доставай меня, сынок.
— А ты не такой крутой, как твои усы, да, Семеныч?
Плодовников промолчал.
Лейтенант к этому времени уже вскочил. Красный как помидор, он подбежал к двери и перехватил ее у Милы. При виде тела он резко побледнел.
Мила беспомощно распахнула глаза, увидев, что именно проносят мимо.
— Боже мой, это окклюзия? Или грибок, как в видеоигре? Зараженных снаружи не видно? Я шучу, не обращайте внимания. Я всегда шучу, когда нервничаю или возбуждена. Не сексуально возбуждена, хотя, наверное, и когда сексуально. Я не знаю, я не в курсе.
Она смолкла, обнаружив, что на нее смотрят.
Второе тело разместили там же, на фармацевтическом складе. Мила сдвинула несколько тумб, продолжив таким образом стол, на котором уже покоилась мертвая Тома Куколь. Здесь второе тело смотрелось еще чужероднее, чем на носилках: как некий космический артефакт, по ошибке попавший на Землю.
Плечи Воана ныли, и он прислонился к шкафчикам.
— Мила, мы можем установить, кто это?
— Можем ли мы установить, кто это? — Мила подняла глаза к потолку. — Конечно, можем. Мы поочередно заводим сюда родственников потерпевшей. Если родственников нет, то заглядываем в рот и сверяем зубики с дентальными архивами. Если и их нет — и зубиков, и архивов, — то делаем анализ крови. Но труп должен дышать здоровьем — чтобы кровь в нем вообще сохранилась. А анализ ДНК бесполезен без образцов. Так что… нет, мы не можем установить, кто это. Но я могла бы сказать, что это за растение.
— Это тис ягодный, — буркнул Плодовников.
— О, спасибо. Тогда я ничем не могу помочь. Совершенно. И про дактилоскопию тоже забудьте. У нас ведь не колония для несовершеннолетних. Так-то.
Воан пригляделся со своего места:
— Но это вообще тело? В смысле это —
Вздохнув, Мила достала банку пива из шкафчика. Посмотрела на Воана, вздохнула еще раз и достала вторую.
— Спасибо, Мила. Так что насчет моих вопросов?
— Я как раз занята ими. — И Мила показала открытую банку, из которой уже прихлебывала. Она ахнула, увидев кровь на руке Воана. — Не двигайся, понял? Не хочу, чтобы ты здесь всё заляпал.
С этими словами она выбежала из склада. В ее кабинете что-то загремело.
— А она странная, да? — робко сказал Шустров.
— Она прекрасная, — отрешенно возразил Воан. Он открыл свое пиво. — Я бы сказал, что это определенно Тома Куколь.
Плодовников придирчиво оглядел оба тела:
— Из-за волос? Ну, сынок, должен признать, что они — один в один, но это еще ничего не значит.
— А часы?
— А что часы?
— Одинаковые часики тоже ничего не значат?
Полицейские сгрудились у тел. Они видели то же, что и Воан.
Аккуратные и дорогие смарт-часы на руке нового трупа были точной копией смарт-часов на запястье Томы Куколь. Марка, модель — совпадало всё, даже дорогой ореховый ремешок. Отличалось лишь время — там оно шло, а тут исчезло вместе с зарядом аккумулятора.
— И что ты хочешь сказать, сынок? Думаешь, если сам запутался, то и мы в той же телеге навоз катим?
Воан пожал плечами. Отпил глоток пива.
— В комнате Томы полно коробок. Она покупала вещи как одержимая. И покупала не абы что, а конкретные модели, к которым привыкла. Например, вот к этим часам.
— И что это значит? — в ужасе прошептал Шустров.
«Что это один и тот же человек. Человек, у которого нет близнецов, двойников и даже нет клонов, потому что до них как до луны».
Ничего такого Воан, разумеется, не сказал.
Вернулась Мила. Она несла небольшой эмалированный поднос. Воан заметил пузырек хлоргексидина и покорно приготовил руку. Девушка встала рядом, побрызгала на рану спреем, от которого онемела кожа. А прежде чем взяться за иглу с ниткой, отпила еще пива.
— Я могу не зашивать, Воан, это не так уж необходимо. Но что-то подсказывает мне, что ты захочешь, чтобы рука отвлекала тебя сегодня как можно меньше.
Воан кивнул:
— А как там наше первое тело? Есть что-нибудь интересное?
— А что для тебя интересное? — Мила не отрывалась от раны, орудуя иглой по ее краям. — Девушку убили, это так. С такой дыркой в груди особо-то не поживешь, да? Она умерла от травм, но не от потери девственности. Извини, пришлось слегка заглянуть
— С гвоздями в локтях?! — Воан дернулся и тут же притих, потому что Мила шлепнула его по плечу.
Плодовников осторожно потрогал локоть трупа. С удивлением уставился туда.
— Тут шляпки! Натуральные шляпки от гвоздей!
Шустров побледнел и выскочил за дверь.
Закончив шить, Мила перерезала шовную нитку и бережно все перебинтовала. Потом она наклонилась и совершенно непринужденно поцеловала бинт на руке Воана.
— Чтобы не болело. Прости, Воан, я так обычно не делаю. То есть делаю, но для малышей, которым больно, а мамы поблизости нет.
— У меня тоже нет мамы. — Воан был совершенно сбит с толку. — И жены.
Мила со странным видом кивнула, наводя порядок на подносе.
— Нам пора возвращаться к петле, сынок, — сказал Плодовников.
— К петле? — Мила заинтересованно замерла.
— Товарищ Машина сидит под вашей петлей самоубийцы и допрашивает людей, будто индуистская Кали, пожирающая грехи. То еще зрелище, доложу вам.
— Вот ка-а-ак. — Глаза Милы озарились восторгом и недоверием.
Воан пожал плечами и залпом допил пиво. Направился к двери.
— Ищи, Мила. Не знаю, что мне нужно, но ищи. И постарайся убедить меня и себя, что второй труп — это человек, а не какая-то кукла.
Лейтенант поджидал их снаружи. Он стоял под козырьком входа и напоминал нахохлившегося воробья.
— Простите, Аркадий Семенович. Простите, ради бога! Я не знаю, что со мной. Сперва рвота, потом грохнулся, и снова эта хрень с…
— Ладно, сынок, угомонись. Только не лезь к этой черноволосой сучке. Иначе я сорвусь.
Лейтенант озадаченно посмотрел на Плодовникова и смолк. Сам Плодовников как будто случайно озвучил одну из своих мыслей.
Воан подумал, что усач явно не в себе.
На пути к учебному корпусу Воан кинул взгляд на «дефендер». Если придется и дальше шнырять под дождем, то неплохо бы взять плащ. Но не сейчас. Сейчас Воан планировал залезть в нору, чтобы достать оттуда кролика. Или толстую крольчиху, обожающую швыряться мячами.
Войдя в учебный корпус, они миновали вестибюль и направились к музею.
Народ затих. Кто-то молчаливо жевал выпечку. Воан буквально кожей ощутил, как у всех напряглись уши, пытаясь уловить всё, что он скажет. Воан высматривал ту девочку из спортзала, Царицу Мячей и Разбитых Видеокамер. И вдруг увидел ее.
Девушка с красным каре разговаривала с подругами. Они стояли у диванчика, сбившись в кружок и передавая один стаканчик кофе на троих.
— Эй! — громко сказал Воан.
Плодовников и Шустров растерянно обернулись. Они дошли до самых дверей музея и только сейчас обнаружили, что Воан отклонился от курса. Девушка посмотрела на Воана, и его передернуло. Красные волосы и карие глаза само по себе неплохое сочетание. Но красные волосы и
Красноволосая пихнула подружку. А может, и не подружку. Воан сомневался, что можно толкнуть кулаком в грудь приятельницу. Девушка отделилась от компании и бросилась в вестибюль. Воан помчался за ней. Ему приходилось подпрыгивать, чтобы видеть поверх голов.
— Стой, именем закона! — проорал Воан.
Какая-то его часть истерично рассмеялась. Ведь он только что выдал самую тупую и клишированную фразу. Воан вроде и сам хохотнул. Он выхватил револьвер и поднял его высоко над головой.
— А ну-ка, греб вашу мать, легли на пол! Повалились все! НА ПОЛ!
Толпа заколыхалась и зароптала, пытаясь понять, куда ей лучше деться. Но никто не кинулся на пол. Хотя бы потому, что Воан так и не выстрелил. И кто бы сказал ему, ради чего он это делает? Почему ведет себя как псих? Это же просто девочка, которая метала мячи.
— Раз бежит — значит виновата по уши, — обозленно бросил Воан.
Они покинули зону музея и углубились в учебный корпус.
Преследовать беглянку оказалось проще простого. Ее красные волосы буквально приковывали к себе взгляд. Воан топал как сумасшедший и вскоре загнал девушку в тупик, изобиловавший закрытыми дверьми. За огромным окном простиралась лужайка.
— Руки. Давай сюда руки! — рявкнул Воан.
Девушка подчинилась.
Воан чертыхнулся. Он не захватил с собой наручники. Вот ведь идиот! Тогда он приставил револьвер к ее голове. Держал его так, словно хотел вогнать пулю ей в макушку.
— Кто ты? — прошипел Воан. — Ты не знала, что от злых собак не убегают?
На него уставились глаза, опустошенные каким-то внутренним катаклизмом.
— Хотите знать, что случилось в спортзале? Тогда придется сперва кое-что узнать о Черном Дереве.
— Охренеть, она даже не отрицает, — вырвалось у Воана. — Да кто ты такая? И не думай, что твои дружки и подружки не выложат всё подчистую. Отвечай!
Револьвер в руке Воана задрожал, и девушка зажмурилась.
Воана охватил испуг. Смерть Лии изменила его куда сильнее. Границы дозволенного больше не казались линиями на горизонте. Воан вдруг обнаружил, что готов на всё. Готов на всё, чтобы найти убийцу Лии. И пускай сейчас он шел по следу убийцы Томы Куколь, это ничего не меняло. Воан словно репетировал нового себя — беспощадного и неумолимого. Машину, а не человека.
«Ты свихнулся, убери пушку, долбень. Улыбаемся и машем».
Он не убрал револьвер от ее головы, но чуть отступил.
— Соня. — Девушка приоткрыла один глаз. Затем второй. — Соня Тихонова. Полное имя София. Еще иногда называют Тихоней.
— Так ты бывшая соседка Тамары Куколь?
— Да, кто же еще! Не стреляйте.
— И почему же ты бежала, Тихоня?
— Чтобы вы меня не остановили.
— Однако же вот мы стоим. Что дальше? Только отвечай поживее. У меня, знаешь ли, в руке слишком мало терпения. После смерти жены я довольно часто гоняю шкурку, и рука стала ни к черту. То и дело дрожит.
Соня сглотнула. Близость оружия отрезвила ее.
— Я… я найду вас, когда вы узнаете больше. Иначе вы мне не поверите. Я видела, что вы делаете. Два тела, да? Будет еще больше.
— Очень много тумана, Тихоня. Ну очень. Почему же сразу не пришла с этим туманом ко мне? Мы бы посадили его в мешок и шваркнули об стену.
Соня замолчала, а потом вдруг сказала:
— Нужно было попросить мальчиков.
— Мальчиков? О чем? О чем попросить?
— Сбить видеокамеру.
Глядя на эту красноволосую девушку, Воан неожиданно засомневался. С одной стороны, она косвенно подтвердила свою причастность к смерти Томы Куколь. А с другой, она не тянула на убийцу. Ну не тянула, и всё тут.
— Умница. — Воан убрал револьвер.
Тут он обнаружил, что его пиджак разрывает какая-то вибрация. Опять играла Gymnopédie No. 1. Входящий вызов. Рука Воана снова затряслась, когда он вынул из пиджака телефон.
Звонила Лия.
Лицо Воана сморщилось. Нужно было удалить ее номер. А он вместо этого положил ей в гроб смартфон. И теперь Лия набирала ему с того света. Но у мертвых свои вещи. Вероятно, Лия сейчас сидела в драном платье где-нибудь во мраке и крутила диск древнего черного телефона, украшенного черепами и рыбьей чешуей, слипшейся от времени.
Соня смотрела широко раскрытыми глазами. Она осторожно двинулась вдоль стены. Оказавшись в конце коридора, крикнула:
— Не поддавайтесь! Будет только хуже!
— Хуже? — переспросил Воан слабым голосом.
— Да, это как с Томой! Я же была ее соседкой, помните?
— И вы распрощались.
— Потому что она ушла к другим королевам. Но я бы и сама не смогла жить с ходячей. Это как в сериале. И вы не играйте с тьмой! Дерево уже хочет вас!
Воан проводил девушку затуманенным взглядом. Поднес телефон к уху.
— Воан, дорогой. Малышка хочет с тобой поиграть. — Голос Лии. Скрипучий и острый, как скрежет каменных осколков. — Я вырезала ее из своего живота. Если ты помнишь, ногти у мертвецов растут и после смерти. Так что я отлично справилась.
Так Лия хрипела лишь однажды. Когда подхватила страшную ангину. У нее пропал голос, а когда он вернулся, Лия придумала шутку. Она изображала скрип дерева и приговаривала, стуча сухими губами: «Страшное скрипучее дерево идет за тобой, Воан. Прибавь шагу».
—
Ноги Воана подкосились, и он повалился на стену.
Этот голосок Воан слышал впервые, но узнал бы его из тысячи. Голос его ребенка. Его мертвого, неродившегося ребенка.
Бросив взгляд за окно, Воан увидел Лию.
Она стояла в пяти метрах от корпуса. Ее похоронили в прекрасном белом платье с открытыми плечами. Отрубленную кисть по просьбе Воана пришили, а швы закрыли широким браслетом из искусственных красных ягод. Кожа Лии так и не обрела трупную раскраску, наводя на чудовищную мысль, что ее похоронили живой.
Сейчас то белое платье липло к телу Лии мокрой тряпкой, испачканной в грязи. На животе — растекающееся кровавое пятно и лохмотья с торчащими нитками. На сгибе локтя Лия держала что-то серое и шевелящееся. Она поглаживала это отрезанной кистью.
Воан поднял револьвер и выстрелил.
Окно лопнуло, усеяв лужайку осколками. Ноги Воана дрожали, когда он лез наружу. Ветер на миг закрыл ему глаза, как покойнику. На лужайке никого не было, кроме Воана. По территории «Дубового Иста» гуляли туманы, созданные моросью.
Из коридора донесся топот.
Это прибежали Плодовников и Шустров. Глаза у обоих навыкате, в руках — оружие. Вид разбитого окна и следователя, мокшего под дождем с револьвером в руке, привел их в замешательство.
— Кого ты ловишь, сынок? Кого
— Я… вышел за плащом. Черт знает, сколько еще раз придется выбегать наружу.
Ничего больше не говоря, Воан зашагал в сторону парковки.
Забрав плащ с заднего сиденья «дефендера» и наручники из подстаканника, Воан закрыл машину и достал фотографию Лии. В отчаянии запрокинул голову и рассмеялся. Он не мог представить ее такой… мертвой и равнодушной. Не мог вложить подобные слова в ее холодный рот. А она не стала бы таким образом предъявлять ему дочь, как умирающего зверька. И у мертвецов не растут ногти.
— Прибавь шагу, Воан. Мертвая жена идет за тобой. — Он вытер глаза и щеки. Попытался улыбнуться, оскверняя печаль. — Прости, Лия. Без тебя эта шутка совсем не звучит. Видать, шутки теперь не мой конек.
Лия с фотографии молчала.
Воан закинул плащ на сгиб локтя, даже не подумав его надеть. Опустив плечи, поплелся к учебному корпусу. У разбитого окна крутились охранники, пытаясь создать с помощью пленки и скотча что-то вроде теплового контура. Ветер и дождь вынуждали их щуриться.
Устьянцева и полицейские ждали у центрального входа.
Это привело Воана в чувство — влило в него кофеиновый заряд злости. Его шаг стал тверже, а сам он смотрел с вызовом.
— Заберите у него оружие, он опасен! — выпалила Устьянцева, когда Воан подошел. — Как вы могли, господин Машина?! Вы помчались за бедной девочкой, паля в потолок! Где она теперь? Куда вы дели ее тело?
Плодовников хмуро воззрился на нее:
— Она в полном порядке. Я лично видел, как она целехонькая убегала.
— А если она ранена? Что, если в нее… что-то попало? Отскочило и ударило в висок! Я уже жалею, что всё там испортила! Иначе бы я одним звонком упекла вас за решетку! Подрезала крылышки! Или проколола вам колеса, потому что вы себя чем-то там вообразили!
Воан внимательно посмотрел на директрису:
— И что же вы испортили, Галина Мироновна? Это имеет какое-то отношение к проблемам со связью?
Устьянцева расплылась в хищной улыбке:
— Это просто фигура речи, господин Машина. Вам послышалось. Только держите себя в руках. Не уверена, что вы вообще себя контролируете.
— И я не уверен, — честно сказал Воан. — Но, по-моему, вы только что в чем-то сознались. Думаю, вы наведались в серверную. Здесь же спутниковый интернет, я правильно помню? Я тоже как-нибудь туда загляну.
— Конечно, загляните. Никаких препятствий дорогому следствию. Только не забудьте проверить Кренника.
— Кто это?
— Наш физрук. А разве не очевидно? Спортзал — его территория, а серверная — нет. Однако же он ошивался там утром. Как думаете — почему?
Воан кивнул Плодовникову. Полицейский записал фамилию.
— Хорошая попытка, госпожа директор. Только я сомневаюсь, что учитель
Воан вошел в вестибюль. Полицейские двинулись следом.
— Ты зачем стрелял, сынок? — спросил Плодовников, когда они остались одни.
— Просто подбавил огоньку. По-моему, я отлично поджариваюсь.
Плодовников хмыкнул. Этот ответ полностью удовлетворил полицейского.
У музея кучковался народ. При виде Воана все заткнулись. Его побаивались, он чувствовал это. Воан растолкал всех, миновал музейные двери и прошел за свое место у витрины с петлей. Плащ повесил на спинку стула. После этого открыл блокнотик и дополнил записи.
«
Отложив блокнот, Воан вздохнул.
— Давайте следующих.
Через музейные двери, в которых на карауле уже стояла Устьянцева, протиснулись две старшеклассницы и какой-то мужчина. Воан узнал хрупкую юную блондинку, которую приметил еще в тренажерном зале.
Она направилась к нему.
— Представься, пожалуйста, — сказал Воан, когда девушка села.
— Алиса Белых, одиннадцатый «Бета» класс. Я учусь с Томой.
— Училась, — поправил ее Воан.
— Или всё же учусь? — загадочно возразила она.
Воан с интересом посмотрел на нее. Алиса напоминала осветленную версию
Вдобавок Алиса совершенно не боялась петли. Даже не взглянула в ее сторону.
Воан выложил на стол две фотографии Томы. Одну из них Щеба обронил, а другую просто отдал.
— Ты хотела быть как она?
Алиса безучастно посмотрела на фотографии. Снимок, где лицо Томы закрывал какой-то лишай, озадачил ее. Она отодвинула их.
— Подражание — высшая форма лести, разве нет?
— Так ты ей льстила? — спросил Воан.
Девушка не ответила. Теперь она изучала черную петлю. Из-за «грима» Воан не мог толком считать ее эмоции. Решил, что вернется к этому позднее.
— Расскажи мне о Томе Куколь. Какой она была?
— Какой? — Алиса перевела взгляд на Воана. — Стервой — вот какой она была. Считала себя королевой красоты, овца гребаная. Упивалась этим, будто паук. Да, паук, такой она и была. Воришкой мужиков.
— Сколько тебе лет?
— А что? Восемнадцать.
— И ты уже столько знаешь о взаимоотношениях полов?
— Представьте себе.
— Неужели в Томе Куколь не было ничего, располагающего к себе?
На лице Алисы отразилось замешательство.
— Ну, Тома не всегда была напыщенным черноволосым ферзем. Любовь ее изменила. Что-то сотворила с ней. Что-то ужасное.
Воан начал дорисовывать бессмысленный узор в блокноте.
— Давай, не томи. Что там за любовь?
— Вилен Мраморский. Вы ведь видели его?
— Да уж довелось. И что?
— Он симпатичный, да? По нему многие сохли. А он наслаждался этим. Как лунатик повторял одно и то же: «Сладострастие — это жестокость».
— Кто-то слышал эту фразу чаще других?
— Да, Тома.
Воан кивнул Алисе, приглашая ее продолжать.
— Тома как будто разделилась, — задумчиво протянула Алиса. — Тома до Мраморского и после него — это не один и тот же человек, понимаете меня?
— Дальше. Я сегодня в настроении арестовать хоть дьявола.
Глаза Алисы опять поднялись к петле.
— Тома — она ведь была сначала обычной. Ну, как я, только хуже. Не страшила, но и не красавица. Она заглядывала Мраморскому в рот. А потом и в ширинку. Не знаю как, но это случилось. — Алиса уставилась в пустоту. — И он ее кинул. Классика жанра: поматросил и бросил. Ей бы убить себя, но она как-то извернулась и стала лучше.
— Как это — извернулась? — заинтересовался Воан.
— А мне-то откуда знать? — огрызнулась Алиса. — Посмотрите на меня! Лишь слепой не увидит, что я ее бледный клон. Но что ее так изменило? Только то, что ее оттрахали и кинули? Так это не помогает. Даже если давать всем подряд. И всё равно они хотят только Тому. Эту суку Тому! Ненавижу ее! Чтобы она и дальше там гнила!
Воан наклонился вперед и сцепил пальцы в замок.
— Почему у тебя такой густой макияж, девонька?
— Не твое дело. То есть не ваше.
— Ты запекаешь под ним голубя? Толщиной очень похоже на глину.
— Это личное. Урод.
— Ну-ну, тогда как урод урода ты меня поймешь.
Воан схватил девушку за руку. Алиса взвизгнула, когда он потащил ее за собой к окну. Окно было высоким, от пола. Окинув его взглядом, Воан полез в пиджак за револьвером.
Устьянцева ахнула. Она рывком захлопнула музейную дверь изнутри.
— Только не стреляйте! Там створка, можно открыть!
Но Воан уже и сам всё увидел. Ручка висела в самом низу. Нужно было лишь вставить ее в паз. Окно с причмокиванием отворилось. Ветер опять вцепился в галстук Воана. Мрачное апрельское небо заполнял рокот, шедший от горизонта.
— Вылезай. Сыграем в игру моего детства.
Алиса смотрела широко распахнутыми глазами.
— Че творите? Пустите меня! Пусти, урод!
Воан сделал шаг наружу и выдернул ее за собой.
Плодовников и Шустров вскочили со своих мест. Девушка и какой-то мужчина, которых они опрашивали, испуганно замерли.
Не отпуская Алису, Воан развернул ее к внешней стене учебного корпуса, чуть не толкнув на облицовочные кирпичи. Дождик впивался в их странную пару — но Воану были нужны капли посерьезнее.
— Слушай мой голос, Алиса. Это просто игра. И довольно легкая. Нужно лишь только стоять. Вот так.
Он задрал голову. Ему на лицо падали капли, но самая крупная, сорвавшаяся с крыши, летела словно из-за горизонта.
— Лови капли лицом. Но только те, что с крыши. Видишь, какие они крупные? Как скоростные болиды. Я в детстве часами так стоял, наслаждаясь их полетом.
— Ты псих! Даже не больной ублюдок, а конченый псих!
— Да, такое мне тоже говорили, — усмехнулся Воан. — Расслабься и доверься каплям. Ты откроешь себе новый мир, поверь.
Алиса всхлипывала. Она уже догадалась, что он затеял.
Воан обнял ее за плечо и положил ладонь на голову. Но девушка сама подняла лицо к небу и краю крыши — к краю удивительного мира. Капли мчались им навстречу. Необычайно крупные, они буквально парили над своей собственной землей, которая для людей была всего лишь стеной. Воан посмотрел на Алису и увидел, что она с каким-то затаенным наслаждением подставляет каплям лицо.
— Покажи, не бойся. Кто это сделал?
Девушка плакала, но Воан всё равно развернул ее к себе. Коснулся ее лица. Пальцы ощущали шероховатости, поэтому Воан действовал осторожно. Макияж отваливался тонким слоем, как размокшая штукатурка.
— Кто это сделал? — повторил он.
— Тома, кто же еще! — Алиса всхлипывала. — Всё никак умирать не хотела.
— Но ты ее уделала, да? Показала, кто красивее, верно?
Девушка яростно закивала. Она явно не привыкла пользоваться косметикой, иначе бы применила что-нибудь водостойкое. Воан присмотрелся. Теперь Алису вряд ли можно считать красивой. Шрамы были припухшими. Молодые рубчики давно созрели, а сейчас поспевали рубцы посерьезнее. Они пересекали щеки и лоб девушки, напоминая бело-розовых червей.
— Шрамы не такие свежие, но и не слишком старые. Когда это случилось?
— Месяца два назад. Ну ты и урод. Урод уродский! — Алиса прятала глаза от стыда. — А ты встречаешься с кем-нибудь? Я… Мне бы хотелось знать… понимать, что я…
— Прости, но я в гробу с женой. Ты имеешь какое-нибудь отношение к тому, что случилось в спортзале?
— Нет.
— Но имеешь отношение к тому, что случилось раньше? Ты пожелала, чтобы Тома и дальше гнила там. Там — это где?
— А вот это я скажу только в присутствие адвоката. И отца. Или встречайся со мной, ублюдок, и тогда я всё выложу как на духу.
Полицейские во все глаза смотрели на Воана и девушку. Из-за плеча Плодовникова показалась голова обеспокоенной Устьянцевой.
— Я встречаюсь со всеми, кто достаточно плох, чтобы привлечь мое внимание, малышка, — сказал Воан. — Но ты пожалеешь об этом. Ты поэтому пошла первой из своего класса? Потому что хочешь закончить всё это?
— Я устала бояться.
— Понимаю.
Алиса кивнула. Перевела взгляд на полицейских.
— Ведите меня, куда вы там нас отводите. Это же «Дубовый Ист»: здесь все про всех знают. Только не надевайте наручники под одежду, как Жанчику, я не сбегу.
— Только в наручниках, — строго сказал Воан.
Шустров кивнул. Через пару мгновений он увел Алису. Удалилась и Устьянцева. Видимо, отправилась наводить порядок в коридоре. Или дополнять жалобу новыми прекрасными подробностями.
— Да ты настоящий сердцеед, сынок, — проворчал Плодовников, когда они остались вдвоем. — Разве так сложно было отвести ее к умывальнику? Девочка бы сохранила лицо.
Отодвинув полицейского, Воан шагнул в музей через окно. Вышагнул обратно, но уже с плащом.
— Убийца, совершая свое грязное дело, теряет лицо перед Господом Богом. А она чуть ли не потеряла его буквально.
— Знаешь, ты ведь нихера не верующий.
Воан вынул револьвер. Плодовников мгновенно напрягся.
— Хочешь сказать, что веришь только в
— Нет, старик. Лишь хочу сказать, что не верю даже в это. — Помахав револьвером, Воан зашагал по траве, намереваясь обогнуть учебный корпус снаружи. — Нам нужно больше людей, Аркадий Семенович. И если ты не можешь вырастить за час своих усатых головастиков, то прекращай трепаться и продолжай опрашивать людей.
Воан надел плащ и поднял воротник. А еще посмотрел на небо. Костюм, как и многое другое, уже не спасти.
Они удалялись от учебного корпуса, оба орошаемые дождем и подгоняемые ветром.
— Почему он такой? — вдруг спросила Алиса. Она постукивала на ходу наручниками.
Денис Шустров не собирался разговаривать с подозреваемой. Однако сегодня он только и делал, что блевал и молчал в тряпочку.
— Ты про Воана Меркуловича? По-моему, у него кто-то умер. Я краем уха слышал. Умер не своей смертью. А что ты сделала? Подралась с кактусом или типа того?
Она окинула его долгим непроницаемым взглядом:
— Я убила человека.
Сердце Дениса забилось быстрее. Вот он — шанс доказать, что его способностям тесно в патрульно-постовой службе.
Денис пропустил почти весь разговор Воана с девушкой. Его отвлек мужик, которого он опрашивал. Мужик побледнел как полотно, когда увидел, что следователь
— И кого же ты, гм, убила? — Денис старался, чтобы голос звучал непринужденно.
— Ну какой же придурок, а! Тому. Здесь только и делают, что убивают Тому. Это как в фильме: на Небесах только и разговоров что об этих убийствах.
Девушка разразилась неприятным смехом. Потом коснулась шрамов на лице и всхлипнула.
Денис решил, что на сегодня хватит попыток доказать, что он не хуже Воана Машины. Если ради этого нужно потерять близкого человека, как в криминальных фильмах, когда расстреливают похоронную процессию, то спасибо, увольте, Денис Шустров останется собой.
На ступенях общежития он встревоженно замер.
Дверь была настежь распахнута.
А ведь он точно закрывал ее, когда уходил. В отворившийся ход засекал ветер. Плитки пола покрывали крапинки, похожие на плевки.
— Мне зайти первой? — с раздражением спросила Алиса.
Отвечать не имело смысла. Денис вошел, ощущая, как полумрак вестибюля охватывает их. К собственному стыду, он понятия не имел, куда вести Алису. А Воан этот момент как-то не разжевал, словно это было очевидно. Денис чувствовал себя распоследним тупицей.
— Куда тебя?
— Третий этаж, крыло для девочек, под кроватью огромный вибратор. Я его не спалила в котельной, как остальные, так что угощайся.
— Так, может…
Денис осекся. Поблизости что-то стукнуло. И вдруг задребезжало, погрюкивая. А ведь общаге полагалось быть пустой. Денису показалось, что по его внутренностям скользит что-то липкое.
— Иди за мной, Алиса, только молча.
Задрав голову и опустив руку на кобуру, он повел девушку по парадной лестнице.
На втором этаже возился Казя. Он прилаживал стремянку к перилам. За его левую ногу цеплялся моток из связанных между собой проводов от бытовых приборов. Некоторые из этих проводов имели рваную и растянутую оплетку, говорившую о том, что их грубо выдрали из положенных мест.
— А, привет. — Казя потянул моток куда-то вверх. — Надо бы посмотреть, что к чему. А то барахлит наша старушка, не ровен час сердечко откажет. Но я не хочу… Господи боже, не хочу!
— Тогда зачем делаете? — не понял Денис.
Казя втянул голову в плечи и словно уменьшился в размерах.
— Потому что
Денис посмотрел на люстру, которую только что назвали «старушкой». Свет был ровным. Хотя кто знает с этой грозой. Может, «старушка» искрит так, что ее на торт можно ставить.
— Не задерживайтесь в общаге. — Казя болезненными движениями потер ладони друг о друга. — Она где-то поблизости.
Дениса пробрал озноб. На запястьях Кази виднелись пятна, похожие на чернила, пущенные под кожу.
— Кто? Кто поблизости?
— Да говорю же —
Пожав плечами, Денис повел Алису дальше. Мельком взглянул на нее. Девушка никак не отреагировала на Казю. Денис пришел к выводу, что такие, как Казя, не существуют для таких, как она.
Они вошли в коридор третьего этажа, и девушка, указав направление, отстала на полшага.
Внимание Дениса привлек плакат на стене.
Там сообщалось о дружеском боксерском поединке между «жровосеками» одиннадцатого «Альфа» и «срачеглотами» одиннадцатого «Беты». Победителям полагалось пиво и легкий стриптиз, а проигравших ожидал некий «навозный налог». Нижний край плаката был порван, словно кто-то пытался в спешке сорвать его.
Денис остановился, принюхиваясь. Коридор насквозь пропах давно нестираной одеждой. Похоже, это мужское крыло. Денис в растерянности обернулся и обнаружил, что Алиса исчезла.
— Эй, куда ты делась? Ключ от наручников, если что, у меня.
Дверь на балкончик в конце коридора хлопнула.
Денис посмотрел туда и почувствовал, как от ужаса смерзается сердце.
В коридоре стояла Тома Куколь.
Черноволосая, с необъяснимо белой кожей, в рубашечке под кардиганом и в клетчатой юбке. Капли дождя серебрились в локонах, как роса в предрассветных сумерках. Девушка-призрак не плыла в клубах тумана и не визжала голосом тысячи обезумевших бензопил — она просто стояла и изучала еще один шутовской плакат.
Мысли Дениса спутались. В эту самую секунду он видел перед собой зло. Настоящее зло. Зло, которому вдруг стало любопытно, что же такое налепили на стену. Пенис Дениса затвердел, наполняясь кровью и желанием. Девушка-призрак возбудила его. Привела в ужас и возбудила.
Денис очертя голову бросился по коридору, спасаясь от внутреннего конфликта. Толкнул первую попавшуюся дверь.
Заперто.
Тогда он врезался в дверь с другой стороны.
Глухо.
Подвывая, Денис выскочил из крыла и вдруг услышал крошечные шажочки на лестнице. Он бросился в холл, миновал его и влетел в крыло девочек. Нырнул в первый попавшийся блок и едва успел вскинуть голову, когда из коридора шагнул какой-то громила в перчатках. Денис упустил момент, когда в глазах померк свет.
«Бах, бах! Наповал!» — вскричало его ускользающее сознание.
Денис почувствовал себя убитым.
Воан решил обойти учебный корпус со стороны ворот. По какой-то причине они колыхались. Охранник в дождевике пытался придержать их. Его физиономия отражала замешательство. Воан взглянул на лес. Верхушки деревьев вспыхивали под порывами ветра.
Воан поднялся по парадным ступеням и в вестибюле повернул налево. Кто-то наклеил на колонну идиотский плакатик, изображавший Тому Куколь. Надпись внизу гласила: «А ты уже сделал это? СДЕЛАЙ НЕМЕДЛЕННО!» Воан постоял, изучая изображение внешне обычной ученицы. Потом двинулся в коридор, повторяя маршрут, которым их впервые провела Устьянцева.
Дверь, ведущая в мастерскую искусств, была распахнута.
Вилен Мраморский продолжал обхаживать статую. Он набирал из тазика пригоршни глины и обмазывал ею «журавля». Его руки по локоть покрывали белые разводы, похожие на меловые.
Воан внимательно оглядел помещение:
— Рад, что вы разогнали ту маленькую секту.
— О, вы про учеников. — Мраморский вытер пот со лба запястьем. Пригляделся к «журавлю». — Я разрешаю им приходить иногда. Тому многие любили, а после смерти любовь только крепнет. Как правило.
— Как хорошо, что вы затронули любовь. Нет, к черту всю эту любезность. Давай-ка побеседуем откровенно, Вилий. Ничего, что я так панибратски? Ненавижу выкать всяким ублюдкам.
— Что, простите?
— Я тут ходил по вашему птичнику, и мне кое-что напели. Давно ли твоя жена по ночам загибается на руднике твоей одинокой креветки? Что, не понимаешь? Я о последствиях твоей порочной связи.
— Что еще за порочная связь?
— Ты спал с Томой Куколь?
— Нет, конечно. — Мраморский нервно рассмеялся. — Я практически не сплю. У меня бессонница.
В Воане заклокотала злость. А когда клокочет злость, всегда хочется что-нибудь разбить. Вдребезги.
— Ты трахал Тому Куколь, ученицу одиннадцатого «Бета» класса? — Воан взял со столика молоток. Повертел его в руке. — Или это она тебя трахала, пока ты глотал таблетки от мигрени? У таких, как ты, голова не болит. Только мигрень. Так что это было?
Мраморский, казалось, не слышал, что ему говорят. Схватив тряпочку со стола, он вытер скульптуре глаза.
— Ну-ну, дорогая, не плачь. Этот мужлан не обидит тебя. Больше ни один варвар не коснется твоей кожи. Обещаю.
По щеке скульптуры сбежала слеза.
Воан несколько раз моргнул. Скатившаяся слеза быть темной и как будто ферментированной. Воан подошел ближе. Ощутил специфический запах стоматологии. Как будто бурили гниющий зуб, выковыривая из него всё новые пласты пораженной ткани.
«Костяной запах. Скульптура пахнет паленой костью».
Увидев молоток в руке Воана, Мраморский побледнел.
— Положите, пожалуйста, молоток. Это инструмент созидания, а не разрушения.
— Значит, понимаешь, что сейчас произойдет. Ты вступал с Томой Куколь в половые отношения?
Лицо Мраморского исказилось в гримасе злобы. Он кинулся к столику, с которого Воан взял молоток, и схватил долото. Оно напоминало круглую дверную ручку с тонким и острым стержнем. Воан припомнил, что такая штуковина вроде называется штихелем. Мраморский вытянул шею, будто гусь. Стержень штихеля уперся в участок ниже подбородка.
— Я убью себя, если коснешься ее хоть пальцем. Даже если будешь просто пялиться на нее, я прикончу себя! Заберу это сердце и подам его дьяволу! Хочешь этого? Хочешь?!
Это повлияло на Воана весьма неожиданным образом. Он ощутил симпатию к этому убожеству. Не каждый день встречаешь человека, чья крыша, возможно, съехала подальше твоей.
— Коли в шею, Виля: там артерия. А так даже до носа не достанешь.
Мраморский замешкался. Он попытался задать штихелю новую точку входа. Воспользовавшись этой заминкой, Воан выбил штихель и отвесил Мраморскому пощечину.
— Ты присовывал Томе Куколь или нет? Отвечай по-хорошему, пока у молотка тоже хорошее настроение. У меня вот оно портится.
Мраморский держался за щеку. Смотрел он только на скульптуру.
— Это было всего пару раз. Она меня чрезвычайно доставала.
— И ты, благородный жеребец, окропил ее святой водичкой, да? Когда это было?
— Когда-то. Было и прошло. — Мраморский опять переключился на тазик с раствором и «журавля». — Я дал ей то, что она хотела, и попросил оставить меня в покое. Сладострастие — это жестокость. Но она не угомонилась. Знаете, я был для нее медом, а она для меня — мухой.
— Мухи летят только на дерьмо. Что дальше?
— Ну, может, и на дерьмо. А дальше… Я ожидал, что она покончит с собой. Ну, не вынесет разрыва. Это бы освободило меня. А она вернулась, став еще краше. Хорошее слово, правда? Краше. Теперь Тома всегда возвращается. И всегда краше.
Воан взглянул на скульптуру. За время разговора «журавль» как будто подрос, открыв в себе новую глубину уродства. Возможно, это было иллюзией, но теперь птица еще больше напоминала две ладони с растопыренными пальцами.
— Твоя жена ненавидела ее, Вилий?
— Кто? Оленька? Господи, да она всех ненавидит. Сука тупая. — Мраморский смолк, окидывая «журавля» критическим взглядом. — А вот Тома… Она как-то изменилась. Стала издеваться надо мной. Отвергла мою любовь. Теперь уже я был для нее мухой. Но я забрал ее. — Он коснулся скульптуры, провел пальцами по ее груди, тронул сосок. — Эта Тома только моя. Моя Тома.
Вот теперь Воан точно мог сказать, что разговаривает с психом. Но виноват ли этот псих в смерти Томы? Косвенно — да. Тем, что вообще вынул крантик из штанов. Воан подался вперед, желая рассмотреть «журавля», и едва успел отпрянуть, потому что Мраморский замахал грязными руками.
— Его нельзя трогать! Он растет слишком быстро! Я вообще не понимаю, как они выбираются! Надо лишь успевать откалывать и замазывать. Откалывать и замазывать. Как с окошком на зиму. Я слышал о таком. О заледеневших окошках. Но я не слышал, чтобы так росли кости.
— Кости? — Воан отложил молоток.
— Какие кости? — Мраморский смотрел с вежливым интересом.
— Ты только что сюсюкался с «журавликом» и болтал о костях.
Мраморский пожал плечами, как бы говоря, что не понимает, о чем речь.
Пелену дождя за окнами разорвала вспышка. Раскаты грома прокатились по коридорам учебного корпуса, будто тяжелые шары. За грохотом Воан услышал смех. Кто-то мелодично рассмеялся. С каким-то жестоким наслаждением. Смех явно принадлежал юной особе.
Воан выглянул в коридор. Никого. Линолеум пола и стены озарила беззвучная вспышка молнии, но грома почему-то не последовало.
— Кто это был, Вилий?
— О, это Тома. Похоже, она опять вернулась.
Тут Воану показалось, что он и впрямь видит девушку.
Выругавшись, он выбежал из мастерской искусств.
Девушка уходила.
Или, может, уплывала?
Воан не был уверен в том, что видел. Девушка скрылась за углом. Лишь черный шлейф волос хлестнул по указателю, направлявшему к актовому залу на второй этаж.
Могла ли это быть Тома Куколь?
Вопрос отдавал нездешним тупизмом. С таким же успехом Воан мог выйти наружу и спросить Бога, почему он мочится им на головы и швыряет вниз зажженные спички, как в собственный унитаз. Словно в подтверждение этих мыслей, раздались раскаты грома.
Воан завернул за угол, но девушка опередила его, успев скрыться.
Пробежав несколько шагов, Воан очутился на развилке. Он посмотрел на лестницу и заглянул в еще два коридора. Девушка могла свернуть куда угодно. Воан достал смартфон и взглянул на снимок плана эвакуации. А вот и еще один признак тупизма. Воан даже не знал, где находится.
Тогда он пошел наугад.
Вслушиваясь в оглушающую пустоту учебного корпуса, Воан задумался.
Почему эта Куколь скупала одни и те же вещи? Похоже, она была из тех, кто сумел пройти «Вайлдберриз» до конца. Как чертову видеоигру. И сим-карта. Сколько раз она ее восстанавливала? А почему нет? Вполне логично, учитывая количество валявшихся у нее в комнате коробок от смартфонов.
Размышляя над этим, Воан повернул в западное крыло. Там он наткнулся на приоткрытый пожарный щит. Кто-то не до конца вставил топор в крепления, поэтому витрина не могла закрыться. На лезвие топора налипли кусочки скукожившегося пластика.
«И кто же это так спешил, что наверняка обмочился от волнения?»
Внимание Воана привлекла синяя дверь.
Подойдя ближе, Воан заметил табличку «СЕРВЕРНАЯ. ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН». Он отворил дверь. На первом же шаге под ногой что-то звякнуло. Воан опустил взгляд и подобрал связку ключей. На кольце висела бирка с надписью «Собственность школы-пансиона "Дубовый Ист". Устьянцева Г. М».
— Ай-яй-яй, Галина Мироновна, какая преступная небрежность.
Оборудование серверной, как Воан и предполагал, было испорчено. Большой стальной шкаф в центре помещения до сих пор источал дымок. Почти все провода отсекли от гнезд, а сами гнезда вбили поглубже. Воан придирчиво осмотрел поврежденные участки. Удары были слабыми и скользящими. Это сделал либо кто-то неопытный, либо…
— Ты кто такой, а?
Воан обернулся, незаметно бросив ключи в карман плаща.
В дверном проеме стоял кучерявый здоровяк в спортивном костюме.
— Выходи давай, бритоголовый.
Воан подчинился. Он не возражал, когда его так называли. Его даже не смущали угрозы. А в том, что ему сейчас угрожали, сомневаться не приходилось.
Спортсмен дернул его за руку, призывая пошевеливаться.
— Ты что, пытаешься завладеть моим оружием? — Дыхание Воана стало тяжелым. — Я буквально ощущаю, как твои пальцы подбираются к нему.
— Чего? Каким оружием?.. О-о, черт. — На лице спортсмена отразилось понимание. — Да ты же тот чокнутый следак, да?
Внезапно разозлившись, Воан поднырнул спортсмену под левую руку, а самого грубо толкнул к стене коридора. Прижал, не давая отодвинуться от нее. Всё-таки надо было шарахнуть тем молотком в мастерской искусств, чтобы хоть немного стравить пар.
— Не рыпайся. — Воан проверил рукава и штанины здоровяка. — Попытка лишить сотрудника юстиции служебного оружия. Препятствие правосудию. Оскорбление стиля гребаными кучеряшками! Ты их что, слюнями натираешь? Это у тебя что-то вроде жирного чуба Супермена?
— Эй, эй, угомонись, бро. Я просто хотел тебя вывести. Это ведь служебное помещение.
— А вывел меня из себя.
Мышцы спортсмена вздулись, когда он попытался извернуться.
Воан ждал этого. Он вывернул кучерявому руку. Тот взвизгнул и ударился лицом о стену.
«Тише. Успокойся. Гражданским ты еще не ломал руки».
— Что ты здесь позабыл, кучерявая ты каша?
— Ищу ключи. Твою мать, господи, я ищу ключи нашей директорки!
— Она тебя сюда отправила? Или это твоя инициатива?
— Она попросила. Ну, отпусти руку, мужик!
Воан отошел, всё еще тяжело дыша и не сводя глаз с противника. Тот разминал плечо и смотрел с уважением и опаской. Вдруг широко улыбнулся и протянул руку.
— Игорь Степанович Кренник. Физрук. А вы? Как вас там?
— Засунь «степановича» себе куда подальше, Кренник. Где именно ты должен был искать ключи?
— Ну-у. — Кренник с сомнением огляделся. — По всему восточному крылу, но только на первом этаже.
— Какие у тебя были отношения с Томой Куколь?
Лицо Кренника перекосила метаморфоза. На нем отразились влюбленность и ненависть, как у человека, который обожает острые перцы, но которому поставили диагноз «язва желудка».
— Самые теплые, ясно? Наши отношения были теплее теплого. Я… любил ее. — Кренник как будто сам удивился тому, что сказал. — Тома заслуживала лучшего. Меня! Но она и слушать ничего не хотела. Не поверила, когда я сказал, что наша директорка одержима ей.
Воан пристально взглянул на Кренника:
— Устьянцева Галина Мироновна была одержима Томой Куколь? В каком плане? Какого рода это была одержимость?
Физрук пожал плечами:
— Она ее ненавидела.
На мгновение Воану показалось, что он ходит по кругу. Что всё это он уже слышал. И по несколько раз. В «Дубовом Исте» все либо обожали Тому Куколь, либо ненавидели. Но даже всеобщее мужское поклонение попахивало каким-то сумасшествием. Удивительно, как бедная девушка вообще дотянула до этого момента.
Воан почувствовал, что нашел нужную мысль.
— Когда ты в нее втюрился, Кренник? Когда втрескался в Тому Куколь?
Взгляд Кренника затуманился.
— В октябре прошлого года. Да, точно. Октябрь. Я тогда будто заново ее увидел. И знаешь что? Я бы стал подходящей парой для нее. Да кто вообще, если не я? Посмотри, какие волосы. Внешность. И запах. Чуть древесный, улавливаешь?
Но Воан услышал лишь часть этого. Он вычленил полезное, а остальное отправил в мысленную урну. Неожиданно он вспомнил красноволосую девушку.
«
«А что я узнал, кроме того, что прошлым октябрем все свихнулись?» — думал Воан, изучая лицо физрука.
— Я спрошу не потому, что не знаю ответа, а потому, что нужно закрыть эту догадку. Ты дрюкаешь свою директрису? И не строй из себя оскорбленную невинность, Кренник. Ты довольно нарциссичен. Ты просто обязан был соблазнить главную женщину этого места, чтобы потешить свое эго.
— Так зачем спрашиваешь, если знаешь?
Воан хмыкнул и сказал:
— И завязывай с этими оскорбительными феминитивами. Женщины во многом лучше нас.
Он побрел дальше по коридору, погружаясь в свои мысли.
Подозреваемых становилось слишком много. Для чего Устьянцева порубила свое же оборудование? Воан не сомневался, что это ее рук дело. По крайней мере, на нее указывали найденные ключи. Вдобавок госпожа директор не хотела, чтобы сюда совали нос. Поэтому даже не уведомила родителей Томы. Но в этом ее можно понять. Если ты уверен, что тут сплошные розыгрыши, то зачем портить репутацию школы?
Но это был мотив уничтожить оборудование связи. А что насчет Томы? Воан чувствовал, что топчется у разгадки. Все его чувства говорили, что он находится среди убийц. Но не могли же столько людей убить одну и ту же девушку? Разве такое возможно?
Возможно. Всё возможно. Вспомни, что случилось с Лией.
И Воан помнил, не забывал об этом ни на секунду.
— Эй, так ты не находил ключей? — окликнул его Кренник.
Воан оглянулся, подкинул в кармане найденную связку:
— Я бы тебе обязательно сказал об этом, спортсмен.
Он побрел дальше по коридору.
В блоке стояла тишина, если не считать музыки из комнаты Карины.
Щеба согнулся перед зеркалом в коридоре и разглядывал себя, готовясь отразить вторжение прыщей. Эти мерзкие бугры явно пытались основать колонии на переносице и под носом. Жанчик что-то напевала у себя, постукивая ногой по кровати. В общем, по мнению Щебы, настоящая идиллия. Главное, не думать о том, что кому-то скоро приспичит в туалет.
Щеба как раз приставил пальцы к лицу, собираясь показать, кто тут хозяин, когда раздался вопль. Кричала Карина. Но не от ужаса или боли, а как болельщик, который вдруг обнаружил, что судья мухлюет.
— Че за кринж! Я ведь знала! Знала! Да кого эта сучка обмануть захотела?!
Щеба замер, переведя взгляд на потолок. Жанчик прекратила напевать и, судя по скрипу кроватных пружин, вскочила.
— Что там такое?
— Понятия не имею. — Щебе пришлось повысить голос, чтобы Жанчик его услышала. — Чего орешь, Карин? Нашла маргарин? Карин-маргарин.
— Это Тома! Я только что видела Тому! И кто теперь вякнет, что ее убили? Разве такая сучка может умереть, а? Да скорее мы тут все обделаемся, чем она сдохнет!
В комнате Карины раздался шум, а потом в замок ее двери что-то ударило.
— Тома? — Щеба разволновался. Он столько раз видел ее, столько раз фотографировал ее в самом естественном состоянии:
— Она действительно видела Тому? — Жанчик кричала в щель между дверью и дверным косяком. — Тому? Ту самую Тому? Да как же… Этого не может быть! — Она яростно задергала ручку.
Щеба пожал плечами. Если в «Дубовом Исте» и происходили какие-то странные вещи, то связаны они были именно с Томой Куколь.
— Жан, Жанчик! А посмотри в свое окно!
Засаленная дверная ручка комнаты «19» прекратила трястись.
Карина опять что-то обрушила на дверной замок. Щеба почти не удивился, когда Жанчик вскрикнула. Очевидно, она тоже выглянула в окно. Дверь ее комнаты содрогнулась. Жанчик явно пнула ее ногой изнутри.
Щеба отвернулся от зеркала и уставился в стену.
В коридоре стоял гулкий грохот, доносившийся сразу из двух комнат: семнадцатой и девятнадцатой. Это напоминало фильм ужасов, когда отовсюду лезут всякие твари. В некотором смысле так и было. Щеба как никто другой знал о способности Томы превращать людей в опасных хищников.
— Ты бьешь не в ту сторону, Жан, — наконец крикнул он. — Дверь открывается к тебе, а ты долбишь ее в коридор. Косяк. Дверь упирается в косяк.
— Так ударь ее ты, гребаный ты аутист! — огрызнулась Жанчик. Она помолчала. — Ты ведь сделаешь это? Сделай, а! Долбани эту хрень! Тома жива, разве не ясно?! А она не может, не должна, не… — Жанчик сорвалась на невнятные бормотания.
Щеба оттолкнулся от раковины.
Дверь в девятнадцатую комнату не выглядела такой уж прочной. Да и бить по ней не полагалось. Это неправильно. Сам Щеба привык лишь фотографировать это самое «неправильное», а не участвовать в нем. Но что, если Тома действительно где-то там? Что, если кто-то опять попытается
А ведь это тоже неправильно. Отвратительно. Такое остается только зафиксировать. Заснять. А потом добавить к своей коллекции.
Щеба встал напротив девятнадцатой комнаты.
— Жанчик, свали подальше. — Он пнул дверь ногой и отлетел назад. — Я же сказал, отойди!
— А я тут при чем? Я же внутри!
Потребовалось еще два удара, прежде чем Щеба обрел устойчивость. На четвертом ударе дверь с треском распахнулась. Наружу выглянула Жанчик. Жилы на ее тощей шее натянулись. Глаза сердито сверкали.
— Никогда не прощу ей этого. Это нельзя простить. Невозможно.
Шум из комнаты Карины не смолкал ни на секунду.
— Отойди, Карин! — крикнул Щеба.
Эта дверь распахнулась с одного удара. Нога Щебы уже зудела, как будто он удерживал ею работавший отбойный молоток. В коридор вылетела Карина. У груди она держала голубенькую двухкилограммовую гантель, которой, видимо, колотила изнутри по замку.
— Сгинь! — Карина отпихнула Жанчика, подбежала к двери, выводящей из блока, и обрушила на нее гантель. — Чего встал, Щебоид? Глаза выпучил! Звездани ей! В смысле по двери! Вышиби ее, ты, дерьмо бездарное!
Девушки отошли.
Щеба глупо рассмеялся и саданул ногой по двери. Зуд в подошве усилился.
По ноге вдруг пополз холод, и Щеба в растерянности замер. Его охватил страшный озноб, как будто весь блок превратился в огромную морозильную камеру. Он обернулся и увидел, что Карина испуганно ежится, прижимая гантель к груди, а Жанчик беспомощно разевает рот. Щебе потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, что именно его так испугало.
За дверью что-то стояло. Не человек и не зверь.
Дверной замок щелкнул, хотя никто не слышал, как вставляли ключ. Страх внезапно схлынул. Протиснувшись к выходу, Жанчик открыла дверь. Покачала ее, проверяя работу петель.
— Тома? — неуверенно позвала она. Оглянулась. — Это ведь была Тома, да?
Карина еще раз отпихнула ее и выскочила в коридор. Следом вышел Щеба, позабыв ветровку и сумку на раковине. Жанчик замыкала их группку сбежавших узников. Общага поскрипывала. В открытую дверь на балкончик врывался ветер с дождем.
— Тома! — проорала Карина. Сжав гантель, она решительно направилась к лестнице. — Где бы ты ни спряталась, Тома, я найду тебя и заставлю выкурить это! — Карина посмотрела на гантель. — Выкуришь это по полной, сучка!
Щеба кусал губы от досады. Ему не хватало фотоаппарата. Обругав себя за глупость, он вынул из кармана смартфон.
На втором этаже, его вестибюльной части, они застали Казю.
Казимир Лейпунский сидел на верхней жердочке стремянки и разглаживал у себя на груди какой-то листок. Он был исписан беглым, полуночным почерком человека, у которого нет времени, но есть желание как можно скорее поймать мысль. Левой рукой Казя держал моток проводов. Всё его тело потряхивало от напряжения.
Казя походил на заржавевшую и напуганную куклу, чьи конечности дергались от зловещих импульсов неизвестного кукловода.
— Пошли к черту, малолетки, я сам, — огрызнулся Казя, хотя никто ничего не сказал.
Они спустились на первый этаж.
Карина выбежала из общежития под дождик. Щеба решил, что она кого-то видит. Он оглянулся. Поднял смартфон, чтобы снять Лейпунского. Но потом рассудил, что Казя никуда не денется.
Только вот Щеба знал: в «Дубовом Исте» деться можно куда угодно.
Желая еще раз окинуть взглядом территорию, Воан воспользовался одним из выходов. Не то чтобы учебный корпус напоминал сыр, в котором дозволялось свободно шнырять мышам, но дверей наружу хватало. Наверное, это было связано не только с размером здания, но и с потоками учащихся, которые следовало разделять.
Снаружи ничего интересного не происходило. В музей Воан вернулся через окно. Его так никто не закрыл, и Воан взял эту нехитрую обязанность на себя. Плодовников опрашивал толстяка в пуловере. Воан решил, что это какой-то учитель. Устьянцева стояла в музейных дверях, следя за порядком в коридоре.
— Как прогулка, господин Машина? — поинтересовалась она. — Отмыли еще кого-нибудь до дыр?
— Пока нет, но грязнуль хватает. — Воан решил не говорить про ключи. Он взглянул на Плодовникова: — Как всё проходит, Аркадий Семенович? Не утомился еще лузгать эти жирные семечки?
Толстяк вздрогнул и обиженно посмотрел на полицейского.
Плодовников виновато улыбнулся и отпустил его, пробормотав вслед извинения. Когда толстяк протиснулся мимо Устьянцевой и выскользнул в коридор, Плодовников окинул Воана задумчивым взглядом.
— Должен признать, твоя идея с петлей работает, сынок.
— И?
— Почти все ненавидели Тому. Или обожали ее. Один хрен: все желали ей смерти.
— То есть делим вину на всех?
От Воана не укрылось, что Устьянцева помрачнела.
Взгляд Плодовникова стал строгим.
— Ты меня в свои игры не затянешь, сынок. Виноваты те, кто убил девушку. Лучше не провоцируй меня. У меня в принтере не так много бумаги, но будь уверен: я ее всю без остатка пущу на докладную.
Воан пожал плечами. Докладные не редкость в его жизни. Он направился к своему месту, но успел лишь отодвинуть стул, на который собирался повесить плащ. В коридоре раздался крик, и там вспыхнул какой-то беспорядок. Перехватив встревоженный взгляд Плодовникова, Воан направился в коридор.
Все смотрели в широкие окна.
Снаружи брела черноволосая девушка в школьной форме. Промокшая рубашка выбилась из-под юбки и теперь висела у живота. Когда Воан уже готов был встретиться с девушкой глазами, она резко отвернулась. Она будто берегла лицо от обжигающих и любопытных взглядов.
«Они видят ее. Видят, как и я! Но разве такое возможно?»
Он рванул сквозь толпу, направляясь к очередной желтой двери, обозначенной как эвакуационный выход. Позади кто-то громко топал.
— Это же не может быть действительно она? — раздался голос Плодовникова.
— Береги дыхание, старый дурак!
Рывком распахнув дверь, Воан спрыгнул со ступеней.
Здания и лужайки «Дубового Иста» обметали дождь и ветер, гоня серые валы мороси. Черноволосая девушка была поглощена ими. Растерянно оглядываясь, Воан воззвал к Лие, как иногда делал, когда нуждался в помощи: «Дай пинка моей интуиции, любимая, как умела только ты. Дай подсказку». И будто наяву услышал ее смех: «Какой же ты глупый, Машина. Ты мой тортик, моя угрюмая башня».
Лицо Воана прояснилось, когда он посмотрел на водонапорную башню.
Темно-красная и мрачная, она высилась в сотне метров к северо-востоку от учебного корпуса. Был слышен гул ее насосов, создававших нужное давление в системе водоснабжения «Дубового Иста». На верхушке башни мерцал одинокий сигнальный огонь для авиации.
У башни происходила какая-то потасовка.
Воан выдернул револьвер из кобуры и помчался туда. Оружие он направил в небо и чуть в сторону, чтобы не снести себе же голову, если вдруг поскользнется. Рядом трусил Плодовников.
Кричать не имело смысла. Даже сквозь дождь Воан видел, что всё закончилось.
У подножия водонапорной башни лежала черноволосая девушка.
Вероятно, та самая. Та, что мелькнула в окне и которую Воан заметил, когда покидал мастерскую искусств. Трава у ее головы неприятно покраснела, впитывая кровь. Но дождь уже возвращал газону цвет унылого апрельского пластика.
Рядом замерли две группки старшеклассников.
Здоровяк в перчатках вытирал лицо. Воану он казался умывающимся младенцем. Рядом стояла Алиса Белых. Ее шрамы-черви, пересекающие лицо, набухли от напряжения. Блондинку обнимал за плечо парень с крестом под галстуком. Справа сгрудились Щеба, Карина и Жанчик — узники пятого блока, которым полагалось бы находиться совсем в другом месте. Впрочем, как и Алисе.
Зафиксировав в памяти их сосредоточенные и напуганные физиономии, Воан опустил глаза.
Лицо черноволосой девушки превратилось во влажную, бесформенную массу. Рядом, в траве, торчала цельнолитая голубоватая гантелька. Кто-то выронил ее, и один из шаров наполовину увяз в почве. Второй шар, с кровью и белыми осколками, возвышался над газоном, словно чудовищный крошечный памятник.
— Кто это? — Голос Воана был сиплым. — А пока будете отвечать, стойте-ка все на месте. Аркадий Семенович, ты здесь?
— Прямо позади тебя, сынок. Держу этих тварей на мушке.
— Сдвинься в сторону, чтобы не подстрелить меня. Итак, повторяю: кто это?
Первым опомнился Щеба. Он кивнул в сторону трупа.
— Это Куколь.
Щеба держал в руке смартфон. И держал так, будто снимал что-то. Это привело Воана в ярость.
— Что ты там снял, говнюк? Гони сюда свой коммутатор!
— А вы камеру вернете? — жалобно спросил Щеба.
— Заткнись.
Воан выдернул смартфон из его пальцев и запустил последний ролик. Быстро промотал его туда-сюда.
Ничего.
Щеба заснял всё в своем неповторимом авторском стиле — когда злодеяние лишь подразумевалось. На видео были только ноги. Множество ног, топтавших аккуратно подстриженную траву. Потом к ним упала черноволосая девушка, повернув лицо в другую сторону. Щеба отвел камеру. Вернул он ее лишь тогда, когда на траве остались только девушка с разбитой головой и гантель.
Плодовников обвел всех изумленным взглядом. Он тоже краем глаза посмотрел видео.
— Да вы гребнулись, что ли, на всю голову?
— Тише, Семеныч, остынь. Сейчас будут говорить тигры. — Воан закинул смартфон Щебы в карман. — Кто из вас сделал это?
Никто ему не ответил.
— О, вот оно что. Хотите, чтобы я спросил так, как вы любите, да? Хорошо. Я немного разбираюсь в этой игре. Пусть. Давайте. Кто из вас, кусков дерьма, убил Тому Куколь?
Лицо здоровяка в перчатках преобразилось. Он болезненно ухмыльнулся.
— Я.
Кривя губы в дрожащей улыбке, Алиса вскинула голову:
— Я.
Парень с крестом под галстуком молча поднял два пальца, показывая, что тоже при делах.
— А я уже и так созналась. — Жанчик хихикнула, покусывая амбушюры наушников, с которыми, видимо, никогда не расставалась. — Но могу и повторить для особо одаренных. Я-я.
— И я тоже, — прошептала Карина. Она изучала труп пустым взглядом. — Я ведь говорила, что распотрошу ее как свинью. И даже без пузырьков…
Воан посмотрел на Щебу:
— А что скажешь ты, папарацци? Или ты у нас чисто вуайерист: торчишь в шкафу и наяриваешь стручок, пока дылдоны пялят мамку?
Щеба покраснел и исторг неясный звук.
Кивнув, Воан наставил револьвер на Алису:
— Где полицейский, что отводил тебя, Алиса? Где Шустров?
Блондинка открыла рот — и тут Воан выстрелил. Пальнул практически не глядя.
Пуля воткнулась в почву, забрызгав ноги и клетчатую юбку Алисы землей и ошметками травы.
— Эта крошечная штучка, которая только что ушла в преисподнюю, должна сообщить вам о нескольких вещах. — Воана знобило. Кости ломило в каком-то сумасшедшем приступе. — О том, какой я безразличный по отношению к подобному вам зверью. О том, что я нервный. И о том, что у меня срывает башню, когда что-то происходит с людьми, выполняющими свой долг. Где Шустров?!
Ему ответил парень с крестом под галстуком.
— Да в подвале он. Эй, эй, тише. В старом суперподвале под общагой. Ниче ему не сделали. Даже наручники оставили, в которых он Алиску тащил. Только рацию забрали. Она за стойкой в общаге.
Револьвер Воана отыскал новую цель и незримо пригвоздил ее.
— Значит, ты, урод, и покажешь, где это. Покажешь вот этому усатому джентльмену в форме. Усек?
Кивок был доходчивым, и Воан решил, что парень действительно усек.
В шум дождя и гул водонапорной башни вплелся какой-то новый звук.
Воан повернул голову.
К ним шла Устьянцева, неся над головой свой ярко-желтый зонт. Она зажимала ладонью рот, но из него всё равно вырывались какие-то прихлебывания.
— Это Куколь? — Она опять приглушенно рассмеялась. — Ну и кто теперь меня хоть в чем-то обвинит, а? После такого обвинить уже невозможно.
Воан зачем-то вытаращил глаза, пародируя директрису. А потом расхохотался. Гулко и неестественно. Резко умолк.
— Я вас обвиню. А может, сразу же и арестую, госпожа директор.
— Держите карман шире, господин Машина. Вы мне ничего не пришьете.
— Вы правы: иголка с ниткой подождут. Выделите помещение для этих деток. Где-нибудь в учебном корпусе на третьем этаже. Чтобы не спрыгнули. И приставьте туда своих никчемных охранников. Да, тело отправьте в морг.
Устьянцева нахмурилась:
— Помилуй бог. Да откуда ж у нас морг?
— Просто пусть отнесут тело к Миле в медицинский центр. Как закончите с этим, соберите всех, госпожа директор. Всех, кто здесь есть. От охранников до вшей на лобках.
— Что вы… Да как вы можете так выражаться! Для чего это все?
— О, вам понравится. Я буду играть в считалки.
Воан помахал револьвером, показывая, что лучше бы всем пошевеливаться.
Денис Шустров наконец-то смог по-человечески вдохнуть.
Он лежал на животе. Форменная куртка натянулась так, будто его выкинули на ходу из машины, а он вместо того, чтобы перекатиться и вообще распластаться, прикипел к асфальту, как разогретый кусок резины.
— Ох ты ж… А вот это нап… нападение на…
Он перевернулся на спину.
Высокий темный потолок с блестящими трубами и клоками минеральной ваты между ними говорил о том, что Дениса швырнули в современное подземелье. Ну хорошо, не в подземелье, а в обычный подвал. О том, что это подвал, Денис понял по сырости и запаху земли, как будто где-то боронили поле.
Наручники лежали рядом, под рукой. Оставалось только возблагодарить Бога за то, что их не… Денис как ужаленный вскочил на колени, хватаясь за пояс. Пистолет был на месте. Вот теперь точно стоило кого-нибудь поблагодарить. Пропала только рация. На сей раз он лишился той, что ему дал Аркадий Семенович.
Поднявшись с колен, Денис ощупал лицо. Челюсть болела, как после удара кувалдой, но он всё равно на пробу несколько раз открыл и закрыл рот. Под ухом вдруг щелкнуло и занемело, и Денис решил, что пока достаточно.
— Ну и где же я, черт возьми? — прошептал он, оглядываясь.
Что ж, это действительно был подвал.
Самый настоящий каземат, поглотивший трубы и всякую рухлядь вроде старой офисной мебели. Видимо, сюда сносили всё подряд, когда наверху заканчивалось место. Свет проникал через узкие окошки под самым потолком.
Денис снял с пояса компактный фонарик и осмотрелся уже со светом. Подвал не изменился, оставшись таким же мрачным местом, наполненным летающей пылью. Луч фонарика пополз по шкафу и соскочил во тьму, растворившись там.
— Не сюда, не сюда, — пробормотал Денис.
Лестница отыскалась в противоположной стороне. Денис поднялся по ступеням и обнаружил запертую дверь.
— Эй, кто-нибудь слышит меня? Откройте… полиция! — Это звучало глупо, но он не мог придумать, что еще крикнуть, чтобы не выглядеть идиотом. — Выпустите меня! Эй! Там есть кто-нибудь?! Я здесь заперт! Сотрудник полиции заперт! Я вас…
Он так и не придумал, что дальше. Посмотрел вниз.
Ступеней насчитывалось около десяти, и Денис поежился от мысли, что мог
Денис моргнул и спустился на две ступени.
Пол подвала был бетонным, а пахло почему-то земляной сыростью.
Денис покинул лестницу и углубился в лабиринт из хлама. Метров через двадцать натолкнулся на источник сырости. Это была старая металлическая дверь, рядом с которой валялся распиленный навесной замок. Сыростью разило из щели. Тьма с той стороны казалась плотной, как сукно.
Некоторое время Денис гонял по двери луч фонарика, гадая, что она за собой скрывает. К его досаде, дверь отворилась от легкого толчка.
Дальше простирались земли тьмы. Денис осветил всё вокруг себя и пришел к выводу, что находится в каком-то зловещем тоннеле. Ход, без сомнений, был заброшен, но кто-то им явно пользовался. Денис вдруг понял, что задохнется, если сейчас же не проглотит скопившуюся слюну.
Он осторожными шажками двинулся дальше.
Впереди возникло белое пятнышко. Оно расширялось и вскоре превратилось в слепящий овал. От овала доносилось слабое шипение, которое могло быть только звуком дождя, оседлавшего растительность.
Денис погасил фонарь.
Теперь он различал матовые отблески зелени. Пройдя еще немного, он обнаружил, что бетон покрывает грязь. Денис вскрикнул. Сейчас, когда глаза немного привыкли, он увидел, что по грязи ходил кто-то еще.
Цепочка следов вела в подвал общежития.
Следы были некрупными, женскими, и фантазия Дениса дала сбой. Ему вдруг представилось, как по тоннелю разгуливает та мертвая черноволосая девушка из спортзала. Денис не мог сказать, что сподвигло его на такую жуткую выдумку, но он вжался в стену. Тьма позади сгустилась. Всмотревшись в нее, Денис понял, что уже не вернется. А если и попытается, то его ноги попросту откажут.
Он продолжил идти, стараясь не наступать на жутковатые следы, и вскоре выбрел наружу. Денис никогда не думал, что будет так рад увидеть недружелюбную и влажную чащу. Обернувшись, он едва не расплакался от облегчения.
Сквозь морось и ветви просматривалась глыба учебного корпуса.
Денис со смесью отвращения и страха осмотрел ход, из которого только что вышел. Ничего особенного. Просто обычная кирпичная будочка с шифером на крыше. Такие до сих встречаются у старых зданий. Сам туннель явно остался с каких-то революционных времен, если Денис правильно помнил музейные даты.
Перед уходом он отметил, что следы тянулись из чащи.
Путь до школы-пансиона Денис преодолел чуть ли не вприпрыжку. Ворота были заперты, так что пришлось колотить по ним. Где-то через полминуты створка поехала в сторону. Денис быстро шмыгнул внутрь.
Глаза охранника полезли на лоб.
— А где эта… машина? Или вы с мотоцикла упали? Вон как приложило.
— Вы не понимаете, я уже был здесь. — Денис потрогал нывшую челюсть. — Лучше не спрашивайте, как это получилось.
Охранник всё-таки спросил, но остался без ответа.
Территория пустовала под гнетом дождя и недавнего убийства, однако нашлись две фигурки, приковавшие взгляд лейтенанта. На ступенях педагогического общежития оглядывался Плодовников. Он держал пистолет наготове и покрикивал на какого-то старшеклассника. Оба казались напуганными. Их жесты и повороты голов говорили о том, что они только что выскочили из здания.
— Эй! Эй! — Денис помахал рукой и припустил к ним.
Увидев лейтенанта, Плодовников просиял. Тут же развернулся и схватил старшеклассника за шкирку. Денис только сейчас заметил, как бледен паренек.
— Ты что же это, солгал нам, Мишаня?
— Но мы правда оставили его в подвале!
— А это, по-твоему, похоже на подвал, а? И что у него с лицом?
Денис подумал, что этот синяк ему еще долго будут припоминать.
— А это кто? — Он кивнул в сторону старшеклассника.
— Еще один убийца Куколь.
— В смысле?
— А шут их разберет, сынок. Ты хоть представляешь, что там за подарочек под елочкой? Я будто целый день только и делаю, что ступаю по трупам! Впору ноги скипидаром обдавать.
Не убирая оружия, Плодовников поднялся по ступеням и скользнул в распахнутую дверь общежития. Толкнул перед собой старшеклассника, а потом хмуро показал куда-то вверх.
Денис вошел следом и обмер.
На люстре вестибюля болтался покойник.
Казя.
Его лицо ужасно посинело, а язык вывалился наружу. Именно язык приковал внимание Дениса. Он выглядел так, будто участвовал в пережевывании чернильного мешка кальмара. Денис опустил взгляд, рассматривая глубокие продольные следы на запястьях мертвеца. Казалось, кто-то обхватил их и с чудовищной силой сжал, опалив или заморозив до черноты.
К груди Кази крепился какой-то лист бумаги.
— Представляешь, Денис, бегу с этим чертенком искать тебя, а нахожу трупешку с бумажкой. А потом выясняется, что и тебя нет. Где был-то?
— Ну, в подвале.
— В подвале?
— Че, я же говорил! — вставил Мишаня. — И рацию свою тупую не забудьте.
Некоторое время они наблюдали, как люстра с покойником подрагивает. Снаружи донесся раскат грома, и люстра звякнула куда ощутимее. Полицейские и старшеклассник встрепенулись от испуга.
— Давайте, может, его снимем, а, Аркадий Семенович? — предложил Денис. — Машина взбеленится, если мы не достанем ему эту бумажку.
Плодовников помотал головой.
— Да, взбеленится, чтоб его разэтак. — Он мрачно взглянул на Мишаню. — Помогать будешь, сынок.
Люстра еще раз звякнула.
Охранники прибежали довольно быстро, принеся санитарные носилки. С телом они забрали и плащ Воана. Он накрыл им девушку, нисколько не жалея об этом.
В качестве «тюрьмы» Устьянцева предложила кабинет биологии на третьем этаже учебного корпуса. Воана это вполне устроило. Там имелась раковина, в которую можно было при необходимости помочиться. Заодно Воан потребовал, чтобы в класс принесли упаковку мусорных пакетов.
Об их назначении догадались все.
— Сидите как мышки, — сказал Воан, когда все разместились в классе. — Вы все, кроме Щебы, сознались в убийстве. В этом или в каком-то другом — мне плевать. Похоже, убивать для вас сродни дыханию. Поэтому вы все останетесь здесь, пока вас не отконвоируют в Шатуру. А если кто-то из вас решит, что сумасбродства в нем больше, чем крови, то нагрянет сумасшедший дядя Воан.
Все смотрели широко раскрытыми глазами.
— Вы хоть знаете, что такое сумасбродство? Нет? — Для пущей убедительности он помахал револьвером. — Вот, например: я вас всех перестреляю.
Алиса сложила ладони в каком-то молитвенном жесте:
— Ты… не понимаешь. Тебя здесь никто не боится. Мы боимся
— Кого же это? — Воана забавлял весь этот цирк.
Он не ожидал, что ему ответит Устьянцева.
— Тому. Мы все боимся Тому Куколь.
В классе находились только она, ученики и сам Воан.
Они напоминали ему кружок по интересам. Центром их болезненного влечения была Тома Куколь. Но это никак не вязалось с реальностью. Никто не мог убить одного человека несколько раз.
Воан продолжил раскручивать цепь умозаключений.
Будь все они персонажами какого-нибудь паршивого детектива, сюжет не двинулся бы дальше двух злодеев. Допустим, кто-то применил смертельную инъекцию и теперь ждет ее летального воздействия. Но другому персонажу, который не догадывается о яде, тоже не терпится разобраться с жертвой. И в ход идет новая расправа. Итого два убийцы на одного человека. Два подозреваемых, два обособленных друг от друга обвинения. Покушение на убийство и само убийство.
Но здесь…
Воан пересчитал всех, не забыв про директрису. Шесть человек, включая якобы невинного Щебу. А с любителем крестов под галстуками, которого увел Плодовников, вообще семь.
Семь человек — семь трупов.
Бред.
Сумасшествие.
Невозможно.
Или всё-таки…
— Почему бы вам всем скопом не наброситься на меня, а? — внезапно предложил Воан.
Они смотрели на него во все глаза.
Показывая, что не шутит, Воан положил револьвер на парту.
— Почему бы прямо сейчас не накинуться на меня и не сбежать?
Никто даже не взглянул в сторону оружия.
А вот от этого Воана пробрал озноб. Эти ребятки понимали, что револьвер имеет силу, но не верили, что это решит их проблемы. Почему он раньше не замечал их страха? Может, потому, что они сами только что дошли до некой истины?
— Вы не заодно, но как будто и не порознь. Вас склеил страх. Но не только страх. — Воан выдержал паузу, размышляя. — Еще и какой-то травмирующий опыт. Допускаю, что это убийство…
Устьянцева тоже села за парту. Ее глаза Джоди Фостер отражали смятение.
— Нет-нет, госпожа директор, — запротестовал Воан. — Что бы вы там ни чувствовали, вам придется покинуть эту компашку и продолжить и дальше предоставлять мне административные ресурсы. Я, знаете ли, слегка подсел на них.
— Наши смерти будут на твоей совести, урод, — сказала Алиса.
— А я думаю, нет, дорогуша. Смотри, как у вас тут тепло и хорошо. И даже мешки есть. Я еще поднимусь побеседовать, друзья. Госпожа директор, на выход.
Жанчик попыталась что-то добавить, но Воан не стал ее слушать. Он дождался, когда Устьянцева выйдет, и закрыл за собой дверь. Директриса достала ключ с дешевой пластиковой биркой и провернула его в замке. В коридоре сосредоточенно сопели двое охранников в хаки. Воан узнал парня из «ночной смены». Но тот сразу отвернулся.
Они пошли по коридору. Дождь за окнами припустил еще сильнее. Мелькнула молния.
— Вы и меня призовете к ответу, господин Машина?
— Безусловно. — Воан достал из кармана связку ключей. — Узнаете? Мне хочется кое-что спросить, Галина Мироновна. И с вас спросят в свое время. Теперь уж точно. Здесь происходит много чего странного. И непонятного. Возможно, мне нужно играть еще жестче. — Он убрал ключи, даже не подумав отдать их. — Почему у вас в кабинете так пахнет?
— Как-нибудь я покажу, Иван. Когда вы начнете играть жестче.
Воан криво улыбнулся. Получил в ответ такую же улыбку.
— Соберите всех через полчаса в актовом зале. Не ранее. И приготовьте нам что-нибудь пожрать.
— Я не ваша женщина, господин Машина. Но я что-нибудь придумаю.
Воан спустился на первый этаж и вышел на улицу.
Время близилось к началу четвертого, но территорию «Дубового Иста» окутывал полумрак, поднимавшийся от леса серой стеной.
Добежав до медицинского центра, Воан постучал. Ощутил себя путником, который пытается найти ночлег. Внутри раздались шаркающие шаги. Сюрреализм ситуации усилился. Воан подумал, что к двери бредет старуха, обсыпанная бликами керосиновой лампы.
Но ему отворила Мила.
— Воан. О, Воан. Я ведь правильно произношу? Такое сложное имя. На слух. Я как будто изображаю антенну, которая быстро-быстро крутится: воан, воан, воан, воан, воан.
Он протиснулся внутрь. Услышал запах холодной сосны и жженого кофе. Когда Воан спросил, что это, Мила отмахнулась.
— О, это. Так, ерунда. Небольшой «медицинский дезодорант». Точнее, не дезодорант, а гель. А остальное — ну, это пригоревший кофе. Бабушкины домыслы на тему борьбы с неприятными запахами. Только бабушкам не говори.
Воан улыбнулся и пообещал, что не скажет.
В фармацевтическом складе теперь находились три тела. Три мертвые черноволосые девушки. «Но только одна из них полностью похожа на Тому Куколь», — напомнил себе Воан.
Свежеубитую разместили на голубой простыне. Гантель поставили рядом. Носилки привалили к стене. Давая поручения охранникам, которые должны были доставить покойницу на осмотр, Воан специально попросил освободить носилки. Что-то подсказывало ему, что история с «томами» далека от завершения.
— А найдется еще пиво? — спросил Воан.
— Да, конечно, угощайся. А у вас на работе разве можно ходить под мухой?
— Так я ж не хожу. Я бегаю.
Мила улыбнулась и достала из шкафчика банку пива. Воан с благодарностью взял ее, но пить не стал.
— Узнала что-нибудь интересное?
— Пока вас не было? Ну, есть ряд занимательных фактов. Например, гусыня, потерявшая гусака, может несколько лет не образовывать пару. Но ты явно спрашиваешь не об этом. В свечах из спортзала — человеческие волосы. Кто-то варил эти свечки, заправив их придатками эпидермиса.
Воан обошел покойниц по кругу. Ему доводилось видеть тела с разной степенью повреждений, но еще никогда он не видел сращенных с кустарником.
— В свечах волосы экземпляра из спортзала? Или кого-то из новеньких?
— «Экземпляра»? Ладно, Воан, я не против, пусть будут «экземплярами». А вопрос хороший, прямо в бровиночку. Я бы сказала, что в свечах использовались волосы всех троих.
— Всех троих?
— Ну, девушка ведь не должна скучать, так? Я про себя, если что, а не про этих. Поэтому проверила под микроскопом распределение меланина внутри волосков. Понадергала у каждой. На случай если ты не в курсе, распределение меланина уникально, как радужка или папиллярный узор. А заодно я проверила строение сердцевины, там тоже очень индивидуальный рисунок, и поперечное сечение. Оно такое идеально круглое, аж зависть берет!
— Это волосы одного и того же человека?
— Возможно. Но я не уверена, что такое вообще может быть.
Воан коснулся веток ягодного тиса. Голова трупа качнулась.
— Всех троих… А можно узнать, что за кровь у них в жилах?
— Ну, у меня здесь не парк криминалистического оборудования, сам видишь. Но микроскоп имеется. Он же микро, если ты понимаешь, о чем я. Конечно, понимаешь, ты же следователь. Прости, я много болтаю. Даже очень. Это потому, что я немного взволнована. Или…
— Кровь, — мягко напомнил Воан.
— Ах, ну да. Если ты рассчитывал на какой-нибудь капиллярный электрофорез, то придется круто обломаться, Воан. Тут, конечно, есть кое-что, и с этим «кое-что» я определила группу крови и резус-фактор. Первая отрицательная, универсальный донор. У двоих. Полное соответствие медкарте Томы Куколь. Только «деревянный экземпляр» слишком затух, чтобы я могла что-то узнать.
— Значит, это улики, но не решающие доказательства. Так или иначе всё указывает, что это один и тот же человек.
— Вот же дичь, да? — Мила отпила глоток пива, не сводя глаз с Воана.
Воан вдруг обнаружил, что каким-то образом переместился к девушке и теперь вдыхает ее аромат. Пытается разгадать его.
— А что там гусак, потерявший гусыню? Он тоже несколько лет боится образовывать пару?
— Ну, они моногамны, как правило. Но они вполне способны найти новую пару, хотя это может занять некоторое время или не произойти вовсе. А ты хочешь… найти новую пару?
— Только не на всю жизнь. Боюсь, она очень короткая. — Воан стоял слишком близко.
Глаза Милы быстро и жадно изучали его лицо. Она порывисто подалась вперед и поцеловала его. Воан и позабыл о том, насколько это приятно. Но не позабыл ли он остальное? Он потянулся к ней и начал стягивать белый халат с ее плеч. Делал это хотя бы потому, что Мила пыталась снять с него пиджак.
Она вдруг отстранилась и внимательно посмотрела.
— А твои друзья — они скоро придут?
— Они не будут в этом участвовать, и не рассчитывай.
Они приглушенно рассмеялись, как какие-нибудь школьники.
Мила потащила Воана в кабинет, заперев за собой дверь. Там они опять начали целоваться. На сей раз всё происходило куда быстрее. Повалив стул, они двинулись к медицинской кушетке. Мила повернулась к Воану спиной. Левой рукой она стягивала с себя джинсы, а правой уперлась в приподнятый подголовник, как будто собиралась оголить ягодицу для укола.
— Только не сзади. — Она резко распрямилась. — Я боюсь. А вдруг ты маньяк, Воан. Я должна контролировать процесс. Любой. Даже если кто-то просто складывает салфетку.
— Тогда… тогда тебе придется стянуть штанишки.
Мила хихикнула.
— Кстати, у меня нет презервативов, — сознался Воан, решив, что нужно быть честным.
— Пф, ты что, студентом никогда не был?
Теперь уже рассмеялся Воан.
Он положил руки ей на бедра и принялся делать то, ради чего они уединились. Получалось действительно неплохо. Даже лучше, чем он рассчитывал. По крайней мере, он держал марку.
За окном кабинета моросил дождь. На серебрившейся лужайке колыхалась тень. Воан бросил случайный взгляд на окно и увидел ее. Там, мерцая в дожде, стояла Лия. Она опять держала на руках сверток, который мог быть только мертвым ребенком Воана.
— Тебя нет. Господи, тебя нет.
— Меня нет, — выдохнула Мила. — То есть как это? Конечно же, я есть. Я здесь. Вот она я! — Она выгнулась и застонала.
Воан тоже закончил, хоть и не так, как планировал.
Зато вполне по-студенчески.
Они вернулись на фармацевтический склад и взяли оставленные банки пива. Делая жадные глотки, Воан и Мила загадочно переглядывались. «Экземпляры» их не смущали. Воан в свое время насмотрелся таких подробностей, а Мила, судя по всему, от природы обладала иммунитетом к тому, что пугало обычных людей.
«Только посмотрите на нас — гусак и гусыня!»
Во входную дверь забарабанили. Воан пошел проверить, кто там.
В медицинский центр ввалился Плодовников. С его фуражки капало. Ни слова не говоря, он развернулся и перехватил Мишаню. Воан узнал, как зовут этого парня, еще когда отправлял с ним полковника в педагогическое общежитие.
Следом вошел Шустров. Вид у лейтенанта был побитый. Буквально.
— Что, лейтеха, злыдни врасплох застали? — спросил Воан.
Вместо ответа Шустров протянул вдвое сложенный лист бумаги.
— Что это? — поинтересовался Воан.
Плодовников вкратце объяснил. Спохватившись, показал смартфон со снимками. Казя
Некоторое время Воан молча разглядывал фотографии.
Кто-то повесил Казю. Конечно, могло быть и так, что он затягивал галстук из проводов и перестарался. Только Воан не верил, что это самоубийство. И не будет верить до тех пор, пока ему не докажут обратного. Казя хотел в чем-то сознаться. Так с чего бы ему замыкаться в себе подобным образом?
Вдобавок у Кази на запястьях были синяки. Как будто его волоком затащили на стремянку. Кто-то хотел, чтобы тело увидели, а записку нашли. Но кто?
Из кабинета выглянула Мила. Ахнув, она тут же скрылась.
Воан посмотрел на Шустрова, и тот отвел взгляд.
— Тогда вот тебе задание, лейтенант. Отведи этого суслика к остальным. — Воан кивнул в сторону Мишани. — И на этот раз ты должен быть сильным. Даже больше. Я хочу, чтобы ты как следует врезал тому, кто это сделал с тобой. По лицу вижу, что постарался не этот дохляк, а кто-то другой. Видимо, тот громила в перчатках. Если хочешь, чтобы я тебя уважал: принеси мне одну из этих перчаток.
Глаза Плодовникова полезли на лоб.
— Да ты, должно быть, из ума выжил, сынок. Хочешь, чтобы молодняк на корню сгнил? — Он уставился на лейтенанта. — Даже не вздумай так делать, понял меня? Иначе в докладной будут указаны две поленницы для пионерского костра.
— В смысле две задницы? — хмуро уточнил Шустров.
— Да, твою-то мать! Да!
Лейтенант перевел взгляд на Воана:
— Я принесу вам перчатку, Воан Меркулович.
Воан кивнул, а Мишаня гнусаво рассмеялся.
Из кабинета вышла Мила. Она принесла компресс — химический лед в ткани.
— У нас этого добра навалом. Только не рассасывай.
Смущенный Шустров приложил компресс к лицу. Воан объяснил, где найти класс биологии. Мишаня попытался подсказать, но Плодовников тряхнул его, и парень заткнулся. Наконец лейтенант вытолкал Мишаню наружу.
— Я не думаю, что сегодня кто-нибудь доберется сюда, — сказал Воан, когда Мила закрыла входную дверь. — Думаю, сегодня к нам заглянут только призраки.
Он не стал объяснять свои слова. Читая записку, Воан повернул руку так, чтобы не видеть часы.
Секундная стрелка колебалась.
— Молот из тебя всю душу выбьет, — заявил Мишаня, когда они покинули медицинский центр.
— Вот и посмотрим, — огрызнулся Денис Шустров.
— Что посмотрим?
— Как у него это получится, когда он не долбит в спину.
Лоб Мишани избороздили морщины.
— Так ты ж вроде лицом к нему стоял.
— Я сплоховал, потому что не ожидал этого!
— И я бы налажал, если бы меня плохо учили.
Денис толкнул Мишаню, чтобы тот шагал быстрее.
Небо над их головами сгустилось. Лесной мрак, казалось, переваливал через декоративную изгородь и расползался кляксами по территории. Денис оглянулся на педагогическое общежитие. Там, в вестибюле, остался труп. Само здание выглядело заброшенным и нежилым. В стеклах отражались вспышки красных зарниц, ползавших где-то над лесом.
Они снимали тело втроем и всё равно накосорезили.
Плодовников поднялся на второй этаж, к перилам парадной лестницы, и приготовился перерезать провод. Денис и Мишаня ждали внизу. Денис разместился на стремянке, заняв верхнюю жердочку. Мишаня страховал. Ему в любом случае не оставили выбора, приковав наручниками ко второй перекладине стремянки.
Прежде чем начать, они сфотографировали Казю.
— Готов, сынок? — спросил Плодовников.
— Готовы, дядь! — отозвался Мишаня, хотя его никто не спрашивал.
Сам Денис кивнул. Он уже дотянулся до ступней Кази и теперь наглаживал его ботинки, пытаясь зацепиться за них пальцами. Люстра приковала его взгляд. Она казалась громоздкой и ненадежной. А еще Денис гадал, каким образом Казя сумел забросить на нее провода.
— А вдруг не сработает? — пробормотал Денис.
— Чего? — Плодовников сделал резкое движение пружинным ножом.
— Я говорю…
«Веревка» стремительно заскользила.
Труп упал в руки спасителю — а потом полетел дальше, увлекая за собой Дениса и кряхтевшего Мишаню, пытавшегося удержать стремянку. Казя ударился об стойку администратора. Что-то неприятно хрустнуло. С не менее ужасающим грохотом обрушилась люстра. Она упала в метре от них. Взвились осколки, а затрещало так, будто где-то поблизости лопнул мост из стекла.
Дениса тоже швырнуло на стойку. Он проехался на животе и свалился на пол с другой стороны. Мишаня пережил катаклизм, забившись под стремянку.
— Вы там живы, сынки? — В голосе Плодовникова слышалась издевка. — Ничего-ничего, когда-нибудь задница отдаст руки. Вот тогда-то они и переместятся к плечам, где им и надлежит быть.
— Мне кажется, пересадка уже началась, — простонал Денис.
Мишаня не ответил. Он тянулся к трупу, зажатому между стойкой и стремянкой.
Плодовников опередил его. Он уже спустился к этому моменту и сорвал записку с груди мертвеца. Денис вышел из-за стойки. Он не отрывался от запястий Кази, на которых остались странные, будто выгоревшие следы чьих-то пальцев.
— Че там, а? — капризно спросил Мишаня. — Я ведь тоже «роды» принимал.
Денис заглянул через плечо Плодовникова. Тоже уставился на записку.
— Да я глаза выдавлю тому, кто на нее позарится, — вдруг сказал Плодовников чужим голосом.
Дениса знобило. Он боялся думать о содержимом записки.
Они еще раз сфотографировали Казю. На сей раз фиксируя последствия его сокрушающего спуска. А перед уходом накрыли Лейпунского пледом со следами кофе, найденным за стойкой администратора.
С этими мыслями, в сотый раз переживая не лучший сегодняшний момент, Денис привел Мишаню в учебный корпус. Компресс со льдом отправился в урну. Кабинет биологии на третьем этаже отыскался довольно быстро. Один из охранников отпер им дверь.
Денис втолкнул Мишаню. Отыскал взглядом здоровяка в перчатках.
— Ты. Подойди сюда.
Молот тянул гнусную лыбу, разглядывая лицо полицейского.
«Еще и на синяк смотрит. — Сердце Дениса бешено колотилось. — Скотина».
Расслабленно переставляя ноги, Молот приблизился.
— Попробуй-ка теперь, — сказал Денис, — синяком к синяку.
— Так у меня…
Денис не дал ему договорить.
Он нанес прямой легкий удар. Голова Молота запрокинулась, а глаза удивленно распахнулись. Здоровяк поднял руки. Алиса и Жанчик со смехом зашептались, а Карина по-пацански присвистнула. Щеба наблюдал за происходящим сосредоточенно, подмечая детали. Мишаня ухмылялся, развалившись за одной из парт.
Они с Молотом находились у двери, где вполне хватало места.
Молот пошел в атаку, поочередно выбрасывая перед собой руки. Денис дал им пройти у себя над головой и ринулся вперед, исполняя классическую подножку. Не какую-то там школьную, а настоящую, принесенную из спортзала, когда нога противника теряет сцепление, а сам он бьется всем прикладом об землю.
Здоровяк со стоном распластался на полу. Денис наклонился и стащил с его правой руки перчатку. Увидел на оголившейся ладони Молота какую-то кляксу. Клякса была бело-розовой и фактурной, как след от ожога.
— Че вылупился? Упал ладошкой в костер, — прохрипел Молот.
— Ага, ага, обезьянка дергает бананчик! — Алиса показала на свои щеки.
Намек был достаточно очевидным. Денис резко подался к здоровяку, и тот вздрогнул. Но Денис лишь сорвал вторую перчатку. Левую руку Молота уродовал еще одни заживший серьезный ожог.
— Боюсь, ты угодил в машину, — покачал головой Денис, — из которой и вовек не выберешься.
— Это костер, долбогреб! Костер, твою мать, придурок херов! Костер!
Уже в коридоре, слыша завывания Молота, Денис пришел к кое-какому выводу. Воан не воспылает к нему уважением, о котором упоминал. Следователь просто хотел узнать, что там с руками этого придурка.
Шустров позволил себе судорожную усмешку.
Похоже, это он еще больше зауважал Воана.
Воан прохаживался в коридоре, поглядывая на всех, кто заходил в актовый зал. Там уже собралось прилично народу. Устьянцева и Плодовников контролировали этот поток, будто пара недружелюбных овчарок. Темный дождь за окнами укоренялся в лужайках и зданиях «Дубового Иста».
Записка Кази запутала всё еще больше. Воан опять пробежался глазами по нескладным буквам.
«
Воан спрятал записку в пиджак. Ситуация с Казей заслуживала обстоятельного анализа, но Воан не думал, что это к чему-то приведет. Разве что к очередному телу. Ему вдруг стало интересно. Это тело под причалом — оно тоже обезображено? Может, всё это — какая-то игра, в которой нужно собрать побольше мертвых уродцев?
Подошел Шустров. Лицо лейтенанта, несмотря на синяк, светилось.
— Забрал таки, — заключил Воан. — Ну так давай сюда.
Шустров протянул перчатки. Воан хмыкнул, обнаружив, что это комплект.
— Воан Меркулович, а почему вы просто не заставили этого боксера снять их?
— Потому что твой усатый шеф учит тебя, как добраться до пенсии. Я же преподаю азы внимания. А дальше уж сам решишь, кто ты — машина или пенсионер. Что у него с руками?
Шустров обрисовал ситуацию.
Возвращая лейтенанту перчатки, Воан прикинул размеры тех лохмотьев из котельной. Габариты здоровяка и найденной рубашки вроде бы совпадали. Но кто вообще доверяет только воображению? Писатели-шизики? Нужно пойти к кочегару и задать этот вопрос прямо в лоб.
Воан развернулся и внезапно увидел Жаркова.
Кочегар находился здесь же, в коридоре у актового зала. Он с опущенной головой сидел на подоконнике. Либо страдал от похмелья, либо от дурных мыслей. Воану хотелось, чтобы этот тип страдал от всего.
Он протиснулся к окнам. Шустров молча двинулся следом.
— Вот так сюрприз. Как ты выбрался, Игнат?
Увидев их, Жарков поднял голову. Глаза прояснились.
— Запасной комплект ключей. Но там и без них полно инструментов.
— Ясно. Ты что-нибудь жег после моего ухода?
— Нет.
— А кто-нибудь еще приходил?
— Тебе придется заплатить за окна в кочегарне, следак.
— Само собой, — кивнул Воан. — Ты вспомнил, кому принадлежали те кровавые тряпки?
— Нет, прикинь.
— У тебя в твоем вонючем закутке имеется мазь от ожогов?
— Конечно. — Кочегар пожал плечами. — Мазь и плюсом вода — чтобы тепловой удар не схлопотать.
Воан подал знак, и Шустров показал перчатки.
— Узнаешь их? Ты подкинул тому крепкому дурню идею носить их? Что он сжигал?
— Не знаю я никаких дурней, отвали, — отмахнулся Жарков. — Ах нет, один ко мне ворвался со сранья и побил все окна. Тебе придется заплатить за это, следак. Иначе всё из моей зарплаты вычтут.
— Вычтут не только окна, Игнат, — сказал Воан. — Вычтут и всю спонсорскую помощь, когда выяснится, что работник «Дубового Иста» помогал детишкам избавляться от всякого-разного. Ты ведь понимаешь, что я имею в виду под «всяким-разным»?
Кочегар замялся. Проводил взглядом какую-то девушку.
— А если я что-то такое знаю, то кем я пойду? Соучастником или свидетелем?
— Конечно же, свидетелем. Иеговы. Мне, собственно, плевать, можешь не говорить. Руки того парня — это сущая ерунда в сравнении с тем, что он рассказал. У вас здесь только один способ избавиться от лишнего — твой крематорий. Меня вот что интересует: ты помогал ему рубить?
— Э, нет-нет, Машина, это он сам, — вырвалось у Жаркова. — Тебе нужен Молот. Имени не знаю. Какой-то боксер местный. Но я ничем ему не помогал!
— Я тебе верю.
— Правда?
— Нет, но ты продолжай.
— Этот Молот притащил черные пакеты. Сказал, мясо для пирушки испортилось. А мне-то че? В залупу ему, что ли, заглядывать?
— Наверное, стоило бы.
— Наверное. А палил он без меня. Потому что заплатил за это — за конфиденциальность. Заплатить-то заплатил, а аккуратно не сработал. Руки себе пожег, мутант такой.
— Возьми у кого-нибудь ручку с листиком и хорошенько распиши всё это. Остальные, как видишь, уже трещат как орехи. — Воан помахал запиской Кази. — Будешь в числе первых — и сядешь на паровозик счастья, а не на член какого-нибудь громилы в тюремной робе.
Кочегар закивал с таким видом, словно услышал счастливые цифры воскресного розыгрыша лото. Не прекращая кивать, бросился к Устьянцевой, требуя побольше бумаги. Директриса сухо напомнила ему, что туалеты оборудованы всем необходимым.
Воан посмотрел на Шустрова:
— Перчатки — в пакетик для улик. Потом напишем, что ты сорвал их в результате потасовки. Разумеется, Молот врезал тебе первым. Господи, да как такое вообще можно было допустить?
Лицо Шустрова говорило, что он и сам этого не понимал.
Воан задумался. Тел всё больше. Убийц — тоже. На прежнем уровне оставались только ответы. Всё упиралось в эту чертову девушку. Как будто некая сила открыла упаковку напальчников под названием «Тома Куколь». А использованные швыряла сюда, в этот медвежий угол.
Воан прошел в актовый зал.
На сцене, где обычно размещали рояль или что-то такое с клавишами, стоял орга́н. К нему уже подходил тот щуплый музыкант Юлиан Скорбный. Видимо, планировал скрасить всем ожидание. Или отравить его.
Повинуясь внутреннему порыву, Воан направился к орга́ну.
— О нет, нет-нет-нет, только не запускай свою шарманку, — взмолился Воан.
Он пробирался сквозь ряды кресел из синего бархата. Что-то побуждало Воана ускорить шаг. Возможно, вид органного монстра. А может, слащавое выражение на лице Юлиана Скорбного, говорившее, что на всех вот-вот обрушатся музыка и вонь.
Воан был уже у сцены.
Он видел, что у орга́на растеклась какая-то субстанция, напоминавшая мутную межклеточную жидкость. Сам орган выглядел сложным огромным агрегатом, с блестящими колоннообразными трубами. Эти колонны утопали в золотисто-бронзовой стене и могли сойти за трубы заводика по производству крыс.
В сознании Воана возник абсурдный образ: из труб орга́на вырывается ядовитый газ, а следом разбегаются крысы.
— Только не играй! — крикнул он. Несколько голов повернулись в его сторону. — Слышишь, Скорбный? Не надо! Стой!
Но Скорбный и не думал играть.
Опустившись на колено, он спокойно вытирал тряпкой непонятную слизь. Рядом стояло ведро. Воан запрыгнул на сцену. Ощутил величие орга́на и его чужеродность. Как будто инструмент должен был находиться в декорациях готической церкви, а не в комфортном и просторном актовом зале школы-пансиона.
— Давай сюда тряпку! — потребовал Воан.
Скорбный улыбнулся. Этой скользкой улыбкой можно было смазывать петли.
— Не понял, прошу прощения. Что?
— Говорю, живо передал мне тряпку!
Тут Воан как будто увидел себя со стороны.
Вот он широкими шагами пересекает сцену, и его запонки ярко сверкают в лучах софитов. А человек, к которому он направляется, прикидывается глухим идиотом и бросает тряпку в ведро. Возможно, избавляется от улики.
Воан заглянул в ведро. Тряпка плавала в грязной воде.
— А ведь не похоже, что у тебя проблемы со слухом, музыкант. Что это было?
— Да ничего, просто дождь. Световое окно. Оно над вашей головой, Воан Меркулович. Какое у вас необычное имя. Как у языческого божества. Вы верите в язычество?
— Я верю в Бога и в гнев.
Скорбный смутился.
Воан посмотрел вверх и увидел прямоугольное окно, вделанное под наклоном в высокий потолок. Там вспыхнуло апрельское пасмурное небо. Воан перевел взгляд на ведро и достал тряпку. Она источала резкий химический запах. За ним угадывался какой-то неприятный душок, испарявшийся под воздействием реактивов, добавленных в воду.
— Спрошу еще раз, Юлиан. Что там было?
— Боже мой, да что такого там может быть? Небо плачет, ждет музыки.
Воан покачал головой, пытаясь укрыться от слепящей волны ярости.
— Я сейчас буквально стою на перекрестке сложных решений, Юлиан. Сложные решения, перекресток… И мне нужно успокоиться. Ты ведь поможешь мне с этим?
— Конечно. Чем могу услужить?
— Почему здесь световое окно? Это же актовый зал. И что такая бандура здесь вообще делает? — Воан кивнул в сторону орга́на. — Где классика вроде пианино?
Воан с перекошенным лицом продолжал мять тряпку в кулаке. Скорбный побледнел.
— Эта «бандура», как вы изволили выразиться, — классический духовой орга́н. Он был частью часовни, которая вошла в ансамбль учебного корпуса в конце прошлого века в рамках реконструкции. Отсюда и световое окно. Наследия без света не бывает! Музыки без света не сущ…
— Как вы его закрываете?
— Автоматика. Я хотел оставить вращающийся рычаг, но мне отказали. Зато Оргашу здесь встретили овациями.
Такие вещи давно перестали удивлять Воана. Еще с тех пор, как по делу об убийстве проходил мужик, назвавший свою собаку Палкой. Бедная псина мочилась всякий раз, когда мужик говорил подружке, что хочет
Воан посмотрел на орга́н.
Лесенка для технического обслуживания духовых труб находилась справа. Совсем недалеко от места, где Скорбный затер подозрительную жидкость. Воан видел, что морось дождя, попадавшая через световое окно, оставляет следы гораздо дальше.
— Что ты там вытирал?
— Влагу, конечно же. Я же говорил. Мишаня придумал накрывать Оргашу во время непогоды, но я иногда забываю. Моя жизнь — это, знаете ли, музыка, а не обслуживание инструмента.
— Мишаня, да?
— Очень набожный мальчик. Очень. — Скорбный благочестиво улыбался.
— Ага, ага… — Воан уронил тряпку в ведро. — А на кой хрен вообще держать это окошко открытым?
— Так ведь для свежести. Это же
Воан медленно кивнул. Так же медленно вытер руку о грудь Скорбного.
На белой водолазке остались бурые разводы.
Скорбный ахнул и отшатнулся. Исторг поток визгливых ругательств.
Воан окинул тяжелым взглядом актовый зал.
Все молчали. И смотрели. Пожирали Воана глазами, обгладывали его до косточек. Воан расплылся в широкой улыбке. Теперь у него точно появятся новые поклонники. И некоторые из них даже напишут о нем, о Воане Машине, человеке, который совсем не держится за работу.
Сверкнула молния, и кто-то вскрикнул. Освещение пропало и тут же вернулось. На учебный корпус навалился раскат грома.
Продолжая улыбаться, Воан подошел к микрофону.
Прежде чем начать, Воан попросил списки. Заодно расставил полицейских. Это было несложно, учитывая, что их всего двое. Шустров занял северный выход, а Плодовников — западный. Охрана тоже исполняла свои обязанности, но убийцы могли найтись и среди них, так что они находились во внутреннем кольце контроля.
«Беспокоиться не о чем. Лишь о трупах, — с иронией думал Воан, перебирая бумаги. — Откуда их столько? Где-то прорвало
— Итак, приступим. — Воан поднял глаза. — Я сейчас буду называть имя, а вы будете вставать. — Тут он обнаружил, что не всем хватило места и многие уже стояли. — Хорошо, я буду называть имя, а вы будете голосом обозначать, что вы — это вы. Предупреждаю: у меня хорошая память. Даже если вас здесь больше сотни, я запомню лицо и голос каждого. Поэтому не вздумайте гавкать за кого-то другого.
Он достал револьвер, взял его в левую руку, немного повозившись со списками. Народ заволновался. Даже охранники. Шустров встревоженно коснулся кобуры.
— Иван, — осторожно позвал Плодовников. — Сынок, держи себя в руках.
Воан поднял оружие вверх, держа палец вдоль защитной скобы.
— Это российский револьвер. «Кобальт». Использует револьверные патроны. Многие ошибочно считают, что патроны.357 Magnum — единственный мощный боеприпас. Но наш девятимиллиметровый и стандартный западный имеют одинаковую мощность. Баллистически они идентичны. Если попасть таким в шею, то голова, скорее всего, отскочит в сторону. Вы ничего не почувствуете.
Он опустил руку с револьвером. Многие выдохнули. Устьянцева смотрела с каким-то внутренним напряжением, напоминая голодную собаку.
— Если мне покажется, что во время переклички кто-то перемещается или выдает себя за другого, я сделаю вот так.
Зал обеспокоенно замер, когда Воан опять поднял револьвер.
— Я покажу на подозрительного человека, и его выведут, — продолжил Воан. — Но это игра для всех, поэтому «кобальт» будет дежурить в моей левой руке. Я неплохо стреляю и непременно произведу выстрел, если мне покажется, что ситуация выходит из-под контроля. Но, ведя огонь с левой, я обязательно кого-нибудь задену. Поэтому в ваших же интересах перехватить подозрительную личность
Зал почти не дышал. Наверняка его считали психопатом. У некоторых от ужаса остекленели глаза. Хорошо, Мила осталась в медицинском центре.
Воан кивнул и опустил оружие.
Еще раз убедился, что его внутренний топ-лист обвиняемых на месте. Чета Мраморских. Устьянцева. Физрук Кренник. Казимир Лейпунский числился выбывшим в этой викторине. Было еще ассорти из убийц-старшеклассников, но они томились в классе биологии, наглядно изучая слабые места человека.
Воан поискал глазами Соню Тихонову. Не нашел ни одной девушки с гранатово-красным каре. Он и не думал, что она даст запереть себя с остальными.
— Мраморская Ольга Дмитриевна.
Мраморская осторожно подняла руку. Ее муж, Вилен Мраморский, отвернулся.
— Я здесь. Но я… я… — Она отпихнула мужа, когда тот попытался ее успокоить. — Я ненавижу ее, ясно? Ее здесь многие ненавидят! За то, что она сделала! Поставила себя на пьедестал! Самая умная! И красивая! Говнище она лесное — вот кто она!
Воан направил на нее револьвер:
— Постойте спокойно, Оля, пока я не закончу.
Оружие отрезвило ее, а заодно сотворило вокруг нее пустое пространство.
Воан продолжил называть имена, тщательно следя за тем, чтобы на каждое имя пришелся голос. Он действительно смотрел на каждого, запоминая человека. Но это всё показуха. Нужно иметь фотографическую память и обсаженный глицином разум, чтобы всех запомнить.
Тем не менее он работал над этой непростой задачкой, и зал как мог содействовал в этом. Кто-то чихнул, и в несчастного впилось сразу несколько рук, пытаясь его удержать. В общей сложности процесс переклички занял минут сорок. Погода продолжала портиться. Снаружи носились вихри из воды и надранной листвы.
— А теперь краткий итог, — объявил Воан, и все оживились. — Вас здесь немногим за сотню, я не буду говорить, сколько именно. Это не важно. Важно то, что количество тех, кого я вижу, и тех, кого я могу домыслить, совпадает со списками. Отсюда вывод: на территории «Дубового Иста» были неучтенные люди. Посторонние. И они мертвы. Убиты.
Зал зароптал.
— А кого убили-то? — Голос тонкий, девчачий.
— Томку! Ставлю штуку грина, что это опять Томка! — А вот этот голос, как слышал Воан, отчаянно храбрился.
— К чему этот цирк, господин Машина? — спросила Устьянцева.
— Цирк — это когда тигры летят через обручи, Галина Мироновна. А здесь через огонь прыгают люди. Мертвые люди, которых, если верить спискам, здесь не должно быть.
— И что это доказывает?
— Что у вас здесь таджикский подпольный цех по пошиву сумок. Или прячется императорская семья из Малайзии. Или что тут обосновался картель из старшеклассниц. Или что все эти убитые люди — один и тот же человек.
Все затаили дыхание.
— Кто? — раздался робкий голос.
— Тома Куколь, — сказал Воан.
Небо озарилось множеством вспышек. Раздался ужасающий треск, проникший даже сквозь закрытые окна. В гущу леса, расшвыривая тени, вонзались огненные вилы. Они обжигали деревья, расщепляя древесину. Воан похолодел. Он уже был свидетелем подобных капризов природы. Сперва молния заблокировала гравийную дорогу, а потом швырнула огромную ветвь в окно спортзала.
Или всё это не имело никакого отношения к природе?
Раздались удары. Как будто прыгали резиновые мячики. Это в окна били сучья, принесенные ветром и бешенством желтой молнии.
Зал синхронно вздрогнул.
А потом вздрогнул еще раз, потому что заиграла органная музыка.
Сейчас, вживую и без динамиков, она обрела мрачную и злую торжественность, как будто вырывалась из шахты преисподней. Потянуло ароматом тления. Но не сладковатым осенним, а душком гнилостной, не желающей подсыхать слизи.
Воан обернулся.
Он и забыл про музыканта. Он отметил его, но не согнал к остальным, потому что в зале и так не было места. Изящные пальцы Юлиана Скорбного нажимали клавиши орга́на. Листы списка полетели в стороны, когда Воан обнажил финку.
Завидев нож, Скорбный отшатнулся, почему-то закрывая лицо.
— Вы не посмеете! Это дорогой и ценный инструмент!
Воан стянул его на пол. Развернулся, припоминая, где именно видел слизь. Предпоследняя басовая труба.
Воан сделал всего один удар финкой.
Из пробитого цилиндра брызнула тоненькая струйка.
Она отдавала тем самым неприятным запахом, который витал по территории «Дубового Иста», когда звучал орга́н. Каким-то образом смердела сама музыка.
— Это всё Мишаня. — Скорбный отполз подальше, не сводя глаз с задумчивого лица Воана. — Он так прекрасно поет. Как юный бог! Любовь превращает нас в безумцев.
Многие подались к сцене. Плодовников и Шустров уже пробивались туда, расталкивая людей. Тут раздался стук. Тяжелый и суетливый, отливающий бронзовым гулом, как будто о ставни железной церкви билась птица.
Звук доносился из орга́на. Из трубы, которую Воан пробил финкой.
— Дайте кто-нибудь ножовку! Живее! — Воан рывком подтянул лесенку для технического обслуживания басовых труб. Ударил ладонью несколько раз по трубе. — Где ты? Где твоя голова, чтобы мы ее не задели?! Голова, черт возьми! Где она?!
Ему никто не ответил.
Предпоследняя басовая труба генерировала загадочные постукивания. Внутри кто-то возился, колотя коленями и локтями по стенам своей темницы. Воан выругался и решил, что возьмет как можно выше. Он взобрался на лесенку и вонзил нож в металл. Трубы были отлиты из какого-то оловянно-свинцового сплава. Вполне надежного, но не слишком прочного.
Стук не смолкал ни на секунду.
Воан старался не вгонять финку чересчур глубоко, боясь поранить человека внутри. Он извлек вырезанный неровный квадрат и уронил его. Воан заглянул в темноту и зашелся в кашле. От смрада в голове всё словно слиплось и растянулось. Стук усилился, как будто узник трубы догадался, что спасение уже близко.
Но почему он молчит?
Воан вонзил в музыканта взгляд, полный злости и отчаяния:
— Как вы его туда запихнули? Кто там? Тут есть какие-то заклепки, чтобы открыть гребаную трубу?
— Там сзади есть технический люк для настройки, но я его запаял. Чтобы… э-э… — Скорбный развел руками. Он был в ужасе. — И разве мы могли как-то иначе впихнуть ее? Только сверху.
—
Воану хватило одного взгляда, чтобы понять, что так никого не достать. Слишком высоко. Басовые трубы под четыре метра высотой — и не от пола, а от инструмента. Человек наверняка уже проскочил в самый низ. Достать сверху можно только с помощью какого-нибудь троса. Да и то при условии, что попавший в трубу человек в состоянии закрепить этот самый трос вокруг себя.
Пострадавшая не отвечала. Лишь изредка давала о себе знать глухими ударами.
Остальные в немом ужасе взирали на происходящее.
На сцену поднялся запыхавшийся Шустров. Он держал в руке ножовку.
Воан вспомнил, что сам просил достать ее. Вероятно, только по этой причине полицейские сразу же не взобрались на сцену. Они бросились на поиски инструмента.
— Мастерская искусств, — выдохнул лейтенант. — Где пилить? Поперек?
Плодовников вырвал у него из рук ножовку:
— Так распилишь еще, фокусник сраный! Пилим вдоль, ясно? Простукивайте, где пустоты!
— Прижмись к дальней стенке! — Воан саданул кулаком по трубе. — Слышишь? Держись подальше от наших голосов, чтобы тебя не задело!
Он тоже начал простукивать.
Воану вдруг пришло в голову, что всё это напрасно. Его словно перенесло в один из тех снов, в которых он пытается спасти Лию, но у него ничего не получается. Сейчас вот, например, Лия каким-то образом застряла в трубе орга́на. И медленно и мучительно умирала там.
Воан торопливо работал финкой слева, орудуя ею, будто консервным ножом. Плодовников и Шустров вскрывали трубу справа. Кто-то отчаянно извивался внутри, вероятно, задыхаясь и теряя сознание. И ветер вдобавок взъярился, забрасывая окна мокрой листвой.
Внезапно Воан остановился. Стук пропал.
— Слушай, музыкант, а когда, говоришь, вы ее туда поместили? — Вопрос сорвался с языка Воана быстрее, чем мозг успел его осмыслить.
— Февраль, — простонал Скорбный. Он сидел у кулисы и гладил ее. — Жутко и поэтично, правда? Февральская вьюга… Мы с Мишаней не смогли ее поделить. А она и не хотела. Жадная идиотка.
Воан с шумом проглотил слюну. Дальше суетиться не имело смысла. Полицейские попятились. Ножовка выпала из рук Плодовникова. Воан спустился с лесенки и сунул пальцы в образовавшийся зазор.
Вскрытая труба орга́на отворилась, будто дверь древнего саркофага.
Наружу вывалилось тело.
Мертвая девушка. Обернутая в десятки грязных бинтов. От туфелек до макушки. У ног и головы бинты были стянуты небрежно, словно в спешке. Выглядывали только белоснежный лоб и черные, узнаваемые волосы.
Шустров попытался поймать тело, но сразу отшатнулся, сгибаясь в рвотном позыве. Плодовников подстраховал лейтенанта, и только по этой причине мумия не грохнулась на сцену. Однако полковнику не удалось сохранить равновесие, и он мягко сел на задницу с добычей в руках. Его пальцы задрожали, касаясь роскошных волос.
Воан окинул актовый зал полубезумным взглядом. Настоящее болото из испуганных глаз. Точное отражение его собственного состояния. Может, и не точное, но очень близкое. Он подошел к микрофону.
— Кто это? Опять Тома? Кто все эти девушки?!
Его никто не слушал. Все бежали к выходам.
Компашка подобралась что надо. Психопаты и убийцы. Щеба хихикнул и осекся, потому что Молот злобно посмотрел на него. Щебе захотелось рассмеяться пуще прежнего. Тело рестлера и наивное лицо десятилетнего мальчишки у кого угодно вызовут смех.
— Че сказал, козел?
— Я молчал. — Щеба отвернулся к окну.
— Нет, мне кажется, ты че-то там проблеял. Думаешь, я не врежу тебе, только потому, что ты — очкарик?
К собственному удивлению, Щеба понял, что Молот просто храбрится. Надо признать, Щебу это слегка взбодрило.
После визита молодого полицейского все приуныли. В сторону Молота никто не смотрел. Он пытался вернуть утраченный авторитет, развалившись за учительским столом. Остальные расселись по партам.
— Ну так что, очкарик? Двинуть тебе по шарам?
Щеба подошел к окну. Где-то за темнеющим лесом ветер гонял яркие молнии. Щеба вздрогнул, обнаружив, что Молот встал рядом.
— Так че, врезать? — Голос Молота звучал отстраненно. Он тоже смотрел на молнии.
В кабинете раздался журчащий звук. Все повернули головы. Это была Жанчик. Она заняла место над раковиной, благоразумно накрыв ее и свои колени складками теплой клетчатой юбки. Одной рукой она держалась за бортик, а второй поправляла наушники на шее.
— Чего? — огрызнулась Жанчик. — Лучше, чтобы я обмочилась?
— Я, вообще-то, сюда приходил отмывать пластилин с рук, — заметил Мишаня.
— От того, что ты сделал, уже не отмыться, вафля.
— Ты, что ли, отмоешься! Следи лучше за струей!
— А ты за языком!
Все опять замолчали.
Щеба понимал их раздражение и страх. Вдобавок у страха было имя — Тома Куколь. Но не та Тома, в меру вертлявая и обычная девушка, а та, что вернулась. Та, что каким-то чудовищным образом возвращалась раз за разом. Именно страх вытолкал их пару часов назад из общаги. Теперь Щеба понимал это.
Оставив Казю возиться в вестибюле педагогического общежития, Щеба и Жанчик выскочили наружу. Карина бежала впереди. Бежала так, словно это был вопрос жизни и смерти. Она видела Тому. Или чуяла. Иногда Карина выбрасывала руку с гантелью, репетируя один-единственный удар.
И множество ударов потом.
У общежития было два входа. По служебному затаскивали чистое белье и блоки с питьевой водой по вторникам. Через него компашка Молота и покинула общагу. Тогда Щеба еще не знал, что они вырубили полицейского.
Они все настигли Тому Куколь у водонапорной башни. Вышли на нее как гончие, почуявшие лису. Тома улыбалась. А потом гантель в руке Карины сделала свое тяжелое спортивное дело. На Щебу в тот момент нахлынуло облегчение: Тома никому не достанется и никогда не будет еще красивее.
Вот тогда и всплыл страх. Настоящий. Мохнатый, будто паук. Страх не перед тем, что Тома вернется. Страх того, что Тома вернется
Из размышлений Щебу вывел толчок в плечо.
— А ты что с ней сделал, Щеба? — Молот смотрел с интересом. — Что-то же было?
— Ничего. Я только фотографировал.
— Ого, да это пострашнее нашего будет, да, ребят? Безразличный свидетель собственной персоной.
— Я всего лишь фотографировал, — прошептал Щеба.
Под дождь кто-то выбежал и упал. Учебный корпус будто прорвало. Наружу выскакивали люди. Они размахивали руками и кричали. Ранние сумерки пугали их, поэтому они собирались перед учебным корпусом. Что-то внутри здания страшило их, но они отказывались искать спасение в сгущавшейся тьме.
Щеба потянулся к фотоаппарату и вспомнил, что отдал его.
Он бросился в комнатку в конце класса. Там огляделся. В банках с формалином плавали коровьи и свиные сердца. Администрация не скупилась на образование, покупая даже анатомические аномалии. Где-то на полках покоилась крысиная лапка с опухолью, прозванная Браслетиком, но Щеба искал вовсе не это.
Фотоаппарат для лабораторных работ лежал за витриной. Не самый лучший, но вполне работоспособный, с мощной вспышкой. Недолго думая, Щеба разбил витрину микроскопом со стола.
Треск стекла услышали все.
— Ну вот, охренеть, — донесся голос Мишани. — Мы сейчас будем в калейдоскоп играть. А может, и стекла пожрем, как чипсов.
— Что ты там делаешь, Щебоид? — Это уже Карина проявила интерес. — Ты теперь как профессиональный взломщик: вскрываешь всё, кроме вен?
— Просто взял фотоаппарат.
Единственное окно комнатки было затемнено, спасая образцы от солнечных лучей, поэтому Щеба вернулся в класс. Подошел к окну, у которого всё еще стоял Молот. Щеба включил фотоаппарат и быстро настроил его, учитывая погоду и освещение. Сделав несколько снимков, Щеба понял, что придется как-то решить проблему с окном.
— Ну и че там у вас? — Карина подошла к ним. При виде разбегавшихся людей ее глаза округлились. — Только не говорите, что это опять она…
— Слушай, Молот, а вышиби окно, а? — попросил Щеба. — Съемке мешает.
Молот окинул взглядом оконную раму, потом осмотрел класс, задержав взгляд на одном из стульев.
— А там замочек, — глумливым голосом подсказал Мишаня. — Можно его сломать. С божьей помощью. Помолимся, братья и систры во грехе.
Оконные блокираторы стояли везде, где существовала вероятность, что детишки могут выпасть наружу. Молот повернул ручку оконной створки и с силой дернул.
Замок тренькнул, и окно распахнулось.
Щебе вдруг захотелось закричать: «Свобода! Свобода и гравитация, мамуля!» Но он подумал, что это неуважительно по отношению к тем, кто сейчас внизу захлебывался от ужаса.
Теперь к окнам подошли все. Толпу по-прежнему раздирало противоречивое желание: сбежать и остаться на свету, у привычного строения.
— По ходу, нашли еще одну, — задумчиво протянула Жанчик, — хоть я и не понимаю, как такое может быть. И совесть всё равно мучает. И ненависть. И…
Тут освещение в классе погасло, и Жанчик осеклась.
Вдалеке полыхнуло. Дождевые поля проколол огненный штопор. Буря. Надвигалась какая-то жуткая буря. Едва гром стих, в коридоре заслышались шажки.
Все обернулись.
— Нас ведь заперли, да? — Рубцы на лице Алисы потемнели от волнения.
— А ты бы хотела, чтобы дверь отворилась, как по мановению волшебной палочки? — съязвил Мишаня. — Вот куда эти лбы из охраны подевались?
— Наверное, они внизу с остальными.
Все опять посмотрели на школьный двор и мрачные лужайки. Люди понемногу возвращались в учебный корпус. Среди них сновали охранники. Но остался ли хоть кто-нибудь у дверей кабинета биологии?
— Стало быть, нас никто не охраняет, — заметила Жанчик. — Печалька, скажите?
Они посмотрели на дверь.
Внезапно их накрыло пугающее откровение. Щеба уже испытал его на себе, когда стоял в пятом блоке и пялился на входную дверь. В коридоре кто-то стоял, давясь беззвучным смехом, который полоскался в бесцветном, растрескавшемся рте.
— Тома, — выдохнула Алиса. — Господи боже, там Тома!
Существо за дверью заговорило:
— Я красивее и нежнее первого снежка. Кто хочет поиграть со мной? Я буду податливой. Из меня можно слепить что угодно. Даже новую жизнь.
Щеба мог поклясться, что этот вкрадчивый шепот принадлежал Томе.
А еще он мог поклясться, что сейчас сделает свой лучший снимок. Этот снимок опубликуют в газетах, и все увидят, как возрожденная Тома входит в класс. Как она ступает из тьмы в подобие света, а потом падает, низвергается на пол всеми своими жидкостями, поверженная солдатами любови и ненависти.
Некая сила приказала входному замку открыться.
Молот задрожал, вжимаясь в подоконник. Мишаня схватился за крест под галстуком. Кто-то из девушек заскулил.
Дверь распахнулась, толкаемая чем-то вроде порыва ветра.
Фотоаппарат был наготове, но Щеба не успел им воспользоваться. Его ослепила вспышка. Коридорная тьма произвела какой-то радиационный выброс, обрушив этот заряд ему на лицо.
Тот, кто заходил в класс, непрерывно снимал Щебу.
И это существо было огромным и жутким. Оно скрипело и покачивалось, прячась за всполохами обжигающего света.
Просто пришла Тома. Какая-то
Щеба ощутил, как от вспышек его лоб и щеки сморщиваются. Он закричал от боли и обиды. Завизжала Алиса. Или Жанчик. А может, и Карина. Ослепленный и оглушенный, Щеба отступал. Его руки не прекращали снимать.
— Что ты делаешь? — Крик Молота ввинтился ему в ухо. — Прекрати, слышь? Прекрати это!
Мишаня позвал всех. Судя по стихающему топоту, они выбежали.
Остался только Щеба. Он ничего не видел, лишь чувствовал, как ветер и дождь бьют ему в спину из открытого окна. Перестрелка вспышками продолжалась еще несколько мгновений. А потом Щеба перевалился через подоконник.
Уже в воздухе он понял, что всё это время держал фотоаппарат линзой к себе.
Мила растерянно смотрела на очередное тело. Оно напоминало скверно спеленатую мумию. Его принесли и положили к остальным, как только ситуация в учебном корпусе несколько нормализовалась. Если Мила сейчас решит, что с нее хватит, то Воан не будет давить. Только не на нее. И секс тут ни при чем.
«Еще как при чем, — мелькнула подлая мыслишка. — Ты потряс яйцами и растерял весь запал. А чтобы найти убийцу Лии, ты должен держать всё в себе. И любовь, и злобу, и головастиков».
— Что я должна сделать, Воан? В смысле я знаю, чего ты от меня ждешь. Я всегда это знала. Ну, не про тебя, а про родителей. В том плане, что знала, чего они от меня ждут. — Мила выдохнула. Она держала пиво трясущейся рукой. — Я к тому, что есть ли смысл вторгаться в
— Я бы поспорил насчет твоих возможностей, Мила, — возразил Воан. — Просто делай то, что умеешь. И то, что тебе интересно.
— Это значит, что мы опять уединимся? — Мила укусила ободок пивной банки. — Ладно. Я поняла. Я вскрою этот подарок и посмотрю, что там внутри. Но не жди, что я напишу благодарственное письмо твоему Деду Морозу. Он же оставляет подарки только хорошим девочкам? Или он этих девочек портит и раздает?
Воан пожал плечами.
Перед уходом он взял из шкафчика три банки пива. Хоть какие-то калории и жидкость. Устьянцева так и не подкинула им щедрот из столовой. Две банки Воан отдал Плодовникову и Шустрову. Они ждали в коридоре, у открытой двери, и слышали весь разговор.
Плодовников без колебаний осушил свою банку. Рыгнул.
— Вот теперь ты мне больше нравишься, Семеныч, — заметил Воан.
— Уединиться? Серьезно? Когда ты успел, сынок?
— А когда ты успел стать таким пошлым? Я знаю тебя всего день, и ты прямо на глазах превращаешься из консервативного наставника в усатое и пошлое животное.
Воан ожидал, что Плодовников взбеленится. Но полицейский громко расхохотался. Он подкрутил усы, напоминая пьяного гусара, а потом улыбнулся Шустрову.
— Пей, сынок. Но и думать забудь про черные волосы. Какие же они… ласковые…
Шустров мотнул головой и поставил свою банку пива у стены. Воан кивнул. Так оно и лучше. Не исключено, что усачу в скором времени понадобится помощь того, кто потрезвее.
У выхода из медицинского центра их ждал Кренник. Он стоял под козырьком, прячась от дождя и мрачного неба. Его крупные пальцы сжимали концы розового полотенца, перекинутого через шею.
— Ты бы лучше зонтик взял, Кренник, а не полотенце, — прокомментировал Воан очевидное.
Кренник фыркнул:
— Еще чего. Я не боюсь дождя. Он закаляет.
Никто не прокомментировал эту глупость.
Их группка отошла от медицинского центра. Неоновый крест, символизировавший первую помощь, окружал светящийся ореол. Полицейские опять несли носилки, очевидно, привыкнув к ним, потому что смотрелись полковник и лейтенант естественно, как с оружием. Кренник попытался показать дорогу к озеру, но Воан лишь многозначительно посмотрел на его полотенце.
— В жизни не видывал столько тел, сынки, — вдруг сказал Плодовников, переступая клокочущий поток воды, бежавший по бетонной дорожке. — В смысле чтобы рядышком сразу и убийцы, и жертвы.
— Значит, скучная у тебя работка, товарищ Плодовников, — отозвался Воан.
Он тоже такого не видел. Зато видел много чего другого.
Например, последствия выезда на встречную полосу. Машина депутата, пьяного в слюни, задела автобус с волейболистами. А навстречу им пер тяжеловоз. Ребята ехали на какие-то свои соревнования, в только что отштампованной форме, а потом их самих, уже с почтовыми штампами, рассылали по адресам.
Они миновали сетчатый забор, который, к слову, смотрелся несколько чужеродно на фоне кустарника, как выбритый участок на теле. Вода у причала легонько пузырилась. Как будто кто-то варил парусные шлюпки. Дальний берег озера скрывал слабый туман. Плодовников и Шустров поставили носилки, а Кренник со вздохом расстегнул олимпийку.
Воан завербовал физрука еще в актовом зале — когда все сходили с ума, пытаясь найти выход. Просто чудо, что никто не пострадал в этой давке. Кренник разоблачился, и Воан увидел на его плече потемневшее бугристое пятно, похожее на след от химического ожога.
— Что это?
— А это, слышь-слышь, лают: «Не. Твое. Собачье. Дело». Во как.
— Ты свел татуировку, Кренник. И, вероятно, сделал это в каком-то подростковом порыве. Еще раз спрашиваю: что там было?
Полицейские смотрели на Воана. Их взгляды прицепились к его рукам — тем самым дурным конечностям, которым ничего не стоило выхватить револьвер.
— «Тома», — проскрежетал Кренник, растирая плечи. — Там было всего одно слово. «Тома». Обычные буквы. Может, слегка готические, не помню. Тома иногда издевалась над нами — всеми, кто увивался за ней. Глупышка. Не понимала, что я из себя представляю.
— Ниче себе. У вас тут что, и тату-салон есть? — удивился Шустров.
— Я сам набил. В тот же вечер, как она приказала.
Не прекращая растирать себя, Кренник направился к воде. Вошел по колени, переместил руки на красные плавки и создал там защитный ковшик из ладоней.
— Где искать-то? — обозленно спросил он.
— Ищи цветную бечевку, Кренник, — сказал Воан. — Она будет где-то под причалом. Не бойся.
— Бояться? Да я в крещенские морозы ласты жиром смазываю.
— Ага, чтоб не склеились. Ищи давай.
Кренник заглянул в темень под причалом, оперевшись рукой на доски. Вода теперь доставала ему до живота. Воан ступил на причал и остановился. Дождь серебрился у него на плечах и галстуке.
— Кренник, уточняющий вопрос.
— Я их ненавижу.
— Тату свела твоя любовница, когда поняла, что теряет принадлежащую ей землю?
— Что тут скажешь? У нее особые отношения с кислотой. — Кренник протиснулся под причал. — Вижу! Черт, че-то вижу. Вроде веревку.
На озеро наседали туман и слабый дождь. Воан окинул взглядом эту зыбь. Он не ждал откровений. Просто очередное тело. Если оно будет похоже на Тому, то это лишь подтвердит местное правило. Мертвой здесь может быть только Тома Куколь. Воан посмотрел на часы. Секундная стрелка опять дрожала.
Из-под причала донесся визг. И сразу же визг перерос в рев ужаса.
Плодовников переполошился, делая беспомощные рывки вдоль берега. Он не видел, что происходит. Шустров устремился к Воану на причал. Сам Воан к этому моменту уже заглядывал вниз. Для этого ему пришлось встать на колени и ухватиться руками за край, чтобы не сверзнуться в воду.
В объятиях трупа извивался Кренник.
В кучерявых волосах физрука возилась раздутая кисть. Пальцы стискивали добычу, запястье выгнулось от напряжения. Тело покачивалось в полумраке. Перетянутое веревками, оно напоминало ломоть желто-голубой ветчины. Только черные волосы оставались прежними — необъяснимым злобным символом, не подвергавшимся гниению.
— Снимите! Снимите! Сни… — Кренник на каждом третьем слове уходил под воду.
— Давай руку! Клешню давай! — Воан и сам тянул руку.
Он мог бы спрыгнуть в воду и помочь. Но кое-что остановило его. Некое несоответствие реальности. Как только он заглянул под причал, труп обмяк. Воан мог поклясться, что видел, как мутные глаза, напоминающие выпученные шарики, злобно изучают визжащего Кренника. Глаза прекратили двигаться, едва Воан встретился с ними взглядом. Обмякла и рука мертвячки.
В воду спрыгнул Шустров. Он успел скинуть ботинки и выбраться из штанов, оставив рядом ремень со снаряжением. В воду он вошел в одних носках, трусах и всём том, что полагалось носить сотруднику патрульно-постовой службы выше пояса.
Воды в том месте оказалось по ягодицы. Просто удивительно, как Кренник чуть не захлебнулся.
Шустров выдернул физрука из воды, и тот ошалело зафыркал.
— Я ведь ничего не сделал ей! Единственный, кто ничего не сделал! — Кренник тяжело дышал, пытаясь убрать с глаз налипшую челку. — Тату! Даже набил гребаную тату! Сука!
— Дыши. Ты, это, дыши. И захвати, ну, тело. — Шустров старательно отводил взгляд.
Всё еще всхлипывая, Кренник выудил труп из-под причала и потащил его к берегу. Там тело принял бледный Плодовников. Из воды показались потемневшие спортивные утяжелители. Они волочились следом, как издохшие змеи. Шустров в это время пытался выбраться на причал, сверкая белой кожей. Они напомнили Воану персонажей какой-то сюрреалистичной картины. Что-то вроде «Рыбаки в тумане. Криминал».
Воан задумчиво сошел с причала на траву.
— Ты — единственный, Кренник, кто ничего ей не сделал. Твои слова. Потому что не успел. Я немного понимаю всеобщую шизофрению. Поэтому могу предположить, что за тебя это сделал кто-то другой.
— О чем ты, псих? Я ни при чем. Да я же вообще тут нихера не делаю! Еще не дошло? — Кренник истерично рассмеялся. Он рухнул на траву, подтягивая к себе одежду.
Воан перевел взгляд на Шустрова. Лейтенант стянул мокрые носки и трусы и теперь с ожесточением во взгляде таращился на них. Его конец напоминал озябшего юного тунца.
— Что ж ты, Дениска, в штанишках-то не прыгнул? Целый человек тонул.
— Потому что вы не прыгнули, Воан Меркулович. — Шустров сел голой задницей на причал и со скрипом сунул ногу в штанину. — И там мелко. Этот олух захлебывался в ямке!
— Не дави, Ваня, он тебе не кочка, — вмешался Плодовников. Ему не давала покоя какая-то мысль. — Лучше послушай. Мы втроем не вывозим. Понимаешь? Тут словно трупный дождик прошел. Кто-то должен поехать в город. Или влезть на сосну и поймать чертов сигнал.
— А тут нигде не ловит. — Кренник с отсутствующим видом запустил пятерню в волосы. — Только дальше по дороге. Где все ваши-то? Какого хера именно я должен был лезть в воду? Я вам че, тупорылый французский водолаз?
Воан подобрал полотенце физрука и бросил его Шустрову.
— Оботрись, лейтенант.
Шустров обмахнул ноги полотенцем и опять попробовал влезть в штаны. Неприятный скрип исчез.
Плодовников возился с трупом. Воан помог закинуть тело на носилки. Это, без сомнений, Тома Куколь. Но почему, господи? Почему эта девушка выглядела как Тома Куколь? Ее стягивали веревки, школьная форма утратила цвет, лицо оплыло в зловещей гримасе — ноздри спаялись, будто разогретый пластик, и опустились к перекошенному рту; глазные яблоки разбухли. Несмотря на это, Тома всё равно каким-то образом узнавалась.
Воан отметил, что это уже никого не удивляет. Какая, в сущности, разница: нашли они пятую «тому» или шестнадцатую?
— Думаешь, Казя насвистел нам, а, усач? Думаешь, дорога в порядке?
— Или в порядке, или нет. Нужно поехать и самим посмотреть, что к чему.
— Вот и поедешь с лейтехой. Если выберешься, сменишь его на кого-нибудь посвежее и посуше и вернешься. Только сперва тело в наш полевой морг доставьте.
Шустров смотрел с обидой и болью в глазах. Он как раз закончил выжимать носки и теперь распихивал их по карманам штанов.
— Я останусь, — наконец заявил Шустров. — Я в полном порядке, Воан Меркулович. Не бракуйте меня, пожалуйста.
Воан кивнул:
— Вот и молодец. Но дедушку нашего усатого всё равно придется проветрить.
Они побрели вдоль берега, неся еще одно тело.
Они выехали с парковки и сделали небольшой круг, осматривая окрестности. Никого. Только дождь развешивал вуали да мрачнело небо. Все опять собрались в учебном корпусе, готовясь проходить какой-нибудь очередной дьявольский тест Воана Машины. Подумав об этом, Денис Шустров улыбнулся. Ему нравился следователь.
У ворот Денис затормозил. Посигналил. Охранник как сквозь землю провалился. Денис уже коснулся дверцы, собираясь выйти, но его остановил Плодовников.
— Сиди и грейся, сынок. Я сам. Тут делов-то.
Денис не возражал. После купания
— Охранники, видно, до сих пор в учебке болтаются, — поделился соображениями Плодовников, садясь в машину. — Ну и шороху навел этот Машина. Как охотничий пес.
Они выехали на гравийку, и Денис включил фары.
Минут через пять показался погрузчик с ковшом. Казимир Лейпунский буквально вогнал его в придорожные кусты и деревья. И теперь погрузчик стоял там, весь мокрый и захлестанный сломанными ветвями, как брошенная под открытым небом игрушка.
Полицейские приоткрыли дверцы и выглянули. Плодовников держал в руке фонарик.
— Ты бы смог таким управлять, а, сынок?
— Наверное, Аркадий Семенович. Казя всё-таки сбрехал нам. Он же просто спрятал погрузчик! Воан еще ни разу не ошибся.
— Воан… — Плодовников скривился и встряхнул руки. — Ваня он и есть. А ты и уши развесил, Денис Олегович. Знаешь, сколько вот таких неодупляемых бегут в паспортный стол, чтобы потребовать себе имя получше?
А вот это Денис точно знал.
Двое его знакомых действительно ходили туда. Один сменил имя и фамилию, а второй только фамилию. Правда, потом поменял ее обратно. Потому что новый вариант ему разонравился.
— Ладно, пошли проверим, — сказал Плодовников.
Продираясь сквозь кустарник, они добрались до погрузчика. Кабина была не заперта, но ключей внутри не оказалось. Переглянувшись, Денис и Плодовников вернулись в патрульную машину.
— Я не думаю, что он менял имя или фамилию, — произнес Денис, когда они отъехали. — Я про Воана Меркуловича. Хотя, наверное, сложно с такими жить. Может, он просто привык?
— Вот именно, сынок. Он привык, потому что плевать хотел на всех.
— А что там за история с его женой? Он из-за этого такой, ну, бескомпромиссный?
— Гм. Мне кажется, он таким был и раньше. Просто воля у него железная, как у Медного всадника. А после смерти жены распустил себя. Бойся его, Денис. Таким, как он, терять нечего. Такие уже всё потеряли.
— Так его жену убили?
Усы Плодовникова встопорщились, когда он поджал губы.
— Я лишь слышал об этом. А судить, правда это или нет, я не буду. Это его версия: что жену якобы прикончили. Хотя все обстоятельства утверждают, что она — голимая суицидница.
Дениса пробрал озноб. Он немного сбросил скорость.
— Так у него же сверхъестественный нюх! Вы ведь сами видели, как он мелочи замечает, будто рыбку на лету ловит.
— Он — человек интуиции и железной воли. Не учись у него, сынок. Ох, не учись. Мне он больше напоминает барахлящий детектор лжи, который вот-вот шарахнет кого-нибудь током. Такой мог и сам жену прикончить.
Они замолчали. В основном потому, что заметили впереди ярко-оранжевые отблески пламени. Здесь их путь заканчивался.
Дорогу перекрывали деревья, и ярость одного из них в прямом смысле обрушилась на голову людей в транспорте. Денис затормозил. Завал озарялся с той стороны. Там стояли две машины, и салон одной всё еще горел. Точнее, тлел, иногда вспыхивая и курясь дымом. В салоне застыла большая уродливая головешка с весело вскинутыми обугленными руками.
Полицейские медленно выбрались наружу.
В свете фар всё выглядело плоским и растянутым. Сплошная карикатурная трагедия, исполненная горелыми тонами и дождем.
— Ну, тут нам точно не проехать, — заметил Плодовников, задумчиво касаясь затылка. — Никому. Этот ублюдок с люстры мог сгрести всё к хренам — но не сделал этого!
— Вы знаете, кто там? — Губы Дениса едва шевелились от ужаса.
— Скорее всего, знаю каждого. Или каждую… Ладно, сынок, давай-ка попробуем выполнить свою полицейскую работу.
Они подошли ближе, и их профессиональный запал иссяк.
У ближайшего дерева, перекрывавшего дорогу, лежала женщина. Ее белокурые волосы зацепились за ветви. В локонах, будто бабочки, дрожали листья. Кожа на лице почернела — но не от лесного сумрака, а от гематом. Примерно так же выглядел сам Казя. На рукаве порванной куртки остался отпечаток тяжелого ботинка.
Дениса пронзила неприятная мысль. А ведь он тоже может стать как Воан Машина. Во всём. Только в паспортный стол не побежит, потому что ему, обычному парню, не из-за чего кусать локти.
А эту женщину он знал. Правда, лишь в лицо. Криминалист. Умная. И мертвая.
Денису показалось, что если он продолжит размышлять, при каких обстоятельствах они виделись, то это повлияет на его способность держать себя в руках. А может, и на желудок.
— Кто это сделал? — дрожащим голосом спросил Денис.
— С ней-то? Казимир Лейпунский, брат директрисы. Кто же еще! Только он здесь был. Что он там говорил, когда вернулся? Какую ахинею нес?
— Я не помню.
— Вот и я не помню. — Плодовников достал рацию. — Иван, сынок, это Аркадий Семенович. Как слышно?
Из динамика донеслось шипение. Оно напоминало быстрый шелест ветвей, как будто где-то в чаще крутилась заброшенная карусель. А потом, к немалому удивлению Дениса, зазвучал женский голос:
— Воан сейчас не может подойти. Ему что-нибудь передать? Ему… что-нибудь… переда-ать?
Дениса замутило. Это точно была не Мила. В прозвучавшем голосе чувствовалась какая-то тлетворность, как будто раззявилась гнойная плоть, образовав подобие рта. Денис взглянул на Плодовникова. Полковник как будто ничего не заметил.
— Кто это? Это
Денис повернул голову и увидел девушку.
Она стояла на поваленном дереве — том самом, что раздавило вторую машину, а заодно расплющило всех, кто находился внутри. Настоящая темная фигурка, произраставшая из теней. Ее неприятное кукольное личико тонуло во мраке. Перед ней колыхалось море света, образованное фарами патрульной машины, над которым она высилась подобно зловещему колоссу.
Школьная форма хорошо узнавалась. Форма «Дубового Иста».
Нужно было лишь поднять руку, чтобы фонарь осветил лицо девушки. Но Денис не мог заставить себя сделать это. Вместо лица могло быть что угодно. Возможно, та гниющая рана, что минуту назад говорила через рацию.
Вцепившись в Плодовникова, Денис потащил его в машину.
Ему удалось усадить Плодовникова на пассажирское сиденье. Полковник не сопротивлялся, исследуя некое далекое пространство перед собой. Он держал руку в кармане и натирал свою счастливую латунную пуговицу. Однако через мгновение Денис с отвращением сообразил, что Плодовников
Корчась от озноба, Денис забрался в машину и подал ее назад, выворачивая руль.
Девушка вроде пропала. Растворилась в лесном сумраке и слабом сиянии огня, лизавшего обивку в салоне поврежденного транспорта.
Теперь дорога тянулась в обратном направлении, виляя из стороны в сторону. Денису пришло в голову, что так же постыдно, вероятно, сбежал и Казя. По крайней мере, они с Аркадием Семеновичем никого не убили. В правый бок Денису что-то уперлось. Он опустил голову и понял, что опасность еще не миновала.
Табельный пистолет Плодовникова давил ему на ребра.
— Ты смотрел на нее, сынок?
— Что? — Денис перевел взгляд на дорогу, потом опять посмотрел на Плодовникова. — Прекратите, Аркадий Семенович! Что вы делаете?
— Ты смотрел на ее грудь, Денис?
— Да какую еще грудь, господи?
— Представлял, какая она там?
Денис не знал, как правильно ответить. Он смотрел на ту девушку, но ничего не представлял, потому что видел перед собой лишь существо, от которого веяло холодом и ужасом — черной насмешливой смертью.
— Нет, Аркадий Семенович, я не смотрел. Вообще.
— А вот это прекрасно. Великолепно. — Оружие вернулось в кобуру. Плодовников улыбался. — Езжай быстрее, сынок. У меня хорошее предчувствие.
— А что… что-то случится? — рискнул спросить Денис.
— А ты как думаешь? Тома вот-вот появится.
Да, Тома вот-вот появится. И Денису придется с этим жить.
Когда полицейские ушли, Воан подобрал пиво, оставленное Шустровым. Кренник почти сразу утопал куда-то в душевые. Мила вышагивала среди тел в фармацевтическом складе длинными, осторожными шагами цапли. Лицо ее закрывала медицинская маска. По ходу движения Мила делала снимки на компактный фотоаппарат.
— Возьми маску, Воан. Если хочешь, добавим на нее капельку эвкалипта. Как будто коала грызет листики. Или как будто внюхиваешься в ее задницу, учитывая, чем мы сейчас дышим. Я не про свежесть дыхания. Господи, у меня ведь не пахло изо рта?
— Всё в полном порядке. — Он отказался от маски и открыл пиво. — Кинешь кость?
— В смысле как собаке? А, ты о том, что я узнала. Ну, узнала я немало. Или мало. Как посмотреть. Вот этот «экземпляр» был обернут в ткань с квасцами.
— Ткань с квасцами?
Воан взглянул на тело, извлеченное из басовой трубы орга́на.
Срезанные бинты Мила собрала в неопрятную груду на одной из тумбочек. Бинты скрывали очередную «тому». Ее клетчатая школьная юбка насквозь промокла от ректальной и вагинальной черной слизи. Воана передернуло от мысли, что эта слизь бежала по ногам покойницы, а потом скапливалась и подтекала у басовой трубы.
Глаза и рот «томы» покрывало что-то твердое и белое, как восковая печать.
— Квасцы — это двойная сернокислая соль алюминия. Или щелочного металла. Натуральный дезодорант позапрошлого века, — пояснила Мила. — Кто-то не хотел, чтобы она пахла. Но просчитался. Это как спутать сигарету с сигарой.
Воан отпил глоток пива:
— Да, теперь понятно, почему витал такой душок. Орга́н гнал его наружу вместе с потоками воздуха — через слуховое окно. Но я не думаю, что этого достаточно, чтобы
— Сама музыка? — Мила наморщила лоб. — Нет, это вряд ли. И вообще, душок у нас витал и без органного оркестра.
— Правда? А знаешь, я вот совсем не удивлен.
Если пахло и в те дни, когда орга́н молчал, то наведаться в первую очередь стоило в кабинет Устьянцевой. Что она там говорила про зловоние в комнате отдыха? Делая глоток, Воан зажал нос. Вонь на фармацевтическом складе была густой и вязкой. Никакие «медицинские дезодоранты» уже не справлялись.
— Видишь ее глаза и рот? — Мила показала на «тому» из орга́на. — Это воск. Обыкновенный. Его использовали, чтобы избежать вытекания жидкостей. Наверное, это сработало бы, если бы тело впихнули в трубу вниз головой. Кстати, кто это сделал?
Воан пожал плечами. Он допил пиво и взял медицинскую маску.
— Гм. Моя «задница коалы» пахнет пивными дрожжами. Думаю, исполнители этого ужаса — самый скучный местный музыкальный дуэт. Увы, участники больше не гастролируют.
Воан проследил, чтобы Скорбного заперли в актовом зале вместе с его разбитым органным корытом. А Мишаня и без того торчал в классе биологии. По крайней мере, Воан был убежден в этом.
— Мила, ты можешь сказать, как ее убили? Не то чтобы это было так важно, но это может что-нибудь прояснить.
— О, ее закололи. Видишь вот эти крошечные отметинки на животе?
Воан кивнул. Школьная рубашка была срезана, как и бинты, так что он прекрасно всё видел.
— Кололи чем-то вроде мизерикорда?
— Что это? Какой-то шприц? Название такое медицинское.
— Нет, это кинжал милосердия. Средневековая дичь.
— Я вот чего не пойму, Воан. Почему они не залили воск
— Возможно, конкретно это убийство не имело сексуального подтекста. Или имело, но не в привычном понимании. — Воан рассматривал все варианты. — Убийцы могли решить, что это осквернит Тому. Но им действительно стоило впихнуть ее головой вниз.
— Но они не догадались.
— Не догадались.
— Она правда стучала там, в трубе? — спросила Мила.
— Кто тебе это сказал?
— Охранники. Которые принесли тело. Вы ведь с ними пришли. Один так трясся, что я его слегка уколола. Немного успокоительного в попку. Он и не заметил. Может, надо было и тебя уколоть?
Не выдержав, Воан рассмеялся. Мила постояла, как будто решая, что с таким дурнем делать, и тоже расхохоталась. Она подошла к Воану и встала рядом, отрешенно посматривая на фотоаппарат у себя в руках.
— Мы могли бы пойти туда, где посвежее. Или у тебя нет сил? Я ведь говорила не про свежий воздух. И не про свежесть. Господи, а ты про что подумал? Мы ведь можем и просто выйти подышать, если хочешь. Так ты… хочешь?
На губах Воана играла улыбка. Он даже показал ее, опустив маску. Ему нравилась Мила.
— Я могу и еще раз, если ты об этом. Но мне нужно пережить это… эмоционально.
Мила молчала, смотря куда-то вперед.
— А если это случится и со мной, Воан? Что, если и я тоже как-то свихнусь из-за этой Томы? Почему их так много? Разве Бог любит ее так сильно, что решил налепить столько копий?
Воан внимательно посмотрел на Милу:
— А как часто ты с ней виделась?
— Только в начале учебного года. Она принесла справки. Но я, знаешь ли, сильная. Я не свихнулась. Поможешь разрезать все эти веревки? — Мила имела в виду добытую утопленницу. — Нет, лучше я всё сделаю сама, а ты достань револьвер. Мне так будет спокойнее.
Воан достал. Но спокойнее не стало.
Игнат Жарков с недоверием изучал предмет в своей ладони.
— Да возьми уже, Игнат! — не выдержал Молот. — Продай и купи себе нормальную тачку. Хоть телок по-человечески снимать начнешь. Смотри мозоли на клешнях какие, как у краба-вдовца.
Жарков упорствовал, и Молота это раздражало.
— Ты опять собираешься кого-то спалить? — мрачно уточнил кочегар.
Они стояли у входа в котельную. Моросил дождь. В свете придверного фонаря капли напоминали мошек. Территория «Дубового Иста» теряла краски и темнела. В ладони Жаркова поблескивал отцовский перстень Молота.
— Ну, посмотри ты сам, долбогреб! Разве я принес с собой что-то еще, кроме этого?
Под
В классе биологии произошла какая-то странная вещь. Дверь распахнулась, и все, кроме Щебы, уставились на пустой порог. Только Щеба
Молот не был уверен в том, что случилось дальше. Наверное, Щеба выпал из окна. Сперва угодил в какой-то персональный ад, а потом выпорхнул наружу. Вряд ли нож поможет от такого.
— Это для защиты, понимаешь? Я боюсь. Посмотри на меня! Разве, греб твою мать, я должен бояться?!
Жарков окинул Молота критическим взглядом. Мотнул головой.
— Ключ не дам. И так уже сперли один. Но могу запереть тебя снаружи.
— Отлично, давай!
— И кольцо не верну.
— Да и хрен с ним!
Молот был готов на всё, лишь бы обрести укромное и надежное местечко. Он не знал, сколько нужно времени, чтобы всё закончилось. Тома преследовала их. Что-то поменялось, и теперь жертвами были все те, кто хоть раз приложил руку к ее смерти.
Когда кочегар распахнул дверь, Молот шмыгнул внутрь.
— Подожди, — остановил его Жарков. — Когда выпускать-то?
— Утром, Игнат. Ты же можешь выпустить меня утром?
Жарков кивнул и добавил:
— Я сейчас принесу тебе какое-нибудь одеяло. Там будет холодно.
— Холодно? Ты шутишь?
— Этот гребнутый следак расколошматил мне все окна. Так что да, будет холодно.
Молот попытался припомнить, какого размера там окна.
— А через эти твои окна — через них пролезет человек?
— Человек? Вряд ли. Они узкие и под самым потолком. Обдерешься так, что к прабабке попадешь еще до ужина. Ты уверен насчет кольца? Дорогое с виду.
— Да, Игнат, уверен. Забирай. И это перстень.
— Чего?
— Говорю, перстень это, а не кольцо. Забирай.
Жарков еще раз кивнул и притворил дверь. В замочной скважине заскользил ключ, а потом раздался умиротворяющий щелчок. Молот перевел дух. Он прошел вперед, наслаждаясь теплом. Что бы там ни говорил кочегар, а воздух в котельной был горячим, знойным. От разбитых окон дуло, но это не влияло на температуру.
Молот рассеянно остановился перед топкой. В ладонях разгоралась страшная боль. Сродни той, что он испытал, когда голыми руками хватался за элементы подачи угля; когда выкладывал на ленту то, что хотел сжечь.
И сжег.
Он сжег здесь Тому Куколь.
Свою Тому, как бы чудовищно это ни звучало.
Еще в сентябре все игнорировали Тамару Куколь, не замечали ее, относили к классу дорогой мебели. А потом она вдруг преобразилась. Изменения были неуловимы, но они наделили Тому необъяснимой властью. Весь «Дубовый Ист» вдруг оказался в ее сетях, из которых она извлекала жертв, чтобы поиздеваться над ними. В Молоте, например, она обожала юное лицо. Точнее, высмеивала его — как будто приходила на шоу уродцев, где перед зрителями выступали губы и щеки, на которых рос только персиковый пушок.
Он убил ее, потому что любовь ничего не значила для нее. Тогда же Молот «арендовал» котельную до самого утра. Выложил все наличные, чтобы сжечь кровоточащие ломти, а заодно свою одежду. Жарков не задавал вопросов.
В дверь постучали.
— Забудь про одеяло, Игнат, — устало отозвался Молот. — Тут жарко как в заднице, да? Отвали.
Из-за двери раздался шепоток:
— А помнишь, что ты сделал с моей попой, Максик? Ты разрубил ее. И сжег. И даже не шлепнул на прощанье.
Молота как морозом продрало по коже. Он подошел к двери, с трудом переставляя ноги. Вытаращился на дверную ручку. Она мягко опустилась. Дверь колыхнулась, но осталась на месте.
Молот бросился назад.
В центре котельной он развернулся и выставил перед собой тесак. На ум пришел Щеба. Этот идиот тоже замер напротив двери. И что хорошего из этого вышло? Молот возвратился к двери и замер чуть правее, заведя тесак за голову. Любого, кто зайдет, теперь ожидал отрезвляющий душ из стали.
Тут до Молота дошло, что за дверью никого нет.
— Не пропускай удары в голову, братишка. Не пропускай.
С этими словами Молот осторожно отступил подальше. Он не попадется на этот крючок. Войти мог кто угодно. Например, Жарков с одеялом в руках и дебильной улыбкой на лице. А ему что за это? Череп надвое вместо чаевых?
К разбитым окошкам кто-то подошел.
Молот увидел белые гольфики, колени и складки клетчатой юбки. Одна из ног поднялась и поставила туфельку на оконную раму. Молот внезапно осознал всю глубину несоответствия. Окна находились под самым потолком и были довольно узкими, иначе в котельную мог кто угодно проникнуть. Снаружи стоял невероятно высокий человек.
Растянутый как жвачка.
Метров десяти роста.
Вдобавок чудовище отличалось необычайной худобой.
Молот огляделся, ища, куда можно забиться, спрятаться как мышь.
Нога между тем влезла в окно. Она была неестественно длинной, как многократно увеличенный палочник. Перекрывая шум дождя, сверху забарабанило — существо, видимо, ухватилось за крышу для удобства. Осколки, засевшие в раме, порвали высокий гольфик вместе с кожей.
У Молота как будто отшибло разум.
Минуту назад он думал, как бы ненароком не ударить ножом кочегара, а теперь вообще не понимал, что происходит. Всё еще одержимый идеей спасения, Молот запрыгнул на ленту подачи угля. Голыми руками уперся в раскаленную заслонку. Скворчание кожи на ладонях навевало какие-то воспоминания, но Молот был слишком напуган, чтобы распознать их.
Он сунул в топку правую ногу по колено.
И вдруг увидел себя со стороны — участником сюрреалистичной рекурсии. Вот он, огромный и вытянутый, протискивает ногу в окно. А внутри он, уже нормальный, шерудит ногой в пылающих углях, пытаясь скрыться среди них. Вероятно, где-то еще находилась уменьшенная версия Молота, толкавшая свой ботинок в глотку крысе.
Нога горела огнем. Буквально.
Молот закричал. Пытаясь сохранить дыхание, оглянулся.
Тонкая и кровоточащая нога окончательно влезла в котельную. Туфелька коснулась следов дождя у окна.
Решив, что существо запросто заберется сюда целиком, Молот пришел к выводу, что действовать нужно как-то иначе. Он выдернул ногу из топки и грохнулся на пол. Штанина брюк тлела и кое-где уже вплавилась в кожу. Подобрав тесак, Молот обрушил его на свою тлевшую конечность.
Удар получился неудачным: лезвие уперлось в кость.
Молот нанес еще один судорожный удар. На сей раз он целился повыше щиколотки — и всё получилось. Ботинок с застрявшей внутри ступней полетел на ленту, доставлявшую уголь в топку. Ничего не видя, кроме некоего отвратительного продукта на разделочном столе, в который превратился пол, Молот продолжил рубить себя.
Эти кусочки он с воплями забрасывал в огонь.
Полицейские появились, когда Воан и Мила уже закончили с веревками и спортивными утяжелителями и теперь изучали утопленницу. Раздался громкий стук, и Воан отправился проверить, кто там. Он сам настаивал, чтобы дверь запирали.
Первым зашел Плодовников. Он вдруг замялся.
— А не найдется чего-нибудь пожрать?
В коридор выглянула Мила. Она стянула маску ко рту:
— Давайте ко мне. Или хотите перекусить прямо тут?
Этого никто не хотел.
Мила вернулась на склад и открыла шкафчик. Воан получил крекеры, фасованный сыр и пару банок сардин. Последним Мила достала небольшой блок пива. Они прошли в ее кабинет. Полицейские заняли кушетку, словно в ожидании приема. Мила опустилась в свое кресло. Воан развалился на стуле.
Пока все ели, Шустров рассказал о поездке. Мила ахала и задавала кучу вопросов. Воан слушал вполуха. Он предполагал, что примерно так всё и обернется. Этот Казя не только не расчистил дорогу, но и, скорее всего, убил ту женщину. Пострадавших в машинах Воан причислил к сопутствующему ущербу. К жертвам леса.
Воан внимательно посмотрел на Плодовникова. Шустров тоже скосился в его сторону.
— Что еще там было? — безжалостно спросил Воан.
Рассказчиком опять выступил Шустров. Его глаза напоминали натертые стекляшки, когда он говорил о
— Ладно, едем дальше. У Кази были при себе какие-нибудь ключи? Вы обыскивали тело?
Лейтенант виновато пожал плечами.
— Обыщите Казю. Нам нужны ключи от его погрузчика, — сказал Воан. — Если ничего не найдете, перетрясите сверху донизу эти чертовы домики. Если погрузчик увяз не так сильно, как вы говорите, то вот шанс спихнуть всё с дороги.
— И даже те машины? — уточнил Шустров.
— Сдвинем на обочину всё. Сюда должны добираться люди, а отсюда должны вывозиться тела.
Мила странно посмотрела на Воана.
«Прости, прости меня, — мысленно извинился он. — Тебе еще только предстоит узнать, какой я бездушный кусок дерьма».
Некоторое время все в молчании наслаждались скромной едой.
Во входную дверь медицинского центра яростно забарабанили.
Мила встрепенулась. Ее взгляд отразил смятение и панику.
— Это тело? Там еще одно тело? В смысле его принесли? Или оно пришло само? Я не хочу, чтобы тела ходили сами. Воан, скажи мне, что это тело не пришло само!
— Оно не пришло само, Мила, — мягко успокоил ее Воан. Он встал. — А вот я пойду
Мила рассмеялась. В ее неуклюжем смехе сквозила благодарность.
За Воаном увязался Шустров. И это правильно: прикрывать товарищей. Но правильно ли оставлять Милу наедине с вооруженным человеком, который постепенно мутировал в шизика? Впрочем, Воан и сам не знал, что в привычках Плодовникова, а что нет.
— Твой усач в порядке? — спросил он Шустрова в коридоре. — Это его обычное состояние: внезапно становиться недружелюбным подростком?
— Ну, как сказать… — Шустров вздохнул так, словно собирался толкнуть какую-то тяжесть. — Плодовников Аркадий Семенович — честный и самоотверженный полицейский. Я на него равняюсь. Он — мой наставник.
— Ну ясен пень. Только не обделайся от усердия, лейтенант.
Воан отпер дверь, и в медицинский центр ввалился кочегар. За его спиной полыхнула молния. Он дрожал, прижимая к груди одеяло.
— Кажись, теперь я дважды свидетель. — Жарков глупо улыбался.
Они опять тащились куда-то под дождем.
На территории «Дубового Иста» зажглись огни, пестревшие пролетавшими каплями. Впереди шагал кочегар, кутаясь в одеяло, которое он нес Молоту и которое ему, то есть Молоту, уже не понадобится.
— Повтори-ка еще раз, — потребовал Воан.
— Да говорю же, один в моей котельной. Там ни ума, ни логики. Вообще. Только брызги и вонь. А второго я приметил, когда к вам в конторку бежал. Этот явно из окна вылетел. Не расплескался, но ему хватило. А может, и расплескался, ближе я не подходил. Но фотик у него на груди, это точно.
«И вот опять, — криво усмехнулся Воан. — Опять некая зловещая труба призывает смерть».
Он не знал, как еще это обозначить. Орга́н умолк, но музыка смерти не прекратила наигрывать. Еще одна теория рушилась. Раньше Воан полагал, что всё завязано на подпольных съемках снафф-муви. Потом ему пришлось смириться с тем, что Тома Куколь — это всеобщий камень преткновения.
Количество мертвых девушек, необъяснимо похожих на Тому, Воан не брал в уравнение. Это всё равно что пытаться понять химический состав бензина, когда у тебя во лбу только школьная формула воды. Возможно, где-то орудовала банда похитителей, искавшая бродяжек. Затем бродяжки гримировались под Тому Куколь и выставлялись на витрину с табличкой: «Только сегодня два убийства по цене одного!»
Воана сотрясало от внутренней дрожи. Он вроде нащупал рабочую версию. Может, слегка бредовую, но вполне реалистичную. Вопрос заключался в том, была ли убита настоящая Тома Куколь. Если нет, то где она прячется? А если да, ее прикончили, то опять же — где она? Не лежит ли она среди «экземпляров»?
И тут новая переменная. Мертвы уже трое.
И это
Казя буквально напрашивался, чтобы его причислили к лику суицидников, но Воан в это не верил. Казя накосячил, расстроился и как будто сглупил. Но перед тем, видимо, поддался некоему зову, вынудившему его расправиться с той женщиной-криминалистом, и письменно сознался в убийстве. Правда, в другом.
Второй якобы выпал из окна. Вероятно, это Щеба, раздобывший где-то фотоаппарат. А третий, Максим Костин по кличке Молот, вообще сделал с собой нечто невообразимое.
Двое из этой троицы были причастны к чьим-то смертям. Щеба только снимал. Вуайерист херов. А теперь, получается, кто-то еще вышел на охоту?
«Что-то, Воан, — шепнул голос Лии. — Это может быть
Воан замотал головой.
— А мы разве запирали ворота? — вдруг спросил Шустров.
Все посмотрели в ту сторону.
Ворота, темные и неколебимые, были закрыты. Желтый палец шлагбаума находился в горизонтальном положении, будто изображая усы на мрачной физиономии. Воан подумал, что это бессмысленно. Сбежать — или прибежать — можно и через подвальный ход.
— Ни черта мы не запирали, сынок, — сказал Плодовников. — Кто-то пошел и сделал это. Надеюсь, они не заблокированы, потому что, если это так, нам придется таранить их. И то не факт, что потом не потащимся по лесу пешком.
— А ты бы хотел остаться, да, Семеныч? — Воан сощурил глаза.
Плодовников не ответил.
Воан задумался. У завала или где-то по дороге назад произошел
Воану не хотелось об этом думать. В здешней глухомани к личному относилась только Тома.
По пути они никого не встретили.
Жарков отпер дверь, и все вошли в котельную, отряхивая с себя капли. Шустров побледнел при виде тела и крови, но устоял перед напором тошноты. Воан решил, что лейтенанта закалила понюшка пива. А может, организм лейтехи попросту устал выворачивать себя наизнанку.
Пол котельной блестел от крови. У ленты, подававшей уголь в топку, сидел мертвый Молот. В подогнутой левой ноге торчал тесак, а правая еще дымилась, как после вулкана. Вдобавок его ногам недоставало ступней. Зона ленты покраснела от многочисленных отпечатков рук. Кое-где осталась кожа, содранная с ладоней и очень похожая на зажаренную куриную.
— Топ-топ, сбежали его ноженьки, — выдохнул Плодовников.
— Может, он их выкинул в окно? — предположил Шустров.
Они посмотрели на узкие окна под самым потолком.
Воану пришло в голову, что эти окна правильнее было бы называть форточками. Он не мог согласиться с версией лейтенанта, хоть и признавал, что она хороша. Когда находишь подобные сюрпризы, хороши именно такие версии — яркие и сумасшедшие. Только эта версия не объясняла сладковатую вонь горелого мяса.
Пол и ящики под окнами усеивали осколки, оставшиеся после прошлого посещения Воаном котельной. Вдобавок там натекло. В одной из лужиц мерцали сгустки крови.
— Лейтенант, сгоняй посмотри, что там снаружи. — Воан подался к окну. Мертвец его не интересовал. — И возьми кочегара. Может, он что подскажет.
Шустров выбежал, не забыв с опаской подталкивать перед собой Жаркова.
Сверля Воана взглядом, Плодовников скрестил руки на груди:
— Ты ведь не за этим отправил с ним кочегара, я прав, сынок?
— Просто не хочу, чтобы нашему лейтенанту опять прилетело. Лейтеха — единственный, на кого я могу положиться вне стен медицинского центра.
— Что ты хочешь этим сказать, Иван? — Плодовников нахмурился.
— Допустим, вы видели там девушку, в существование которой не уверены. Но не только это, как мне кажется, привело лейтенанта в ужас. Что ты там учудил, усач? Тебя как будто маслицем перед духовкой сбрызнуло.
— Ничего. Буквально.
Воан кивнул. Он еще вернется к этому.
Его внимание привлекли осколки, торчавшие в раме второго окна. Кое-где виднелась кровь, как будто кто-то пытался протиснуться через эту форточку. Но туда или оттуда? Вряд ли Молот был в состоянии настолько точно метнуть кусок себя, чтобы попасть в разбитую пасть тощего окошка.
Воан наклонился к крови под окнами и сунул в нее указательный палец. Холодная и вязкая. Не лучший способ понять что-либо, но иногда проще сунуть палец, чем возиться с пробирками. Воан подошел к Молоту и потрогал кровь парня. А вот эта — слегка теплая, только начала сгущаться.
— Ты бы в перчатках это делал, сынок, — проворчал Плодовников. — А то еще в нос ковыряться полезешь.
Воан не ответил. Он распрямился, теряясь в догадках.
Вернулись Шустров и кочегар. Лица встревоженные, но не настолько, чтобы можно было сказать, что они повстречали снаружи какой-то ужас.
— Там ничего такого нет, — доложил лейтенант. — В смысле нет кусков ног. Только несколько капель крови.
— А какие-нибудь ящики, чтобы взобраться?
Лейтенант и этого не видел.
Воан оценил высоту окон и кратко изложил свою версию. На сцене — двое. Один забрасывает себя в топку, а другой пытался втиснуться в окно. Ему хотелось добавить, что этот второй мертвее первого. Или же пытался сойти за такового. Но эту мысль Воан оставил при себе. Как и мысль о том, какого же роста было это создание.
— И я бы поставил на то, что Молот умер от ужаса, а не от кровопотери или шока, — равнодушно закончил Воан.
Все замолчали.
Воан буквально ощущал, как у них в головах, будто птичка, бьется мысль о том, что же такое могло напугать человека, что он стал рубить себе ноги и жарить их. Что ж, кесарю кесарево.
— Мы уходим, — подытожил Воан. — По крайней мере, всё это барахло можно оставить здесь. Лейтенант, собери перед уходом образцы крови. Из двух мест, видишь? Хоть пару мазков. Только в разные пакетики!
— Я не настолько… — Шустров осекся под взглядом Воана.
Они закончили с делами в котельной и заперли ее.
Второй комплект ключей от котельной Воан тоже забрал себе, а самого кочегара отправил к остальным. После этого они зашагали к учебному корпусу, высившемуся темной громадой над огнями и насквозь промокшими лужайками.
Щеба лежал под окнами класса биологии.
Гравитация сделала свое дело, но поступила, на взгляд Воана, довольно аккуратно, как будто затевала яичницу, для которой легонько стукнула яйцо. Щеба покоился у бордюрчика, забросив на него ноги. Остальное он докинул до старого доброго асфальта. На груди Щеба держал фотоаппарат, обхватив его скрюченными бледными пальцами с почерневшими ногтями.
Лоб и щеки парня покрывали ожоги, как от близкого источника тепла.
Смерть Щебы лишь укрепила Воана во мнении, что психопаты-старшеклассники разбежались и что разбежались они крайне неудачно. Щеба вот, к примеру, предпочел бегству прыжки.
— Любовь — такая сука, сынки, — вдруг по-отечески сказал Плодовников.
— Почему же? — Воан знал ответ, но всё равно спросил.
— Люди теряют голову из-за эмоций. Возьми то же состояние аффекта. А что может быть сильнее страха? Только любовь, сынки. Она сожрет всех. Миром правит голодная тварь.
Воан присел у тела. Посмотрел на распахнутое окно третьего этажа. Темное и зловещее, оно словно сообщало, что вытолкнет из себя любого, кто к нему приблизится.
— По-твоему, он выпрыгнул из окна, да, усач? И что у него с лицом?
— Не провоцируй меня, Иван. Ох, не провоцируй, сынок. Да, я думаю, он сиганул.
— И свой гениальный прыжок Щеба решил исполнить спиной вперед? Развернув камеру объективом к себе?
— Думаете, он снимал, когда прыгал? — Глаза Шустрова, казалось, могли сами выпрыгнуть из орбит. — Камера повернута так, будто он проверял линзу. В полете. Во дела.
Воан перевел взгляд на фотоаппарат. Тот немного продавил солнечное сплетение своему хозяину, натянув школьную рубашку и сбив галстук. Воан безжалостно высвободил камеру из мертвых пальцев.
— А как же перчатки, Воан Меркулович?
— Ты еще скажи мне таскать блок презервативов на каждый палец, лейтенант.
Фотоаппарат был исправен и даже полностью заряжен. Дождь, похоже, не успел хорошенько просочиться в его электронные недра. Плодовников тоже присел, снял фуражку и соорудил из нее подобие зонтика для камеры.
На последних снимках был Щеба. Точнее, его лицо не в фокусе.
Отматывая кадры назад, Воан получил примерное представление о том, что случилось. Летопись падения Щебы начиналась с размытого снимка, на котором его голова вступила в контакт с асфальтом. За мгновение
Потом шел еще один размытый кадр. Предположительно, полета.
Затем — распахнутое окно за головой Щебы.
И наконец Щеба покадрово отступал от окна, из которого выпал.
Он был дезориентирован, ошеломлен, засвечен собственными вспышками. Его рот и ноздри трепетали от крика. В линзах очков как будто отражался фонарь надвигающегося поезда.
— Он снимал себя, пока не выпал, так, что ли?
Никто не ответил лейтенанту.
Воан долистал до снимков какой-то зелени в клумбах. Словом, пошла скука зеленая. Он погнал снимки в обратном порядке. Опять появился Щеба — но теперь рядом с ним стояла Лия. Она была в том своем похоронном платье с открытыми плечами. Ужасно грязном.
Лия смотрела прямо на Воана.
Он тихо вскрикнул и случайно промотал дальше. Лия пропала. Воан вернул снимок, на котором видел ее, но там был только засвеченный Щеба. Образ мелькнул и исчез, оставив после себя ужасающую пустоту.
— Что с тобой, сынок? — усмехнулся Плодовников, заметив его растерянность. — Не такая уж ты и машина, а?
На мгновение Воаном овладело желание разбить фотоаппарат об голову Плодовникова, а его усами подтереться. Он передал фотоаппарат Шустрову.
— Забрось его к Миле вместе с кровью, лейтенант. Щеба не прыгал. Ужас вытолкал его. Оно же заставило того идиота рубить себя и по кускам прятать в жаровне, а Казю — взобраться на люстру.
— Оно?
Воан не ответил. Ощутив необъяснимый порыв, он оглянулся.
У дальнего угла учебного корпуса он увидел красноволосую девушку. Соню Тихонову. Она держалась за стену, напоминая карикатурного следопыта в школьной форме, решившего попрактиковаться в прятках. Воан подумал, что, видимо, достиг нужного уровня просветления, раз она появилась. И тут же понял, что ошибся.
Лицо Сони говорило о каком-то мучительном напряжении, но следила она отнюдь не за Воаном. Соня не сводила глаз с еще одной девушки. Воан повернул голову и увидел ее.
Неизвестная направлялась прямо к ним. Шла по мокрому асфальту, сложив ручки за спиной, как самая заправская школьница. Черные длинные волосы тяжело покачивались, отражая огни «Дубового Иста». Изодранный гольфик на левой ноге побурел от крови. Воану уже доводилось видеть эти непроницаемые глаза. Их видели все.
Девушка остановилась, смотря только на Воана.
— Ой, а кто вы? Вы новенький? — спросила она с веселой развязностью. — Что будете преподавать?
Воан в эти мгновения мог преподавать лишь растерянность.
Воан шел с таким чувством, будто вел за собой королеву. Королеву, которой надлежало предстать перед судом и взглянуть на черную петлю. Народ, собравшийся в просторном коридоре у музея, перешептывался. Никто не понимал, как убитая Тома Куколь может быть жива. Но вот же она собственной персоной — идет за невменяемым следователем!
«Расступитесь, шествует королева! — думал Воан, не опуская револьвера над головой. — Это из-за нее вы все поголовно свихнулись, словно она — последний в мире трюфель, а вы — свиньи».
Собрать всех в одном месте уже не казалось такой хорошей идеей. Многие смотрели так, будто готовы были сгрызть Тому. Предвидя это, Воан ступил в учебный корпус с револьвером в руке.
— Кто на нее позарится — хлебнет свинцового горя, — предупредил он.
Никто не захотел — ни горя, ни свинца.
Он слышал, как шепотом произносились слова любви и призывались проклятья. Черноволосая королева разделила мужчин и женщин, побуждая их мыслить одержимо, мелко.
Тома махала всем. Иногда скомканно хихикала, прикрывая ладошкой рот.
Воан не понимал, почему она так себя ведет. Почему не спрашивает, что за суматоха и по какой причине на нее все таращатся. Ему казалось, что сознание Томы затуманено каким-то травмирующим опытом. Что это ее защита от реальности. Другого объяснения он не находил.
Помутился разум и у полицейских.
Плодовников заулыбался при виде Томы, как человек, который обнаружил внутри себя какую-то отравляющую мысль и теперь вовсю наслаждался ей. Шустров просто пялился. Воану пришлось повысить голос, чтобы они услышали его. Нужно было оттащить Щебу к Молоту в его горячий склеп, а после занесли образцы крови и фотоаппарат в медицинский центр. И кто-то должен был обыскать Казю. Ключи от погрузчика всё еще могли находиться у него.
Нужно ли говорить, что полицейские неохотно взялись за эти поручения?
Всё это время Тома молча любовалась Воаном.
Прежде чем сопроводить ее в учебный корпус, Воан взглянул на часы. Секундная стрелка опять противилась естественному ходу времени. К смутному разочарованию Воана, плоть Томы под школьной рубашкой была мягкой и естественной. Беря ее за предплечье, он подсознательно рассчитывал коснуться чего-то холодного.
Соня Тихонова скрылась. Воан не сомневался, что она еще объявится.
Перед дверьми музея Воана и Тому повстречала Устьянцева.
— Я же говорила, господин Машина. Никаких причин для беспокойства. Здравствуй, Тома.
Глаза Томы разгорелись. Она убрала руку от лица и поздоровалась в ответ.
— А как же остальные тела, госпожа директор? — Спрашивая это, Воан смотрел главным образом на девушку. — Тоже нет причин для беспокойства?
Устьянцева рассмеялась, находя эту ситуацию в высшей степени забавной.
— Бродяжки. Секс-куклы. Манекены! Выкидыши реальности.
— И даже ваш брат и пара учеников?
— Я ничего об этом не знаю и не желаю знать, — огрызнулась Устьянцева. — Вам еще не надоело во всём этом копаться?
— Знаете, в фильмах вы мне больше нравились, Джоди. — Он повернулся к Томе. — Входи.
Воан закрыл за собой дверь, оставив снаружи озадаченную Устьянцеву. Он повел Тому к своему инквизиторскому столу. Личико Томы озарилось восторгом, когда она увидела черную пеньковую петлю за витриной.
— Как необычно. В вашей жизни всё необычно, не так ли, Воан?
Голос у Томы был певучим, и Воан поежился. Он не припоминал, чтобы называл свое имя. Устьянцева тоже не позволяла себе излишней развязности.
— Можешь звать меня Иваном, если боишься сломать язык. — Он сел и показал на свободный стул. — Как ты себя чувствуешь?
Усевшись, Тома неуверенно провела рукой по плечу:
— Прекрасно. Мне тепло и хорошо. Я гнию и наполняю воздух испарениями.
Воан внимательно посмотрел на девушку. Ее черные, как вар, глаза пугали.
— Что ж, приступим. Кто ты? Ты помнишь, как тебя зовут?
— Ну конечно. Я Тамара Сергеевна Куколь из одиннадцатого «Бета» класса. Мне восемнадцать. Мои родители торгуют с отстающими странами. Размер груди — два с половиной. Я люблю теннис, но не люблю солнце. Хотя многие называют солнцем меня. А я вот спрашиваю: а почему не луна? Она гораздо красивее. Я ведь красивее солнца?
Воан достал из пиджака смартфон Томы. Он и забыл, что таскает его с собой, как и одну из перчаток Милы. Скомкав перчатку в ладони, Воан заблокировал смартфон и подвинул его к Томе.
— Что это, по-твоему?
— Смартик. — Тома пожала плечиками. — Мой.
— Разблокируй его.
Тома поднесла смартфон к лицу и улыбнулась. Девайс пискнул, и появился рабочий стол. Воан забрал смартфон, заблокировал его и снова подал.
— Теперь отпечатком пальца.
Сработало и это.
— Вы думаете, я воришка? Это же мой телефон.
— Покажи мне последнее сообщение.
Она без труда нашла его. В глазах отразилось замешательство.
— Ты встаешь по ночам, Тома?
— Только если много выпью. Я про жидкость, а не про алкоголь. Мне алкашка, если что, не нужна. Я и так умею быть собой. Я — это я. А вы — это вы?
— Ты выходила куда-нибудь этой ночью?
— Да нет же. Спросите Карину.
— Хорошо, отлично. Опиши свои последние сутки.
Воан ощущал себя психиатром. У Томы словно извлекли из черепа ломоть мозга. Она ничего не понимала. Или прикидывалась? Но зачем прикидываться человеку, которого почти сутки считали мертвым? Он поднялся из-за стола и положил ладони на голову Томе. Она не сопротивлялась. Даже не вздрогнула, когда он принялся выискивать гематомы, которые могли бы указать на удар, повлекший за собой амнезию.
Тома попыталась вложить свою щеку ему в ладонь. Посмотрела на промежность Воана. Проделывая всё это, Тома рассказывала, чем занималась накануне. Ничего особенного. Обычный день в глуши, в которой вдобавок нужно учиться. Она вдруг ухватила Воана за пальцы.
— У тебя нежные руки, Воан. Нежнее воздуха. Ты бы мог ласкать камень, пока он не превратится в скульптуру. Ты бы мог написать картину со мной.
Воан отстранился. Возвращаясь на место, взглянул на петлю. Работай, сука.
— Я слишком груб для таких дел. Раз уж ты сама завела об этом разговор, расскажи мне о Вилене Мраморском. У него стоит твоя довольно изящная статуя.
— Он лепил меня с натуры. Алчный. Забрал в статую всю меня. До крошки.
— Забрал до крошки, да? Но ты этому не противилась, так?
Лицо Томы исказилось в смеси ярости и печали.
— Любовь больше ничего не значит. У права обладать мной слишком высокая цена.
— Что ж, наверное. Ты знакома с девушкой, которая называет себя Жанчик?
Тома подтвердила, что знакома.
— Ты помнишь ваш совместный Хэллоуин прошлого года?
— Такое фиг забудешь. Жанчик обмочилась. Бежала к тем кустам вприпрыжку. И всё равно надавила мышек в штаны.
Девушка рассмеялась. Смех был неоправданно громким и карикатурным.
За дверью поднялся гвалт.
Эту манипуляцию Воан считал без труда. Тома глумилась над остальными. Воан решил, что сердца тех, кто ждал в коридоре, должно быть, обливаются сейчас кровью от ревности и злобы. Он сосредоточился на ответах девушки и опять пришел к мысли, что ее сознание выглядит отсеченным от реальности.
— Давай без шуток, Тома.
— Вам не понравился мой смех?
— Он картонный и закадровый. Расскажи мне про Казимира Лейпунского. Что вас связывало?
— Меня и этого скуфа в скафандре? — Голос Томы стал бесстрастным. — Он меня хотел.
— Он тебя трогал?
— Разумеется, трогал. Он мне подчинялся, как слуга.
Не то чтобы Воан ожидал чего-то другого, но всё равно удивился.
— У него были наклонности, свидетельствующие о желании расправиться с тобой? Скажем, задушить? Он распускал руки?
Тома провела пальцами по своей изящной шее:
— Я бы никогда не пошла на это, если бы встретила тебя, Воан.
На лице Воана забрезжила растерянная улыбка. Тома произнесла его имя с интонациями Лии. Как будто понимала внутренний мир Воана и поддразнивала его перед тем, как обнять. Его телефон зазвонил. Воан достал девайс и ощутил страшную усталость. Ему казалось, что он — ядро, застрявшее в каком-то чудовищном кулаке.
Звонила Лия.
Воан посмотрел на девушку. Тома сидела неподвижно, с отталкивающим отупением на лице. Глядя на нее, можно было предположить, что у нее в голове завелся выводок гудящих мошек.
Воан понес смартфон к уху.
— Алло, — прохрипел он.
— Привет, Воан. — Голос Лии неприятно скрипел, как половица в пустом доме. — Подумай об этом желании, милый. Оно ведь тебя гложет, испытывает твою душу. Я и твое желание — мы нужны тебе, так?
Воан не знал, что ответить.
Потолочные лампы вдруг погасли. Музей погрузился во мрак, в котором Воан видел лишь окна и неподвижный силуэт перед собой. Тяжело дыша, он посмотрел на экран телефона. Вызов завершен. Время безумия — семь секунд. Достаточный промежуток, чтобы понять, что ты свихнулся.
В лампы вернулась жизнь. Сперва вспыхнула центральная, а потом — все остальные.
— Ты слишком напряжен, Воан. — В голосе Томы слышалась обволакивающая забота. — Давай сыграем в растворимых друзей. Я выпью тебя, а ты — меня.
И вновь Воана сотряс неизвестный внутренний удар. Как будто темный мохнатый кулак попытался снести ворота его души, измочалить их в щепу. Но они никогда не отопрутся. Ибо Воан навеки заточен в бастионе горя, возведенном там, где Лия была частью его души.
— Я не растворяюсь в чем-то столь прямолинейном, Тома.
В глазах девушки промелькнуло удивление. Вероятно, она позабыла, что такое отказ. Воан не чувствовал вины. Он никогда не умел прыгать на задних лапках.
И всё же Воан не мог не признать, что Тома напоминает дьявольский магнит. Каким-то образом она атаковала одним своим присутствием. Обрушивала на жертву сокрушающую комбинацию из располагающей мимики и кукольного овала лица. Ее целомудрие и скромность были порочны, как и ее слова.
Тома нуждалась в помощи специалиста. Она определенно была жертвой насилия. Если не физического, то уж эмоционального наверняка. Прежде чем принять окончательное решение, Воан попробовал еще кое-что.
На стол легла фотография. Та самая, что дала Воану основание полагать, будто на территории «Дубового Иста» процветают съемки снафф-муви.
— Что это? — спросила Тома, подбирая пальчиками снимок.
— Это ты. Я ошибаюсь?
— Но я этого совершенно не помню. Я многих вещей не помню, а некоторые не могу забыть. Но это не одно из тех событий.
Воан помедлил, осмысливая это. Положил рядом вторую фотографию, на которой лицо Томы тонуло в жутком лишае. Вдруг понял, что в пиджаке скопилось слишком много лишних вещей.
— А это?
— Это наша обычная осенняя ярмарка, когда мы все пытаемся что-нибудь продать чужим родителям. Праздник осени. Но почему кто-то обезобразил меня?
— Это дефект съемки. Не беспокойся. Вставай, я отвезу тебя в безопасное место.
— Отвезете?
Поднимаясь со стула, Воан посмотрел на левую ногу Томы.
Сами по себе порванный гольфик и царапины ничего не значили, но у Воана внезапно разыгралось воображение. Он представил, как высоченная Тома качается у котельной, а потом сует ногу в узкое оконце, блестевшее осколками в раме.
— Нет, невозможно. Откуда это?
— Что именно?
— Вот эта рана, Тома. Откуда она?
Тома не помнила. Она не помнила ничего, что могло пролить свет хоть на что-нибудь. Воан терялся в догадках. Он понимал, что ей нужна защита. Возможно, от самой себя. Поэтому он взял ее за руку и опять смутно подивился тому, какая она
С этими мыслями Воан вывел Тому в коридор.
Их опять повстречали какие-то средневековые гримасы, карикатурно изображавшие преклонение и злобу. Устьянцева куда-то ушла. Воан поднял над головой револьвер.
— Повторенье — мать ученья! — прогремел он. — Разошлись, живо!
Все отшатнулись.
Они вышли. Уже почти стемнело. Дождь и не думал затихать. У машины Воана кто-то стоял. Он присмотрелся и увидел красноволосую девушку, изнывавшую от волнения.
Девушка сжимала в руке нож.
«Как глупо, — думал Воан, ведя за собой Тому. — У Сони нож, а у меня "Кобальт", который как плюнет, как дунет — и сдунет-сплюнет половину ее лица».
Они миновали лужайку с тюльпанами. Цветы распластались, потеряв от затяжного дождя волю к жизни. К окнам первого этажа северо-западного крыла приникли лица. Все молчаливо наблюдали, как Воан уводит всеобщую любимицу и объект проклятий.
— Воан, мне страшно. — Тома загадочно улыбалась. — Не отдавай меня ей. Я же только твоя, да? Когда-нибудь ты женишься на мне, правда?
— Нет.
— Что?
— Эта койка занята, девочка, так что угомонись.
В груди Воана что-то кольнуло и успокоилось, как змея, что укусила и впустую потратила яд, не сумев пробить шкуру жертвы. Его не интересовала Тома. Единственная женщина, о которой он мог думать и о которой мечтал, это Лия. Мертвая или живая — она возвела храм в его сердце, где и была сожжена дотла.
Соня дрожала, сжимая кулачки. Она стояла в паре метров от «дефендера» Воана.
— Нельзя.
— Что нельзя? — спросил Воан.
— Ты должен отпустить ее! Она не та, за кого себя выдает!
— О, привет. — Тома помахала одними пальчиками. — Что она такое говорит, Воан? Фу, она настраивает меня против тебя. Завистница. Да как она может! Ты человек и тоже имеешь право на любовь. Я твоя любовь, ведь так?
— Заткнись, Тома. — Воан согнул в локте руку с револьвером. — Где твой нож, София?
— А найди-ка. У меня его нет.
Воан осмотрелся. Газон серебрился, расстилаясь однотонным ковром. На асфальте парковки собрались лужицы, но они были пусты. Крыша машины тускло мерцала.
— Подними руки, Соня, и повернись вокруг своей оси. Я не хочу тебе навредить.
Соня подчинилась.
На мгновение она стала похожа на плачущую балерину, утолявшую печаль на парковке под дождем. Воан так и не увидел ножа, но не исключал, что он был спрятан под рубашкой, за поясом клетчатой юбки.
— Отойди, Соня. Тома должна сесть в машину.
Другого выхода Воан не видел. Тому Куколь нужно увезти как можно дальше. Даже если им придется торчать у завала, пока кто-нибудь не разгребет его. Мила и полицейские останутся здесь.
«Циничный же ты ублюдок, Воан».
Ему вдруг вспомнился фильм «Парфюмер». Про парня, который хорошо разбирался в запахах. Настолько хорошо, что свихнулся на этой почве. В конце этот парень облил себя лучшими духами, и его буквально растащили по кускам обезумевшие бродяги. Воана не покидала странная мысль, что Тома облита чем-то схожим.
Тома прижалась к нему. Воан оттолкнул ее и достал ключи от машины. Не успел он разблокировать двери, как Соня попыталась вырвать ключи от «дефендера».
Воан саданул Соню рукояткой револьвера.
Всхлипывая и держась за лоб, Соня отшатнулась.
— Нельзя уезжать, долбогреб! Кого бы ты ни посадил в машину, это не она! Не она! Не она!
Черные глаза Томы впились в Воана.
— Она не верит в нашу любовь, Воан. Эта мышка завидует. Мы не будем счастливы, пока она жива. Убей ее!
Соня отступила еще на шаг. Она не отрывалась от револьвера.
Не желая пугать Соню больше необходимого, Воан опустил руку с оружием и взглянул на часы. Секундная стрелка исправно наматывала круги. Воан осмотрелся, прислушиваясь к своим ощущениям. Темный дождь вминал здания школы-пансиона во тьму, в которой ярко агонизировал свет.
— Сядь в машину. — Воан толкнул Тому вперед.
Тома взялась за ручку дверцы, но садиться не спешила. Она разочарованно поджала губы.
Соня с изумлением смотрела на Воана, явно пытаясь что-то понять.
— Почему… почему ты ее не послушал?
— Потому что она мне не жена. Я сейчас вывезу эту девушку за территорию и буду охранять. Здесь она не останется. Она ценный свидетель. Она…
— Да она же никто!
Рука Сони скользнула над «дефендером».
Мерцание крыши переместилось в ее пальцы.
Теперь, вблизи, Воан разглядел, что нож был обвалочным. О большем он не успел подумать, потому что нож, разбрасывая капли, описал дугу и вонзился Томе в спину. Принялся клевать ее, будто красноклювая птица.
Чмак-чмак.
Тюк-тюк.
Гнев и страх обезобразили лицо Сони. Тома скребла дверцу машины, пытаясь нащупать ручку. Девушки повалились на асфальт — вмялись в него, возясь там и царапаясь. Тома обмякла. Последние ее движения почему-то говорили не о борьбе, не о желании выжить, а о каком-то темном наслаждении.
«Как будто Тамара Куколь — дьявольский садовник, растящий чужие грехи у себя в саду!..»
Абсолютно опустошенный, Воан так и не сдвинулся со своего места.
— А теперь отойди от нее! — И вдруг сам понял, как это прозвучало. Словно он разрешил всему этому свершиться и теперь просто хотел убедиться в достижении результата.
Соня, тяжело дыша, уперлась рукой в колено. Прихрамывая, она отошла.
— Вот и всё. Кого ты теперь вывезешь отсюда? А если задержишься, получишь еще одну Тому. Да она скорее всего
Соня разжала пальцы, и нож со звоном упал на асфальт.
Воан внимательно изучал девушку.
Она буквально рисковала головой, делая то, что она делала. Но неплохо бы дать оценку и себе. Почему он замешкался? Почему не выстрелил, хотя имел на то все основания? Воан покачал головой. Он навеки проклят смертью Лии. Он обрел новое знание: в мире существуют вещи, которые не укладываются в рамки закона, логики или букв.
Вероятно, по этой причине Воан стоял и смотрел, как одна девушка убивает другую. Всё-таки он ублюдок.
— У этого есть хоть какое-то объяснение, кроме того, что ты — убийца? — Воан облизал губы. — Черт, ты хоть понимаешь, что натворила? Да еще прямо у меня на глазах!
— Да. Да. Боже мой, да! — Этими «да» она ответила на все вопросы. — Там чересчур страшно одной. Да там можно свихнуться! Ты прикроешь меня, да? Поможешь остановить
— Остановить — что? — Воан медленно поднял револьвер. — Секунду назад я колебался, а теперь вот хочу получить медаль за прекрасную службу.
— Остановить Тому! Вот я о чем! Остановить гребаную Тому! — Соня неожиданно захныкала. — Я уже не могу, Воан! Не могу спокойно жить, зная, что
По какой-то причине, которую Воан и сам не мог понять, он верил ей. Он ведь уже преступил черту. Что такого, если он зайдет чуть дальше? Возможно, объяснение происходящему, полученное здесь, поможет ему отыскать убийцу Лии.
— Я сейчас постараюсь говорить так, будто у меня во рту патока, потому что могу вскипеть даже от звука собственного голоса. Ты понимаешь меня?
Соня смотрела с растерянностью и надеждой.
— Что тебе нужно конкретно от меня? — спросил Воан.
— Сопровождение. В лес. И помощь в ритуале. Помощь с… Древом. — Последнее слово она выдавила голосом, стиснутым от ужаса.
Воан медленно кивнул. Посмотрел на контуры леса за территорией «Дубового Иста». Тьма поглотила лес, но оставила от него неприятный влажный блеск, маравший небо. Деревья тоскливо шумели.
— Сперва я должен кое-что проверить, София. Скажем так, мне нужно подвести черту в парочке вопросов. Это не займет много времени. Не желаешь прогуляться со мной?
Соня посмотрела на нож:
— Я могу его взять? Мне бы не хотелось искать новый.
— Тогда не стоило его ронять. Бери.
Девушка с опаской подобрала нож.
— Я не пойду с тобой. Мне нужно захватить кое-что, а не только, ну, это. Новые вещи для нового ритуала. Ты всё увидишь сам.
— Я видел достаточно в спортзале, но с удовольствием посмотрю еще раз.
Соня объяснила, где они встретятся.
К удивлению Воана, она упомянула подвал педагогического общежития. Он вспомнил про туннель, о котором говорил Шустров.
— Стой, — сказал Воан, когда девушка уже повернулась, чтобы уйти. — Кое-что напоследок. Называй это юридической гарантией, София. — Он достал смартфон, включил съемку видео и направил на Соню. — Представься.
Соня представилась.
— Ты убила Тому Куколь? — спросил Воан.
— Нет. Никогда не убивала.
— Никогда? А нож в твоей руке?
— Лишь орудие защиты.
Воан криво усмехнулся. Перевел смартфон на мертвую Тому.
— Ты убила эту девушку?
— Нет.
— Хорошо. Ты убила это… существо?
— Да. Скажу это и перед Богом, и перед родителями.
Воан убрал смартфон. Махнул рукой, показывая, что Соня свободна.
— Нет, постой. А откуда ты знаешь о каком-то там ритуале? У вас же не преподают такое, да?
— Из библиотеки. «Каждый шаг — ключ к разгадке». У нас только так: сраные шаги и сраные разгадки. — Поправляя волосы, Соня еще раз взглянула на тело. — Не забирай ее, Воан. Она еще вернется. Но она не Тома.
Воан кивнул. Что ж, это он хорошо запомнит.
Или, по крайней мере, попытается.
Денису Шустрову не хотелось возвращаться в общагу. Хотя бы по той причине, что там его застали врасплох. Он с неохотой признал, что ему страшно. В воздухе педагогического общежития что-то витало. Неосязаемое и злобное. Способное влиять на людей. Но так было со всей территорией «Дубового Иста».
Размышляя об этом, Денис миновал центральные двери. Плодовников шел первым. Они уже отнесли тело Щебы в котельную, а потом сходили к Миле и отдали ей пакетики с мазками крови и фотоаппарат.
Педагогическое общежитие казалось вымершим. Свет был желтым и тусклым, как в старой гостинице. Вероятно, еще работало дневное освещение, а ночное, более яркое и мощное, никто не включил. Денис перевел взгляд на разбившуюся люстру. А вот и самое очевидное объяснение плохому освещению.
— Стой на стреме, сынок.
— Мы же не…
— Нет, мы не делаем ничего такого.
Денис кивнул. Да, они не делают ничего противозаконного. Что за глупость вообще? Это просто полицейская работа в опасном месте. Однако поведение полковника беспокоило Дениса. Но что можно замыслить, обыскивая труп в поисках ключей от погрузчика с ковшом?
Почти убедив себя, что беспокоиться не о чем, Денис повернул голову и увидел следы. Они цепочкой тянулись из бокового коридора, начинавшегося левее стойки администратора. Кто-то прошел здесь босиком, принеся с собой остатки грязи и дождя.
Денис вспомнил про туннель в подвале и поежился.
Следы заглядывали за стойку администратора и выходили с другой стороны, как будто пришелец из леса, преодолевший тот жуткий туннель, захватил по пути ключ от своей комнаты. Ступени главной лестницы вестибюля, ведущей на второй этаж, кое-где светились от грязи и влаги.
Плодовников был поглощен обыском Кази. Он старался не перемещать тело больше необходимого. Проверив боковые карманы комбинезона, Плодовников полез в нагрудный. Там тяжело звякнуло.
— Ключи от погрузчика? — обрадовался Денис.
— Какие еще ключи, сынок?
Руки Плодовникова были пусты.
— Вы точно ничего не нашли, Аркадий Семенович?
— Ну а сам-то как мыслишь, Дениска? Думаешь, мне охота здесь груши яйцами околачивать?
— А как же Тома?
— Даже не смей упоминать ее, щенок.
Денис отвернулся. Плодовников представился ему сплошным черным силуэтом, сотканным их жухлого освещения. Полыхнула молния. Гром вцепился в здание, перетряхивая его до основания.
— А это у нас что? — прокричал Плодовников, показывая на следы. — Сынок, ты их видел?
— Да! — Денису тоже пришлось кричать, потому что гром не стихал.
— Ну так чего молчишь? Сотрудник патрульно-постовой службы должен быть внимательным! Мы работаем до следователей, прокуратуры и юристов! С нас спрос жестче, как с питьевой воды, ясно?
— Да, Аркадий Семенович! Простите! Я хотел сказать вам, но отвлекся на позвякивание!.. Но мне показалось! Извините!
Пытаясь скрыть раздражение, Денис опять отвернулся.
Он увидел картину. Она выглядывала из того самого коридора, идя по которому можно найти дверь в подвал. Там изображалось нагромождение неких абстрактных фигур. Денис смотрел на них и думал, как связаться с Воаном, чтобы ненавязчиво сообщить ему, что полковник, похоже, тронулся умом.
Но одна на двоих рация до сих пор находилась у Плодовникова.
Когда стих последний раскат грома, полицейские услышали шум наверху.
Кто-то легкими шажками пересек холл. Зазвенел смех. Он был зыбким и чужим. Будто тронули колокольчик смерти, находя его трель подходящей для этого зловещего строения.
— Пойдем-ка проверим, сынок.
— А вдруг это ученик или кто-то из преподов, Аркадий Семенович?
— Вот и узнаем. А теперь заткнись — и ноги в горсть.
Денис догадывался, чьи это следы и куда они приведут.
Но, помилуй Бог, ему совсем не хотелось туда идти.
Это был уже третий тест, а результат всё тот же.
Мила откинулась на спинку стула. Она сидела у себя в кабинете и возилась с микроскопом. На предметном стекле, подсвеченном снизу, происходила сложная реакция агглютинации. Эритроциты под воздействием реактивов склеивались, образуя что-то вроде песчинок. Рядом лежали волосы «экземпляров», нарезанные на крошечные кисточки.
Мила взяла рацию. Поднесла ее ко рту и замешкалась.
Перед мысленным взором стоял Воан, с его бело-голубыми глазами. Воан, который позволял называть себя Иваном, хотя с таким именем мог быть кем угодно. Моделью. Кинозвездой. Продюсером. Художником. Или натурщиком для художниц. Милу бросило в жар.
Неужели она влюбилась?
У нее не было парня, но это не означало, что она кидалась на всех встречных-поперечных. Точнее, когда-то парень был. Но он оказался слишком хорош для нее. Он сам так сказал. Они тогда как раз закончили трахаться. Он забрызгал ей живот, потому что предпочел набрать в последний презерватив пива и швырнуть его в дружков. В этот же момент он, видимо, и решил расставить точки над i.
— Нет, крошка, ну ты просто не врубаешься, — сказал этот придурок. — Я для тебя слишком хорош.
Но Мила врубилась.
Это отшибло у нее интерес ко многому. Например, к просмотру спортивных состязаний вроде водного поло. У Воана тоже не было презервативов. И он был жесток. Может быть, даже безумен. Возможно, именно этим он ее и привлек — своей неозвученной трагедией, которую, казалось, проживал каждую божью секунду.
Мила опять поднесла рацию ко рту. Зажмурилась.
— Алло, Воан. Это Мила из «морга». Ну, то есть это не морг формально, а медицинский центр, в котором есть фармацевтический склад. В морг он превращается твоими стараниями. Ну, не твоими, а кого-то еще. Ты же просто собиратель. Таскаешь туда-сюда всякое, пока я сижу, скучаю и жду тебя.
Она легонько хлопнула себя по лбу и исторгла беззвучный вопль.
— Это Воан, — ответила рация трескучим голосом. — Ты что-то обнаружила, Мила? Прием.
— Прием, точно! Прием-прием, Воан. Я проверила кровь из пакетиков. Вторая положительная и первая отрицательная. Ты просил особо проверить кровь из правого кармана Дениса. Странно звучит, да? Как будто у него карманы, полные крови, как у маньяка какого-нибудь.
— Правый карман, — напомнил Воан. — Какая там кровь?
— Первая отрицательная.
— Это группа крови Томы, я прав?
— Ну да. Самая популярная, хит сезона. Где ты ее нашел?
— У окна котельной.
— О. Там еще одно тело?
— Нет, вовсе нет. Но еще одно тело у моей машины. А вот это уже Тома.
Мила пососала внутреннюю сторону щеки:
— Послушай, Воан. У девочки с гантелей тоже первая отрицательная. Я сейчас не про какую-то статую, а про ту бедняжку, у которой в некогда здоровом теле оказалась здоровенная гантель. И структура волос у нее такая же. Похоже, где-то раздают парики Томы Куколь. — Она закусила ноготь, боясь болтать без умолку. — Что мне делать дальше, Воан? Не то чтобы я не знала, чем себя занять, но… скажи мне.
Некоторое время Воан молчал.
— Скажи, Мила, должен ли я за тебя беспокоиться? Я к тому, что каждый из нас в ответе только за себя. Ну, может, еще за своего пса, который срет на газон.
— Ты обо мне беспокоишься?
— Мне кажется, я могу оставить тебя в беде. Но мне бы этого не хотелось.
— Так не оставляй, господи!
— Хорошо. Я сейчас кое-что проверю, а потом вернусь за тобой. Но, возможно, придется прогуляться по лесу. Ты как?
— Я как? Я обожаю лес. И круассаны. — Она зажала ладонью рот.
Разговор закончился. Мила с испугом посмотрела на рацию. По лесу? Воан это серьезно? Она перевела взгляд на окно и вскрикнула. Снаружи стояла девушка в школьной форме. Лишь черный силуэт, вылепленный вспышкой молнии. Дорожка за окном опять погрузилась во мрак.
Вероятно, Миле привиделось всё это. Но потом она услышала шепот. Он, казалось, проникал сквозь стены, змеился по системе отопления, создавая неприятное, чешуйчатое трение.
— Зачем ты меня коллекционируешь, женщина?
Мила замотала головой, погасила свет, чтобы лучше видеть, кто снаружи. На дорожке никого не было. Мила опустила жалюзи.
— Бог ты мой. Да разве ж я коллекционирую? Разве я похожа на кол-коллекционера?
Она выбежала в коридор. Там убедилась, что входная дверь медицинского центра заперта. Дождь усилился, шипя по всему зданию. Однако Миле казалось, что этот звук доносится со склада, где лежали тела.
Ей чудилось, что это шипят мертвецы.
Они спустились с главной лестницы учебного корпуса и теперь крались по одному из боковых коридоров северо-западного крыла. Всё гудело от дождя и ветра. Если где-то и остались люди, то они, по мнению Кренника, давно вымерли. А еще он никак не мог взять в толк, с чего бы им вести себя как лисы в курятнике. И на кой хрен ему бейсбольная бита?
Устьянцева двигалась приставным шагом. Она была вооружена своим лимонно-желтым зонтом.
— Галина Мироновна, вас парализовало?
— Почему ты так решил, Кренник? — Устьянцева к чему-то прислушивалась.
— Потому что твой способ перемещения даже с натяжкой нельзя назвать спортивным. Уж больно он крабовый. Ты за салатом собралась? Че случилось-то?
— Она рядом, Кренник. Рядышком. Разве ты не слышишь, как шелестят ее гребаные волосы?
Кренник ничего такого не слышал. Только шум дождя. А еще Кренник не слышал, чтобы Устьянцева выражалась где-то еще, кроме своего кабинета.
После визита на причал Кренник отправился в душ. Разумеется, он поплелся в душевые вверенного ему спортивного зала. Там он немного постоял в темноте, глазея на разбитое окно и невесть откуда взявшуюся ветвь, окончательно испортившую разметку и спортивный паркет.
В душевых Кренник включил горячую воду из всех кранов сразу. Потом принялся бродить, бессмысленно заглядывая в душевые кабинки. Он пытался понять, почему Тома отвергла его. И почему она возвращалась. Но возвращалась к другим! К другим, черт возьми!
Там Кренника, растерянного и обиженного, застала Устьянцева.
Ни слова не говоря, она разделась и тоже влезла под душ.
— Думай о Томе. Думай об этой сучке, Кренник.
И он думал.
Надо полагать, пока они трахались под струями горячей воды, Устьянцева вынашивала какой-то план мести. Потому что, кончив пару раз, она заставила его взять бейсбольную биту и пойти с ней. Искать. Разнюхивать. Изображать грабителей у себя же дома.
Они перешли в библиотечное крыло первого этажа.
— Я займусь ей, а ты — им.
— Им? — Кренник не понимал.
— Воаном Машиной.
— Галь, да ты сбрендила! Он полицейский! Или как там их делят? На следаков и мудаков?
Устьянцева обернулась. Расплылась в вялой улыбке.
— Если ты его не остановишь, то уже никогда не увидишь эту сучку живой. Ты ведь единственный, кто не трахнул ее, так? А теперь подумай, что Машина
— Убрать?
— Да. Без него всё будет по-прежнему. Я разберусь с остальным. А Тома достанется тебе. Может, и не эта, но уж следующая точно. Обещаю.
Теперь и Креннику казалось, что он слышит Тому.
Воан не планировал посещать библиотеку. Он направлялся в мастерскую искусств, но немного заплутал.
Учебный корпус, безлюдный и громадный, напоминал спортивный комплекс, где снимали всякие развлекательные телешоу. Казалось, в любой момент могли выскочить люди в разноцветных повязках, швыряющие друг в друга шарики с краской. От фотографии плана эвакуации по-прежнему не было толку. Вдобавок освещение включили не везде. Все торчали у музея, и некому было дернуть нужные рычажки.
Но в библиотеке свет почему-то горел.
Воан вошел, подспудно ожидая увидеть седовласого архивариуса.
— Эм, простите, мне нужна помощь, — позвал он, разглядывая стеллажи. — С этими вашими легендами. Алло? Эй! Ничего, что я ору в библиотеке? Где же ваш пистолет с глушителем?
Никто не ответил.
За библиотечными окнами пружинил дождь, прикованный к земле вспышками молний. Сама библиотека отличалась размахом и, если Воан не ошибался, соперничала размерами со спортзалом, в котором убили ученицу. Возможно, здесь тоже кого-то прикончили и бросили за полками с зарубежной поэзией. Там всё равно нечего читать.
Воан побрел по ковру с орнаментом из листьев. Соня упоминала библиотеку. Но кто ему поможет с поиском литературы? Внезапно Воана осенило. Быть может, нужные книги стоят на самом виду? Их должны часто брать, а еще они должны каким-то образом обыгрывать характер этой просвещающей дыры.
Мельком изучив наименования шкафов, Воан остановился на «Фольклористике» и «Истории "Дубового Иста"». На этих полках отсутствовала пыль, а некоторые книги выглядели зачитанными до дыр. Воан взял несколько и перенес их на столик. Посмотрел на обложки.
В центре его внимания оказались четыре книги.
«Под сенью Дубового Иста: события, личности, предания».
«Этноботанический атлас Восточного поместья: дуб Quercus Tenebrae».
«Архивные материалы по локальному фольклору».
«Реестр аномальных происшествий (неоф. прил. к Уставу пансиона)».
Воан начал с этноботанического атласа.
В этой тонкой книжонке не нашлось ничего интересного, кроме упоминания, что Quercus Tenebrae означает «Дуб Тьмы». В основном так называли дуб черешчатый, самого обыкновенного представителя семейства буковых. Причину языческого клейма предлагалось искать в локальном фольклоре.
Прежде чем закрыть атлас, Воан впился глазами в, казалось бы, ничего не значащие строчки. Атлас утверждал, что в Древней Европе дуб являлся самым почитаемым деревом у друидов и кельтов. Воана пробрал озноб. Его имя, как верно подметила Мила, тоже имело кельтские корни.
Если верить атласу, дубы символизировали ось мира и представляли собой природные храмы, у которых приносились человеческие жертвы.
— Что ж, жертв тут полно, — пробормотал Воан.
Он взял «Архивные материалы по локальному фольклору». Не имея времени всё пролистывать, Воан открыл книгу наугад. К счастью, она распахнулась на нужном месте. Видимо, сюда часто заглядывали. Об этом говорили слегка покоробившиеся страницы.
Архивные записи утверждали, что дуб переходил в категорию Quercus Tenebrae только после полагавшихся жертвоприношений. Под такими дубами обычно кололи коз, овец и детей не старше одного года. Затем проводили соответствующий ритуал, и Черное Дерево (или Quercus Tenebrae) делало свою абракадабру.
Такой ритуал назывался «Расплод». Или «Тливое Навоженье».
По мнению Воана, названия были хреновыми. Да кто вообще придумал такое? А еще на дуб зачем-то повязывали железные колючки, имевшие какое-то ритуальное значение. Воан продолжил читать, водя пальцем по важным местам.
Черное Дерево (или Quercus Tenebrae) требовало
Воану понравилось замечание автора относительно
Следом шел обратный ритуал. Назывался он «Черноборение».
Тут Воан нахмурился. В ритуале «Черноборение» использовались соль, ржавые гвозди, кора Черного Дерева (Quercus Tenebrae, чтоб его), черное отражение, «ненасытный нож» и свечи, воск которых смешали с волосами просителя. Настоящий набор лунатика. Примерно такой же был задействован в спортзале.
И еще один стишок сумасшедшего.
Произносить это нужно было в специальном круге. Дальше Воан не углублялся. Лишь отметил, что в самом конце составитель указал, что нет каких-либо доказательств того, что Черное Дерево действительно одаряет просящих. Только если не использовать
— Кур, овец, детей, — прошептал Воан.
Отодвинув «Архивные материалы по локальному фольклору», Воан взял в руки «Под сенью Дубового Иста». Немного подумав, отодвинул и эту книгу. Там наверняка обыгрывалось всё то же самое. Поэтому Воан перешел к «Реестру аномальных происшествий».
Реестр вел Фаддей Глухоманюк — в высшей степени загадочная личность, не сообщавшая о себе ничего, кроме имени. Это был список пропавших в Черустинском лесу, опоясывавшем «Дубовый Ист». Ничего особенного и тем более аномального. Просто даты тридцатых годов и имена. Зачем всё это понадобилось Глухоманюку, Воан тоже не мог взять в толк.
Это оставалось непонятным до тех пор, пока Воан не закрыл реестр.
В форзаце лежал сухой дубовый лист. Он по-прежнему источал слабый аромат. Пахло сложной смесью специальных растворов для бальзамирования и любимых духов Лии. Запах ее распахнутого гроба. Рука Воана затряслась, когда он поднес дубовый листик к носу. Аромат любви и смерти. Неужели так пахнет чертов дуб, этот Quercus Tenebrae? На левой стороне форзаца шла надпись. Поблекшая от долгих лет, но всё еще читаемая.
«
Реестр гулко хлопнул, когда Воан швырнул его на ковер. Это не просто перечень пропавших в лесу людей. Это список тех, кто потащил дары Черному Дереву. И обрел что-то взамен. Как и Тома Куколь. Но Тома вернулась. А эти — нет. Видимо, сгинули в погоне за мечтой, накормив собой какое-нибудь болото.
Может, Тома нашла то самое
В коридоре раздался шум.
Воан замер, прислушиваясь. Вроде и не драка. Но кто знает? Вышибать дух можно очень тихо. Воан засобирался. Он торопливо распахнул атлас и «Архивные материалы по локальному фольклору» там, где читал. Достал смартфон, рассчитывая сделать пару снимков.
Потом плюнул на это, выдрал интересующие его листы и, рассовывая их по карманам, выбежал в коридор.
— Жанчик, ты уверена? Это как-то… дико, че ли, я не знаю.
— Мне ли такое не знать, подруженька?
Карина и Жанчик стояли под дождем, глядя на тени тиса ягодного. Где-то в валах сумрака шумело озеро Череть, вливая свой голос в перестук капель. Покидая свою комнату в общежитии, Карина успела разве что обуться, оставшись в джемпере и брюках из хлопка. На Жанчике из теплого был только свитер с эмблемой школы. Теперь обе девушки продрогли.
Из класса биологии все разбежались кто куда.
Собственно, вариантов-то было всего два. Бежать направо, к кабинетам физики и химии. Или налево, сразу к лестнице. Карина, Мишаня и Жанчик, как закоренелые правши, выбрали естественные науки. Молот и Алиса помчались куда-то налево. Только Щеба остался. Карина никого не видела, но почему-то была убеждена, что за Щебой пришла Тома. Выбрала его первым.
Призрак?
Галлюцинация?
Да что угодно! Главное, что Карина усвоила, так это то, что с Томой не покончено. Это было глубже, чем просто плоть, которую они все рвали. Тома засела у них в головах. Выныривала из мыслей, будто из бесконечного бассейна, и сводила с ума. Карина уже чувствовала себя на грани. Эта сучка играла с ними.
Мишаня смылся, как только они спустились. Тогда-то Жанчика и озарило.
— А я знаю, Карин, блин, знаю!
Она вытащила Карину наружу и помчалась, постукивая наушниками, к хорошо освещенной центральной лужайке. Там Жанчик устремилась к запертым воротам. Карина подбежала к ней и в растерянности оглянулась. По территории перемещались гнутые дождем силуэты. Два или три мерцали у водонапорной башни. Еще несколько скользили у котельной и общежития для младших классов.
Это могла быть Тома.
Но это и не могла быть Тома!
Ревность и зависть вдруг отпустили Карину. Она так привыкла к их ядовитому дыханию, что заметила их, только когда они исчезли. Она перебрала оставшиеся чувства и поняла, что теперь ее компаньоном был только страх. Ужас делал ее липкой и нервной.
— Если ты прямо сейчас не скажешь, какого хера мы тут бегаем, то дальше пошлепаешь сама, — простонала Карина.
Глаза Жанчика были широко открыты. Ею завладела какая-то идея.
— Я ищу нам место, разве не ясно? Место! Место-место-место, где можно спрятаться от Томы!
— Но мы же ее убили… — Карина не находила слов. — Я ее убила! Ты! Даже кто-то из ребят вздрочнул на ее дохлую рожу!
— Они этого не делали, — спокойно заявила Жанчик.
— Кто? О чем ты?
— Наши мальчики. Наши мальчики не стали бы дрочить на дохлую рожу. Ты только подумай, какими бы они тогда были психопатами. Сущими маньяками!
Карина смотрела на Жанчика и не понимала, шутит она или нет. И вдруг прыснула со смеху. Жанчик тоже захихикала. Она помахала рукой.
— Пойдем. Я, кажется, что-то такое придумала. Сныкаемся там, где и искать не подумают.
— Просто спрячь меня, пока я не свихнулась.
— Это легендарное место. Вот увидишь.
Жанчик привела их к ангарам в северо-восточной части территории. По какой-то причине один из них был открыт. Это не удивило Карину. «Дубовый Ист» все меньше походил на себя. Девушки не знали, что ангар не запер Казя, а после, беря и возвращая садовые ножницы, его оставила открытым Устьянцева, потерявшая свои ключи.
Из открытого ангара Жанчик вернулась с садовыми ножницами. Обнимая себя за плечи, Карина поплелась за ней к живой изгороди. Прямо сейчас они топтались перед черным провалом в кустарнике. На земле валялись порубленные ветви тиса ягодного.
— Заходи, Карин, заходи. Только быстрее-быстрее!
— Что здесь было?
— Сцена возмездия, ничего такого. Молния не бьет дважды в одно и то же место.
— Чего?
— Полезай уже!
Карина подчинилась. В кустарнике было тесно. Ветви кололи и царапали кожу даже сквозь одежду.
— Жан, ты всё-таки уверена?
Она повернулась и осеклась. Рот наполнила солоноватая горечь.
Жанчик держала садовые ножницы, уперев их рукояти себе в грудь, собрав там свитер гармошкой. Она напирала на Карину. Лезвия ножниц, скользкие от влаги и прохладные, воткнулись Карине в живот. Она захлебнулась от боли и неожиданности. На ресницах повисли капли. Сквозь них Карина увидела, как кто-то приближается.
По дорожке брела черноволосая девушка.
Или просто тень, порожденная непогодой и шумом леса.
— Ты сошла с ума? Что ты делаешь? Мне же больно!..
— Прячься, прячься, копуша! Живее! — зашипела Жанчик, толкая ножницами Карину всё глубже в кусты.
Карина со вздохом разрыдалась, когда Жанчик в последний раз выдернула из нее садовое орудие. Тис ягодный уже не казался таким грубым. Напротив. Ветки размягчились, проникая под кожу. Карина беспомощно повисла на них.
Жанчик пролезала в кустарник слева. Карина смотрела на нее как на добрую сестру. Жанчик ругалась, пытаясь продраться поглубже, и закусила губу, когда ветви неожиданно
Тень, похожая на Тому, развернулась. Уходя, она рассмеялась.
На губах Карины играла слабая улыбка.
Они всё-таки сумели спрятаться.
Надо признать, подниматься по лестнице, выискивая обладателя загадочных следов, было довольно жутко. За свою короткую карьеру Денису Шустрову еще не приходилось этого делать. Он задерживал пьяных и разнимал драки, но это не тянуло на охоту за человеком. Вдобавок конкретно эти следы явно были отвратительно холодными и липкими.
Плодовников присел на ступенях, коснулся пальцами какого-то комочка.
— И кто же это у нас тут маленькая грязнулька?
На мгновение Денису почудилось, что полковник оближет пальцы. В полумраке как будто причмокнуло, и Денис похолодел. Он не был уверен, произошло это или нет, и с облегчением увидел, что Плодовников растирает грязь в ладони.
Они поднялись на второй этаж и остановились у перил. Вестибюль отсюда казался фрагментом чужого воспаленного сознания. Упавшая люстра, веревка из проводов, застрявшая в осколках осветительного прибора, обмякший висельник у стойки администратора. Не хватало только туристов-зомби, требующих самый слизкий номер.
Снаружи громыхнуло, и Плодовников расплылся в диковатой улыбке.
— Бабка яйца поколачивает.
— Чего-чего? — не понял Денис.
— Деревенский юмор, сынок. Бабуля моя так поговаривала. Гром — кряк, а она ему в ответ — бряк: «Бабка яйца поколачивает».
Идиотизм какой-то. Денису сейчас всё казалось идиотским.
Они повернули в коридор женского крыла на третьем этаже. Здесь, на ковролине, остались только крошечные влажные мазки. Но даже и без них Денис знал, куда они ведут.
В комнату Томы Куколь.
В пятом блоке кто-то принимал душ. Полицейские вошли и замерли у входа в комнату, в которой не так давно Воан беседовал с Кариной. Из распахнутой двери лился свет. Пахло каким-то дорогим парфюмом.
— Это она. — Плодовников высунул кончик бледного языка и коснулся им усов.
Они заглянули в комнату.
На кровати Томы кто-то аккуратно разложил ее вещи. Справа от школьной формы в лучах потолочной лампы сверкали часики и смартфон с заводской наклейкой на экране. Плодовников поманил Дениса за собой обратно в коридор.
Они встали по обе стороны от двери в душ. Там всё еще шумела вода.
— Что мы делаем, Аркадий Семенович?
— Готовимся произвести задержание, сынок.
— Но кого? Не выйдет ли крупного недопонимания?
— Крупного? Еще не врубился, Дениска? Она — главная подозреваемая и главная зачинщица. Там — человек с лопатой, полной дерьма. И этот человек знает, где стоит включенный вентилятор!
Разумеется, Денис слышал выражение «набрасывать дерьмо на вентилятор». Но едва ли он мог понять, какое отношение это имеет к человеку в душе.
Вода стихла. За дверью зашуршало.
Плодовников положил руку на пистолет. Денис тут же сделал страшные глаза. К счастью, полковник понял сигнал без слов. Его рука покинула кобуру и заняла положение для хвата.
«Только не выламывай! — пронеслось в голове Дениса. — Не выламывай! Не выламывай! Ты не знаешь, кто там! Не знаешь!»
Дверь распахнулась. Из клубов пара выскользнула девушка, обернутая в желтое полотенце, зафиксированное почти у самых подмышек. Черные волосы. Белая кожа. Чистое и ясное лицо, удерживающее намек на какую-то горькую улыбку.
Тома Куколь!
Сердце Дениса пропустило удар, когда он ее увидел.
Это не шло ни в какое сравнение с ее телами и фотографиями, на которых она была безвозвратно мертва, обращена всем естеством к смерти. Лейтенант не мог совладать с эмоциями. Его тело охватила какая-то приторная волна. Как будто кто-то разломил ядовитый тропический плод и натер им кожу Дениса, прошелся по пленкам внутренних органов. Во всём теле ощущался болезненный и сладкий зуд, концентрировавшийся в подмышках и мошонке.
Вместе с тем Дениса переполняла уверенность, что он уже видел эту девушку. Разве не ее Воан повел в музей? Денис каким-то образом знал, что Воану досталась
Тома улыбнулась ему.
— Э-э, привет, — выдавил он.
Плодовников стоял позади девушки. Он взревел и вцепился в Тому как ополоумевший, пережав ей предплечья.
— Не надо так спешить! — огрызнулась Тома.
Движения Плодовникова замедлились. Его как будто зашвырнуло в сон, в котором ему лишь казалось, что он что-то делает.
«И всё равно мы остались рабами», — в смятении думал Денис, отступая к раковинам.
Плодовников впихнул Тому в комнату.
Девушка выскочила из шлепанцев и рухнула на кровать. Полотенце соскользнуло на пол. Тома растянулась на своих вещах, скользя по ним мокрыми руками в попытке сесть. Глядя на ее белые античные груди, и плотные волосы, и губы, и черные как вар глаза, Денис вдруг разделил чувства всех тех, кто ее обожал и пытался убить. Это было сродни высшей форме собственничества.
Такая девушка должна принадлежать только тебе.
Тебе!
И больше никому!
— Держи, лейтенант.
В ладонь Денису упали ключи. Ключи от погрузчика, судя по бирке с инвентаризационным номером. Их звон привел Дениса в чувство.
— Вы… Вы же сказали, что не нашли их!
— Потому что нашел их только сейчас, сынок. — Плодовников не сводил глаз с девушки. — Ты только посмотри… Вот это рыбка.
Тома изучала полицейских. Без особой охоты прикрыла руками наготу.
— И кто же меня арестует? — спросила она.
— Ну всё, я ее задержу, сынок, — бросил Плодовников. — Топай давай.
— Так она же не сопротивляется, Аркадий Семенович!
— Убирайся отсюда, сопляк! Еще пререкаться он будет! Пшел, я сказал! Пшел!
Обстреливаемый этими «пшел, пшел, пшел», Денис выскочил из комнаты. Плодовников попытался запереть дверь и выругался. Денис и сам только сейчас обнаружил, что дверь была выбита и в этом состоянии не задержала бы и сквознячок.
Натирая шею, Денис покинул блок.
— Оденься, — раздался громкий голос Плодовников. — Оденься, я хочу видеть тебя в одежде! Живее, сучка!
— Какой грозный полицейский. Только не размахивай дубинкой чересчур…
Девушка осеклась и захрипела, словно ей на шею надели манжету тонометра, в которой нагнетали давление. Денис в ужасе замер, обнимая себя за плечи. Однако спустя пару мгновений Тома рассмеялась — с какой-то задорной обреченностью, как молодая ведьма на костре.
В холле третьего этажа Денису полегчало.
Он как будто протрезвел. Ему больше не хотелось Томы или ее расположения. Она слишком опасна. Он не мог до конца сформулировать эту сложную мысль, потому что Томе буквально не находилось места в обычном мире. Денис встречал много красивых девушек, но ни одна не тянула на мифологическое сокровище, которое хотелось украсть у богов.
Спускаясь на первый этаж, Денис вертел в руке ключи от погрузчика.
С каждой ступенью его шаг всё замедлялся.
Первым делом Воан отдал себе приказ. Как солдату посреди поля боя, когда кругом свистят пули. Приказ контролировать себя. Быть машиной. Механизмом, который приводился в действие силой воли. Лия хотела этого. Добивалась от Воана невероятного самоконтроля, словно его внутренние ограничения что-то значили для нее самой.
Воан тщательно обдумал свое поведение. Он уже успел показать себя грубым, неотзывчивым и напористым. Пожалуй, стоит проявить чуть больше участия в происходящем. Быть машиной. Контролировать себя.
Так что Воан решил
Минуту назад он выскочил из библиотеки, привлеченный подозрительным шумом. Звуки указывали на определенное усердие — когда что-то тащат, не имея сил забросить это на плечо или взять в руку.
Звук производила Устьянцева.
Ее полностью поглотил процесс перемещения неподвижной старшеклассницы по начищенным плиткам пола. Воан не сомневался, что при таком подходе в «Дубовом Исте» все поголовно заинтересованы в чистоте. Устьянцева тащила девушку за волосы. К слову, они были черными. Чернее ночи, что гремела и сверкала снаружи.
Револьвер опять стал продолжением руки, но Воан не спешил применять эту конечность.
— Добрый вечер, госпожа директор. — Он подстроился под ее шаг. На ходу проверил у девушки пульс. Точки жизни не прощупывались. — Осмелюсь предположить, вы направляетесь к себе в норку?
Устьянцева подняла голову.
Ее взгляд сложно было назвать взглядом здравомыслящего человека. Она посмотрела в бело-голубые глаза Воана, но как будто не увидела его. Эта женщина, решил Воан, сейчас обозревает панорамы ада и, возможно, рисует экскрементами на тамошних стенах.
— Сучка раз, сучка два, сучка три… умри! — Она визгливо рассмеялась над получившейся рифмой. — Да, эта мышка направляется в норку. Не поможете ей, господин Машина?
— Отчего ж нет? С удовольствием.
Воан осторожным движением переместил пальцы Устьянцевой с волос девушки на ее руку. Ни к чему эти издевательства над мертвыми. Теперь они тащили ее на пару: следователь по особо важным делам и святая глава местной администрации. Закон и бюрократия вместе. Рука об руку.
Девушка упиралась лицом в пол, оставляя на нем следы крови. Воан мельком осмотрел ее голову. Очевидно, смерть передала привет вместе с ударом по черепу. Довольно мощным ударом, как при дорожной аварии. Правда, Воан не видел поблизости разбитого транспорта. Он решил не убирать револьвер.
Они добрались до лестницы на второй этаж. На одной из ступеней голова девушки повернулась.
Тома Куколь.
Вот так-так. А впрочем, ничего нового.
Где-то в коридорах северо-западного крыла перекликались. Голоса напоминали крики потревоженных ночных птиц.
На втором этаже Воан еще раз огляделся. Память подсказывала ему, что они направляются к кабинету Устьянцевой. Заходя в бежевый коридор, полный административных табличек, Воан вскрикнул. Что-то пережало его левое запястье, но там ничего не было, кроме часов, подаренных Лией. Не разгибаясь, Воан взглянул на них.
Секундная стрелка как сумасшедшая бежала назад.
Это Лия передавала привет.
«Самоконтроль Воан. Не забывай о важном».
И он не забыл. Только по этой причине Воан успел втянуть голову в плечи, когда в нее полетела ударная часть бейсбольной биты.
Кренник с ревом проскочил дальше. Бита, пущенная им в свистящий полукруг, задела Устьянцеву. Ее голова находилась примерно на одном уровне с головой Воана, ведь они оба тянули тело. Женщину, так похожую на Джоди Фостер, спасло лишь то, что она была ниже. Бита врезалась в верхушку прически и унесла с собой изрядный клок ее волос.
Устьянцева заверещала, выпучив глаза от боли.
Воан вскочил, поднимая револьвер:
— Замри! Замри, я кому…
Бита врезалась ему в живот, разогнав волну боли до самых почек и позвоночника. Кренник и не думал останавливаться. И не собирался упускать эффект неожиданности. Воану пришлось пятиться, выставляя предплечья то вверх, то вбок. При этом он старался блокировать биту как можно ближе к рукоятке, чтобы она не переломала ему кости.
— Тома вернется, а ты сдохнешь! — возвестил Кренник, размахивая битой как полоумный. — Вшивый ты пес!
Вшивый пес? Воан усмехнулся. Что-то новенькое. На самом деле он не собирался усмехаться, потому что живот и предплечья ныли. Но лыба-улыба тянулась сама. Воан рванул вперед, врезаясь в Кренника и отшвыривая его. Физрука кинуло на стену с расписанием занятий. Вдобавок он запнулся о хныкавшую Устьянцеву, которая разглядывала клок своих волос, зажав их в руке.
Имея в распоряжении всего пару секунд, Воан выстрелил.
Бита в руках Кренника лопнула, разлетевшись на щепки в подобии миниатюрного взрыва. Осколки звучной шрапнелью окатили коридор. Воан зажмурился, но не отвернулся, чтобы не выпускать Кренника из виду. Физрук, тряся рукой, скулил и кривлялся. Его лицо поразила щепка с фрагментом серой лакировки.
Кренник давился кровью и пытался что-то разжевать. Щепка дергалась с каждым движением челюстей.
— Ты не остановишь нас, бритоголовый. Не остановишь Тому. — Кренник тяжело дышал. — Эта «бетка» будет моей. Выгребу ее до дна, понял! Я че, зря делал долбаное тату?!
— Тащи давай, дебил. — Воан показал револьвером в сторону тела.
Шмыгая носом, Кренник без особого желания нагнулся. Воан не удержался и врезал ему рукояткой револьвера сзади по шее. Кренник взвизгнул и почему-то пригладил волосы, словно они могли слететь.
— Нравится, когда вот так в спину, не по-пацански?
— Я пашан, — проскулил Кренник. С каждой секундой он говорил всё невнятнее.
— Да хер там. Не желаете ли поучаствовать, Галина Мироновна?
Устьянцева окинула Воана ополоумевшим взглядом. Она на коленях подползла к Томе и вместе с Кренником потащила ее. В глазах директрисы застыл болезненный экстаз. Воан опять подумал, что она, скорее всего, даже не осознает, что с ней происходит.
У двери в кабинет директрисы Воан достал ключи. Разумеется, это были ключи Устьянцевой.
— Сюда, пожалуйста. Посмотрим, что за вонь там на самом деле.
Он позволил им втащить тело в кабинет.
Стояла неприятная, узнаваемая вонь. Так пахли стены морга, сбрызнутые лимоном. Цветущее посреди увядшего. Воаном овладели воспоминания о прочих делах, благодаря которым он повидал мертвецов больше, чем иные видели пальцев за всю свою жизнь.
Нет, наверное, столько тел Воан всё же не видел. Приоткрытые окна впускали свежий воздух, но это не помогало. В голову лезли мысли о баржах, доставляющих тонны тухлых помидоров. Сквозь жалюзи сверкнула вспышка. Ламели качнулись, как будто гром был одним большим выдохом.
Воан запер дверь. Оставшись у порога, он с холодным интересом наблюдал за действиями этой парочки. Тело, которое они тащили, зацепилось за медальонный ковер. Кренник сдался первым. Сосредоточенно дыша через нос, он плюхнулся в кресло. Со страдальческим видом потрогал щепку. Она торчала в центре синеющей припухлости.
— Будешь ковырять — ясень вырастет, — сказал ему Воан.
— Э-то ещо почему?..
— Потому что бейсбольные биты, как правило, делают из ясеня. Но тебе мог достаться и голимый бамбук. Видал, как твоя палка разлетелась?
— Пшел ты!.. А е-сли бы в глаз?.. Щертов ковбой!
Воан направился к Устьянцевой. Та растерянно шарила у себя по карманам тренча и брюк, иногда поглядывая на дверь комнаты отдыха.
— Открыть, милая? — Воан показал ключи.
Лицо Устьянцевой побагровело, когда она попыталась выхватить их. Она даже не подозревала, что одна из учениц уже была наказана за подобную попытку. Воан отдернул руку и невозмутимо потряс ключами.
— Всё играете, господин Машина? — Свет разума возвращался в глаза Устьянцевой, но его всё равно было недостаточно. — А играете ли вы по-крупному, Иван? Хотите, поставим всё на зеро?
— Разумеется. Но казино — это я.
— Отпирайте уже эту гребаную дверь!
Дверь удалось открыть только с третьего ключа.
Прежде чем распахнуть ее, Воан спросил:
— Ту записку, Галина Мироновна, как понимаю, вы написали сами?
Кренник визгливо расхохотался:
— Гавя, у нас отмена! Конежно же, она шама это напишала!
Устьянцева смерила его брезгливым взглядом:
— А я, кажется, знаю, почему тебе ничего не обломилось с Томой, Кренник.
— Да? И пощему же?
— Слишком маленький член. У остальных — салями, а у тебя — молочная. От настоящей — только запах дрожжей.
Кренник вскочил и тут же сел, обнаружив, что Воан поднял револьвер.
— Только когда я уйду, ясно? — сказал Воан. — А там хоть продуктовый открывайте. Но не сейчас.
Кренник с обиженным видом продолжил обследовать пострадавшую щеку.
Воан толкнул дверь. В лицо ему ударила вонь, вывалившись густым и объемным валом. Как будто выдавили воздушный гнойник. Воан пошире распахнул дверь и достал носовой платок. Прикрыл рот и нос.
— Действуйте, Галина Мироновна. Может, найдем вашу креветку.
Заслышав это, Кренник еще раз хохотнул.
Устьянцева зашла и включила свет. У кожаного диванчика зажегся уютный торшер. Его сияние словно усилило вонь. Ремонтом здесь и не пахло. Образно, конечно. Пахло-то будь здоров.
Пока Устьянцева затаскивала труп, Воан вошел. Повернув голову от окна, он всё увидел. И креветку. И спрятанное проказниками яйцо.
Совмещенный санузел был открыт. У входа стояло ведро с желтой перчаткой на бортике. Повсюду валялись медицинские маски, напоминая смятые салфетки. Внутри комнатки лежали два тела, обернутые в пищевую пленку. Один такой «сверток» покоился рядом с унитазом, а второй — в душевой кабинке.
Воан отыскал выключатель и зажег в санузле свет.
Тела, лишенные лиц, — вот что он увидел. То, что осталось от губ, носа, щек и прочей плоти, напоминало обугленные ошметки, утопленные в череп. Полиэтиленовый флакон обнаружился под раковиной. С виду он напоминал самую обыкновенную бытовую химию, которой заливают сантехнику.
Воан присел на корточки и осторожно повернул флакон этикеткой к себе, придерживая его кончиками пальцев за крышку. На Воана взглянули черные буквы на желтом фоне: «ЯД! Плавиковая кислота! Опасно для жизни!» Он еще раз огляделся. От трупов натекло. Кое-что просочилось в затирочные швы. Плитки помутнели, а в душевой скопилась вонючая лужица.
Воан уже видел такое.
Танцовщица одного стриптиз-клуба брызнула подружке пару капель этой дряни сзади на шею. Та выкурила сигарету и ушла домой. Позднее Воан узнал, что контакт этой кислоты с кожей, как правило, проходит безболезненно. Боль возникает лишь пару часов спустя — когда кислота добирается до таких дебрей, что и вообразить страшно. Танцовщица умерла от остановки сердца, потому что плавиковая кислота связывала кальций в крови.
Ну и конечно, кислота растворяла всё подряд. Даже кости.
Воан не без облегчения покинул санузел:
— Обычно плавиковую кислоту используют для травления стекла. А вы здесь выдуваете разве что будущие финансовые пузыри. Вот так приперло купить, да?
Устьянцева не ответила. Она втаскивала девушку в комнату, словно паучиха, готовая парализовать и растворить очередную жертву в своем логове.
— Сколько Тома мучилась? — спросил Воан, загораживая проход к санузлу. — Это ведь они? Звучит бредово, но это они, да? Сколько вы их здесь держали?
— Достаточно, чтобы насладиться их мучениями. Черт возьми, дайте пройти, Машина. С дороги! Или я…
Она потянулась к какому-то флакончику на столике.
До Воана вдруг дошло, что эти флакончики расставлены по всей комнате. Наверняка надписи на них и надпись на полиэтиленовом флаконе под раковиной очень похожи. И рисунки везде сплошь одинаковые: ухмыляющийся череп с костями.
Зажав в кулаке флакончик, Устьянцева глухо зарычала.
Руководствуясь инстинктом, Воан наподдал ногой по ее руке. Флакончик отлетел к подоконнику. Директриса всхлипнула, держась за ушибленные пальцы. Воан перевел взгляд на свою ногу.
Вроде ничего.
Вроде?
Воан приставил дуло револьвера к лицу Устьянцевой и грубо вытолкал ее в кабинет.
Увидев гримасничавшую подружку, Кренник рассмеялся. Смех получился влажным и каким-то сочащимся.
Воан повалился на диванчик и сдернул туфлю. Чисто. Но что под носком? Стянув его, Воан увидел бледную ступню со сморщенной и разбухшей на пальцах кожей. Он таки промочил ноги. В остальном — никаких ран или язвочек.
Вернув носок и туфлю на место, Воан вышел и запер за собой комнату отдыха.
— Вам бы у музыкантика своего поучиться. Как с запахами справляться. — Он направился к двери, ведущей в коридор. — Чуть позже я вас выпущу. И не вздумайте прыгать из окна или что-то в этом роде.
— А нам так и дышать этим? — прогнусавил Кренник.
Воан кивком показал на окно. Там уже стояла Устьянцева. Положив руки на стекло, она напряженно вглядывалась в лужайки и строения «Дубового Иста». Изучала игру света и тьмы снаружи.
— Она придет за нами. — Устьянцева говорила так, будто обращалась к себе. — Поэтому ее нужно перемалывать. Возвращать в пекло. Вы не чувствуете этого, господин Машина?
Ничего такого Воан не чувствовал. Его часы шли вперед, а значит, всё в порядке. Насколько это вообще возможно. Кренник подошел к Устьянцевой и взял ее за руку. Они сели у окна, вытянув ноги в натекшую лужу. Сейчас они казались настоящими влюбленными.
Но Воан знал, что так выглядят почти все тихие убийцы.
Небо окончательно потухло. Над лесом сверкали молнии. Они слепящими рогами крепили тьму. «Дубовый Ист» как мог отбивался от докучливой дождливой ночи. Лучи света проваливались, увязали и таяли в ее рыхлом брюхе.
Группка из двух преподавателей и пяти учеников отправилась в педагогическое общежитие, но вскоре вернулась, обнаружив в вестибюле мертвого Казимира Лейпунского. Пошли слухи о старшекласснике с фотоаппаратом. Необычные прыжки, может, и относились к причудам молодости, но никто в здравом уме не покинул бы здание через окно третьего этажа.
Вдобавок все слышали про трупы, которые следователь с безумными глазами отыскивал где только можно. Но слышать — одно, а увидеть — совсем другое. Процесс извлечения тела из басовой трубы орга́на шокировал, особенно леденящий кровь стук. Поэтому все держались исторического музея. Это казалось разумным: находиться поближе к человеку, лишенному привычных эмоций.
В кафетерии «Дубравушка» всё растащили. Кто-то нагреб выпечки и вернулся весь промасленный, но с лицом победителя. Двери туалета беспрерывно хлопали. Воан Машина так и не появился. Изнывая от безысходности и отчаяния, многие таращились в панорамное окно из нескольких секций.
По лужайкам и залитым водой бетонным дорожкам бродили тени.
Они шагали беспорядочно, будто пытаясь нащупать основу бытия в беспроглядной ночи. Если и восстали мертвецы, возвещающие о Страшном Суде, то извещение, которое они несли, предназначалось исключительно для «Дубового Иста».
На окно упала ладонь с растопыренными пальцами. За ладонью, скользившей по стеклу, последовало бледное предплечье. Вышла темноволосая девушка.
Тома Куколь.
Ее узнали абсолютно все. По обнаженному телу Томы барабанил ночной дождик, создавая упругий ореол из свечения. Черные, как вар, глаза смотрели без какого-либо выражения. Волосы обвисли. Девушка тяжело дышала.
Она двинулась вдоль панорамного окна, ведя по нему ладонью. У центральной секции остановилась. Толкнула ее. Это вызвало волну визгов. Глаза Томы по-прежнему ничего не выражали. Ее нижняя челюсть беспомощно откинулась. Вторая рука коснулась стекла.
Последовали беспорядочные толчки — но окно не отворилось.
Тогда Тома убрала руки и попыталась пройти
— Звездец, есть же дверь, — раздался испуганный голос. — Почему не дверь?
На стекло опять легла ладонь. Тома продолжила путь вдоль панорамного окна, равнодушно покачивая бедрами. Вскоре она скрылась с другой стороны.
Ее появление вызвало бурное, хоть и тихое обсуждение. Нашлись те, кто готов был бежать за ней хоть сейчас. Но страх перед неизвестным в итоге оказался куда сильнее. Больше Тома не играла и не влекла к себе с прежней безудержностью.
Она пришла за живыми. Или за мертвыми.
Кто знает.
Денис Шустров остановился на парадных ступенях, не замечая, как за шиворот капает вода. Педагогическое общежитие за его спиной закалялось во вспышках молний. В этом ужасном здании что-то происходило. Денис не мог однозначно сказать, кто вышел из душа. И почему эта девушка выглядела как Тома Куколь.
Всё-таки Денис хотел ее. Но готов ли он с кем-то делить ее?
Резиновая дубинка на поясе скользила от влаги, но он вцепился в нее с таким остервенением, что рукоятка мгновенно высохла в ладони. Круто развернувшись на каблуках, Денис бросился в вестибюль. Беспросветное небо разорвали вспышки и треск.
Минуя зону стойки администратора, Денис сунул в рот свисток и что было сил подул. Звонкая и яростная трель пронзила воздух общежития. Взбегая по ступеням, Денис подумал, что нужно сообщить Воану о своих действиях. Но рация осталась у Плодовникова. Да и что бы Воан сказал на это? Иди и добудь усы старшего товарища? Принеси их сразу с губой, если хочешь обрести мое уважение?
К черту Воана.
К черту Плодовникова.
В задницу их всех!
Только не смотри на нее… Это опасно.
Не прекращая выдыхать в свисток, Денис преодолел лестницу и вбежал в холл третьего этажа, разделявший мужское и женское крылья. От писклявого звука высокой частоты звенело в ушах. Выплюнув свисток, оставив его болтаться на цепочке, Денис ворвался в пятый блок.
— Полиция! Всем лечь на пол, гребаные рожи!
Эти глупые слова сами сорвались с его губ. Он замешкался, примеряя ногу для пинка, хоть и помнил, что дверь не заперта.
Дверь с треском сорвалась с верхней петли и, разумеется, распахнулась.
Тома раскинулась на кровати. Кожа — белее белого. На шее — частокол синяков, оставленных сильными и злобными пальцами.
Плодовников копошился во рту неподвижной девушки с видом автомеханика, нашедшего неисправность. Он был настолько поглощен процессом, что не заметил, как ворвался лейтенант. Денису потребовалось пару мгновений, чтобы сообразить, что полковник впихивал в рот Томе свою латунную пуговицу.
Перед глазами Дениса всё поплыло.
Главное — не смотреть на Тому, иначе можно свихнуться, как остальные. Он припомнил, что уже смотрел на мертвую девушку и им не овладевали странные желания. Но была ли эта девушка мертва
— Ты арестован, рыжий ты ублюдок! — взревел Денис.
Он обрушил на полковника дубинку.
Плодовников вскрикнул и выгнулся. Оставив девушку в покое, он развернулся. Его глаза горели над впалыми щеками. Денис видел это сквозь сощуренные веки. Плодовников с воплем налетел на него, пытаясь на ходу выдернуть пистолет из кобуры. Ширинка Плодовникова была расстегнута. Кое-что из причиндалов болталось сгустком неопрятной плоти. Это привело Дениса в бешенство.
Люди приходят в полицию по разным причинам. Но ни один из новобранцев не скажет, что им руководит желание пересажать как можно больше полицейских. Денис боялся этого. Боялся, что однажды ему придется вязать кого-то из своих.
Что ж, вот и оно. Главное, не смотреть.
Не смотреть!
Не смотреть!
Не смотреть на Тому!
Он вышиб пистолет из руки Плодовникова и ощутил, как его самого отшвыривают. На столе зазвенели чашки. Одна из них напряглась и лопнула под спиной Дениса.
— Давай сделаем это вместе, сынок! — орал Плодовников, нанося ему в лицо удар за ударом. — Давай! Давай! Будем молочными братьями! Давай! Давай!
Его вопли приходили как будто из тумана.
А потом на шее Дениса сомкнулись пальцы. Они были ледяными, будто принадлежали самой смерти. Если Плодовников и планировал задушить Дениса, то рассчитывал сделать это чуть позже. Не прекращая рычать, Плодовников протащил Дениса по столу до окна и начал бить головой об подоконник. Посыпались осколки посуды.
К собственной гордости, которая показалась глупым отголоском детства, Денис так и не выронил дубинку. Он бестолково взмахнул ею и попал Плодовникову по физиономии. Это не остановило полковника. Он всё так же орал, предлагая опробовать что-то вместе.
— Давай потрогай его! Потрогай! Давай! — Плодовников как безудержный хохотал.
Позади полковника возникла фигура. Она имела черные волосы и кукольные губы цвета мертвого коралла. Фигура двинулась к Плодовникову.
Денис крепко зажмурился.
Совсем рядом завязалась какая-то борьба. Напряжение на шее исчезло, улетучилось вместе с касанием ледяных пальцев. Дениса всё еще били, но теперь, как он чувствовал, не для того, чтобы ранить. Это больше походило на взмахи конечностями человека, на которого накинули удавку.
Не открывая глаз, Денис скатился на пол. Загремели черепки посуды. Шею пекло. По крайней мере, он мог дышать.
— Только не смотри на нее! — просипел Денис. Цепляясь за край стола, он поднялся на ноги. — Господи, помоги мне только не смотреть на нее!
Ничего не видя, Денис принялся вслепую бить.
Удары уходили в сторону звуков. Крик — удар. Всхлипывание — еще два разряда резиновой дубинкой. Его оттолкнули. Зазвенело разбитое зеркало. Денис опять сунул свисток в рот, едва найдя его на груди дрожащей рукой. Ощутил себя слепым смотрителем зоопарка, который разнимал дерущихся медведя и льва. Он лупил дубинкой до тех пор, пока не понял, что перемешивает воздух.
Но и тогда Денис не рискнул открыть глаза.
За окном барабанил дождь и рокотал гром. Больше никакие звуки не заполняли комнату. Кроме, разумеется, надсадного дыхания самого Дениса. Он достал пистолет, поменяв его местами в руках с дубинкой. Но перед этим на всякий случай попятился и чуть согнулся, готовясь отразить попытку завладеть его оружием.
— Не двигайтесь, — прохрипел он. — Греб вашу мать, только не двигайтесь.
Открыв один глаз, Денис увидел ноги полицейского.
Тогда он осторожно оглядел комнату. Тома неподвижно лежала на кровати — там, где ее и бросила судьба в лице Плодовникова. Более того, Денис был уверен, что положение ее тела не изменилось с момента, как он ворвался сюда. Сам полковник был мертв. На его покрасневшей шее ярко выделялись отпечатки, похожие на угольные ожоги, совсем как у Кази на руках. Такие же следы, только более понятные, красовались на шее Томы. Убийца и убитая задушили друг друга.
Денис забрал рацию. Оперевшись за покосившуюся дверь, он вывалился в коридор блока. Там его вытошнило.
Вот теперь можно связаться с Воаном.
Но перед этим Денис выкинул свою «счастливую» пуговицу.
Воан шагал по просторному коридору, переходя из тьмы со вспышками в подобие света и вновь погружаясь во мрак, когда пересекал плохо освещенные места. Зажглись дежурные лампы на лестницах, предназначавшиеся для ночи. Воан поглядывал на план эвакуации второго этажа. Он сфотографировал его минут пять назад и, похоже, сумел извлечь из этого пользу для своих перемещений.
Воан подвел небольшой промежуточный итог.
Директриса погрязла в убийствах, как и остальные. Даже переплюнула их. Кислотой. Эта женщина, напоминавшая Джоди Фостер, умудрилась расправиться с одним и тем же человеком несколько раз. Закон такого не предусматривал. Даже близнецы шли бы как убийство двух и более лиц.
Только вот размноженная или отксеренная Тома Куколь на близнецов не тянула.
Воан подошел к окну. Всмотрелся в мерцавшие переплетения теней и света. Снаружи кто-то бродил, рождаясь и умирая во вспышках молний. Воан двинулся дальше. Требовались новые правовые механизмы, которые бы предусматривали появление одного и того же человека. И ведь это даже не клонирование! А что тогда? Воан не знал. У него не было никаких объяснений происходящему.
Разве что Тома нашла то самое
Верить или не верить в это — дело десятое. Воан привык работать с фактами и руководствоваться логикой. И интуицией. Она порой значила куда больше, чем всё остальное. Воан спустился на первый этаж. Живот и предплечья болели. Лупил Кренник хорошо, но невнимательно. Воану приходилось сутулиться, чтобы уменьшить боль.
Дверь мастерской искусств была распахнута.
Приготовив револьвер, Воан осторожно заглянул внутрь.
За время его отсутствия «журавль» еще прибавил в размерах. Теперь он напоминал уродливый белый коралл. В дальнем углу мастерской позвякивало. Из небольшой комнатки, где, очевидно, хранились материалы и инструменты для работы с камнем и глиной, вышел Вилен Мраморский. Рукава его рубашки были закатаны. От пальцев и выше шли белые разводы, заканчивавшиеся у локтей. Он нес ведро, полное свежего раствора.
Заметив Воана, Мраморский остановился.
Воан не стал церемониться. Надоело.
Ринувшись вперед с перекошенным от гнева лицом, Воан нанес удар Мраморскому в голову. Рукоять «Кобальта» саданула Мраморского точно в лоб. Это могло войти в привычку. Мраморский в испуге отшатнулся и выронил ведро. Ему на штанину плеснула густая белая жижа.
— Очнись, убийца! Заря справедливости! — Воан схватил Мраморского за шкирку. — Сюда иди. Да, вот здесь замри!
— Что вы творите, господи? Что же вы творите? — Мраморский держался за лоб, с трудом понимая, куда его толкают. — Это ведь мастерская! Рисуйте! Созидайте в этих стенах!
— Сладострастие есть изжога. Так ты, кажется, говорил?
— Сладострастие есть любовь, невежа!
— Да похер.
Пока Мраморский стенал, Воан заковал его в наручники. Потом подтянул стрелу потолочного крана. Механизм послушно подошел.
— Выживший из ума псих! — Мраморский плюнул Воану в лицо.
Воан зашелся в каком-то скомканном смехе. Пнул револьвером Мраморского под ребра, а когда тот заверещал, подтянул его руки к грузовому крюку. Мраморский забрыкался, сообразив, что его подвешивают, как свиную тушу. Воан схватил болтавшийся здесь же пульт управления и нажал на кнопку подъема. Отпустил ее только тогда, когда Мраморский встал на цыпочки.
— А теперь смотри, как я раздолбаю твое гребаное искусство. — Воан огляделся и приметил огнетушитель. Подхватил его. — Я вот чего никак в толк не возьму, Вилий. Почему все вы, маньяки и утырки, считаете, что занимаетесь искусством? Профессионалы? Да какой там! Сюда смотри.
Мраморский заорал и попытался достать Воана ногой. Воан ответил ему на любезность любезностью: врезал по колену огнетушителем. Мраморский тут же угомонился, жалобно расхныкавшись и поджав ноги так, словно хотел в туалет.
— Пожалуйста, не надо. Я всё объясню, только не разрушай ее!
— Ну ты чего? Классику не смотришь? Надо, Сеня. Надо.
Размахнувшись, Воан обрушил огнетушитель на левое плечо статуи. Материал треснул. Воан явно перестарался. Хрустнула не только смесь глины и бетона, но и то, что находилось под ней. Из скорлупы выглянуло плечико. Пожухлое, будто печеное яблоко, но белое.
Воан продолжил наносить удары. На этот раз действовал осторожнее. Он не лупил по рукам, «журавлю» и голове, боясь, что они попросту отвалятся. Главным образом Воан сосредоточился на лопатках и груди статуи. Мраморский исторгал рычащие звуки и дергался, как рыбина на крючке.
На пол рухнул особо огромный кусок.
Воан в оцепенении уставился на то, что по идее должно было представлять собой девичью грудь, шею и подбородок. Но всё это было сморщенным, лишенным влаги, которую вобрал в себя материал скульптуры. Соски напоминали жалкую вишневую кожицу на косточках.
Сомнений не оставалось. Внутри статуи находилась девушка.
— Тома Куколь? — Воан кивнул своим мыслям. — Ну а кто же еще. За счет чего она держится, Вилен?
— Там внутри металлическая арматура. Ее немного. Только для опоры.
— А «журавль»?
— Кость. Но она растет… — Взгляд Мраморского искал какую-то точку, пока не остановился на Воане. — Срежь ее! Спили этот чертов фурункул с моей прекрасной статуи! Спили его!
Воан поставил огнетушитель на место и взял со стенда один из молоточков, предназначавшихся для тонкой работы. Через пару-тройку ударов материал, сковывавший кисть статуи, раскрошился. Обнажилась белая подсохшая плоть. Воан стукнул еще несколько раз. Его взгляду открылись сморщенные пальцы мумии и хрупкое основание ладони.
Из мертвой руки, будто минерал, выходила кость.
Теперь очевидное было еще очевиднее: костяной коралл, напоминавший птицу,
— Вполне себе плод поэзии, — мрачно заметил Воан.
Мраморский что-то сказал, но Воан его не слушал. Отшвырнув молоточек, он вышел.
Стоя перед дверью своей комнаты, Соня размышляла.
Она совершила ошибку. Возможно, это будет стоить ей головы. Или кому-то еще. Впрочем, об этом Соня не волновалась. Сегодня голов как раз хватит, чтобы доверху наполнить корзину у эшафота. Это Соня сломала пульт управления воротами. Она полагала, что так защитит обитателей «Дубового Иста».
За окном простирались черные поля тьмы, собранные из верхушек деревьев. Иногда их озаряли молнии, превращая всё в щетину огромного и бездушного чудовища, обнимавшего территорию школы. В общем коридоре слышался чей-то голос.
Соня бросила взгляд на кровать справа от окна. Бывшее гнездышко Томы. В «Дубовый Ист», как правило, никто не поступал посреди учебного года. Все проходили процедуру отбора еще летом. В основном эта процедура касалась финансовых возможностей нового подопечного. Поэтому спальное место Томы было до сих пор свободно.
Соня опять посмотрела на дверь. Голос вроде отдалился. Нечеловеческий голос, парящий в стенах. Соня уперлась лбом в дверь. Зажала ладонью рот, пряча звуки, которые могли сложиться в смех.
А ведь всё так хорошо было.
Поначалу.
Жили-были две дурнушки: черноволосая да красноволосая. Жили и не тужили. В тех краях, где они обитали, употребляли много неприятных слов, иногда изнемогая без них, как без табака. Но никто не называл черноволосую и красноволосую дурнушками, пока однажды черноволосая не принесла это слово и не повесила его на крючок.
Черноволосая день и ночь смотрела на это слово. Смотрела, пока не поверила, что она и впрямь дурнушка. Мужчина, давший ей это слово, дал и еще кое-что. Но это не сделало черноволосую счастливой. Это кое-что она тоже повесила на крючок, рядом с тем словом, а после часами смотрела на подарки мужчины.
Смотрела, пока не исчезла.
Красноволосая дурнушка искала свою подругу, но всё тщетно. Разве можно найти чертополох в лесу? Только если самому превратиться в колючку. Но черноволосая дурнушка вернулась. Она стала прекрасной королевой — с чертополохом, запрятанным глубоко в сердце. И переехала к другим королевам.
А красноволосая дурнушка осталась одна…
…ошеломленная знанием того, что черноволосая так и не возвратилась.
Легенду о Черном Дереве, языческом божестве, исполняющем желания, знали все, поэтому Соня без труда нашла всё то, что нашла Тома. А заодно сделала то, что сделала.
Выглянув в блок, Соня всё-таки покинула комнату.
Голос стих.
Этим утром Соня не находила себе места. Ее распирало от радости и волнения. Она готовилась к этому неделями. Чего только стоили ее броски мячом в видеокамеру, после которых она стонала по ночам от боли в мышцах.
И ничего не вышло.
Тома
Соня тайком наблюдала за развитием событий. Когда приехала полиция, она без дела слонялась по учебному корпусу, собирая обрывки слухов. Надо признать, следователь с бело-голубыми глазами удивил ее. Этот человек не имел предохранителей. Нужно было лишь дать ему время.
Если за что Соня и корила себя, так это за испорченную автоматику ворот.
Она видела, как Казя выезжает на погрузчике и пропадает в пелене дождя. Видела, как он вернулся пешком. Его шатало от страха. На дороге было что-то такое, что и вообразить страшно. Потом уехали и вернулись полицейские. С вытянутыми, почти что лошадиными лицами.
И Соня заблокировала ворота. Попыталась всех обезопасить.
Охранники теперь держались ближе к остальным. Видимо, полагали, что так им самим будет спокойнее. Поэтому Соня без помех пробралась в домик КПП и повыдергивала там всё из розеток, а два кабеля в гофрированной оболочке перерезала. Но перед этим всё обесточила. Она занималась не только с мячом в спортзале.
И лишь одну вещь Соня не учла: что на машине можно сократить путь до Черного Дерева. Но ворота казались неоправданно и неприлично распахнутыми. Из леса сквозь них могло пройти нечто поистине ужасающее.
Соня спустилась на первый этаж. Казя смотрел на нее с застывшей полуулыбкой. Каким-то образом мертвец косился на нее, и теперь Соню трясло от ужаса. Она присела на ступенях главной лестницы вестибюля и положила рядом рюкзак, в который побросала всё необходимое для ритуала.
Однако настоящий ужас ждал впереди.
Тома идет. Может явиться отовсюду.
Тома уже здесь.
Рация на ремне Воана вдруг ожила и заговорила голосом Шустрова.
— Воан Меркулович, это Шустров Денис. Ну, лейтеха. Я пы-пытался арестовать Аркадия Семеновича. Но он упрямый… Том-ма размягчила его, как размягчала остальных. П-прием.
Воан удивленно вскинул брови. Особенно его насторожило упоминание о том, что Шустров
— Погоди, лейтеха. Погоди.
Воан прижался к стене и двинулся вдоль нее.
На пол спланировало объявление о весеннем бале, задетое его спиной. «Будет хорошо, как дома, когда нет родителей!» Приглашались вьюноши и молодые леди. Надо думать, вьюноши перед танцами хорошенько накидаются, а потом заберут «ледей» к себе в номера, чтобы там показать им тыкву или научить свистом гипнотизировать одноглазых змей.
Воан выглянул из-за угла.
Он ожидал увидеть груды сонных людей, устилавших собой пол и колени друг друга, потому что денек выдался тяжелый. Но у музея никого не было. Повсюду валялись салфетки, стаканчики и обертки от снеков и шоколада.
— Воан Меркулович! Это Шустров! П-прием, — опять нервно позвала рация. — Что мне теперь делать-то? Ключи от погрузчика у меня.
Воан поднес рацию ко рту:
— Что там с усачом? Ты его что, вырубил?
— Он мертв. — Голос Шустрова прерывался. Судя по всему, его душили слезы. — Господи, он мертв, Воан! Но я ни при чем! Там была Тома! Она вышла из душа! И Аркадий Семенович отослал меня. И ключи в рожу швырнул. Но я вернулся. Потому что… потому что.
— Кто его убил, лейтенант?
— Я… я не знаю.
«Он не знает, — думал Воан, внимательно оглядываясь. — А если и знает, то не в силах произнести это вслух».
— А Тома? Эта Тома — что с ней?
— Она тоже мертва. Аркадий Сем… Этот урод задушил ее. А я побоялся даже смотреть в ее сторону. Зажмурился. Ну, чтобы тоже не поплыть.
Воан мгновенно оценил ситуацию.
Насколько он мог судить, фляга у Плодовникова уже насвистывала. И вот она наконец издала заводской гудок, оповещающий о конце смены. Вероятно, сказалось пребывание в таком прекрасном месте, как «Дубовый Ист». Учеба, убийства, отдых — для ваших детей всё самое лучшее. Главное — примкнуть к культу Томы Куколь.
— Зато теперь тебя никто не назовет сынком… сынок. Тащи ключи и задницу к Миле. Я скоро буду. И это, лейтенант.
— Да?
— Не облажайся.
— Я ведь добыл те перчатки, да?
— Вот и молодец. Отбой.
Воан стоял посреди мусора, накиданного галдящей, но таинственно исчезнувшей толпой. Среди остатков скудного пиршества вились следы, оставленные чьими-то мокрыми и босыми ступнями.
Кто-то или что-то распугало этих людей.
Наверху кто-то ходил. Шаги затихли на главной лестнице вестибюля.
Глаза Мишани мерцали в подвальном мраке. Рядом стояли ребята, имен которых он не знал. Не то чтобы параллельные классы существовали в какой-то параллельной вселенной, но знать имена всех и каждого — простите, в жизни и так полно лишних людей.
Словом, Мишаня понятия не имел, кто это так сосредоточенно сопел.
Покинув класс биологии, он примкнул к сборищу тех, кто кучковался у музея. Мишаня рассчитывал, что в толпе Тома не разыщет его. Он видел, как она терлась о стекло снаружи, и это, надо признать, возбудило его. Настолько, что ему пришлось отвернулся в угол, делая вид, будто он копается в своем смарте.
Но Тома таки пришла.
Какое-то время все спокойно занимались своими делами, а потом толпу рассекло, как будто невидимая плеть оставила шрам. Кто-то сорвался на визг. Мишаней овладел ужас, как и многими другими. Они бросились врассыпную. Тома пришла как посланница дождя. По ее бледному нагому телу бежали капли, а ее босые ножки были обуты в башмачки из грязи и газонной травы.
Мишаня выскочил наружу.
Кто-то тяжело хрипел, растянувшись на ступенях. Дождь ощущался теплой мочой, и Мишаня понял, что находится на грани срыва. Те, кто оказались рядом, бежали в сосредоточенном молчании. Они боялись шуметь. Одна девушка вскрикнула, испугавшись далекой вспышки в небе, и ее тут же ударили по лицу. Мишане показалось это смешным.
Он помчался в общагу. В его сознании всплыл вестибюль со всем своим макабрическим содержимым. Какой-то парень, бежавший далеко впереди, успел заглянуть внутрь. Вскоре он с воплями выскочил наружу, едва не сбив Мишаню с ног. Подумаешь, мертвец и разбитая люстра.
Мишаня и еще несколько «смельчаков» укрылись в подвале.
Все они прятались тут по разным причинам. Кто-то спасался от призрака убитой девушки, а кто-то берег шкуру, потому что был повинен в смерти Тамары Куколь. Или, вернее сказать,
Мишаня прыснул со смеху. Из темноты на него уставились изумленные глаза.
Наверное, стоило вспомнить о родителях, но Мишаня спустился сюда не для того, чтобы думать об этих старых мослах. Он положил руку на крест под галстуком и осторожно потянул. Главное, не порезаться. Первое время Мишаня, любуясь ножом, резался так часто, что казалось, будто он бреет руки. Он погладил в темноте лезвие, рассекая кожу на большом пальце.
Тома охотилась за теми, кто причинил ей боль. Что ж, Мишаня с удовольствием присоединится к ее сафари. Разве можно как-то еще заслужить ее прощение?
Невиновных в «Дубовом Исте» нет и не будет. Аминь.
Мила ждала его у распахнутой двери медицинского корпуса. Ее плечи обнимал свет неонового креста, шипевшего под дождем. У Воана защемило сердце. Наверное, она увидела, как он трусит по мокрым лужайкам, закрывая голову от дождя. Озябшая и хмурая, Мила держала дверь, не давая ветру захлопнуть ее.
Едва он скользнул внутрь, как Мила прижалась к нему.
— Она здесь, Воан, — прошептала она. — Тома Куколь
На фармацевтическом складе лежало несколько трупов, но Мила явно имела в виду не их. Размышляя над этим, Воан достал револьвер. В последнее время «Кобальт» дышал куда чаще, чем следовало, но Воан не забывал убирать его. Мокрая от дождя рукоять в любой момент могла вообразить себя намыленной рыбкой.
Мила схватила его за рукав, когда он двинулся вперед. Помотала головой.
— Не туда.
— Не туда? — Воан с непониманием посмотрел на лестницу, ведущую на второй этаж, и дверь в боковой коридор.
— Дальше. — Мила показала на белую дверь фармацевтического склада.
— Там? Но как она туда попала?
— Откуда ж мне знать, Воан? А вдруг она как вампир — умеет превращаться в туман? Ты веришь в вампиров, Воан? Мерзкие кровососы. Лично я не вижу ничего плохого в том, чтобы лакомиться гемоглобином. Но можно ведь и шоколадку купить, правда?
— Ш-ш.
Подойдя к двери фармацевтического склада, Воан прижался к ней. За дверью что-то пощелкивало и с треском лопалось. Будто обламывали ветви и рвали какую-то ткань. Щелкать мог тис ягодный, а раздирали, скорее всего, бинты с квасцами, хотя они уже были сняты и не могли сковывать движений.
К Воану из глубин памяти воззвала Лия.
«Ты же всё прекрасно понимаешь, дорогой, — сказала она. — Ты поверил во многое. Осталось только выйти на орбиту и научиться дышать».
Воан кивнул. Трупы. На складе шевелились тела Томы Куколь.
Позади Воана и Милы раздался топот. Кто-то распахнул входную дверь медицинского центра. Воан не помнил, чтобы он или Мила запирали ее. Оба были слишком поглощены тайной подозрительных шумов. Воан развернулся. Рука с револьвером метнулась в ту же сторону, взведя по пути курок.
В дверном проеме горбился и дрожал Шустров, пытаясь сбросить капли с формы.
Воан убрал револьвер:
— Будешь так по-псиному отряхиваться, лейтенант, и познакомишься с собачьей смертью.
— Как это понимать? — заинтересованно уточнила Мила.
Воан не ответил. За него это сделал Шустров.
— Так и понимать. Мол, умру как собака.
— О. Жаль. Я люблю собакенов.
Спустя минуту, убедившись, что все двери заперты, особенно дверь фармацевтического склада, они расположились в кабинете Милы. Привалившись к стене, Воан начал с самого простого. Хотя простым это, конечно же, не было.
— Лейтенант, ты ведь понимаешь, что возникнут вопросы? С гор сойдет лавина дерьма. Настоящий дерьмошквал, состоящий из вопросов и вопросиков всех калибров.
Шустров кивнул. Он сидел на кушетке, с отрешенным видом вцепившись в нее. Его нижняя губа и левая бровь казались пластиковыми из-за припухлостей.
— Ну и что стряслось-то? — напирал Воан. — Я тебе не мать, чтобы кудахтать «вас и на секунду нельзя оставить одних». Но, знаешь ли, очень хочется.
Заикаясь и запинаясь, Шустров поведал о случившемся. Пальцы его, вонзившиеся в кушетку, всё белели. Потом он показал ключи от погрузчика. Воан поднялся и влил в Шустрова банку пива, пока тот обнимал себя за плечи.
— Вот, — наконец сказал Шустров и рыгнул.
Он покраснел, но никому не было дела до такой мелочи.
— И что мы будем делать? Молиться? Строгать осиновые колья? Возводить бункеры? — Мила зажала рукой рот, а потом заговорила еще быстрее. — Я не хочу молиться. Я не умею. Воан, что нам теперь делать? Всё-таки молиться? Как думаешь, я должна исповедаться после секса с тобой?
На этот раз Шустров сделал вид, будто ему всё равно.
— Мы помолимся — в свое время. — Говоря это, Воан чувствовал себя пошлым и клишированным. — Но лучше молитвы только действия. Вы с лейтенантом сейчас поедете к погрузчику. Вам не нужно расчищать дорогу — лишь пробиться. Там действительно такой большой завал, лейтенант?
— Ну, внушительный. Но там не только деревья…
— Значит, и лес на ее стороне.
— Лес на ее стороне? — Мила смотрела с болью и ужасом в глазах. — Как… А это еще как, Воан?
Он достал из карманов надранные в библиотеке книжные листы. Пока Мила и Шустров изучали их, Воан рассказал о том, что случилось у его «дефендера». Разговор. Угроза. Убийство. В его устах это звучало цинично. О своем безразличии Воан умолчал, как о досадном недоразумении.
— Мила, какая-нибудь из «том» обращалась к тебе с женскими симптомами?
— В смысле? В смысле с месячными? О, ты про их задержку?
Воан кивнул. Он встал и подошел к двери. Прислушался. Копошение на фармацевтическом складе не прекратилось. Впрочем, угрозы оно вроде не представляло. Мила, сидевшая за своим столом, повернулась к монитору. Вывела на экран амбулаторную карту Тамары Сергеевны Куколь. Покрутила туда-сюда колесиком мышки.
— Нет, не обращалась. Ничего такого. Даже на тошноту не жаловалась. Бог ты мой, Воан! Ты что, думаешь, она принесла в жертву собственного ребенка?
— А вот это уже похоже на
— Если придется — буду, — угрюмо отозвался Шустров.
— Вот видишь, сынок? Никакие наставники тебе не нужны.
Они собрались у входной двери медицинского центра и распахнули ее. Дождь серебрился в лучах фонарей. Воан выглянул наружу и ощутил, как его запястье крепко сжали. Это была Мила.
— Воан, а ты не хочешь проверить фармацевтический склад перед уходом?
— А что с ним не так? — Воану и в голову не приходило, что это нужно сделать.
— А вдруг они все там живые! Живые, понимаешь? А вдруг они сидят там и бьются лбами об стену или жрут мои лекарства!
— Там есть вентиляция?
— Конечно. Препараты должны проветриваться, как и трусики.
— Значит, всех живых, кто там есть, выпустят, а всех мертвых предадут земле. По-моему, разумно.
Это успокоило Милу. Воан улыбнулся.
— Ну всё, пошли.
Не успев сойти с порожка, Воан ощутил, как в него опять вцепились. На сей раз Шустров.
— Воан Меркулович, ну вы чего, а? — Голос лейтенанта вибрировал от волнения. — Вы правда хотите, чтобы мы отправились к тому кошмару на дороге?
— Да. И вы отправитесь. А до погрузчика доберетесь на моей машине. Она счастливая. — Заметив немой вопрос в глазах Милы и лейтенанта, Воан усмехнулся. — В ней еще никто не умер. Вот ведь счастье, а?
Он первым вышел под ночной дождь.
Воан потребовал, чтобы все двигались осторожно. Он помнил пустой холл перед музеем. Но люди не испаряются без следа, даже если их закинуть в какой-нибудь промышленный испаритель. Небо то и дело озаряли ослепительно-оранжевые и красные вспышки. По бетонным дорожкам текли ручьи.
Когда до парковки осталось не больше сорока метров, Мила сказала:
— Это твой «дефендер», Воан? Блин, а ведь я когда-то хотела себе такой же. Но без денег можно арендовать только самокат. Представляешь меня на самокате: как я лечу, клацая зубами и пломбами?
Воан представил:
— Кстати, а как сюда добираться без машины?
Мила пожала плечами:
— На такси. Или с кем-нибудь в компании.
— А разве нет какого-нибудь автобуса? — подал голос Шустров.
— Я еще не выжила из ума, чтобы разъезжать с Казей. — Мила осеклась, положив ладонь на рот.
Воан посмотрел вперед.
Его «дефендер» стоял нетронутым. Тело Томы Куколь тоже никуда не делось. Она так и лежала у колеса, забросив под него правую руку, как под подушку. Одежда девушки напоминала обмякшие листья какого-то текстильного дерева.
— А она, это, не начнет шевелиться? — Мила говорила сквозь пальцы. — Ну, как те на складе. Потому что я могу сойти с ума, если шевелиться начнет то, что шевелиться не должно. Я довольно старомодна в этом плане.
— Это исключено. Ты сильна физически и духовно, Мила. — Воан разблокировал машину и направился к багажнику. — Лейтенант, отодвинь тело, если не хочешь его ненароком переехать. Держи.
Шустров едва не упустил момент, когда Воан бросил ему ключи от машины.
— А если она того… дернется, Воан Меркулович?
— Тогда дернусь я. По моему телу пройдет судорога, и я выстрелю. Как правило, я палю туда, куда смотрю. — Воан не отрывал глаз от струхнувшего лейтенанта. — Делай, что велено… сынок.
Лицо Шустрова приобрело оттенок увядшей зелени, когда он посмотрел на тело. Мила залезла на пассажирское сидение. Там она перевела дух и зачем-то опустила и подняла козырек от солнца.
— У тебя тут хорошо пахнет, Воан! — Ей пришлось обернуться, чтобы увидеть Воана, изучавшего багажник.
— Это духи Лии.
— О. Прости.
«Это ты прости, Мила, — мысленно отозвался Воан. — Я всего лишь брызгаю ими на соседнее сиденье. Вот ведь идиот».
Воан взял рюкзак с кое-каким туристским барахлом и мощный фонарь. Его охватила неожиданная волна благодарности. Если бы не беглецы и беглянки с коневодческой фермы, у Воана не было бы этих прекрасных воспоминаний о том, как он и Лия искали лошадей, на пару обследуя окрестности.
Наверное, стоило взять дождевик, но Воан отказался от этой затеи, потому что костюм уже промок. А плащ… Похоже, он оставил плащ в медицинском центре. Воан захлопнул багажник и отошел. Шустров уже сидел за рулем, регулируя сиденье. Тело очередной «томы» лежало на газоне, не мешая выезду с парковки.
Двигатель «дефендера» с достоинством зарычал. Вспыхнули фары.
Воан подошел к открытой пассажирской дверце. Заглянул в салон.
— Всё очень просто, лейтенант. Доезжаешь до погрузчика и выводишь его на дорогу. Это ведь выполнимо, я правильно помню?
— Да. Казя вешал нам…
— Отлично. Дорогу чистишь только для себя, а не так, чтобы выиграть соревнование на самый чистый район. Ты понимаешь это?
— Да, конечно, Воан Меркулович.
— Не называй меня так, сынуля. Мила поедет за погрузчиком на «дефендере». Долбите завал, а потом уматывайте. Как действовать дальше — думаю, сам разберешься.
— А если… не получится?
— А если не получится — забейтесь под какую-нибудь корягу. Но не возвращайтесь в этот ад. Сюда в любом случае кто-нибудь пробьется. И случится это раньше восхода солнца.
Шустров с вытаращенными глазами кивнул. Он не хотел, чтобы дошло до поисков «какой-нибудь коряги». Воан уже собрался уйти, но Мила схватила его за галстук.
— Воан, мы ведь еще увидимся? Не подумай, что я спрашиваю, потому что не знаю правил. Честно говоря, мне плевать на это. Я готова сделать и сказать всё первой. Вот. Так что, мы еще увидимся?
— Конечно. Ты ведь берешь мою машину. — Он улыбался.
Она тоже улыбнулась.
Воану это не понравилось. Весь этот обмен улыбками. В таком случае он не должен был обмениваться с Милой и телесными жидкостями. «Вы не понимаете, это другое», — тут же прозвучал в его голове издевательский голосок.
Машина отъехала, а сам Воан направился к педагогическому общежитию.
Он двигался четкими и размеренными шагами, хотя ноги грозили разъехаться на траве в любой момент. Общежитие было большим, и Воан возблагодарил Бога за то, что ему не придется рыскать по всем этажам. Вспыхнула молния, и здание словно вскипело в гремящем котле, а потом погасло.
Это был единственный проблеск света. Общежитие казалось обесточенным.
Ночь и шелест дождя внезапно прорезал автомобильный сигнал.
Воан к этому моменту уже ступил на асфальт перед общежитием. Недоумевая, он оглянулся. «Дефендер» замер перед воротами. По какой-то причине они были закрыты. Красные фонари машины превратились в белые, и «дефендер» сдал назад. Развернувшись, машина поехала обратно.
— Только не говорите, что забыли сходить по-маленькому на дорожку.
Он покосился на громаду общежития. Небо опять расколола молния. Гром обрушился на «Дубовый Ист», лупя гремящими кулаками по лужайкам и крышам. Воану вдруг стало не по себе. Он посмотрел на часы. Секундная стрелка исправно ловила время за хвост. Но почему же так неспокойно на душе?
Подъехал «дефендер». Из машины вылезли Шустров и Мила. Оба растерянные и задумчивые.
«И напуганные, — отметил Воан, направляясь к ним. — Еще они напуганы до смерти».
С головы Шустрова сдуло кепи, и он несколько мгновений пытался его поймать.
— Управление воротами неисправно! — наконец сообщил лейтенант, водружая кепи на голову. — Провода порезаны! И снаружи кто-то коп-копошился!
— Воан, Воан… — Мила тоже пыталась что-то сказать. — Что?.. Почему ты так улыбаешься?
Поправив рюкзак, Воан подошел к багажнику «дефендера» и открыл его. Пару-тройку секунд соображал, где же он видел второй фонарь. Наконец отыскал его и вручил Миле.
— Поздравляю, теперь вы оба в команде Воана Машины, и вам предстоит пройти под его командованием через ад. Веселее рядовые, вас ждет Вьетнам.
Они смотрели на него как на сумасшедшего.
Воан лишь пожал плечами. Ему хотелось смеяться.
Он ничего не мог с этим поделать.
Миновав парадный вход, они натолкнулись на картину, нарисованную плохим освещением. Осколки разбитой люстры занимали всё обозримое пространство. На ступенях главной лестницы сидела Соня. Она пряталась за рюкзачком, защищаясь им от стойки администратора. Он был поставлен на плечо, придавая Соне сходство с оператором телевизионной компании.
— Что за дивный аттракцион? — прошептала Мила, ни к кому конкретно не обращаясь.
Посмотрев в ее сторону, Воан прошел вперед.
Вестибюль общежития существенно изменился с того момента, как он видел его в последний раз. На мгновение Воаном завладела мысль, что он попал в гостиницу, населенную призраками. Его внимание привлекли руки Кази. На запястьях запеклись черные ожоги, как будто действиями Кази управлял оживший морозный воздух, от которого мертвела кожа.
— Вы нашли, что искали? — Соня поднялась, не убирая рюкзак с плеча.
— Более чем, — кивнул Воан. О странных следах на руках Кази можно подумать позднее. — Тома была беременна?
— О, так вы заглянули в библиотеку. Думаете, это и было ее
— Сложно предположить что-то более серьезное, девочка.
— Насколько я знаю, Тома была пуста.
— В таком случае вопрос остается открытым.
Шустров скользил по Казе пустым взглядом. Лейтенант прислушивался к чему-то. А слышал он примерно то же, что и сам Воан: шипение дождя, раскаты грома и топоток, перемещавшийся где-то на верхних этажах.
Мила приблизилась к Казе. Покачала головой.
— Нет, нет, прости, родной, тут бы я ничем не помогла. Карта. Так легла твоя амбулаторная карта. Удушение. Перелом. Да. Пьяное комбо.
Соня обогнула стойку администратора, тщательно закрываясь от нее рюкзаком.
— Значит, вы готовы помочь мне, да? Я не очень храбрая. И не смелая. — Она неожиданно повысила голос. — Я просто хочу, чтобы это прекратилось. Даже если самой сдохнуть придется. Меня так с этого бомбит!
— Соня Тихонова, убийца из спортзала, — представил Воан девушку. — Боится трупов, но не боится убивать подружек.
К его удивлению, Мила поздоровалась, а Шустров кивнул, как будто всё это было в порядке вещей: стоять у мертвеца в жутком вестибюле и обмениваться любезностями. Они оставили стойку администратора позади. Мертвец попытался поймать их взгляды, но его неподвижным глазам досталась лишь пустота.
— До этого Дуба Тьмы можно добраться на машине? — поинтересовался Воан, когда они вошли в темный коридор. За окнами сверкнуло. — Мы могли бы торпедировать ворота чьей-нибудь колымагой.
— «Торпедировать»? — Соня смотрела с непониманием.
— Протаранить, — пояснил Шустров.
— А. Ну, наверное, получилось бы проехать. Но немного, не до самого конца. Туда все по большей части пехом шуруют. Даже когда экскурсия от школы.
Они остановились перед распахнутой дверью, за которой начинались ступени, ведущие во тьму. Воан включил фонарь и осветил спуск. Внимательно посмотрел на Милу и Шустрова.
— Вы вообще понимаете, что до погрузчика вам придется топать на своих двоих?
— По грязи и в кромешной темноте? — Шустров побледнел.
Мила подняла руку, как на уроке:
— А можно покинуть «Дубовый Ист» как-то иначе? Ну, не через подвал. Я не то чтобы трусиха… И меня не бомбит. Я вообще не понимаю, с чего должно бомбить! Может, есть какие-то дыры? Дырочки в заборе, понимаете? Калитки тоже подойдут.
Ей никто не ответил.
Воан слышал про школьные лазейки и помнил о калитке, у которой ему позвонила Лия, но не собирался тратить время на поиски инструментов или ключей, чтобы выбраться наружу. О ключах Устьянцевой, болтавшихся в кармане, он запретил себе думать. Если Соня выбрала конкретно этот путь, значит, другие им не годятся.
— Идем через подвал, — наконец сказал он. — Мне некогда обустраивать ваши жизни.
Глаза Милы сверкнули от обиды. Воан не знал, что она там себе вообразила, но у него была вполне четкая цель. При мысли о жене голову заполнило хлопанье крыльев. Это были крылья его бессилия и отчаяния. Не стоит давать надежду тем, кто скорее всего умрет, так и не распаковав ее.
— Лучше шагайте. Я здесь не для того, чтобы подтирать всем задницы.
Они все отвернулись, пряча глаза.
У Воана на душе скребли кошки.
Подвал производил удручающее впечатление. Воан не брал в расчет, что пережил здесь лейтенант, и сконцентрировался на собственных ощущениях. Они спустились с лестницы и теперь оглядывались. В узкие оконца хлестало так, что казалось, будто их группка находится в трюме шхуны, затерянной в ночном океане. Скрипы здания только усиливали это обманчивое впечатление.
Шустров нашел выключатель и беспомощно пощелкал им.
Ни одна из ламп не вспыхнула, оставшись сосредоточением тьмы.
— Ничего. Это же ничего, да?
Воан направил луч фонаря на потолок. Все увидели скорлупу разбитой лампы.
— Я ведь говорила, что подвал — это плохая идея! — Мила взволнованно растирала шею и оглядывалась по сторонам. — Плохая, ужасная! Как секс на муравейнике! — Она на мгновение замерла. — Нет, нет, я бы не стала даже пробовать это. Хватило и того, что я случайно подумала об этом.
— Мы пройдем этот подвал насквозь, — мрачно сказал Воан.
Он первым двинулся вперед. Левой рукой он держал фонарь, оставив револьвер в правой. Шустров пошел рядом. Он пристроил свой вполне удобный фонарик под рукоять пистолета, перекрестив запястья. «Ну хоть чему-то их там учат», — не без сарказма подумал Воан.
Они прошли несколько метров, ступая среди бетонных столбов, опутанных клочьями паутины, прежде чем смартфон Воана вдруг разразился мелодией. Это напугало остальных. Воана от макушки до пят пронзила дрожь. Он узнал Gymnopédie No. 1, эту меланхоличную, но красивую мелодию. Еще бы не узнал. Это из Поминальска, всего за одну черную монетку, звонила его жена.
— Что такое, Воан? Что случилось? — Заглянув в его лицо, Мила отшатнулась. — Что с тобой, Воан?..
Соня тоже смотрела с испугом. Она беспрекословно взяла его фонарь.
«Они не слышат. Не слышат звонка», — в каком-то лихорадочном отчаянии думал Воан, вынимая смартфон.
Однако уже через мгновение он понял, что ошибается. Взгляды их группки обратились к светящемуся экрану смартфона. Все видели голубоватое свечение и буквы, складывавшиеся в слово «Лия».
Шустров замотал головой. Лейтенант явно пытался высказать какую-то мысль, поглядывая на еще одну разбитую лампу на потолке. Воан поднес смартфон к уху и вздрогнул, когда раздался голос Лии. Она опять болела. И наверняка ангиной. На том свете ангина есть у каждого. Ее даже продают в аптеках — вместе с плацентой неродившихся детей. Губы Воана задрожали.
— Я знаю, о чем ты хочешь попросить, — произнес трескучий голос Лии. — Как насчет
— Никаких уступок, — прохрипел он.
Никому.
Даже самому себе.
Он убрал телефон.
К этому моменту мысли Шустрова достигли нужной концентрации, но он не успел ими поделиться. Из небытия подвала выплеснулся пронзительный вопль.
Воан увидел бросок из тьмы.
На их группку прыгнул парень. Лучи фонарей перехватили его, как распластавшуюся в воздухе ящерицу. Воан узнал Мишаню и ощутил укол досады. Свой крест Мишаня трансформировал в небольшой, но опасный нож, казавшийся каким-то епископальным кинжалом.
И эта смертоносная безделушка устремилась в сторону Милы.
Она потянулась к татуировке на лбу. Как будто испугалась, что Мишаня проведет ножом по пунктирной линии из слов. Картина намечавшегося убийства озлобила Воана. Слева застыла Соня, взирая на парня глазами, полными ужаса, и Воан без раздумий толкнул ее.
Взвизгнув, Соня полетела навстречу холодному блеску.
Нож по касательной задел ее живот и с причмокиванием увяз в бедре, растягивая и разрезая плоть. Клетчатая школьная юбка разошлась под давлением стали. Мишаня выдернул нож и приготовился ударить еще раз.
Воан выстрелил.
Он мог стрелять в центр тяжести. Но разве не он рассказывал, что случится, если револьверная пуля угодит в шею? Брызнуло так, что линза одного из фонарей, теперь заляпанная, дала блеск багрового заката. Голова Мишани опрокинулась на плечо, будто он услышал нечто расслабляющее. Так и было. Смерть всегда расслабляет.
Парень рухнул, заливая пол кровью.
— Ты убил ученика… — пискнула Мила, зажимая рот руками. Она тут же опомнилась и подхватила хныкавшую Соню. — Воан, что ты наделал?.. Что ты…
Даже после грохота выстрела было слышно, как повалились пластиковые ящики с подшивкой школьных газет. Новые тени бежали во тьме. Шустров тоже приготовился стрелять. Воан ощутил эту макабрическую решимость в лейтенанте. И потому ударил его наотмашь. Сейчас в подвале будет только один свежеиспеченный убийца. Шустров взвыл, потеряв всех из виду.
Воан был в ярости. Револьвер в его руке дрожал, готовясь испытывать оружейные оргазмы снова и снова. Темное пространство подвала заполнили крики.
— Живей вперед! Живей! — рявкнул Воан.
Они бросились бежать.
Первым мчался Шустров. Оставив в покое свой разбухший нос, он вел всех по памяти. Его фонарь со следами крови на линзе превращал всё в багровый кошмар. Мила помогала Соне. Воан на ходу опрокидывал за собой всякую рухлядь вроде пыльных кресел и матрасов и пытался найти цель.
В какой-то момент он несколько раз выстрелил.
Возможно, эти яростно оравшие люди, которых Воан увидел, просто пытались выбраться из общей суматохи. Их молодые лица говорили об ужасе, охватившем сердца. А Воан был не против подогреть этот котел еще раз. Неизвестных окатило бетонной крошкой, когда пули угодили в опорные столбы.
За спинами беглецов растекались клубы страха.
Проволока закручивалась с трудом.
Воан вдел ее в проушины для навесного замка на двери, но не рассчитывал этим никого обмануть и тем более заблокировать туннель. Проволоку он нашел здесь же, у кирпичной будки, среди всякого лесного мусора. Воан думал о Мишане. О том, как парень внезапно прислушался к чему-то и в этой задумчивости покинул мир, отхвативший от его шеи солидный ломоть. От этих мыслей тряслись руки.
Лес озарила зловещая багровая вспышка.
Соня лежала на траве. Шустров стоял рядом на коленях, держа для всех фонарь. Мила заканчивала сооружать импровизированный жгут из собственного шнурка и довольно прочной авторучки, которую взяла у Шустрова. Чуть раньше она использовала шпильку, которую вынула из своих каштановых волос. Разогнув ее, Мила пробила кожу с двух сторон от раны, а после перекрутила всё это.
Воан вдруг улыбнулся.
Когда-нибудь здесь найдут две пары антеннок от проволоки. Одну — на двери миниатюрного кирпичного домика в лесу, а другую — на ноге Сони, когда девушка умрет и ее придется бросить.
Увидев, что Воан вернулся, Мила поднялась. Ее ладошка впечаталась ему в щеку, создав плотный звук, который тут же поглотил лес.
— Ты швырнул ее, Воан! Швырнул прямо на меня!
— Вы и мне залепили, — заметил Шустров. — Совсем как Аркадий Семенович.
Воан пожал плечами.
Его бело-голубые глаза, казавшиеся сейчас необычайно темными, ничего не отражали. Он открыл барабан револьвера и вынул кассету с отстрелянными гильзами. Сменил ее на новую. Он всегда носил запасную во внутреннем жестком кармане. Револьвер приятно щелкнул, восстановив свой убийственный вес.
— Соня. Эй, ты меня слышишь? Сколько топать до этого дерева?
— Что? Вы че, серьезно? — Девушка, постанывая, попыталась сесть.
— Серьезно, как цистит. Так сколько?
— Воан, ты что, оглох? — Мила заглянула ему в глаза. — Ты закрыл одного человека другим. Ты хоть понимаешь это? Я не осуждаю. Мне ли осуждать? Ведь я могла вообще не покинуть этот подвал. Но я видела твое лицо, когда ты выстрелил. Ты действовал механически, как… как…
— Как машина. Я знаю. Если тебе и лейтенанту больше нечего добавить, то вам пора.
— Пора?
— Да, в путь.
— Какой еще путь? — Соня всхлипнула. — Ну какой еще такой путь? Я еле на ногах стою, долбогреб! Ты че, не видишь?
Воан равнодушно уставился на нее. Девушка сидела на траве, привалившись на какой-то кустик, так что это были просто слова.
Мила окинула его внимательным взглядом:
— Заберешь ее — и она умрет от потери крови, Воан. Говорю тебе это как врач. И как твоя недавняя любовница, которая успела невесть что себе вообразить. Она загнется, если не доставить ее в больницу!
— Отойдите от нее. Оба. Ты, встань.
Мила и Шустров явно не ожидали, что Воан отгонит их револьвером. Он взмахнул рукой, и они попятились. В небе опять заворчал гром.
— А давайте вот так, Воан Меркулович. — Шустров говорил быстро и сбивчиво, боясь, что его не будут слушать. — Мы сейчас вместе пойдем за погрузчиком. Только вместе, ладно? Потом протараним ворота и заберем машину. Да любую. Какую угодно! И двинем к завалу колонной из погрузчика и легковушки. Сметем там всё. А дальше — дорога, больница. Помощь!
Воан перевел взгляд на лес. Ни зги, ни просвета. Ни впереди, ни в душе.
«Выбор очень прост, дорогой, — раздался голос Лии. Она, как всегда, пришла ему на помощь. — Можно вернуться позднее. С этой девушкой. Или без нее. Ты в любой момент покажешь всем этим деревьям, кто в доме хозяин».
Была еще одна мысль, но Воан не решался произнести ее даже голосом Лии.
— Нет. Я и красноволосая топаем к этому вашему Дубу Тьмы.
— Но я не хочу! — со стоном запротестовала Соня. — Мне нужно в больничку, господи!
— Ты закончишь то, что начала, смекаешь? Хоть знаешь такое слово? — проскрежетал Воан. — Ты готова была сдохнуть ради этого, помнишь? Встань. Второй раз повторять не буду.
Шустров помог девушке подняться, закинув ее руку себе на шею. Мила смотрела на Воана как на прокаженного.
— Что ты за человек, Воан? Ты вообще человек?
Воан оскалился. Кажется, он нащупал верные слова, которыми припорошит эти испуганные глаза и собственные грехи.
— Подумайте о каждом, кто сейчас там остался. Кому досаждает Тома. О тех, кто уже досадил ей, и теперь расплачивается за это. Это моя последняя речь. Больше ни слова. Потом я сойду с трибуны и всажу десять граммов свинца в металлической оболочке в любого, кто помешает мне. Лучше убирайтесь с глаз моих, если у вас в гардеробе висят только собственные шкуры.
Шустров и Мила переглянулись. Воану не понравилось это переглядывание. Как будто кумушки обменялись последними новостями. Впрочем, он тоже ввернул в речь то, что не следовало.
— Да, прости, Воан. — Мила тряхнула головой. — Ты прав. Надо было подумать о тех, кому еще можно помочь. Ты простишь нас?
Конечно же, он простил. Но думал Воан вовсе не о бедолагах, застрявших на территории «Дубового Иста».
Они молча шагали по влажной тропинке.
Ночной лес напоминал Воану долину темных папоротников. Дождь бормотал свою заунывную молитву, и здесь она звучала как нескончаемый барабанный стук, будто в бой шли крошечные сонные армии. Соня прихрамывала, опираясь на плечо Шустрова. Мила несла рюкзак девушки и бестолково шарила лучом света по сторонам. Воан смотрел только вперед. От его пиджака валил пар.
— Ты плохо на меня влияешь, Денис, — внезапно заявила Мила. — Я тоже начинаю бояться леса. Страшный, страшный черный лес.
Шустров прекратил оглядываться. За последнюю минуту он обернулся раз пять.
— Я не хочу, чтобы она оседлала мои мозги.
— Кто? Тома?
— Ее убивали из ревности и зависти, ведь так? Может, еще из-за чего-то, я не знаю. Но я не стану очередным безумцем. Я просто… ментально отрублюсь в нужный момент.
— Тогда я тоже оглохну и ослепну. Воан, а ты не боишься встретить Тому?
По мнению Воана, это был пустой разговор. Они просто сойдут с тропы. Вдобавок Тома никогда не займет место Лии. Не сумеет потеснить этот утес, к которому он прикован годами брака и любви. Возможно, в этом крылась причина его иммунитета.
— Нет, не боюсь. Соня, нам еще долго?
— Я не знаю. Ночью всё такое растянутое. — Соня чихнула и застонала, хватаясь за бедро. — Лучше соорудите мне носилки, пока я не грохнулась. Ну, пожалуйста.
Они уже обсуждали это и решили, что для носилок нет времени. Откровенно говоря, сам Воан не планировал никого тащить. Шустров попытался подхватить девушку, но поскользнулся и сел задницей в мокрую траву. Соня лишь чудом не упала. Она смотрела на лейтенанта с вялым раздражением.
Неожиданно луч фонаря Воана отразился в двух камешках.
Они парили на высоте полутора метров от земли, двигаясь по замысловатой траектории. Спустя мгновение Воан понял, что им навстречу пробирается Тома. Свет утопал в ее глазах и возвращался пугающим блеском. На девушке была школьная форма, но почему-то не хватало обуви и гольфов.
Воан встал на изготовку, как и полагается хорошему стрелку, который уверен в своих силах. Но не приплюсуют ли ему еще одну жертву? Он оглянулся. Шустров пытался подняться с колен. Мила тянула его вверх за локоть.
— Да прячьтесь же, господи! — прошипел Воан.
Он закрыл лицо внутренним сгибом локтя и вдавил себя в высокий кустарник.
Воан ожидал, что все бросятся врассыпную, прячась вдоль тропинки. Однако Мила втащила Соню к нему. Следом вполз Шустров, скользя ногами по земле. Воан заслонил линзу фонаря ладонью. То же самое сделали остальные, пряча свет в ковшиках рук.
Тома двигалась рассеянной походкой, как неисправная заводная кукла. Света грозового неба хватало, чтобы понять, что это она. Мрак, в котором иногда вспыхивали отголоски молний, не смущал и не пугал ее. Она вдруг остановилась и повернулась лицом к кустарнику, в котором пряталась группка Воана.
Воан медленно поднял револьвер, целясь девушке в подбородок. Соня тут же скривилась и зажмурилась, ожидая выстрела. Шустров и Мила, казалось, превратились в две испуганные статуи. Но Тома лишь состроила кустарнику рожицу, словно у нее в голове продолжалось утро, когда она стояла перед зеркалом, приводя себя в порядок после сна. Она побрела дальше по тропинке. Лесная тьма поглотила ее, оставив лишь блеск ее черных волос.
— Божечки-кошечки, эта девица совсем как я на первом курсе медицинского, — прошептала Мила.
Воан вопросительно посмотрел на нее.
— Ну, я тогда нихрена не понимала. — Мила освободила линзу фонарика.
Они выбрались на тропинку и продолжили путь. Воан опять пустил перед собой луч фонаря.
— Что мы там найдем, Соня? На что похож этот Quercus Tenebrae?
— Нет-нет, Воан, — встряла Мила. — Ты произносишь «кверкус», а правильно «куэркус». «Куэркус». Со вкусом. Или с желанием вкуса. Ой, прости, я тебя перебила. То есть не перебила, а не дала девочке ответить. Господи, я такая глупая. Не понимаю, что ты во мне нашел. Я много болтаю, когда нервничаю. К моему окну перед экзаменами даже слетались птицы. Курицы чертовы.
Некоторое время они шли молча, устало переставляя ноги.
— Дуб как дуб, — наконец сказала Соня. — С дуплом, в которое все забрасывали мусор. Но ничего не исполнялось, потому что это мусор, понимаете? Фантики, банки из-под пива. Кто-то даже презик зашвырнул. Использованный. Я не знаю, что там сейчас. Я больше не ходила туда. Меня колотит от одной только мысли об этом.
Больше Воан ничего не спрашивал. Значит, детишки бросали что-то в дупло, после чего произносили слова ритуала «Тливое Навоженье». И фокус-покус — вуаля! — что-то происходило. Или, точнее,
Воан осознал, что копается в своих потаенных мыслях.
Этот Дуб Тьмы явно что-то может. Но способен ли он возвращать из мертвых? Впрочем, тут у Воана уже был ответ. Он любил жену, и эта любовь не померкнет даже в смерти. Вдобавок никто не вернется прежним с той стороны. Воан видел здесь Лию, и она была лишь уродливым подменышем Лии настоящей.
Поэтому надо просить что-нибудь полегче. Скажем, найти убийцу Лии.
Голову Воана пронзила тупая боль. Он словно нащупал опухоль, скрывавшую за собой некое неприятное воспоминание. Он попытался осмыслить это, но добился лишь того, что головная боль усилилась.
Тут Воан сообразил, что слышит какое-то шуршание.
— Стойте. Где это?
Шустров показал куда-то вбок. Лицо лейтенанта, подсвеченное фонарем, побелело от напряжения. На Шустрова опиралась Соня.
— А нам обязательно туда тащиться? — расхныкалась она. — Мне вот не кажется это таким уж необходимым. Не кажется. — Она всхлипнула.
Воан попросил, чтобы его подождали.
Никто не согласился. Все цепочкой двинулись за ним. Ступать приходилось осторожно. Ноги то и дело подворачивались или цеплялись за корни, словно тьма изобрела какой-то новый вид почвы — неудобный и скользкий. Мила запнулась и чуть не упала, но вскинула руки, показывая, что всё в порядке.
Вскоре они замерли на пригорке, пытаясь понять, что же такое происходит внизу.
Воан осторожно повел луч фонаря в сторону шума.
Внизу бродили две «томы».
Они рылись в огромной куче пластиковых контейнеров, большая часть из которых была пуста. В одном из контейнеров гремели смартфоны и наручные часы. Сами «томы» напоминали жертв какого-то ночного клуба. Одна, совершенно нагая, с животным упрямством перетряхивала опустевшие емкости. На бедрах второй покачивалась клетчатая школьная юбка.
Тома в юбке не меньше пяти раз заглянула в пустой контейнер. То же проделала и ее копия. Они искали что-то и не могли понять, почему этого нет.
Повинуясь смутной догадке, Воан посветил на одну из девушек. Луч света выхватил белое бедро, лобок с черными волосами, осветил влажные живот и груди. Наконец озарил ничего не выражающее лицо. Тома не отреагировала на это.
— Да они же бестолковые как жуки, — выдохнул Шустров.
По крайней мере, это объясняло тайну массовых покупок. Теперь Воан понимал это.
— Это Томин склад, куда она приносила всё, что приобретала. Часы. Телефоны. Одежду. Здесь всё то, что не вмещалось в комнату.
— Но почему здесь? — шепотом спросила Мила. — Почему не где-нибудь на территории?
— Потому что это близко к дубу. Quercus Tenebrae.
— Да, Дуб Тьмы.
Они вернулись на тропу. «Томы» и не заметили, что у них были гости.
Они шагали по тропинке еще минут десять, прежде чем Соня сказала:
— Пришли. Сейчас начнется.
Это встревожило Милу, а Шустрова вынудило сглотнуть, как при больном горле. Воан же подумал, что такая формулировка заставит нервничать и довольного слона. Лучи фонарей липли к деревьям и кустам, будто переползающие лишаи. И вдруг они пропали, провалились во тьму, но вскоре вернулись по траве к своим хозяевам.
Они вышли на площадку, в центре которой высился дуб.
— Quercus Tenebrae, — вырвалось у Милы. — Извините, но это штуковина так похожа на слова о ней!
Воан мысленно согласился.
Глядя на это дерево, в голову лезли всякие неприятные мысли. О жертвоприношениях и капищах, о танцующих женщинах с окровавленными ртами. Это был действительно дуб. Огромный, мать его, дуб. Дубище, воткнутый посреди широкого участка, выложенного гранитной брусчаткой. Понадобилось бы как минимум двое мужчин, чтобы обхватить его. Ствол был венистым, с мощной корой, напоминавшей кожу старой рептилии.
Воан поднял голову. Крона дуба, будто черный зонт, закрывала всю площадку. Под этим покачивавшимся куполом дождь почти не ощущался. И никаких железных колючек, о которых упоминалось в «Архивных материалах по локальному фольклору».
— А ведь я здесь не бывала. — Мила оглядывалась, напоминая человека, потерявшего кошелек перед кассой. — Воан, я ни разу здесь не была! Разве ж так можно? Работать, работать, а потом умереть, так и не посетив весь этот ужас!
— Не беспокойся, Мила, я тоже здесь впервые. Как и лейтенант. Так ведь, лейтеха?
Шустрова сотрясала крупная дрожь. Это место пугало его.
— Да, Воан Меркулович, так точно.
Они сделали несколько шагов, и вдруг Соня остановилась.
— Эм… Я этого не помню.
— Чего? — уточнил Воан.
— Этого. Греб вашу мать, вот этого!
Все посмотрели туда, куда указывала девушка.
Дуб опоясывала свободная зона чернозема. Эдакое широкое кольцо радиусом метра четыре. У основания дуба, под корнями, зиял провал, похожий на бездонный обугленный рот.
Воан подошел ближе и посветил туда.
Луч фонаря озарил небольшую арку из корней и скользнул вглубь. На свету вспыхнули валики земли, формировавшие миниатюрный склон. Но склон, ведущий куда? Воан присел, осматривая дыру. Дуб словно приподнялся в этом месте. Из дыры разило сыростью и каким-то обескровленным белым мясом. Образ был до того сильным, что Воан ощутил тошноту.
— Ты уверена, что этого раньше не было?
— Да, блин! То есть что-такое было, но… но не так! Я че, по-твоему, сумасшедшая? Я че, по-твоему, греб твою мать, рехнулась, да?
— То есть дерево п-привстало? — Шустров обхватил себя руками и переместил их к животу. — И что это означает? Это же что-то означает, ага?
Ему никто не ответил. Все заглядывали в нору, уходившую в какие-то мрачные дебри под дубом. Паузу нарушила Мила. Она тонко вскрикнула и вдруг замахала руками.
— Я туда не полезу. О нет-нет, нетушки, туда никто не полезет, ясно? Не знаю, что вы тут задумали, но я в эту дыру не сунусь. Воан! Воан, скажи нам, что мы туда не полезем!
Воан посмотрел на перепуганную Соню:
— Это и есть то самое дупло?
— А что, так похоже? Нет, дупло с другой стороны. Обойди, если не влом. — Она странно покосилась на остальных. — Хватит смелости? Меня вот ноги не слушаются. Кажись, я обмочилась от ужаса.
На лице Милы отразилась озабоченность.
— Это кровь. Рана серьезная, присядь. Я перетяну потуже.
— Отсоси, медичка. — Соня оттолкнула ее руку. — Давайте уже закончим с этим.
Именно этого Воан и хотел.
Не забывая об осторожности, он двинулся вдоль ствола. Но перед этим опустил рюкзак на брусчатку, чтобы тот не мешал, и теперь наслаждался свободой в плечах. Шустров последовал за ним, ступая шаг в шаг, как будто здесь повсюду были расставлены капканы. Соня ковыляла с помощью Милы.
Воан смирился с мыслью, что им, скорее всего, придется рыться в мусоре. Они же хотят найти то самое
Луч фонаря нащупал край, за которым плоть дуба обрывалась.
Неожиданно Воан всё понял. Еще до того, как заглянул в дупло.
Дупло представляло собой широкое овальное отверстие и в целом не отличалось от любых других дупел, которые можно сыскать в миллионах других деревьев. Лишь одно обстоятельство выделяло его.
Внутри лежало обнаженное тело черноволосой девушки.
— Божечки-кошечки! — Мила поднесла кулачки ко рту, словно собираясь укусить их. — Так вот как это происходит! Ну, труп в естественной среде. Но ведь это неестественно, так? Разве это вообще может быть естественно? Это… это еще один «экземпляр», да?
Воан покачал головой:
— Нет. Боюсь, это и есть Тома Куколь. Та, с которой всё началось. А заодно перед нами ответ на главный вопрос: а куда, собственно, подевалась сама Тома.
— Так это что, оригинал? — Шустров пустил отрыжку в плотно сомкнутые губы. Его опять мутило. — Ну, это как в фантастике про клонов? Что-то около того, верно?
Воан повернулся к Соне. Девушка смотрела на мертвую подругу ничего не выражающим взглядом. Внутренняя пустота вернулась в ее глаза.
— Ты знала, я прав? Знала, что она здесь, не так ли? Поэтому расправилась с тем существом в спортзале? Тома и есть то самое
Соня пожала плечиками:
— А разве запрещено догадываться и молчать?
— Я думаю, ты была здесь, но не справилась с… давлением этого места.
— Боже, — выдохнула Мила. Больше она ничего не добавила.
Они смотрели на Тому Куколь. На девушку, чье сердце разбили, но так и не склеили.
Дупло было довольно вместительным. Как раз чтобы внутрь забрался взрослый человек. Как понимал Воан, именно так Тома и поступила. Она в отчаянии предложила Дубу Тьмы себя — единственную ценность, доступную ей. Тело, которое больше не хотел нужный ей мужчина. Сейчас Тома выглядела как заплутавшая в лесу девочка, спавшая беспробудным сном и укрывшаяся собственными волосами.
— Гм. Непохоже, что она здесь давно, — заметила Мила, недоверчиво щурясь. — И вообще, я не вижу навскидку каких-либо причин смерти. — Ее глаза округлились. — О господи, а если она до сих пор жива?
Шустров отшатнулся и замахал рукой, как если бы ему под нос сунули тошнотворный деликатес вроде обезьяньих мозгов. Мила потянула руку в дупло, но Воан остановил ее.
— Нет, погоди. Я сам.
Он коснулся Томы. К собственному удивлению, заботливо погладил холодное плечо девушки. Как будто хотел подбодрить ее и извиниться за весь мир. Пощупал шею. Ничего. Пульса нет.
— Лейтенант, где ты там? Ты бы хоть таблетки от укачивания таскал, я не знаю. Помоги мне, чтоб тебя.
— Я, кажется, нашел ее одежду, Воан Меркулович.
Воан и девушки повернулись к полицейскому.
Борясь со спазмами желудка, Шустров отошел к кустарнику. Там он обнаружил в переплетении ветвей одежду в пластиковом пакете на застежке. Пластик от времени выцвел, став серо-голубым, и потрескался в нескольких местах. Воан не стал открывать пакет. Это всё равно не объяснило бы происходящее лучше, чем дупло.
— Похоже, она рассчитывала вернуться. А здесь разве не убирают?
— Убирают, — слабым голосом отозвалась Соня. — А как ты будешь убирать, если Тома приказывает тебе этого не делать? Или вообще приказывает и носа не совать в эти дебри?
— И на эту одежду не позарились ее копии.
— Это что-то значит? — спросил Шустров.
— Пока не знаю, лейтенант. Возможно, они понимали, что это не для них.
— А вас не интересует, как именно она
Все замерли, оцепенев от одной только мысли о том, как это происходит.
Наконец Воан сказал:
— Давайте достанем ее. Есть дела поважнее этого ребуса.
Они опять сгрудились у дупла. Мила и Соня держали фонари, высвечивая бледную кожу и черные волосы. Воан и Шустров сунулись в дупло, будто акушеры, принимающие роды у огромного закоченевшего существа. Шустров скривился.
— Хоть обмочись, но сделай свою работу, сынок, — безжалостно сказал Воан.
— Вы ведь обещали не называть меня так!
— Очнись уже, лейтенант. Ты разве не видишь, к чему приводят всякие обещания?
Они потянули девушку на себя.
Раздался неприятный чмокающий звук. В недрах дуба что-то застонало. Сама Тома не сдвинулась с места. Только ее левая рука, за которую держался Воан, подалась к лучам фонарей.
— Что это сейчас было?.. Вы ведь слышали? — Мила напряженно прислушивалась. — О боже мой, нет. Нет-нет-нет! Я этого не вынесу. Только не так. Только не так!
Она отвернулась от дупла, забрав с собой часть света, и бросилась к норе. Там Мила попятилась, издавая глухое мычание. Ее свободная рука вскинулась к лицу. Воан тоже услышал
Из чудовищной норы, из этого зева тьмы, выкарабкивалась Тома.
Ее бледные пальцы взбирались по неровностям. Плечики содрогались в спазмах. Лицо ничего не отражало, кроме тупого усердия. Казалось, дуб выталкивал ее из себя. Воан поднял глаза. Дуб тяжело дышал, словно роженица в потугах. Под корой перекатывались жилы, образовывавшие венистый узор.
Подбежали остальные. Соня взвизгнула. Шустров выхватил пистолет, а потом лейтенанта качнуло вперед, и он вытошнил себе на ботинки.
Тома легла голой грудью на землю, и все невольно отступили.
Черноволосая девушка наконец выбралась из норы и распрямилась. Ее длинные ноги дрожали, как у только что родившегося теленка. Черные, вываренные во мраке глаза окинули пространство вокруг себя. Задержались на Соне. После этого Тома сделала в ее сторону нетвердый шаг.
— Иди-ка сюда, подружка. — Мила притянула оцепеневшую Соню к себе.
Взгляд Томы словно повис в воздухе.
Она по-прежнему смотрела туда, где только что стояла Соня. На лице Томы промелькнуло что-то вроде удивления. В полнейшем молчании она двинулась к краю площадки. Лучи фонарей подсвечивали ее белые бедра и ягодицы. Черноволосая девушка напоминала персонажа какого-то эротического кошмара.
— Что нам делать, Воан? — пискнула Мила, закрывая руками Соню. — Я сейчас задохнусь от ужаса!
Воан был шокирован не меньше остальных.
— Она нам не нужна, вот пусть и уходит.
Тома подбрела к темному нагромождению кустов, что росли правее тропинки, и сунулась в них. Пошарила там руками и вынула пустой пластиковый контейнер. Такие же контейнеры Воан и остальные видели по пути сюда. Не найдя ничего интересного, Тома выронила контейнер и шатающейся походкой заскользила по тропинке.
Мила и Соня стояли в обнимку, будто две сестры. Воан видел, что Соне стало хуже. По бедру девушки тонкой струйкой бежала кровь. Времени в обрез, если они хотят вернуться в том же составе. Шустров изучал дуб — с тем отвращением в глазах, которое можно наблюдать у мужчин, присутствовавших на родах жены.
— Эй, эй! — Воан помахал револьвером, привлекая их внимание. — Чего замерли? Изгоним всё это дерьмо. Взялись!
И они взялись.
Мила помогала Соне доставать вещи из ее рюкзачка. Справедливости ради стоит отметить, что рюкзак тащила сюда Мила. Но она и понятия не имела, что внутри.
К мешочку с гвоздями добавился плотный пакет с чем-то сыпучим. Белые кристаллики напоминали по виду соль. Ну, конечно же, соль, что же еще? Это ведь полный комплект ритуального убийства из спортзала. Под луч фонаря легли: зеркало в черной раме, уродливые свечи, обвалочный нож и молоток. Последними Мила достала упаковку мелков «Радуга» и кухонную терку.
— Это всё? — спросила Мила. Больше всего ее смутила терка.
— Еще нужна кровь, но с этим проблем не будет, ага? — Соня надсадно дышала. — Могу я тебе попросить? Ниче, что я на «ты», добрая ты наша лечилка?
— Лишь бы в сестры не набивалась.
— Да боже ты мой, а что насчет просьбы?
— Да, конечно, проси. О чем угодно. Только не проси есть устриц. Я их ненавижу. Это уже, знаешь ли, не что угодно. Ладно, проси меня о чем угодно, кроме поедания устриц.
Соня какое-то время смотрела на нее. Потом вздохнула.
— Натри немного коры. Я потратила последнюю в спортзале. А потом начерти круг. Я скажу какой.
— А почему в спортзале круг был нацарапан?
— Потому что я недолюбливаю Кренника.
— Любым мелком?
— Любым. Но лучше розовым. Че терять-то? Мы же девочки.
Они улыбнулись друг другу.
Мила взяла терку и мешочек с одинокой бугристой чешуйкой на дне. С опаской подошла к дубу, держась подальше от норы. С другой стороны переговаривались Воан и молодой полицейский. Они вынимали тело из дупла, и Мила не хотела им мешать. Чем быстрее они всё сделают, тем быстрее вернутся домой.
Под возращением домой Мила подразумевала свою квартирку в Шатуре, где ее ждала чистая и теплая постель. Она прислонила терку к дубу, подставив ниже мешочек. Едва Мила сделала первое движение, как дуб вздрогнул. Будто дернулась огромная щека, сгоняющая муху.
Но разве Мила была мухой?
— Греб твою мать, что это было? — воскликнула она.
Соня ничего не заметила. В эти самые секунды она расставляла черные свечи и зеркало, что-то вымеряя между ними. Мила посмотрела на крону дуба. Довольно плотная. Есть шанс, что свечи не погаснут.
Натерев коры, Мила вернулась.
— Так, всё готово. Что дальше?
— Теперь мелок. Розовый, помнишь? Надо взять свечи в круг, чтобы они как бы оказались в невидимом треугольнике. По линиям круга просыпь соль и гвозди, а в центр — кору. Вот ее швыряй как угодно.
— О, ясно. Никогда не занималась таким.
Соня с недоверием взглянула на нее:
— Ты че, никогда молодой не была?
— Я выпивала и трахалась. Меня это вполне устраивало.
Подведя таким образом итог своей жизни, Мила начертила круг. Свечи стояли строго в умозрительном треугольнике, вписанном в окружность. Соль и гвозди не отняли много времени. Раскидать кору вообще не составило труда.
— Ну всё. Что-то еще?
— Нет. Ждем Тому.
Соня уселась за пределами круга. С потрясением в глазах уставилась на темневший провал, из которого выбрался один из «экземпляров». Мила тоже вышла из круга.
— А почему мы здесь?
— Что? В смысле? — Соня с неохотой посмотрела на Милу. — Какой-то тупой вопрос. Типично взрослый.
— Не старь меня раньше времени. Как мы вообще сюда добрались? Почему Тома нас пропустила?
Соня закрыла глаза, не желая ни слушать, ни отвечать.
— Что ты хочешь сказать?
— Тома мстит своим обидчикам, а ты ведь прикончила парочку. Она явно хотела, чтобы мы дошли сюда, — напирала Мила. — Вероятно, этого хочет
— Вот ты сама и ответила. А мне плевать.
— Разве что Воану что-то нужно…
Один глаз Сони приоткрылся.
— Он пугает меня. Сумасшедший какой-то. — Глаз опять закрылся. — Дай мне пару минут. Я ужасно хочу спать.
Мила решительно шагнула к ней и с силой сжала мочки ее ушей ногтями.
— Ты че, с ума сошла, крыса? — взвизгнула Соня.
— Будешь спать — умрешь.
— И че плохого-то? Отвали. Мне нужен сон.
У дупла что-то громко сказал Воан. Похоже, они тоже вот-вот закончат.
Воан внимательно смотрел на Тому.
Теперь девушка напоминала ему испуганного зверька, вжавшегося в единственное доступное ему место, чтобы спастись. На деле же всё получилось ровно наоборот. Лучи фонарей заполняли дупло, насыщая его светом. Недолго думая, Воан положил свой фонарь у края убежища.
— Я не полезу туда, Воан! — тут же заявил Шустров. Он испуганно глотал воздух. — А если это… ну, это… случится и со мной?
— Ничего тебе не будет, лейтенант, угомонись. Пристрой свой долбанный фонарик так, чтобы он давал свет и не слепил. Раз-два, потянем рыбку. Или репку.
Шустров энергично закивал, чуть не лишившись полицейского кепи.
Теперь уже два фонаря освещали крошечную сцену, на которой когда-то искал спасения «зверек», а в итоге влип, вмазался как муха в клейкую ленту. Шустров взял девушку за руку. Воан обхватил лодыжку. Ее плоть была холодной, пропитанной сыростью ночного ветра.
— Давай, лейтенант. Раз-два — взяли.
Они потянули — но девушка осталась на месте.
Ее нога и рука двигались спокойно, без признаков окоченения. Однако тело по какой-то причине противилось попыткам переместить его.
— Секунду, лейтенант. Я гляну, что там.
Воан сдвинул черные волосы девушки, чтобы лучше видеть. Ему открылось бледное, слегка удивленное лицо. Полуприкрытые глаза Томы были пугающе ясными. Воан ощутил, как дупло давит его, психологически вминает в себя, порождая поток опасных мыслей.
Он сунулся еще дальше и наконец увидел причину.
Дуб присосался к Томе. Каким-то образом его внутренняя полость вросла в нее. Нечто подобное вышло и с тем кустарником — тисом ягодным. Там растение прошло девушку насквозь, видимо, посчитав ее незначительным и питательным препятствием. Но здесь дуб сделал что-то иное.
Воану пришлось высунуться. Он размял шею и достал финку. Сегодня она уже послужила садовым инструментом, послужит и еще раз.
— Только не останьтесь там, Воан Меркулович!
— Мудрость из тебя так и брызжет, да, лейтенант? Просто Воан, сынок. Или Иван, если закипает мозг.
— Только если вы не будете звать меня сынком.
— Не борзей. Я лишь компенсирую титьку наставника, к которой ты привык. Соберись. Я режу — ты тянешь.
Воан перекинулся через край дупла.
Теперь он хорошо видел эти штуковины, что впились в Тому. Они напоминали темные блестящие вены — какой-то извращенный биологический способ соединения тканей. А возможно, это были просто вкусовые сосочки, принадлежавшие опасному и чудовищному дереву. Quercus Tenebrae, дамы и господа.
С этими мыслями Воан перерезал первую «вену».
Дуб содрогнулся в конвульсии, вызвав в разуме Воана образ колоссального пениса, готовившегося к атаке. Воан быстро выскочил наружу, окидывая дерево ошарашенным взглядом. Он услышал, как выругалась Мила.
— Вы там что, режете ее по живому? — спросил Шустров, косясь на нож.
Воан тоже посмотрел на финку. Лезвие покрывала грязно-оранжевая субстанция.
— Там нет ничего живого, — рассеянно отозвался он.
Он окинул взглядом дуб, потом посмотрел на часы. Секундная стрелка застыла ровно на двенадцати. Дребезжала там, как парализованный рыбий хвостик. При взгляде на нее Воан оцепенел на пару мгновений. Он вдруг ощутил тяжесть вещей, что подарила ему Лия.
Наконец Воан встрепенулся:
— Тяни, лейтенант. Хера ли ты рот раззявил?
Шустров вздрогнул и вцепился в тело.
Воан выбросил всё из головы. Надо просто рассекать и добывать. Эта добыча будет в итоге принадлежать кладбищу, но и ее должен кто-то принести. Пришлось перерезать около десяти таких «вен». Воан опасался, что они найдутся и снизу, но ягодицы и бедра Томы не пострадали. Он потянул девушку на себя, и она повалилась в его объятия.
Голова Томы выкатилась из дупла и улеглась в руки Шустрова. Глаза вспыхнули в лучах фонариков. Шустров не отрывался от лица, отражавшего какую-то затаенную обиду и намек на слабое удивление.
— Я тут кое-что понял, — задумчиво сказал он.
— Что в полиции тебе не место? — предположил Воан.
— Да нет. Я ничего не почувствовал, когда смотрел на Тому. Ну, на ту, что выползла из-под дерева, будто змея.
— Тебя вывернуло наизнанку.
— И сейчас я тоже ничего не чувствую.
Воан понимал, куда клонит лейтенант.
На их группу не повлияла ни одна из «том» в лесу. Вероятно, это было связано с тем, что они недостаточно пробудились. Тома из дупла не причинила им вреда лишь по одной причине. Она была самой обыкновенной. Просто девушка, которую обманули не какие-то там бродяги, а она сама.
— Давай уже покончим с этим, — выдохнул Воан.
Они без труда извлекли тело.
Шустров со скорбной миной осветил его фонариком. Воан заглянул в дупло. «Вены» обмякли, сочась странного вида сукровицей. В остальном дупло было чистым. Видимо, Тома убрала весь мусор, прежде чем лезть внутрь.
«Херушки, я сюда ни ногой, — думал Воан, осматривая эту жуткую полость в дереве. — Лия бы этого не хотела. А чего хочу я?»
Он сунул руку в карман сырого пиджака и достал фотографию жены. Лия улыбалась. Она всегда улыбалась. Даже после смерти и когда приходила к нему в кошмарах.
— Это самое дорогое, что у меня есть, — прошептал Воан, оглядывая дуб. — Подавись, сука.
Он сунул руку в дупло и оставил там фотографию. Немного подумав, подобрал ее и приложил к сочащейся «вене», как будто сделал первый взнос для будущего фотоколлажа. Снимок прилип. Шустров попытался что-то сказать, но осекся. Телефон Воана вдруг подал признаки жизни. Опять играла Gymnopédie No. 1.
Звонила Лия.
Чувствуя иссушающий жар в груди, Воан приложил смартфон к уху.
— Да, алло.
— Исполненное не исполнить дважды. — Голос Лии был сухим, похожим на трескающийся уголь. — Исполненное не исполнить дважды.
— Кто убил ее? — Воан хрипел, сдирая слезы со щек. — Кто, греб твою мать, убил ее?!
— …дважды не исполнить… — Голос Лии угасал.
— Нет, нет! Отвечай мне! Ответь сейчас же! Сука! Сука!
Вне себя от ярости, Воан сжал смартфон в руке. Экран треснул и погас.
Воан принялся лихорадочно думать. Раз получилось у Томы Куколь, то получится и у него. Но что означает «исполненное не исполнить дважды»? Что не исполнить дважды, если он еще ни о чем не просил?
Внезапно он укрепился в мысли, что под
— Кто угодно, — произнес Воан не своим голосом.
Он повернулся к лейтенанту.
Шустров выхватил пистолет, сунув под него для удобства фонарик.
— О чем вы сейчас подумали, Воан Меркулович? — Лейтенант смотрел встревоженным, загнанным взглядом.
— Просто Воан.
— О чем?! — крикнул Шустров. Его трясло. — Я не идиот! Тут исполняют желания! И я мельком слышал вашу историю! Что вы свихнувшийся псих, который готов на что угодно! Это так, вы — псих?
Приказав собственному лицу смягчиться, Воан ответил:
— Я еще не настолько дошел до ручки, ясно тебе? А теперь убери оружие, пока я не вправил тебе мозги. Убери-убери, а то еще глаз себе пороховым выхлопом выжжешь.
Наверное, лейтенанта стоило вырубить. Но в таком случае Воан мог сделать нечто такое, о чем впоследствии пожалел бы. К счастью, проблему решил сам Шустров. Он с неохотой убрал пистолет в кобуру. На Воана он смотрел с подозрением.
— Пора бы уже закончить с этим, — пробормотал Воан.
Они подняли тело и понесли его к остальным.
Но перед этим Воан забрал фотографию Лии.
Ноги Томы пришлось обхватить левой рукой. В правой Воан держал фонарь. Шустров тащил девушку за подмышки. Компактный фонарик снаряжения патрульно-постовой службы был зажат в зубах, придавая его лицу выражение глупого удивления.
Мила и Соня встретили их встревоженными взглядами.
— Что там у вас за крики? — нахмурилась Мила. — Вы чего-то не поделили? Разве можно что-то не поделить в темном лесу, ночью, у трупа?.. Кажется, я схожу с ума. — Она осеклась, уставившись на Тому. — Она совсем другая! Ну, то есть она — это она. Но она другая!.. Кто-нибудь понимает, о чем я?
Соня устало кивнула:
— Такой Тома была раньше. Всегда.
Воан и Шустров опустили Тому в круг. Некоторое время все молчаливо смотрели на мертвую девушку. Такую жалкую и проклятую любовью.
— Что дальше, Соня? — спросил Воан. — Нужны мальчики-хористы, чтобы произнести ту напечатанную дрянь?
— Да. То есть нет. — Соня качнулась, сжимая в руке нож. — Я всё сделаю сама. Только зажгите кто-нибудь свечи.
Шустров подставил ладонь, ловя капли:
— А не затушит, как думаете?
Задрав головы, они посмотрели на дубовую крону.
Тут небо породило свет. Дождь поймало в стробоскопической оранжевой вспышке. Воан увидел сотни капель, застывших в воздухе. А потом обрушилась тьма и прокатился раскат грома. Воан взял зажигалку, которая лежала среди вещей из рюкзака Сони, и кинул ее Шустрову. Из своих туристских пожитков вытряхнул спички.
— Зажги какую-нибудь свечу, лейтенант, а потом брось зажигалку доктору. — Воан подошел к свече, которая стояла напротив дуба. — Я буду здесь. Оставайтесь на местах и следите, чтобы свечи не потухли.
— Только не заходите в круг. — Голос Сони слабел, но глаза источали лихорадочный блеск. — Я не знаю, что будет, но лучше не вваливайтесь сюда. А когда я попрошу, дайте мне одну из свечей.
— Я могу это сделать, — предложил Воан, обращаясь к девушке. — Могу занять твое место.
Соня молчала, собираясь, видимо, с мыслями.
— Мы оскверним тело, да? — жалобно уточнил Шустров.
— Да, сынок, именно этим мы и займемся, — огрызнулся Воан. — Натри лучше свою пуговицу до блеска и возьми себя в руки.
— Я ее выкинул. Она мне больше не нужна.
— Пуговицу?.. — Мила попыталась это осмыслить. — Нет, я даже гадать не буду, что это.
Постанывая, Соня на четвереньках перебралась в круг. До этого она сидела на заднице, вытянув раненую ногу перед собой. Без тени смущения взобралась на Тому, будто наездница.
— Пожалуйста, оставьте меня и Тому в покое. Это ведь моя подруга. Я займусь этим, так что сосите.
Свечи к этому моменту уже горели. Соня провела рукой по ране. Поморщилась, задев проволоку от шпильки, скрученную в стальные рожки на бедре. В руке осталось достаточно крови. Соня обмазала ею лезвие ножа. Сделав глубокий вдох, произнесла первые слова «Черноборения».
Нож в ее руках пробил грудь Томы.
Шустров отвернулся. Он сидел на корточках у свечи и теперь, видимо, решил, что смотреть на лес куда приятнее, чем глазеть на то, что происходит у дуба. Впрочем, фонарик он держал так, чтобы его луч попадал в круг.
За происходящим следили только Мила и сам Воан.
Воану пришли на ум все эти дикарские пляски. Мужчины и женщины топчут босыми ногами землю. Их лица, перекошенные и злобные, обращены к тьме. Он вдруг понял, что участвует в чем-то языческом, запрещенном — но не законом, а Богом.
У дуба раздался какой-то шум. Воан оглянулся и едва не вскрикнул.
На него смотрела Лия.
В ее темных глазах отражался огонь свечей. Сокрытая полумраком, она пыталась выбраться из норы. Ей приходилось работать локтями и всем телом. В ковше из рук она держала хныкавший сверток. Что-то барахталось в этом тряпье, издавая тоненькое, крысиное попискивание. Из пеленки вывалился скользкий хвостик.
Воан развернулся к дубу всем телом.
Он с остановившимся сердцем смотрел на чертов Quercus Tenebrae, из которого выползала его мертвая жена. Она словно нарождалась там — темнее тьмы и слаще патоки, безумная и притягательная, со скромным даром в руках.
Воан направил туда луч фонаря, и образ пропал. Тьма рассеялась.
Нора напоминала распахнутый рот темно-гранатового цвета. Или раскрытую, лихорадочную пульсировавшую вагину. Теперь Воан ясно видел это. В этой пустоте что-то шевелилось, протягивало руку навстречу свету.
Рука принадлежала черноволосой девушке. Наружу лезла еще одна «тома».
— Свечу! — потребовала Соня. — Давайте сюда гребучую свечу!
Ее подал Воан. Он был счастлив отвернуться от треклятой норы.
Соня взяла свечу и наклонила ее. Мутный воск капал на светло-серую пленку оголенного сердца. Едва кровавого. Отверстие было небольшим и относительно чистым,
Тело Томы содрогнулось. Пальцы с хрустом сжались, будто лапки умирающего паука.
— Что происходит? — прошептала Мила. — Она ведь шевельнулась, точно говорю вам. Вашу мать, она че, жива?
Мила бросилась в круг.
Тома выгибалась. Мертвая плоть исторгала из себя
Воан уже видел это вещество — когда «отсоединял» Тому от дуба.
— Помоги ей, лейтеха!
— Да кому, господи? — в отчаянии отозвался Шустров. Он тоже ступил в круг.
«Справедливый вопрос, лейтенант, — мысленно согласился Воан. — Но решать придется самому».
Он кинулся к своему рюкзаку. Извлек пучок стальных колышков для палатки и кемпинговый молоток. Они звонко задребезжали, когда Воан притащил их к месту ритуала. У «экземпляра» из спортзала в локтях торчали гвозди. Вероятно, и здесь стоило сделать нечто подобное.
— Держи ее левую руку, лейтенант!
Шустров с выпученными от ужаса глазами подчинился.
Мила осматривала мертвую девушку.
Воан упер колышек в ладонь Томы и ударил молотком по навершию. Кто сказал, что это обязательно должны быть локти? Колышек пробил кисть и ушел в землю, расколов брусчатку. Воан еще раз взмахнул молотком и оценил результат. Стальная петля, вжавшаяся в ладонь, готова была принять штормовую оттяжку любой палатки.
— Что ты творишь, Воан?! — Мила смотрела с благоговейным ужасом. — А вдруг она живая?!
— А ты уверена?! Ты так, черт возьми, уверена?!
Он прибил вторую руку Томы и перебрался к ногам.
Соня повторяла слова ритуала. Она откинула свечу и взяла зеркальце, ловя взглядом какое-то отражение.
— Вот и славно, мои дорогие, действуем по плану, — прошептал Воан.
Тома сучила ногами, и Шустров вцепился в них. Он замер в положении, которое понял бы любой гинеколог. Непонятная субстанция покидала тело и
Воан вбил третий стальной колышек, фиксируя ступню. Правая нога Томы замерла в полусогнутом положении. Когда он закончил со второй ногой, раздался голос Милы:
— Я могу получить твою дубинку, Денис?
Она смотрела в сторону тропинки. Воан обернулся и направил туда луч фонаря.
От тропинки, покидая густую тьму, брели «томы».
Спотыкаясь и шатаясь, они направлялись к дубу. Шли отдельно друг от друга, как восставшие мертвецы из какого-нибудь фильма ужасов. В лучах фонарей мелькали крупные капли, сыпавшиеся с ветвей. Капли напоминали гнилостно-золотые зерна. Сверкнула молния, и «томы» вспыхнули, отражая телами небесный огонь.
— О господи. О господи. — У Шустрова дрожали губы. Он зажмурился, когда грохот расколол небо. — Воан, а что теперь?
Воан оглянулся. Соня слезла с Томы и теперь сидела рядом, уткнувшись в сгибы локтей, пристроенных на коленях. Соня что-то бормотала, как в трансе. Тома вздрагивала, извергая из себя странную субстанцию. Вернее, вздрагивало то, что осталось от этой девушки.
Происходящее не пугало Воана. Так всё и должно было случиться.
— Отдай Миле дубинку, Денис. И приготовься.
Он еще раз посмотрел на Соню. Похоже, они должны выиграть ей время.
Соню раскачивало. Она покрепче обхватила колени, посмотрела на нож. Обыкновенный обвалочный нож, стащенный с кухни «Дубового Иста». Рана на бедре почти не ощущалась. Соня считала это хорошим признаком.
— Что дал — бери назад! Кровью данное — кровью верни! — Соня уже охрипла, повторяя одно и то же. — Что дал — бери назад! Кровью данное — кровью верни! Верни, сука, верни!
Она вдруг поняла, что в этих словах заключен сокровенный смысл. Ими можно было объяснить буквально всё, вплоть до движения планет. Но ей не нужно ничего втолковывать этим летящим в пустоте каменюкам. Надо лишь достучаться до дерева.
— Их обезвреживать или поражать? — зазвенел голос молодого лейтенанта. — Что мне делать, Воан Меркулович?
Соня повернула голову.
Полицейский целился в одну из «том». Их плечи и груди лоснились от дождя. Самой первой шагала та, что раздобыла себе клетчатую школьную юбку. Они напоминали девчачью команду, которую неожиданно выгнали из раздевалки. Вскинув револьвер, Воан задумался. Фонарь он держал у бедра, словно собираясь открыть беглый световой огонь. Мила, их врачиха, сжимала в руках полицейскую дубинку.
— Стреляй, только если не останется выбора, лейтенант! — наконец крикнул Воан. — Ну сам подумай, как ты это объяснишь? Считай их животными! Вот статья, которую тебе пришьют: жестокое обращение с животными! Ты жесток с животными, лейтенант? Отвечай!
— Никак нет, Воан Меркулович! Я не жестокий человек!
— Тогда жди, покуда их зубы не вонзятся тебе в глотку!
Воан выстрелил, направляя оружие вверх.
Ярко полыхнуло, когда револьвер уподобился грому. «Томы» замерли, явно пытаясь распознать непонятную угрозу. Вероятно, сейчас они были не опаснее мошек на крыльце.
Но какую опасность они представляли для самой Сони?
— Только не осуждайте меня! — выкрикнула Мила, нанося удар.
Пошатнувшись, «тома» в юбке растянулась в грязи.
— Что дал — бери назад! Кровью данное — кровью верни! — Соня разрыдалась. Говенный ритуал не сработал. — Да что с этим не так? Что дал — бери назад! За-абери это дерьмо! Забирай!
Она осеклась, услышав знакомый голос.
Ей улыбалась Тома. Она выглядывала из-под дуба, с комфортом устроившись на земле и корнях, будто на подушках.
— Сонечка, господи. Бедная. Ну, иди сюда, мы спрячемся от них.
Соня с изумлением посмотрела на ее руку. Конечность тянулась из норы и была длиннее обычной. Соня подумала, что этим скрюченным пальцам не хватает кружки какао. Тома всегда делала какао, когда в жизни Сони что-то шло кувырком.
— Какая же ты дуреха, Сонь. — Тома хихикнула. Ее улыбка была веселой и дружелюбной. — Я вот построила внизу нашу комнатку. Там всё как в общаге, только без этих надоед. И чайничек уже закипел.
— Че, правда?
— Ну конечно, глупенькая. Иди сама посмотри.
Пальцы белой руки призывно сжались и распрямились.
Соня на четвереньках двинулась к норе, размазав коленом меловой контур круга. Остановилась в нерешительности. Тома была совсем рядом. Такая же удивленная жизнью и несовершенная, как и прежде. Тома улыбнулась, и Соня увидела рот, полный жемчужных зубов. Которых, пожалуй, было чересчур много.
— Ты не врешь? — Соня протянула руку навстречу.
— Я тебе никогда не врала. — Улыбка Томы стала еще шире. Щеки сморщились, когда уголки губ поползли еще дальше. — Думаешь, я забыла, как ты обошлась со мной в спортзале, сучка?
Их руки сцепились.
Соня завизжала, когда ее потащили в нору.
Эти существа не спешили.
Воан еще раз выстрелил в воздух. В плане оружия больше всех повезло Миле. Она спокойно отталкивала «том» дубинкой. Ее каштановые волосы облепили лоб, закрыв татуировку. Шустров убрал пистолет. Когда к лейтенанту приближались, он делал шаг навстречу и проводил подножку. Они сдерживали натиск, который и натиском-то назвать не получалось.
Воан тоже погрузился в нехитрый процесс «толкай и вали».
Их ритм, казавшийся механическим, разорвал крик. Они втроем обернулись.
Соню пожирало дерево. Сантиметр за сантиметром.
Верхнюю часть девушки уже поглотила нора. Вдоль тела бились две чужие голые конечности, затаскивавшие Соню всё глубже. Казалось, Соня сама дергала и тянула себя внутрь, разрывая одежду и оставляя глубокие царапины на коже.
Мила вскрикнула. Шустров замер. Его глаза потухли от ужаса.
Воан бросился к норе и на ходу выстрелил. Пуля вонзилась в дерево с неприятным чмокающим звуком. Правое колено Воана прожгла боль, когда он приземлился у норы. Руки неизвестного существа, будто мандибулы кошмарной пасти, втянули Соню по самую поясницу. Глухие вскрикивания девушки тут же оборвались.
Воан зажал Сонину ногу под мышкой:
— Держите ее! ДЕРЖИТЕ ЕЕ, ГРЕБ ВАШУ МАТЬ!
Справа тяжело плюхнулся Шустров. Он ухватился за другую ногу девушки.
К моменту, когда подбежала Мила, ей уже ничего не досталось. Она дернула за школьную юбку — и оторвала лоскут клетчатой ткани.
— Воан!.. — жалобно произнесла Мила.
Уперевшись ногой, Воан выстрелил еще пару раз. На этот раз он целился в необычайно длинные конечности. Одну из них изорвало у локтя, и она скрылась во тьме. За ней спряталась и вторая, напоследок ущипнув девушку за кровоточащую рану.
— Держите ее, господи! — судорожно выдохнул Воан.
Тут нора поджалась, стискивая Соню в бедрах. Ее ноги затрепыхались, как пойманные рыбины. Последовало несколько глотательных движений, и Соню продвинуло куда-то вглубь. Воан изогнулся в сумасшедшем рывке. В колене Сониной ноги хрустнуло. Кроссовка слетела, а вместе с ней соскользнул и школьный гольфик.
Воан грохнулся на спину, прижимая добычу к груди.
Шустров с ошарашенным видом разжал руки.
— Нет, лейтенант! — рявкнул Воан. — Ты всё делаешь неправильно! Держи ее! Тяни, кому сказал!
— Воан, да послушай же. — Мила попыталась коснуться следователя, но он зарычал. — Воан! Уже поздно!
— Заткнись! Заткнитесь оба!
Шустров попытался просунуть пальцы туда, где древесина зажала и перекрутила плоть. Вяло колупнул там ногтем.
— Этого недостаточно. Недостаточно, и всё тут! — выкрикнул Воан.
Он подхватил свой рюкзак. Выдернул из него флакон со средством для розжига. С этим пузырьком Воан оббежал дуб. Флакон с розжигом полетел в дупло. Выхватив финку, Воан в несколько движений прочертил в дупле глубокий крест. Эти борозды он залил химической огнеопасной смесью.
Руки дрожали, но Воан заставил себя достать спички.
Брошенный огонёк мгновенно вспыхнул ярким шаром. Он целиком заполнил дупло, вынудив Воана закрыть лицо и отшатнуться. Пламя осело и растеклось по стенкам, то и дело вырываясь наружу, словно желая глотнуть воздуха. Подбежав к норе, Воан обнаружил, что Мила и Шустров молчаливо смотрят на Сонины ноги.
— Ну, погляди сам, Воан, — спокойно сказала Мила. — Просто погляди.
Ноги Сони были неприятного сливового оттенка. А еще они распухали.
Повинуясь неясному чувству, Воан оглянулся.
«Томы» разбрелись. Некоторые из них направлялись к тропинке.
— Сука. Сука! — Воан тяжело дышал. Его рука не знала, куда деть финку. — Они и не пытались помешать ритуалу. Им нужна была девчушка. Нас просто отвлекли. Сука!
Мила кивнула. Ее глаза покраснели.
— Мы проиграли, Воан? Или победили? Скажи мне хоть что-нибудь, пока я не разревелась.
— Мы бы и не справились. Хоть ты тресни — но не справились бы.
— Что? Но почему? — В глазах Шустрова отражалась какая-то детская наивность, и Воану захотелось пнуть его.
Он опустился к норе и принялся ковырять ее финкой.
— Потому что ритуал должна была проводить сама Тома. Она заказала это дерьмо — она и должна была его сожрать. Она и товар, и заказчик. Вряд ли здесь как в юриспруденции: оформил доверенность, и кто-то другой решает твои проблемы.
Шустров громко сглотнул:
— То есть… то есть эту сделку как бы не отменить, да?
Не сговариваясь, они осветили фонарями черноволосых девушек.
«Томы» направлялись прочь от дуба. Воан подумал, что беды «Дубового Иста» еще впереди. Теперь «томы» примутся за тех, кто там остался. За каждого, кто каким-то образом огорчил их.
«Огорчил? — Воан криво усмехнулся. — Как же это смешно. Боже, это же самое смешное в моей жизни. Кроме смерти Лии, когда я совсем не смеялся».
— Мне кто-нибудь ответит? — напомнил о себе Шустров. — Это че, теперь навсегда? Дуб… этот глупый дуб так и будет рожать это… этих?..
— Ну, родовое отверстие наглухо закупорено, — заметила Мила.
Они перевели взгляды на дуб и увидели, что левая нога Сони дрожит.
— Это конвульсия! Конвульсия! Успокойтесь! — быстро сказала Мила, хотя сама спокойной не выглядела.
Из норы вдруг потянуло дымом.
— Вы подожгли дерево, — констатировал Шустров, обращаясь к Воану.
— Я бы всё равно спалил его. Или видишь? — Воан устало показал финку. — Я бы нарезал тысячу зубочисток и разослал их тысяче людей с воздушными шариками.
— Вы странный.
— Я необходимый.
Огонь в дупле взревел. Теперь они все слышали его.
— Думаю, лучше отойти, — встревоженно сказала Мила. — Обычно я не паникую без дела. Но так и мы сейчас бездельничаем, да? Так почему бы не отойти? Кому от этого хуже, а?
Они отошли в центр площадки.
Пламя из дупла теперь вырывалось наружу так, словно было частью подземного пожара, нашедшего себе окно, в которое можно реветь. Огонь обрел неприятный оттенок запеченной крови. В паре-тройке мест тлела листва.
Нора внезапно разжалась, и Соня соскользнула куда-то в ад.
Из норы клубами валил дым вперемешку с какими-то тлевшими хлопьями. Воану пришло на ум, что внизу пылают складские помещения, полные черноволосых тел. По стволу Quercus Tenebrae прошла судорога, и нора сжалась. Звук был такой, словно смялась упаковочная бумага. Через мгновение нора вернулась к прежнему размеру и вновь сжалась, будто в попытке продышаться.
Под ногами дрогнула земля. От брусчатки поднимались первые витки зловонного дыма.
— Тих-тих-тихо, — сказал Воан, медленно пятясь.
— Воан, мы вызвали землетрясение? — Мила держала его за руку.
— Я не знаю. Надеюсь, нет.
— Они падают. Представляете, теперь они падают, — неожиданно заявил Шустров и, помолчав, грустно добавил: — Как птицы.
Воан и Мила посмотрели на тропинку.
«Томы» одна за другой покидали лучи фонарей. Они валились белыми черноволосыми тенями. Одна из них рухнула лицом вниз. Ее голова отскочила от земли и замерла.
— Эти птицы уже не взлетят, — пробормотала Мила.
Воан поежился. Дождь почти закончился. Пламя раздирало дуб изнутри. На стволе появились раскаленные трещины. Как будто горела комната, в которую можно заглянуть через уродливые черные обои. Но даже так, имея под боком яркий источник света, Воан увидел, что небо очистилось.
Рассвет.
Они брели по тропинке.
Сквозь ветви просачивался серо-желтый свет. Тьма оседала на кустарниках и в траве. Ветер гнал облака на запад, как будто убирал их в темную кладовую до лучших времен.
Перед уходом Мила обошла несколько «экземпляров» и объявила, что не обнаружила признаков жизни. Эта фраза напомнила Воану дешевую научную фантастику. Шустров сказал, что тела похожи на одинаковую еду, выпавшую из контейнера для пикника. Мила рассмеялась. Беззлобно и потерянно, как человек, который вдруг обнаружил себя живым на дне воронки от снаряда.
Для Воана «томы» выглядели отработанной массовкой фильма ужасов.
Он пытался осмыслить случившееся. Почему чертов дуб так сказал? Воан не сомневался, что всё это время создание, занесенное в книги как Quercus Tenebrae (произносится как Куэркус), взаимодействовало с ним. Оно взяло голос и внешность Лии, чтобы поиграть с ним.
Но какого дьявола? Почему исполненное нельзя исполнить дважды?
Воан знал, чего он хотел. Убийц Лии. Или убийцу. Неважно. И тварь, принимавшая форму дуба, отказала ему. Потому что исполненное нельзя исполнить дважды. Вероятно, тварь поняла это, когда он попытался оставить в дупле фотографию Лии.
— Но я не помню, чтобы загадывал хоть что-нибудь! — вырвалось у Воана.
Шустров осекся на полуслове. Он что-то говорил и теперь прервался.
— Воан, можно я напишу всё как есть?
— Да, мы тут обсуждаем кое-какие делишки, — вставила Мила. — Наши делишки, Воан. Тебя они тоже касаются. Не то чтобы я чего-то боялась, но я не хочу выглядеть идиоткой
Губы Воана расплылись в вялой улыбке.
— А что ты, лейтеха? Тоже станешь трещать?
— Да. — Шустров поравнялся с Воаном. — В смысле нет, я же не сорока. Я подготовлю бумаги, в которых пошагово всё отражу. И…
Воан расхохотался. От смеха тут же разнылся живот.
— Что смешного, Воан? — спросила Мила ледяным тоном. — Мне не нравится твой смех. Нет, сам по себе он хорош. Но почему я чувствую себя идиоткой? Уже чувствую, хотя мне еще не задали ни одного вопроса!
Воан помахал рукой, показывая, что сейчас успокоится. Лицо его разгладилось и опять стало жестоким.
— Вы можете наплести что угодно, девочки и мальчики. Но никто не поверит. В это дерьмо не поверят и обсаженные бомжи, не говоря уже о всяких аккуратных людях, которые займутся этим делом. Они будут глотать кофе, курить и смотреть на вас как на сумасшедших.
— Но они должны поверить, Воан! Всё очевидно!
— Нет-нет. Вот вам выход. Палочка-выручалочка от Воана. — Он остановился и показал пальцем на Шустрова. — Ты. Ты закончишь свою писанину на моменте, когда тебя вырубили в общаге. Что было дальше — ты не в курсе. Очнулся, а все уже с переломами, как после пьянки. Ссыкливо — да, но кому на это не насрать?
Воан перевел взгляд на Милу. Она отшатнулась, будто ей предстояло поймать что-то скользкое.
— О, нет-нет, не вздумай. Выбирай выражения, Воан.
— Ты, Мила, — приятная во всех отношениях женщина, у которой серьезные проблемы с алкоголем. Ты была в очередной отключке. Ты набухиваешься так сильно, что спишь со старшеклассниками и не помнишь этого, хотя по утрам твое нижнее белье испачкано. Не вспомнишь и этот дерьмовый день.
Мила словно одеревенела. Лицо ее исказилось в приступе отвращения.
Воан без труда поймал ее руку, когда она попыталась его ударить.
— Держитесь от меня подальше, неудачники, — прошипел он. — Свои версии про упавшее на голову дерьмо жуйте сами.
После этого они отстали от него.
Минут через пять в утреннем свете показался забор «Дубового Иста».
У ворот стояли машины. Гусеничный экскаватор с гидравлическими ножницами ревел и разбрасывал гравий. Закончив разворот, он поднял манипулятор, и гидроножницы примерились к металлу ворот. С массивных лезвий сполз и шлепнулся на землю влажный ошметок древесины — след предыдущей «работы».
Чуть дальше на холостом ходу работали две патрульные машины. Полицейские с мрачным видом курили.
— Слава богу! — выдохнула Мила.
Пройдя еще несколько шагов, Воан увидел заляпанный грязью фургончик криминалистической службы Шатуры. Он раскачивался. Внутри явно перекладывали тяжести. Что-то такое, что можно подобрать по пути, выковыряв из поврежденных машин или просто найдя.
Заметив Воана и остальных, полицейские буквально онемели. Рабочий в кабине экскаватора вскрикнул. Воан взглянул на себя их глазами. Молодой мужчина с бело-голубыми глазами, в отсыревшем шерстяном костюме-двойке с галстуком. Со сверкающими запонками. Черт, да они сверкали ярче солнца! С револьвером в руке. Лицо юстиции и правопорядка.
Осознав, что револьвер всё еще в ладони, Воан убрал его.
— Охренеть! — воскликнул один из полицейских. Он и не подумал хвататься за оружие. — Вы кто? Вы как вообще? Целы?
Наверное, стоило поблагодарить Шустрова. Его форма сделала им поблажку.
— Вскрывайте, — сказал Воан тихим голосом. Он уже добрел до ворот.
— Э-э-э… — растерянно протянул полицейский.
— Вскрывай, я сказал!
Полицейский оглянулся на остальных, но те лишь пожали плечами.
Экскаватор взревел. Гидравлические ножницы вонзились в металл ворот и потащили их вбок. Под треск и скрежет ворота сдались.
Воан первым ступил на территорию школы-пансиона.
На лужайках беспорядочно валялись тела, будто разбросанные капризной рукой. Ветер трепал волосы «том». Среди тел бродили уцелевшие обитатели «Дубового Иста».
Набрав полную грудь воздуха, Воан прокричал:
— Вы все задержаны! Я объявляю вас вне закона и Бога! Я принес ярость, которая вас очистит! — Он опустил голову и заплакал. — Даже не вздумайте… Всё кончено… Но не для нас, Лия… Не для нас, малышка.
В окнах «Дубового Иста» подрагивало новорожденное солнце.
Последние шаги дались нелегко. Воан уже видел, как ветви дикой яблони колышутся на фоне серого неба. Машут, машут ему. Давай быстрей! Где же ты был? Неужели ты разлюбил ее?
— Нет, — шепнул Воан. — Никогда.
Он взошел на вершину небольшого холма и вздрогнул. Надгробие Лии никуда не делось. Теперь этот камень останется здесь навсегда. Даже если уехать в другую страну, этот камень продолжит существовать, напоминая всему миру, что душу, которую он охраняет, уже не поднять и не умыть.
Воан вздохнул, не сводя глаз с надгробия. Он не помнил, как выбирал его. Будто кто-то другой заказал могильный камень в форме кельтского креста. Может, того желала Лия? Она не забывала, что у его имени кельтские корни, и не давала забыть ему. Возможно, она хотела быть рядом с ним и в смерти.
Но откуда же эти загадочные провалы в памяти?
Воан подошел ближе.
Могилу, небольшой прямоугольный холмик, обнимала трава. Никакой ограды. Один лишь здоровенный камень, украшенный резьбой из кельтских лент, спиралей и фантастических животных. Сплошная байкерская татуха. Да еще и со странной надписью.
— Ну, привет, Лия. — Воан присел и положил перед надгробием коробку мармелада. — Яблочный. Знаю, у тебя здесь своя яблоня, но это же дичка. Да что она вообще понимает в сахаре? — Он с улыбкой огляделся, словно осматривая гостиную близкого друга. — Приятные тона. Только не подумай, будто я набиваюсь. Дела, сама знаешь…
Он уперся локтями в колени и некоторое время так сидел. Потом взглянул на восток.
Коневодческая ферма «Марьин Табун» лежала как на ладони, под плоским и далеким небом. Кто-то прямо сейчас выгуливал в леваде черного жеребца. Мышцы жеребца были тугими и плотными. Но это не Метценгерштейн, жеребец Лии. Это имя отозвалось пустотой в голове Воана. Он поморщился, удивляясь вспышке, вычистившей почти все мысли.
— Я там поспрашивал. Твой любимец сыт и доволен жизнью. Сволочь, да? Но это даже отлично. Не придется возить ему твои вещи, будто он какой-то фетишист. — Его разобрал смех. — И разъезжать на нем я тоже не буду. Хотя твой запах успокоил бы его. Нет-нет, я моюсь. И даже не беру твои духи. Ну, без особой надобности.
Воан сообразил, что сбился. С растерянной улыбкой подобрал мармелад и открыл его. Пусть хотя бы птицы поклюют. Может, они расскажут Лие о вкусе.
Воан посмотрел на эпитафию — такую же мрачную и загадочную, как и сам крест. Надпись, вплетенная в кельтский орнамент, сообщала следующее: «ТАМ, ГДЕ СТАЛКИВАЮТСЯ МИРЫ». И больше ничего. Воан понятия не имел, что это означало и откуда это взялось. Поглаживая камень, он приготовился поведать Лие о жизни. Больше о жизни вообще. И меньше — о своей.
— Я таки уволился, да, — сказал Воан. — По-моему, у Ледовских в этот момент случилось раздвоение личности. Но он прав: мне нужно держаться подальше от нормальных людей. Вот, думал порадовать тебя. Мармеладу далековато до такой новости, а?
Потом он заговорил о «Дубовом Исте». Это получилось как-то само, хотя Воан не собирался об этом рассказывать. Тем утром, когда всё закончилось, они нашли много тел. Большая их часть принадлежала «томам».
Алису Белых, ту девушку, что пыталась быть похожей на Тому, обнаружили в оранжерее, среди каменных ванн XVIII века, в которых раньше замачивали семена. Белых размозжила себе голову, умудрившись опрокинуть одну из таких емкостей, что само по себе казалось невероятным. Там же откопали еще одну «тому». Буквально.
Жанчика и Карину тоже нашли.
Эти двое вросли в ягодный тис. По иронии судьбы это случилось в том же месте, где кустарник обсасывал тело очередной «томы». Судя по всему, прежде чем забраться в кустарник, Жанчик несколько раз пронзила Карину садовыми ножницами. Природа взяла свое, хоть и не до конца ясно как.
Воан не интересовался судьбой лейтенанта Дениса Шустрова и врача Людмилы Тополевой. И даже не отвечал на их звонки. Они поведали всю правду, и их не уволили. Это главное. Потому что сложно игнорировать колонию мертвых девушек с одинаковыми лицами.
Воан тоже выложил карты на стол. Он всё равно напрашивался на пинок.
От дуба — или Quercus Tenebrae (произносить правильно) — почти ничего не осталось. Под его корнями обнаружилось что-то вроде обширной выжженной грибницы. Там тихо дотлевали останки диких животных и фрагменты человеческих тел. Всем мир, как говорится.
В те рассветные часы Воан хватал и заковывал каждого, словно ловец рабов для галеры. Впрочем, не все оказались виноваты. Нашлись и такие, кто был невиннее барашка. Но это лишь подтверждало противоречивое правило: убийцы все — и в то же время никто.
— В итоге-то не мне решать, как поступить правосудию, — наконец произнес он. — Слушай, Лия… А ты не знаешь, почему исполненное нельзя исполнить дважды?
Могила не ответила. Ветерок шелестел листьями дички.
— Я ведь ничего не просил. Или попросил, но не помню этого? По той же причине я не помню вот эту… красоту? — Воан с сомнением посмотрел на надгробие. — Неужели я что-то попросил и это
Воан многого не помнил.
К собственному ужасу, эти провалы обнаружились совсем недавно. Он чувствовал, знал откуда-то, что ларчик памяти в ближайшее время не распахнется. Нужно время. Или какое-то особое обстоятельство, которое память расценит как ключ или команду проявиться.
Тут до его ушей донеслось прерывистое и странное ржание.
Воан посмотрел в сторону фермы. Черный жеребец в леваде вел себя спокойно. Звук, похожий на утробное рычание, издал кто-то другой. Воан опустил взгляд. Земля у яблони была примята. Повсюду виднелись следы копыт.
Вероятно, любимчик Лии прибегал сюда, чтобы проведать ее.
Уже спускаясь с холма, Воан посмотрел на часы.
Секундная стрелка упрямо ползла назад.
Примечания1
«Прежде всего — не навреди» (лат).