Переводчики: Марина А

Редактор: Дания Г

Вычитка и оформление: Виктория К

Обложка: Виктория К

Переведено для группы: Белль Аврора| Пэппер Винтерс| Калли Харт (vk.com)

Сегодня утром мы снова занимаемся сексом внутри армейских бараках. Это горячо и мощно. Противник приближается — возможно, мы не выберемся живыми. В небе и в моих трусах грохочут взрывы. Я потею. Йен начал снимать камуфляжную форму, но я сорвала ее зубами. Вот откуда я знаю, что сплю, — мой рот не такой ловкий. В реальной жизни я бы сломала зуб о его молнию.

Мой будильник делает еще один предупредительный выстрел. Мой просыпающийся разум кричит: «Вставай, или ты опоздаешь!» Я зарываюсь глубже под одеяло, и мое подсознание побеждает. Йен во сне перебрасывает меня через плечо, как будто пытается заслужить почетную медаль, а потом мы врезаемся в металлическую койку. Еще одним признаком того, что это сон, является тот факт, что мясистая часть моей задницы ударяется об угол койки, но это не больно. Йен врезается в меня, и рама дребезжит. Я провожу пальцами по его спине.

— Нас поймают, солдат, — стону я.

Его рот накрывает мой, и мужчина напоминает мне:

— Это зона боевых действий — мы можем быть настолько громкими, насколько захотим.

Снаружи раздается отрывистая пулеметная очередь. Тяжелые сапоги начинают топать в направлении запертой двери.

— Быстро, нам придется забаррикадироваться! — умоляю.

— Но как? Здесь нет ничего пригодного, только стандартный кожаный ремень и мои боевые сапоги до колен!

Йен толкает меня к двери, и мы встречаемся глазами. Без слов внезапно становится ясно: нам придется использовать наши собственные извивающиеся тела в качестве сексуальной блокады.

— Хорошо, каждый раз, когда они будут пинать дверь, я буду толкаться, понятно? На счет три: один, два…

Как только сон доходит до хорошей части, мой телефон начинает реветь «Острова в потоке» Кенни Роджерса и Долли Партон. Крутая кантри-поп-музыка 80-х поет мне серенады на максимальной громкости. Звучат синтезаторы. Я стону и резко открываю глаза. Йен снова сменил мелодию звонка. Он делает это со мной каждые несколько недель. Предыдущая песня была еще одной глупой мелодией двух старых чудаков.

Тянусь за телефоном и беру его с собой под одеяло.

— Да, да, — отвечаю я. — Я уже приняла душ и направляюсь к двери.

— Ты все еще в постели.

Глубокий, хриплый голос Йена, произносящий слово «постель», делает странные вещи с моим желудком. Воображаемый Йен смешивается с Йеном из реальной жизни. Один — крепкий лейтенант со стальными руками. Другой — мой лучший друг, чьи руки сделаны из металла, который я никогда не имела удовольствия чувствовать.

— На этот раз Долли Партон? Серьезно? — спрашиваю я.

— Она такое же американское сокровище, как и ты.

— Как ты вообще придумываешь эти песни?

— Я веду текущий список на своем телефоне. Почему у тебя такое тяжелое дыхание? Звучит так, как будто ты там дышишь на зеркало.

О боже. Я сажусь и стряхиваю с себя остатки сна.

— Я снова заснула под повторы М*A*S*H (прим. пер.: Сериал M*A*S*H (1972–1983 гг.) рассказывает о жизни группы врачей-хирургов, работающих в передвижном военном госпитале во время корейской войны в начале 50-х годов.).

— Ты же знаешь, что с тех пор они продолжают делать телевизионные шоу.

— Да, но я еще не нашла мужчину, который бы смешил меня, как Соколиный глаз.

— Ты же знаешь, что Алану Альде уже за 80, верно?

— Возможно, он все еще у него.

— Как скажешь, Горячие губки.

Я стону. Как и в случае с майором Халиган, это прозвище раздражает меня... отчасти.

Отбрасываю одеяло в сторону и опускаю ноги на пол.

— Сколько у меня времени?

— Первый звонок прозвенит через тридцать минут.

— Похоже, мне придется пропустить 10-мильную утреннюю пробежку, которую я планировала.

Он смеется.

— Мгмм.

Начинаю рыться в шкафу в поисках чистого платья и кардигана. Требования к гардеробу сотрудников нашей школы заставляют меня одеваться как женская версия мистера Роджерса. Сегодня у меня вишнево — красный сарафан и бледно — розовый кардиган, подходящий для первого дня февраля.

— Есть ли шанс, что ты наполнил лишний термос кофе, перед тем как выйти из дома? — спрашиваю я с надеждой.

— Я оставлю его на твоем столе.

Мое сердце трепещет от благодарности.

— Знаешь что, я была не права, — поддразниваю, притворяясь влюбленной. — Есть человек, который возбуждает меня больше, чем Соколиный глаз, и его зовут Йен Флетчер.

Йен тяжело вздыхает и вешает трубку.

Мы с Сэм дружим уже давно — так давно, что я знаю, что она не влюблена в меня. Вот четыре раза, когда она совершенно ясно дала это понять:

1. Однажды она сказала мне, что нервничает, когда мы оказываемся слишком близко. «Ты бык, а я фарфор. Ты, наверное, можешь сесть на меня и раздавить до смерти». Последний парень, с которым она встречалась, был достаточно низкий, чтобы влезть в ее джинсы.

2. Ей нравятся скучные типы, бизнес-парни, которые тратят свою зарплату за первый месяц на дорогую рамку для своего сертификата MBA.

3. Однажды я подслушал, как она по телефону клялась своей маме, что мы «никогда, никогда, никогда не будем больше чем друзьями». Это звучало как Kidz Bop — версия Тейлор Свифт.

4. О, и в прошлом году была вечеринка на Хэллоуин, когда она нарядилась как Гермиона, и я попытался поцеловать ее, и она рассмеялась мне в лицо... а потом блеванула на мою обувь.

Сегодня среда, а это значит, что Сэм уже у меня дома, когда я возвращаюсь с футбольной тренировки. Я главный тренер мужской JV team — команды Оук-Хилла. Мы непобедимы, и Сэм никогда не пропускает ни одной игры, хотя спорт — не ее фишка.

— Пожалуйста, скажи, что ты уже начала обедать, госпожа секретарь, — говорю я, входя и бросая сумку.

— Он в духовке, господин президент.

Сэм сидит за моим кухонным столом, сгорбившись и повернувшись ко мне спиной. Я не могу понять, что она делает, пока не подхожу ближе и не наклоняюсь над ее плечом. Сэм посыпает блестками плакаты, добавляя последние штрихи к ярким неоновым вывескам. Они гласят: «ИДИ НА ФУТБОЛ В ОУК-ХИЛЛ», и «ТРЕНЕР ФЛЕТЧЕР — № 1!» Бумага, клей и маркеры валяются на моем столе. Полный бардак.

— Это для завтрашней игры?

— Ух ты, разве ты не мастер дедукции? — поддразнивает она, прежде чем уловить запах моего пота и оттолкнуть меня бедром. — Иди в душ. От тебя воняет. Ужин будет готов через пятнадцать минут.

Я не спорю. Я сегодня тренировался с командой и уверен, что пахну ужасно. Иду в свою комнату и срываю с себя рубашку. Я никогда не закрываю дверь, когда раздеваюсь, потому что Сэм никогда не смотрит.

Каждую среду у нас с ней есть постоянное обязательство: среда Западного крыла, отсюда и прозвища. Эта традиция начиналась по-другому. В прошлом она включала в себя других друзей и значимых людей. Друзья либо уехали на заработки, либо завели детей. Исчезли и наши близкие. Это несовпадение. Никому из парней Сэм я никогда не нравился. Может быть, я с ними не очень дружелюбен. Я не позволяю им пить мое пиво. Я продолжал называть последнего Биффом, когда знал, что его зовут Билл. Это всегда приводило его в иррациональную ярость, и мне становилось легче, когда приходилось смотреть, как он целует ее на ночь.

Когда выхожу из ванной после душа, Сэм расставляет наши тарелки на кофейном столике. Мы делим подписку на Blue Apron и выключаем приготовление еды. Сегодня вечером она также наполнила наши бокалы дешевым вином из коробки и включила миску реанимированные татерс-тотс, любезно предоставленными обедающими дамами в Оук-Хилле.

Сэм упирает руки в бока и смотрит на меня. Мы носим ту же футболку West Wing, которая рекламирует фальшивую президентскую кампанию тысяча девятьсот девяносто восьмого года для Бартлета. Я заказал нам одинаковый размер. Он мне отлично подходит. На ней как платье. Она кроха — красивая крошка, хотя знаю, что, если скажу ей об этом, она сморщит нос и выпалит что-то, меняя тему. Малыши-татеры мерзнут! На каком-то уровне она должна знать, что привлекательна; я уверен, что многие парни говорили ей об этом на протяжении многих лет. У нее высокие скулы и полные, женственные губы. Ее светлая кожа, темно-рыжие волосы и большие голубые глаза напоминают сказочные замки. Если она отправлялась в Диснейленд на каникулы, маленькие дети собирались вокруг нее, как толпа, смотрели вверх глазами лани и просили фотографии.

Она поймала меня на взгляде.

Ее голова склоняется в сторону. Моя следует за ней.

— Что случилось, господин президент? Экстренная ситуация? Нам нужно идти в Ситуационную комнату?

Я облизываю большой палец и бесцельно провожу им по ее щеке, лбу, подбородку.

— У тебя просто блестки на лице были, — вру я.

Обхожу ее и сажусь на диван, пытаясь сосредоточиться. Я хочу есть, а не Сэм.

— Выглядит неплохо.

— Это цыпленок тандури. — Ее акцент становится надменным и британским, когда она продолжает: — Я выбрала крепкое красное для сочетания, и только самые прекрасные кусочки картофельных тотс.

Она садится рядом со мной, упираясь ногами на кофейный столик. Я знаю, что она носит шорты под футболкой, но каждую неделю иллюзия играет грязные шутки с моим мозгом. Мне придется принять еще один холодный душ, как только она уйдет. Моя влюбленность в Сэм сильно истощает запасы пресной воды на нашей планете.

Мы уже один раз закончили все сезоны «Западного крыла». И могли бы перейти к новому шоу, но есть уют в традициях. Кроме того, мы не так уж внимательно за ним следим. Обычно мы занимаемся и другими вещами, как сейчас: Сэм закончила есть и вернулась к кухонному столу, дорисовывая свои плакаты.

Ее телефон лежит на диване рядом со мной, и на нем загорается уведомление из приложения для знакомств. Сопровождающий звуковой эффект привлекает ее внимание.

— Я только что получила совпадение?

Я проверяю. Какой-то парень по имени Серджио прислал ей сообщение.

— Не понимаю, зачем тебе все это дерьмо.

Сэм раздраженно вздыхает и подходит к дивану, чтобы взять телефон.

— Может быть, потому, что мне хочется время от времени трахаться. Я, по сути, бесполая монахиня без всех привилегий монастыря.

Мой член шевелится, но я игнорирую его. У меня это уже неплохо получается.

— Ну, я не уверен, что этот Серджио справится с заданием. Похоже, он натирает брови воском.

— И что? Это звучит как отличная идея для первого свидания. Мои брови запущены.

Я поднимаю бровь, и она отклоняется.

— Кроме того, кто ты такой, чтобы судить? Девушки, с которыми ты встречаешься, натирают себя воском с головы до ног. Вероятно, тебе приходится привязывать их гладкие, лишенные трения тела, чтобы они не соскальзывали с кровати во время секса.

— Я мог бы связать их, но не по этой причине, — я ухмыляюсь.

— Мерзость. Как мы прошли путь от моего успеха в Tinder до твоих романов об ощипанных цыплятах и безволосых кисках? — Она изображает сильную рвоту.

— Ты права, вернемся к Серджио. Он действительно в твоем вкусе?

— Оставь его в покое и повернись. Это та часть, где я должна послать ему обнаженку, верно?

Наклоняюсь вперед и опускаю ногу с колена. Теперь Сэм стоит у меня между ног. Сидя, я почти ее роста. Ее телефон все еще у меня в руке, и я просматриваю несколько его фотографий.

— Хм, он невысокий. Многие коротышки похожи на чихуахуа — все лают, но не кусаются.

Одна тонкая бровь вызывающе выгибается.

— О, так ты хочешь сказать, что вы все кусаетесь?

Наш разговор переходит на опасную территорию. Я хочу протянуть руку и скользнуть по ее бедру, а затем поднять выше, пока она не исчезнет под ее рубашкой... проследить изгиб ее задницы…

Вместо этого откидываюсь назад, оставляя между нами столь необходимое пространство.

— Я просто хочу сказать, что любой парень, который делает селфи и натирает брови, будет эгоистом в постели.

— Все в порядке, я всегда чувствовала, что больше даю. Кроме того, я не помню, чтобы просила совета.

Сэм смотрит на свой телефон, и глубокая, сердитая линия образуется между ее бровями, когда она понимает, что я послал ответное сообщение Серджио.

В конце собрания мы с Йеном встаем одновременно. Сегодня, в своей низине, я добираюсь до середины его бицепса. Я осознаю это, когда мы пытаемся двигаться друг вокруг друга, и мой нос ударяется о мышцы. Это так больно, как будто я только что наткнулась на кирпичную стену.

— О, господи.

Он протягивает руку, чтобы стабилизировать меня, и я пристально смотрю на его грудь, прежде чем высвободиться. Нет, никаких прикосновений быть не может, если от меня ждут сохранения статус-кво: друзья с большой буквы Д.

— Мисс Абрамс, можно вас на пару слов? — спрашивает Джордж из передней части конференц-зала.

Я не знаю, кого он обманывает со всеми этими формальностями. Я видела, как он пьет светлое пиво после очного матча по кикболу.

Йен бормочет что-то о моем желтом платье, но я не совсем слышу.

— Что это было?

Он отрицательно качает головой.

— Хочешь, я подожду с тобой?

— Думаешь, у меня большие неприятности из-за комментария о воздержании? — я улыбаюсь.

— Либо это, либо нас снова поймали за крестики-нолики. Тебе не следовало поднимать кулак после той последней игры.

— Я только что выиграла третью и последнюю неожиданную смертельную разборку. И что мне оставалось делать? Победить с изяществом и апломбом?

— Апломб? Вы, учителя гуманитарных наук, употребляете самые странные слова.

— Мисс Абрамс? — с нетерпением зовет Джордж.

— Удачи. Не стесняйся подкупить его ящиком Natty Light. — Йен дергает меня за кончик распущенной косы.

— Хорошо, и я скажу ему, что крестики-нолики были твоей идеей. — Я изображаю серьезную озабоченность.

Оказывается, у меня нет неприятностей. У Джорджа есть для меня задание.

— Как ты, вероятно, слышала, Джен уходит в декретный отпуск раньше, чем ожидалось, поэтому ее постоянный помощник прибывает завтра утром. Я бы хотел, чтобы ты показала ей все вокруг, ну, знаешь, дала ей план местности.

— О боже, как бы мне хотелось, но я на дежурстве, — шиплю я.

Его время как администратора явно научило его некоторым трюкам, потому что он уже приготовился к моему отказу.

— У меня уже есть кое-кто, кто прикроет тебя на этой неделе и на следующей.

— О, я могла бы использовать это время, чтобы подготовиться к занятиям по сексуальному воспитанию, — я ухмыляюсь, листая свой картотеку с карточками «выход из тюрьмы».

— Подготовиться? Весь материал поступает от государства. Ты здесь только для того, чтобы надеть презерватив на банан и отвечать на вопросы.

Мой мозг отключается, и у меня заканчиваются варианты. Ты выиграл этот раунд, Джордж.

— Прекрасно. Как зовут подмену?

— Эшли. Я попрошу ее встретиться с тобой завтра в 7.30 утра.

Каждый год хор Оук-Хилл проводит сбор средств за две недели до Дня Святого Валентина. За пять долларов они доставят одну красную розу ученику по вашему выбору. Десять долларов — и они доставят розу и шоколадный батончик. За двадцать долларов ваша ничего не подозревающая пассия получает все это плюс плюшевого мишку, а за пятьдесят долларов они соберут джазовый хор, чтобы спеть серенаду человеку по вашему выбору прямо посреди учебного дня.

Это нелепо смешно. Учителя не должны вмешиваться по очевидным причинам. Тем не менее, Сэм и я злоупотребляли системой в течение последних трех лет. В первый год я попросил их спеть ей «Я девочка Барби» во время ее первого урока. Она вернула их мне с «Я люблю большие задницы». В прошлом году мы все изменили. Она заставила их исполнить оригинальное стихотворение, написанное ею, в основном, чтобы развлечь моих учеников-химиков. В нем были такие строки, как «Не будь таким бором, мистер Флетчер, или однажды ты найдешь всех своих учеников Аргоном». Для детей это весело и, вероятно, немного пугающе, но также немного сбивает с толку. «Почему вы с мисс Абрамс посылаете друг другу валентинки?» Кого это волнует? Это лучшие пятьдесят долларов, которые я трачу за весь год.

Из-за нашего умения мучить друг друга дети из хора знают, что мы — легкая мишень. В этом году несколько из них уже обратились ко мне за пожертвованием. Я все время их отсылаю. Я еще не придумал идеальную песню, хотя до Дня Святого Валентина осталась всего неделя.

На четвертом уроке в мою дверь стучится еще один мальчик в футболке хора OHHS. Он несет двух плюшевых мишек и пять роз.

— Еще одна доставка, мистер Флетчер!

Мои студенты аплодируют.

— Сколько у вас подружек? — спрашивает один смелый подросток, явно впечатленный.

Я напоминаю классу, что у них осталось всего пять минут на тест. Слышны стоны, а затем карандаши начинают летать по бумаге. Ученик хора понимает эту мысль и на цыпочках входит в мой класс, чтобы незаметно положить мои подарки. Я готовлюсь к худшему, но, к счастью, они не все для меня — только половина. Я добавляю цветы в кофейную чашку на моем столе, а медведи бросаются в кучу рядом с моей сумкой. Ничего не подозревающему прохожему покажется, что у меня фетиш на плюшевые игрушки.

За последние несколько дней моя коллекция вышла из-под контроля. Сначала я решил, что Сэм разыгрывает меня. В этом есть смысл; квартет уже не такой смешной. Я думал, что в этом году она изменила тактику, но потом начал читать сопроводительные записки. Подарки не от Сэм, они от других учителей в школе. Сегодняшний лот от Бьянки и Гретхен. Бьянка даже нашла время поцеловать свою открытку красной помадой, поэтому, когда открываю ее записку, она случайно размазывается по моему большому пальцу. На моем лице застыла маска отвращения, когда я вытираю палец о край сиденья. Вытри его, вытри.

Ученик хора поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю его за рубашку. Он спотыкается, и я его поправляю.

— Сколько еще будет продолжаться сбор средств? — в отчаянии спрашиваю я.

— Еще неделя, — отвечает он шепотом из уважения к моим ученикам, сдающим тест. — Надеюсь, мы достигнем нашей цели, и тогда мы все сможем полететь в Дисней на национальные соревнования и соревноваться на главной сцене!

Он говорит «главная сцена» со звездами в глазах. Он принял мое отчаяние за любопытство.

— А это для кого? — киваю подбородком в сторону оставшихся роз и медведей.

— Мисс Абрамс. Мы не должны обращать внимания на такие вещи, но у вас двоих в этом году больше всего поклонников! — он ухмыляется.

— Что? Кто? Как?

Его улыбка исчезает, и я понимаю, что так сильно сжимаю его рубашку, что растягиваю воротник. Я отпускаю ее и разглаживаю. Наверное, мне следует перестать его трогать.

— Что вы имеете в виду? — спрашивает он.

Он нервничает. Его тоскливые слезы превратились в слезы страха.

Я вывожу его из класса, чтобы наш разговор не подслушали.

— Так эти подарки для нее? — Он медленно кивает. — Дай мне прочитать ее записки.

— Вы не можете! Я обязан защищать святость и неприкосновенность частной жизни — Его глаза — два круглых блюдца, когда он прижимает подарки к груди.

Я вырываю одну из них из его дрожащих рук. После этой встречи малышу понадобится консультация.

Я была на всех футбольных матчах Йена. Он главный тренер команды СП (JV Team — часто называются СП) и относится к работе довольно серьезно. Футбольная программа в Оук-Хилле на самом деле довольно хорошо известна по всему штату, и они не проиграли ни одной игры за два года. Тем не менее, СП-игры не так уж и увлекательны. Среди фанатов обычно четверо или пятеро чересчур усердных родителей, один обкуренный мальчишка, который все равно собирался оказаться под трибунами, и я. Я никогда не пропускала ни одной игры Йена, потому что знаю, что, если бы я была вовлечена в какую-либо внеклассную деятельность (пффф, весело), Йен тоже был бы там, чтобы поддержать меня. Однако сегодня трибуны заполнены полудюжиной учительниц, включая четырех первокурсниц. Они сидят на нижней трибуне маленькой стаей, образуя импровизированную секцию аплодисментов. Одна из них сделала табличку с блестками, точно такую же, как та, что сейчас лежит, скомканная, у меня под ногами. Они относятся к этой игре в начале сезона так, как будто это финал чемпионата мира.

Они скандируют:

— Йен, Йен, он наш человек. Если он не может этого сделать, то никто не может!

Чрезмерно заботливые мамы, присутствующие на занятиях, недовольны тем, что их материнский энтузиазм затмевается похотливыми учителями. Рефери говорит им, чтобы они перестали мешать, и моя ухмылка такая широкая, что, я думаю, она останется там навсегда. Потом Бьянка встает и берет для Йена ледяной лимонно-лаймовый «Гаторейд». Я хочу, чтобы он выбил его у нее из рук или, еще лучше, раскрутил колпачок и вылил содержимое ей на голову. Вместо этого он берет ее, тепло улыбается и благодарит. Когда Йен делает глоток, мне кажется, что я смотрю, как они целуются. Я борюсь с желанием запустить газонокосилку садовника и гоняться за ней по полю.

Йен возвращается к тренировкам, а Бьянка возвращается к своим друзьям, покачивая бедрами и злорадно улыбаясь. Они все дают ей пять, и она с гордостью говорит:

— Вот как это делается.

Я чуть сильнее топчу по плакату. Последняя неделя была почти невыносимой, когда я наблюдала, как учителя борются за внимание Йена. Для всех них он был моей игрушкой в течение последних нескольких лет, и теперь, когда я не играю с ним, почему бы им не получить его? Если бы мы были на детской площадке, я бы встала на их пухленькие шеи и потребовала, чтобы они оставили его в покое. Учителя тащили бы меня в кабинет директора, а я брыкалась и брыкалась, обещая быстрое возмездие каждому, кто прикоснется к нему, пока я в тюрьме.

С края трибун вспыхивает камера, на мгновение ослепляя меня. Я оборачиваюсь и замечаю Фиби, с моего первого урока, направившую свой объектив прямо на меня. Она машет рукой и громко объявляет:

— Просто делаю фотографии для моего задания в газете!

Замечательно. Она наконец-то решила заняться настоящей работой, и это за мой счет.

Игра длится недолго. Они уходят в овертайм. Йен выглядит чертовски сексуально на боковой линии в своей майке тренера. Четверка первокурсниц ликует. Ветер продолжает хлестать мой плакат, и частички блесток попадают мне в глаза. К тому времени, как мы с Йеном идем к его машине после игры, я выгляжу так, будто плакала.

— Ты не пользовалась плакатами, — указывает он.

— О...да. Они глупые. Я не хотела отвлекаться. — Я смотрю вниз, туда, где они сложены у меня под мышкой.

Я пытаюсь запихнуть их в мусорную урну, мимо которой мы проходим, но Йен настаивает, что хочет оставить их себе.

— Ты потратила на них много времени.

— Не так уж и долго, — отвечаю я, поспешно уточняя, на случай, если это спасет меня от отчаяния.

Я не хочу выглядеть так, будто нахожусь в одной лодке с четырьмя первокурсницами, которые, кстати, догоняют нас на парковке и спрашивают Йена, не хочет ли он пойти с ними на ужин, чтобы отпраздновать победу в игре. Они не стали приглашать меня, заявив, что в ресторане, который они выбрали, есть только столики на пять человек. Это лучшая ложь, которую ты можешь придумать?

Я открываю рот, чтобы выпустить поток ругательств, которые держала в себе всю игру, но Йен быстро отклоняет их предложение и тащит меня к своей машине.

— Там все в порядке? — спрашивает он, когда мы едем домой.

Я понятия не имею, что он имеет в виду. Ах да — в последние несколько минут я ворчала и дергала ремень безопасности, когда он не работал, возилась с кондиционером, потому что было слишком холодно, а затем слишком жарко, и поправляла солнцезащитный козырек вверх и вниз полдюжины раз, прежде чем окончательно сдаться.

— В порядке. Просто хочу есть.

— Хорошо, я накормлю тебя, но потом у меня будет особая просьба. — Он покупается на это оправдание.

Я смотрю в окно и хрюкаю в ответ.

— Мне нужна твоя помощь.

— С чем?

— Мне было трудно мотивировать своих ребят в начале овертайма, поэтому я пообещал, что если они выиграют эту игру, то я покрашу волосы в синий цвет.

— Что?! — Мое внимание возвращается к нему.

Он смотрит в лобовое стекло с легкой дразнящей улыбкой.

— Только временно. Я уже купил кое-что, они должны смыться в течение недели.

— Ты будешь выглядеть нелепо.

Нет, не будет.

— Это все для поддержания боевого духа. Иногда приходится быть нетрадиционным.

— Хорошо, но зачем тебе моя помощь?

— Я не хочу, чтобы это выглядело глупо и неровно.

Вот так Йен заставляет меня помочь ему покрасить свои красивые каштановые волосы в шокирующий оттенок электрического синего. Как только мы возвращаемся домой с игры, он принимает душ, а я превращаю его кухонную раковину в салон. Когда он выходит из ванной, вместе с ним поднимается пар. Время замедляется. В моей голове звучат знойные звуки песни «Let's Get It On» Марвина Гая. Он босиком, в спортивных шортах и футболке. Его короткие волосы влажные, и несколько прядей прилипли ко лбу. Его глаза голубее, чем голубой, когда он дерзко оценивает меня.

— Готова для меня?

БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, ДА.

Я сглатываю и напоминаю себе о его истинном значении.

— Конечно. — Я похлопываю по стулу и предлагаю ему сесть. — В инструкции сказано начинать с влажных волос, так что первый шаг завершен.

Он откидывает голову назад и пристально смотрит на меня. Эта поза напоминает мне тот культовый перевернутый поцелуй Человека-паука Тоби Магуайра и Кирстен Данст. Его губы такие манящие.

— Ладно, и что теперь?

— А? — Я понимаю, что он задает мне вопрос с опозданием на секунду.

— Что дальше?

— Ох. — Я сглатываю и возвращаюсь к коробке. — Там сказано, накинуть полотенце на одежду, чтобы не осталось пятен.

Он встает и стягивает с себя футболку.

Ого!

— Там не было написано «раздевайся!» — кричу я, прикрывая глаза.

Он смеется и хватает кухонное полотенце, чтобы накинуть его на широкие плечи. Оно недостаточно большое, поэтому он вынужден взять одно из своей ванной. Когда Йен возвращается, он объясняет:

— Мне нравится эта рубашка, не хочу, чтобы она испортилась.

— Я буду осторожна, — настаиваю я, глядя на него сквозь пальцы. — Ты можешь надеть ее обратно. — Я сдерживаю отчаянное «пожалуйста».

— Так проще.

Я подавляю покорный вздох и опускаю руку. Йен садится, откидывает голову назад и закрывает глаза. Это подарок. Он говорит: вот, наслаждайся, а я даже не буду смотреть, пока ты это делаешь. Хо-хо-хо, Рождество рано наступило.

Я видела Йена без рубашки ровно двадцать три раза. Половина из этих событий были невинными по своей природе: пляжные дни и вечеринки у бассейна. Остальные были украдкой замечены, когда он переодевался в своей комнате. Да, все верно — иногда я подлый маленький вуайерист. Я просто ничего не могу с собой поделать.

И все-таки, сейчас все по-другому. Он никогда не был без рубашки так рядом со мной. На пляже или в бассейне мы находимся снаружи, и там есть место для моего желания и возбуждения. Здесь, в его кухне, оно обитает как физическое присутствие. Мой взгляд мягко скользит по его прессу, и я замечаю бороздки, как малыш, считающий кубики. Один, два, три, четыре, пять, шесть… Интересно, будет ли его кожа горячей на ощупь или она выглядит так только потому, что загорела? Я сжимаю воротник рубашки и дергаю его, пытаясь увеличить поток воздуха. Как будто мы в печке.

— Ты собираешься начать сегодня или..? — Йен приоткрывает один глаз.

— Да. Очевидно. — Я слепо хватаюсь за инструкции и вытряхиваю их. — Просто даю тебе время передумать насчет того, чтобы испортить эту густую шевелюру. Твоя мама убьет тебя — и меня.

— Этого не случится. Ты ей слишком нравишься, — Йен улыбается.

Затем он снова закрывает глаза, и на этот раз я исполняю свой долг и продолжаю выполнять задание. Я надеваю нитриловые перчатки и беру миску с голубой краской. Сделав глубокий вдох, погружаю пальцы в липкую массу и начинаю размазывать ее по его волосам. Сначала стараюсь держаться на расстоянии. Я стою как можно дальше от него, согнувшись под углом девяносто градусов, чтобы дотянуться до его головы, но через несколько секунд моя поясница протестующе болит. Я вынуждена подойти ближе, но, видимо, этого недостаточно, потому что Йен смеется и тянется ко мне.

— Ты должна достать повсюду, иди сюда.

Его рука обвивает мои ноги и левое бедро, так что он может притянуть меня к себе. Либо Йен недооценивает свою силу, либо я просто слаба, потому что, когда он тянет, я теряю равновесие и падаю на него, и, что еще хуже, не могу удержаться, потому что мои руки покрыты синей липкой массой. Мы соприкасаемся, нравится мне это или нет. Мое бедро касается его плеча. Мое бедро касается его бицепса. Мои сиськи в нескольких дюймах от его лица. Йен сжимает мою ногу, чтобы стабилизировать меня, и его пальцы касаются чувствительной кожи над моим коленом. На секунду мне кажется, что он нарочно перебирает их туда-сюда. Все мое тело сжимается в ожидании того, что произойдет дальше. Мы никогда не были так близки так долго. Мое дыхание застряло в груди. Его глаза все еще закрыты. Мой рот открыт, и я собираюсь прошептать его имя, как вопрос, но Йен толкает меня назад, чтобы я встала сама, прежде чем успеваю. Его рука падает с моего бедра, а затем он кладет снова руки на пресс. Я делаю медленный, ровный выдох, надеюсь, он не слышит.

После этой неудачи я — «Вспышка» в оставшейся части работы с краской. Провожу пальцами по его волосам, насыщаю пряди и стараюсь сохранять спокойствие в тех местах, где мне приходится наклоняться над его телом, чтобы добраться до другой стороны его головы. Я чувствую его дыхание на своей шее. По моей спине пробегает фейерверк.

Если на него и подействовала наша близость, Йен не подал виду. Насколько я знаю, он может дремать. Закончив, делаю шаг назад.

— Ладно. Теперь мы должны оставить ее несколько минут.

— Как я выгляжу теперь? — Йен открывает глаза и одаривает меня дьявольской ухмылкой.

— Не так глупо, как следовало бы. Половина команды, вероятно, будет копировать тебя. — Я вздыхаю, слегка раздраженная результатом.

— Значит, я законодатель моды? — он хихикает и отворачивается, уставившись в потолок. Его пальцы барабанят по прессу.

Я качаюсь на пятках и тянусь за своим стаканом с водой, заляпанный синими отпечатками.

— Что нам делать, пока мы ждем? — спрашиваю я.

— Как насчет того, чтобы я сделал это сейчас? — предлагает он.

Я выплевываю воду на стойку и начинаю сильно кашлять. Йен переключается с веселого на озабоченный, когда понимает, что я, возможно, на самом деле задыхаюсь. Смутившись, поворачиваюсь, чтобы уйти, но он хватает меня за рубашку и тянет, так что я плюхаюсь спиной к нему на колени. Йен хлопает меня по спине, пока кашель не стихает.

— Ладно, думаю, я в порядке, — говорю я, пытаясь встать, но теперь его руки на моей талии удерживают меня на месте.

— Ты думала, что я к тебе подкатываю? — говорит он мне в затылок.

Мы слишком близко, чтобы чувствовать себя комфортно, но отсутствие зрительного контакта придало ему смелости.

— Я просто неправильно поняла вопрос, — отвечаю я, притворяясь спокойной.

— Интересно.

— О, пожалуйста. Очевидно, я не думала, что ты этого хочешь… желаешь меня. — Я закатываю глаза.

Его пальцы впиваются в мои бедра, и мне кажется, он чувствует, как отзывается мой пульс.

— Хм, но это казалось достаточно правдоподобным, чтобы вдохнуть полстакана воды.

— Как скажешь. Я была просто одурманена ядовитыми испарениями краски для волос.

Пытаюсь вывернуться из его хватки, но Йен не позволяет. Я сдаюсь и остаюсь неподвижной, опасаясь, что малейшее движение может превратить это дружеское, спасительное сидение на коленях в танец на коленях за десять долларов. От этой мысли мои щеки заливает новый румянец.

— Я не чувствую запаха паров, только твой гель для душа. Ты уже три года пользуешься одним и тем же запахом.

Не похоже, чтобы он пытался шутить. Это звучит дико.

— Я поменяю его, если это тебя беспокоит, — говорю я, задыхаясь.

— Не надо.

У меня возникают дикие мысли: может, мне стоит повернуться и поцеловать его? Может быть, мне стоит, наконец, узнать, каков он на вкус. Я ловлю наше странное отражение в окне передо мной, и в моем мозгу гудит тревога. ПРЕКРАТИ ЭТО! СТОЙ! Я вскакиваю и хлопаю в ладоши. Шум, как от товарного поезда, прерывает нарастающее между нами напряжение.

— О! Пора ополоснуть волосы!

Прошло всего две минуты, но он ни о чем меня не спрашивает. Качает головой и отводит взгляд.

Ополоснувшись в душе, мы видим, что все прошло успешно.

Волосы у Йена голубые.

Мои щеки все еще красные.

Я решил, наконец, преследовать Сэм, но у меня не хватило смелости на самом деле добраться до преследующей части. В течение нескольких дней я колебался в выборе наилучшего плана действий. Ты не можешь просто дружить с кем-то в течение трех лет, а затем обратиться к нему однажды за обедом и пригласить на свидание. Сэм рассмеется и решит, что я шучу. Моя гордость этого не вынесет. Нет. Я должен проявить такт, должен соблазнить и соблазнить ее органично, как в тот день на кухне, когда она красила мне волосы. Я знал, что там что-то было, мы оба были слишком напуганы.

— Думаю, я собираюсь пригласить Сэм на свидание, — говорю я маме по телефону в среду вечером.

— БОЖЕ МОЙ!

Она в шоке роняет телефон, и экран разбивается вдребезги. Она не может мне перезвонить. Вот почему я ей ничего не рассказываю. Через несколько минут мне звонят с папиного номера. Очевидно, она украла его телефон, чтобы мы могли продолжить наш разговор.

Мама всхлипывает, и когда я заговариваю об этом, она признается, что плакала.

— Я просто так счастлива. Вы двое танцуете вокруг друг друга уже много лет, и я действительно не могу представить себе более совершенную женщину для тебя.

— Она еще не сказала «да». На самом деле, я даже не спрашивал ее.

— О, так и будет. Поверь мне, она скажет «да», и кто знает?! К этому времени в следующем году у меня может появиться невестка! И ВНУКИ!

Очевидно, было ошибкой посвящать маму в мой план. Обычно я держу ее в строгости от необходимости знать, так как это значительно облегчает мою жизнь. Пытаясь быть лучшим сыном, решил рассказать ей о Сэм.

На следующий день она не перестает писать мне.

Это утро после ТЕЛЕФОННОГО ЗВОНКА, и у меня развился какой-то посттравматический синдром. Я не отвечаю на звонок Йена, в основном потому, что в этом нет необходимости. Я уже проснулась и на кухне готовлю яичницу. На моем столе бекон, свежие черничные кексы, нарезанные фрукты, кофе и апельсиновый сок. Я похожа на маму из ситкома. В любую минуту может появиться мальчик-подросток. Я скажу ему, чтобы он садился завтракать, а он скажет: «Мам, ну я опаздываю в школу!» Я брошу батончик мюсли ему в затылок, когда он выйдет за дверь.

У меня есть вся эта еда, потому что я проснулась и решила, что мне нужен плотный завтрак. Мне нужно набраться сил на предстоящий день. Никакого низкого уровня сахара в крови, если собираюсь быть сильным противовесом для этой новой версии Йена. Йен 2.0: сексуальный дьявол, хриплый оператор секса по телефону.

Прошлой ночью я позволила ему заманить меня в какой-то странный сценарий, в котором мы не были Йеном и Сэм, лучшими друзьями. Мы просто играли роль: Йен и Сэм, похотливые подростки. Правдоподобное отрицание. Хотела бы я позвонить и взять отгул, но они точно не дают учителям миллион выходных. Я отказываюсь тратить один, потому что боюсь встретиться с Йеном. Сомневаюсь, что он боится встретиться со мной лицом к лицу. Нет, не после того сообщения, которое он прислал вчера вечером. Ясно, что карты у него в руках.

Я снова открываю текст, просто чтобы убедиться, что не сплю.

Ага, вот оно. Я вздрагиваю, закрываю экран и снова принимаюсь за еду.

Мой наряд подобран стратегически. Когда час спустя я захожу в школу, на мне платье, которое вполне можно надеть на историческую реконструкцию в Плимут-Роке. Черная одежда спускается до самых икр и застегивается на пуговицы до самой шеи. Белый отворот с оборками придает образу приятный колониальный оттенок. На самом деле это мой похоронный наряд, что вполне уместно, потому что прошлой ночью мой прежний образ жизни с Йеном умер.

Учителя останавливают меня в коридоре и спрашивают, должны ли мы сегодня быть в костюмах. Черт, это же не День литературного персонажа, не так ли? Они даже не дурачат меня, они искренне смущены. Я решаю, что могу немного расстегнуть верхнюю пуговицу. Мое декольте все еще полностью скрыто, но кровообращение в моей шее может вернуться.

Я заворачиваю за угол в свой класс и вижу, что меня ждет Йен. Он сидит на моем стуле, положив ноги на стол. Я подпрыгиваю на целую милю. Мой пластиковый контейнер падает на землю, и крышка отскакивает. Кексы вываливаются.

— Господи, Йен!

Он спокоен и скучающий, когда отвечает:

— Забавно, ты сказала то же самое прошлой ночью.

Мои глаза широко распахиваются, и я мотаю головой взад-вперед по коридору.

— Ты не можешь так говорить! Ты с ума сошел?!

Я опускаюсь на колени и начинаю сгребать кексы обратно в контейнер. Йен не утруждает себя помощью, просто наблюдает за мной с веселой улыбкой. Когда я встаю, он наклоняет подбородок в мою сторону.

— Какое платье. Ты надела его для меня?

— Ты спрашиваешь, думала ли я о тебе после нашего телефонного разговора? Потому что нет, не думала. Я забыла о твоем существовании.

— Ты похожа на американскую куколку по имени Честити.

— А у тебя такой вид, будто ты вторгся на чужую территорию. Почему ты в моем классе?

Он встает и неторопливо подходит ко мне, протягивая руку, чтобы закрыть дверь. Звенят тревожные колокольчики, как от того, что он загнал меня в угол у двери, так и оттого, что почувствовал необходимость закрыть ее в первую очередь. Я протягиваю руку назад и поворачиваю дверную ручку, но рука Йена слегка ударяет по дереву рядом с моей головой, но он оказывает достаточно давления, чтобы удержать меня от открытия. Медленно я смотрю в пару знакомых голубых глаз, которые сейчас делают совершенно незнакомые вещи с моим телом. Мой желудок сжимается. Мои кулаки сжаты. Я стискиваю зубы. Все вокруг жесткое и скручено, как пружина. Я могу перетянуть селезенку или что-то в этом роде, если буду продолжать в том же духе. Я думаю, он собирается выяснить, на чем мы закончили вчера вечером. Мои подозрения усиливаются, когда Йен подходит ближе. Наши тела едва соприкасаются. Боже, он действительно высокий и зловещий. Есть причина, по которой я никогда не встречалась с таким большим парнем, как он. Йен — лошадь, а я — жокей, только жокеи носят шлемы и хлысты. Мне нечем от него защищаться, только кексами. Он поднимает руки, и я зажмуриваюсь. Я веду себя совершенно иррационально. Я знаю это, но, как уже сказала, его размеры пугают. Сегодня утром я должна была выбрать какие-нибудь туфли на платформе, может быть, ходули. Даже пого-палка позволяла мне находиться на уровне его глаз миллисекунды за раз. Что-то ударяет меня в грудь, и это может быть бомба, насколько я знаю. Секунды тикают, и мы оба можем взорваться. Я наслаждаюсь этой мыслью — мне бы хотелось, чтобы меня избавили от страданий.

— Открой свои глаза, Сэм.

Его тон дразнящий и легкий. Так обычно говорил Йен 1.0, поэтому я приоткрываю один глаз, потом другой. Я смотрю вниз. Он прижимает к моей груди синюю бутылку «Гаторейда». Невинный маленький спортивный напиток.

— Расслабься.

— Ты не собираешься меня поцеловать?

— Ты хочешь, чтобы я это сделал?

— Я не знаю. Я не чувствую ног, и скоро начнется первый урок. — Мои глаза не отрываются от бутылки.

Он делает шаг назад и качает головой.

— Пей до дна. Похоже, ты хочешь пить. И ты забыла? Сегодня никакого первого урока. Мы должны пойти преподавать этот курс сексуального воспитания.

К сведению, я не вызывался сидеть в кабине для купания на карнавале в День Святого Валентина. Кто-то (угадайте) написал мое имя жирным шрифтом на регистрационной форме. Достаточно удобно, что она решила управлять упомянутой будкой для погружения, а это значит, что она будет смотреть, как я промокаю десятки раз между тем, как забираю билеты и сбрасываю механизм погружения. Карнавал официально начинается в 10:00 утра. Я надеялся, что вчерашний шторм помешает развлечениям на свежем воздухе, но, вероятно, благодаря магии вуду Сэм, небо прояснилось, и дождь уступил место теплому фронту с юга. Солнечно, на небе ни облачка. Я стою на платформе, ожидая, когда меня окунут, а Сэм внизу болтает с Логаном. Сегодня утром он принес ей кофе. Как очаровательно. О, и еще есть маленький плюшевый мишка. Сэм прижимает этого медведя к своей груди, как будто она никогда в жизни не хотела ничего больше. Это шоу для меня.

— Давайте начнем эту вечеринку! — кричит кто-то в конце очереди.

Да, есть такая очередь. Там так много людей выстроились в очередь, чтобы намочить меня, и я уверен, что астронавты могут видеть формирование очереди с космической станции.

— Кайл, иди, замочи тренера!

— Стивен! Мистер Флетчер в кабине для купания!

Первой встает Бьянка. На ее лице играет дразнящая улыбочка, и каждый раз, когда я случайно смотрю в ее сторону, она возбужденно машет. Сэм встает перед ней и нетерпеливо протягивает ладонь.

— Билеты.

Ее медведь где-то забыт, а Логан исчез.

— Сколько?

— Пять. Прочти вывеску. Следующий.

— Вот! — нетерпеливо говорит Бьянка, протягивая Сэм пачку билетов. — Просто возьмите их все.

Сэм бросает билеты в пустую банку из-под кофе и вручает Бьянке три мяча. Она собирается выпустить один из них, когда Сэм снова вмешивается.

— Эй! Давай назад! Ты должна оставаться за белой чертой.

Бьянка пропускает каждый свой бросок. Ее мячи приземляются с мягким стуком в траву, и когда Сэм поворачивается, чтобы поднять их, на ее лице сияет широкая улыбка. Наши взгляды встречаются, когда она подходит к кабинке, чтобы взять особенно плохой бросок, и эта улыбка исчезает.

— Что?

— У тебя есть своя работа, — говорю я, указывая подбородком на линию.

— Ты же знаешь, они просто хотят увидеть тебя в мокрой футболке. — Ее глаза сужаются в щелочки.

— Забавно, это та же самая причина, по которой я хотел записать тебя в кабину для купания.

— СЛЕДУЮЩИЙ!! — кричит она.

Четверка первокурсниц бросает по очереди, и ни одна из них не попадает в цель. Толпа начинает волноваться. Как средневековая толпа, они хотят действия. Они жаждут крови. Сэм берет еще один раунд шаров и поворачивается, чтобы передать их следующему участнику, но затем колеблется, поворачивается на пятках и изучает эту цель. Сэм наклоняет голову, и я вижу, как работают ее мысли.

— Может быть, людям просто нужно немного поучиться. — Она делает один неуверенный шаг.

— Ты не посмеешь.

— Понятия не имею, о чем ты говоришь. — Еще один шаг.

— Саманта Грейс Абрамс, — предупреждаю я.

Это бесполезно. Она делает еще один шаг, затем начинает изображать огромное, замедленное падение, в котором спотыкается вперед и должна прервать свое падение одной вещью: мишенью. Платформа с быстрым свистом исчезает из-под меня, и затем я падаю в воду. Черт возьми. Теплый фронт или нет, но все равно февраль. Вода холодная. Когда я выныриваю, Сэм стоит по другую сторону бака. Мы на одном уровне глаз. Она милая и невинная, как ягненок.

— Ой.

— Если ты подойдешь ближе, я засуну тебя сюда.

Ее глаза расширяются, и она поспешно возвращается к очереди участников.

Падения редки в течение всего оставшегося утра, пока Четверка первокурсниц не договаривается с несколькими меткими бейсболистами, которых им удалось найти.

— Просто помогаем собрать деньги для фонда образования! — объясняют они, обмахиваясь рукой, пока я карабкаюсь обратно на платформу. — Это все… для детей.

Кроме того, Сэм окунает меня, по меньшей мере, дюжину раз сама. Каждый раз, когда я набираюсь смелости и бросаю колкость или кокетливый комментарий, я проваливаюсь. К концу смены футболка прилипает к коже. Мои волосы зачесаны назад. Я чувствую себя бодрым и отдохнувшим. Сэм, напротив, потеет. Ее глаза прилипают к моей мокрой рубашке, а потом она медленно отводит их. Мгновение спустя они вернулись на прежнее место.

— Как ты там себя чувствуешь, чемпион?

— Замолчи ты.

Приходит замена, чтобы освободить меня от должности: мистер Джонс, пузатый баскетбольный тренер. Как только мы меняемся местами, платформа скрипит, и очередь расходится. Люди разбегаются и бегут с места происшествия.

— Да ладно вам! — поддразнивает мистер Джонс. — Только потому, что у меня нет пресса, как у мистера Химика?

Когда я подхожу к Сэм, она протягивает мне полотенце и не сводит глаз с неба.

— Вот, прикройся. Ты выглядишь неприлично.

— На мне купальный костюм и футболка.

— Да, и женщины все утро приходили в шок от этого зрелища. Я слышала, что в палатке первой помощи закончились кровати, так что сделай нам всем одолжение.

— Нам?

— Заткнись. Давай, ты будешь угощать меня обедом за то, что подвергал меня пыткам последние два часа.

— Подожди, у меня есть сухая футболка, в которую я хочу переодеться.

Я веду нас в заброшенный полевой домик за карнавалом. Сэм скрещивает руки на груди и смотрит, как я встряхиваю волосами и стягиваю с себя рубашку.

— ОГО! Предупреди девушку, ладно?

Я качаю головой и наклоняюсь, чтобы порыться в сумке в поисках сухой рубашки. И занимаю неприлично много времени. Сэм ерзает и стонет, в конце концов, она наклоняется и выдергивает сумку из моих рук.

— Вот, просто позволь мне.

Мы так близко, и теперь я понимаю, что Сэм тоже не совсем сухая. Она все утро стояла рядом с будкой и на нее попадали брызги. Ее белая футболка облегает ее тело так же, как и моя. Я вижу очертания ее бледно-розового лифчика, изгиб груди.

— С тебя капает на меня, — говорит она, хотя ее голос потерял всю свою резкость.

— Сэм…

— Подожди, я найду ее.

Она думает, что мой грубый тон вызван раздражением, но она ошибается. Я в нескольких секундах от того, чтобы снять эту рубашку через ее голову. В любое другое время я бы так и сделал, но на улице полно учеников. Время неподходящее.

— А, вот она!

Сэм встает и с гордой улыбкой протягивает мне рубашку. Я заставляю себя посмотреть на север от ее шеи.

— Это для тебя. Я знал, что ты промокнешь, поэтому принес две.

Она в недоумении. Ее голова наклоняется влево, и ее мягкий рот так чертовски близко к моему. Она колеблется, поэтому я хватаю ее за подол рубашки и бросаю на нее взгляд: Можно? Несколько мгновений она не двигается. Сэм просчитывает свой следующий ход, проигрывая в уме все возможные варианты. Я знаю, что она представляет, как я возьму ее прямо здесь. Я борюсь с желанием прикусить губу. В конце концов, она медленно поднимает руки, и я плавно снимаю ткань с ее головы. Несколько коротких секунд девушка стоит там в бледно-розовых кружевах и шортах. Я вижу все, от шеи до пупка. Ее лифчик ничего не скрывает. Кремовая кожа влажная. Ее живот дрожит. Она замерзла. Мурашки бегут по ее плечам. Моя рука тянется к талии Сэм, и мои пальцы крепко сжимают ее. Внутри меня идет война. Я хочу прижать ее к бетонной стене. Хочу погрузить пальцы под пояс этих шорт и прижать ее холодную кожу к своей. Я мог так легко согреть ее, так легко наполнить. Но не хочу дружить с привилегиями. Я хочу большего. Прежде чем моя решимость сломается, тяну сухую рубашку вниз, чтобы заменить ее. Сэм внезапно покрывается от шеи до бедер. Ее руки спрятаны под ней. Она похожа на одну большую черную безрукую кляксу. Хорошо.

— Мило. А теперь пойдем, пообедаем.

Я не могу перестать смотреть на Йена. Мы даже не разговариваем. Он на другом конце столовой, у чаши с пуншем, а я на другом конце комнаты, мечтая о бинокле, чтобы рассмотреть каждый его восхитительный дюйм.

— Мисс Абрамс, вы сегодня просто сияете. — Это мой ученик Николас. Он пытается привлечь мое внимание. — Знаете, как Уилбур в «Паутине Шарлотты» — не то чтобы я говорю, что вы похожи на свинью, просто... Неважно. Эй, не будет ли слишком дерзко с моей стороны пригласить вас на следующий танец?

Я толкаю его на несколько дюймов вправо, так что я все еще могу видеть Йена через его плечо.

— Да, да, Николас. Замечательно.

Он визжит.

— Вы серьезно?

О, нет. Я резко перевожу взгляд на него и вижу, что его глаза наполняются слезами. Что я наделала?

— Николас, боже, нет. Извини, я отвлеклась. Очевидно, я не могу танцевать с тобой. Я учитель. Директор Пруитт этого не допустит.

Он решительно сжимает кулаки и крутится на каблуках. Я думаю, что с ним покончено до конца вечера, но потом замечаю его возле директора Пруитта. Они оба поворачиваются в мою сторону. Николас молитвенно складывает руки на груди. Директор Пруитт смеется и похлопывает его по плечу, потом смотрит в мою сторону, чтобы показать мне большой палец. О боже, разрешение — как раз то, что мне нужно.

Николас находит меня в конце следующей песни. Теперь я замечаю, что на нем галстук-бабочка и модные очки, которые он, должно быть, прячет для особых случаев. Они в роговой оправе. Он также носит бутоньерку на лацкане смокинга. Большинство других студентов просто носят джинсы. Мне нравится это усилие, и я говорю ему об этом, когда мы выходим на танцпол.

— Ты выглядишь таким… элегантным сегодня вечером, Николас.

— Вы действительно так думаете?

— Ну конечно.

— Потому что я думал… Я знаю, что вы на десять лет старше меня, но, может быть, после…

— Нет.

— Я выпускник, мы могли бы…

— Николас.

— Свидание.

Я тяжело вздыхаю.

— Николас, это всего лишь танец. Я твой учитель, и, хотя моя работа временами утомительна, знаешь, что хуже, чем иметь дело с выпускающимися старшеклассниками, которые не заботятся об английском? Тюрьма. Тюрьма еще хуже.

— Все в порядке. Я слышу вас громко и ясно. Мы вернемся к этой теме, когда станет законно. — Его ничто не остановит.

Я вздыхаю и отдаюсь этому моменту. Я никому не причиняю вреда, и Николас чертовски счастлив быть со мной на танцполе. Ну и что с того, что он весит девяносто пять фунтов (прим. пер.: примерно 43,5 кг) и ему семнадцать? Я ему нравлюсь! Он пригласил меня на танец, чего я не могу сказать о Йене, который, кстати, все еще болтает с несколькими другими компаньонками, не потрудившись посмотреть в мою сторону. Мы не разговаривали всю ночь. Мы ехали порознь.

Директор Пруитт назначил меня в левую часть столовой, когда я пришла раньше. Йен уже стоял на противоположной стороне. Я спрятала свой мобильный телефон и сумочку в классе и не подумала взять с собой рации, так что до сих пор никакой связи не было. Я не уверена, что он вообще понимает, что я здесь. Я знаю это, потому что не спускала с него глаз девяносто девять процентов вечера. Ничего не могу с собой поделать. Сегодня он выглядит великолепно в черном костюме. Йен нашел время, чтобы уложить свои шоколадно-каштановые волосы в какой-то веселой сексуальной манере, которую я никогда не видела у него раньше. Обычно короткие, слегка волнистые пряди вольны делать все, что им заблагорассудится. Сегодня он решил, что еще недостаточно насмехался над нами. Он хочет сделать все еще хуже с костюмом, волосами и тлеющим взглядом. О да, Йен все устроил. Несомненно, его голубые глаза сверкают, как сапфиры, под темными бровями. Его острые скулы, вероятно, могли бы выколоть глаз. Мне не следует подходить слишком близко, если я не знаю, что для меня хорошо. Если я не буду осторожна, то получу серьезные повреждения. Тем не менее…

— Николас, эй, покрути меня в сторону чаши с пуншем.

— Крутить? Э-э-э, я не так далеко продвинулся в обучающем танцевальном видео…

Я веду нас, беря управление на себя и практически волоча бедного Николаса через всю столовую. Он спотыкается и падает на меня. Я пытаюсь притвориться, что нам так весело, и с трудом сдерживаю смех.

— Смейся, Николас, — строго говорю я.

— Вы меня пугаете.

Теперь мы всего в нескольких футах от Йена, и я издаю хихиканье, граничащее с безумием.

— Николас, стой, стой. Ты убиваешь меня.

— О боже, я что, наступаю вам на ноги?

На самом деле так оно и есть, но я игнорирую стреляющую боль и направляю приятную маленькую улыбку в сторону Йена. Наконец, я ловлю взгляд его голубых глаз, и он наклоняет голову, сексуально приподнимая бровь. Выражение лица говорит: «Саманта, пожалуйста. Ты никого не обманешь».

Он выигрывает этот раунд. Мои бедные ноги — нет.

Позже, когда я сажусь, не чувствуя ног, смотрю, как Четверка первокурсниц приближаются к Йену через всю комнату. Они даже не должны были быть сопровождающими на танцах, и все же они здесь, одетые в яркие платья звездных оттенков с достаточным количеством блесток, чтобы соперничать с диско-шаром. Их стратегия соблазнения сводится к психологии белки: быть привлекательной — значит быть яркой и блестящей. Их наступление на Йена скоординировано. Каждая из них принимает кардинальное направление, так что он окружен. Я с ликованием наблюдаю, как он пытается оторваться от них. Если бы только он не игнорировал меня, я могла бы пойти и помочь бедняге. Теперь он действительно это заслужил. О да, Йен это получит. Но через минуту он протягивает руку, и я с открытым ртом наблюдаю, как он ведет БЬЯНКУ на танцпол. БЬЯНКА, злая ведьма из Оук-Хилл-Хай! Никогда еще она не выглядела такой самодовольной.

Я улавливаю намек на их разговор, и мои глаза сужаются до щелочек.

— Бьянка, стой, стой. Ты убиваешь меня.

Ох, ладно, весельчак.

Они танцуют в опасной близости от того места, где я сижу со льдом, за исключением того, что Йен знает, как танцевать, и он также знает, как заставить Бьянку запрокинуть голову с буйным смехом. О, пожалуйста, Бьянка. Твое чувство юмора ограничено первой половиной шуток «тук-тук». Ты даже не помнишь кульминационных моментов.

Когда они кружатся еще ближе ко мне, Йен ловит мой взгляд. Он наклоняет голову и улыбается, так эгоистично и ликующе. Я встаю, морщусь от боли и ухожу так быстро, как только позволяют семь раздробленных пальцев. Я даже не знаю, в какую игру мы играем и каковы правила, но знаю, что он поднял ставки с помощью этого дурацкого, великолепного черного костюма. Я отплатила ему ошибочным танцем с Николасом, и теперь он наносит ответный удар, держа Бьянку за руку. Если бы кто-нибудь спросил, в чем смысл всего этого, я бы сказала, что есть совершенно хорошее объяснение, но это не их дело. На самом деле в этом нет никакого смысла. Я не знаю, в чем заключаются мои мотивы, потому что не трачу на них ни секунды. Я слишком занята реакцией, стратегией. В комнате нет ни одного подходящего холостяка, кроме Йена. Директор Пруитт не только стар, но и счастлив в браке. Даже сейчас он на танцполе со своей женой. Они прижимаются друг к другу под диско-шаром, и от их любви мне хочется изрыгать куски.

У меня могло быть свидание сегодня вечером. Судя по всему, сегодня вечером у меня даже могли быть свидания! Настоящий обратный гарем, если бы только Йен не подкупал детей, чтобы они воровали у меня. Интересно, сколько медведей он перехватил — десятки, сотни, тысячи? Никто не знает. Я могла бы быть похоронена заживо в набивке, фальшивом мехе и крошечных глазных яблоках, угрожающих удушьем. Что за мечта! Хуже того, я потратила время на свою сегодняшнюю внешность, пытаясь заставить Йена проглотить язык. Записалась на прием к парикмахеру и косметологу в местном салоне и весь день мучилась в кресле с плохой поясничной поддержкой. Они что-то сделали с моими бровями. Мои длинные волосы были закручены в соблазнительные локоны, а затем ниспадали на место. Обычно я почти не крашусь, а сейчас чувствую себя так, словно вот-вот выйду на сцену на конкурсе красоты.

И это даже не говоря о платье. Оно короткое, голубое и кокетливое, не настолько короткое, чтобы студенты могли заглянуть в мои интимные места, но достаточно короткое, чтобы мои ноги «убивали его, детка», как заметил продавец. Жаль, что я не надела велюровый спортивный костюм. Я чувствую себя нелепо теперь, когда пошла на все эти неприятности, а Йен даже не пришел, чтобы поговорить со мной.

Я парю в тени, пока он не заканчивает танцевать с Бьянкой, а когда исчезает из виду, неохотно возвращаюсь на свой пост. Сейчас 20:00 вечера. Конечно, эта штука скоро закончится. Разве эти дети не должны быть в постели примерно в 20:30 вечера? Словно в ответ на мои мысли, ди-джей внезапно переключает музыку с медленных джемов на техно, верхний свет выключается, и мерцающие стробоскопы занимают их место. Ученики сходят с ума. Ди-джей (который, между прочим, всего лишь придурковатый папаша родительского комитета) подпрыгивает в воздухе, одной рукой прижимая наушники к уху, а другой качая изо всех сил. Он близок к грыже межпозвоночного диска, и ему все равно. Для него это словно последняя ночь Коачеллы (прим. пер.: Coachella — трёхдневный музыкальный фестиваль.).

— Как твои пальцы? — Голос Йена слева от меня заставляет меня подпрыгнуть от неожиданности и выкрикнуть непонятный слог.

— Ты что, прятался там в тени, урод? — Я быстро прихожу в себя.

Технически, теперь, когда свет выключен, вся комната погружена в тень. Стробоскопы делают с моим зрением хитрые вещи. Каждая вторая секунда украдена из поля зрения, так что жизнь выглядит как стоп-кадр фильма, и время реакции моего мозга задерживается, когда Йен тянется, чтобы потянуть одну из моих прядей. Я стою совершенно неподвижно, позволяя этому случиться, и с удивлением наблюдаю.

— Что вчера сказал Логан? — Ему приходится наклониться поближе, чтобы я могла слышать его через техно. — Ты сделала что-то со своими волосами? Выглядит великолепно.

— Тогда почему ты игнорировал меня всю ночь?

Он засовывает руки в карманы, и мне кажется, что он делает над собой усилие, чтобы не дотронуться до меня.

— Я могу спросить тебя о том же.

— На тебе костюм.

— На тебе платье.

— Мы оба выглядим так, будто идем на выпускной.

— Тебе понравился выпускной? — Теперь он выглядит серьезным, и мне приходится отвести взгляд.

— Нет. Мне приходилось делать то, куда я ходила с друзьями, потому что меня никто не приглашал, но к концу вечера все бросали меня ради мальчиков. Это отстой.

— Жаль, что я не мог пригласить тебя.

Идея нелепая. Я видела юного Йена на фотографиях в рамках у него дома. Для него не существовало неловких подростковых лет. Вы знаете, как в Голливуде тридцатилетних отбирают на роль старшеклассников? Это был Йен, высокий и крепкий даже в свои семнадцать. Между тем меня безжалостно дразнили по любому поводу: дикие рыжие волосы, эльфийский рост, костлявые колени. Как это по-честному?

— Я мог бы загладить свою вину сейчас, — предлагает он, протягивая руку.

Мое сердце стучит по грудной клетке.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Почему?

Почему?!

— Потому что я похожа на ту глупую мышку из детской сказки. Если ты дашь Сэм танец, она обязательно попросит поцелуя. Если ты дашь ей поцелуй, она захочет…

Мой взгляд встречается с его, и мое сердце падает. На его голове должна быть обмотана предупреждающая лента, потому что его глаза горят и искушают, и я определенно не должна подходить ближе. Мое тело сходит с ума. Сначала я задыхаюсь и обмахиваю лицо. Потом во рту у меня совершенно пересыхает, и по коже бегут мурашки.

— Что? — настаивает он, подходя ближе. — Скажи мне.

— Больше. — Слово вылетает на выдохе. — Я бы хотела большего.

Йен не прикасается ко мне, что означает, что технически он не принуждает меня, но все равно командует. Мы тихо идем по коридору. Мое признание тянется за нами, как третье колесо. Наше время в качестве сопровождающих закончились. Новый круг учителей сменил нас, и теперь пришло время идти домой. Но мне нужно забрать свою сумочку, и Йен настоял на том, чтобы проводить меня в класс. Его пиджак висит у меня на плечах. Он предложил мне его несколько минут назад, когда я потирала руки, чтобы согреться. Мой маленький трюк сработал идеально. Я окутана в запах Йена, опьяняющей смесью пряного одеколона и геля для душа. Наклоняю голову набок и как можно незаметнее принюхиваюсь. Он все еще ловит меня.

— Ты странная, — он говорит это как комплимент, и я не отрицаю.

Йен придерживает для меня дверь в класс, и я думаю, что он собирается включить свет, но он этого не делает. Лунный свет просачивается сквозь полузакрытые жалюзи. Как и в кафетерии, освещение играет с моим мозгом злую шутку. Эта обстановка романтична и таинственна, полна дразнящих возможностей. Мне нужно немедленно убираться отсюда.

— Ооокей, я только возьму свою сумочку, и мы пойдем. Вот моя сумочка, а вот ключи.

Я думаю, что получаю контроль над ситуацией, рассказывая о своих действиях вслух, но у Йена есть свой собственный план. Он находит на моем столе последний выпуск «Оук-Хилл газет» и поворачивает его лицом к себе.

— О! Это ерунда. Пойдем.

Слишком поздно. Он смотрит на статью на первой полосе и прилагающиеся к ней фотографии. Это работа Фиби, и та фотография, которую она сделала со мной во время футбольного матча, находится в центре. В подписи есть что-то безобидное о том, что я смотрю игру, но это не имеет значения, потому что картинка говорит вместо тысячи слов. В нижней части кадра Четверка первокурсниц хихикает над Йеном. Остальную часть снимка занимаю я, хмурясь от ревности. Фиби сосредоточилась на мне довольно превосходно. Это отличная фотография, и я буду вынуждена поставить ей пятерку.

— Разве тебе не понравилась игра? — невинно спрашивает Йен.

Он закидывает удочку.

— Не могу вспомнить. Давай, пошли.

— Просто ты выглядишь очень расстроенной, что странно, учитывая, что мы лидировали большую часть игры.

Он — собака с костью. У меня нет другого выбора, кроме как наклониться и рассмотреть картинку, делая вид, что вспоминаю ее.

— О да. — Я постукиваю пальцем по странице. — Теперь я вспомнила — кузнечик только что залетел мне в горло. Мерзкая штука, правда. Где ты припарковался?

Он медленно поворачивается ко мне и дотрагивается до моей щеки. Мои бедра инстинктивно сжимаются.

— У тебя заканчиваются причины, Сэм... причины, почему мы не должны этого делать.

— Это что, загадка какая-то?

Наши взгляды встречаются, и восхитительное чувство обещания повисает в воздухе между нами. Я отклоняюсь, плохо.

— Бьянка, кажется, была счастлива оказаться в твоих объятиях раньше — думаешь, ты пригласишь ее на свидание?

Он встает во весь рост, стараясь держаться от меня на некотором расстоянии.

— Ты не оставила мне другого выбора, кроме как танцевать с ней. Ты игнорировала меня. Я хотел еще раз проверить свою теорию.

— И что это было?

— Саманта Абрамс влюблена в меня? — Его брови изгибаются. — Она испытывает ревность?

— И что же ты обнаружил?

Он подходит ближе, так что кончики наших туфель соприкасаются. Его руки хватаются за лацканы пиджака, который сидит у меня на плечах, и он тянет меня к себе.

— Моя гипотеза оказалась верной. Эта фотография подтверждает это.

Наши груди соприкасаются, и тепло его кожи обжигает меня сквозь одежду. Я наклоняю голову назад, назад, назад, пока не смотрю прямо на него. Его большой палец тянется вверх, чтобы провести по моей нижней губе, и мне приходится подавить желание втянуть его в рот. Мне нужно знать ответ на извечный вопрос: каков Йен Флетчер на вкус? Его голова наклоняется еще на дюйм, и я чувствую его дыхание на своих губах. Это мятная свежесть. Мы собираемся поцеловаться. Это будет момент, о котором я расскажу своим внукам. Я высеку детали на камне и отправлю в Смитсоновский институт (прим. пер.: Научно-исследовательский и образовательный институт в США и принадлежащий ему комплекс музеев.).

Вместо этого Йен улыбается.

— Давай сыграем в игру.

Мои руки, о которых я совершенно забыла, сжимают его бедра. Я прижимала его к себе в течение последних... о, нескольких тысяч секунд. Какие маленькие шлюшки у меня руки.

— Хорошо.

— Игра «правда или поцелуй».

— Ты имеешь в виду правду или вызов? Ты что, совсем оторван? — я ухмыляюсь.

— Я переписываю правила. Я задам тебе вопрос, и, если ты не хочешь на него отвечать... Ну, ты, наверное, догадываешься, что тебе придется сделать.

Между нами двумя, это он главный, одетый в черное. Я? Я вдруг вспотела под этим пиджаком, сделанным для гигантов.

— Похоже на игру, в которую я предпочла бы не играть.

В мгновение ока Йен отпускает меня и делает шаг назад. Холодный кондиционер заменяет ему тепло. Как будто он только что погрузил меня в эту купальную кабину.

— Отлично! Ладно! — Я быстро смягчаюсь, надеясь, что он тут же снова приблизится ко мне, но он этого не делает. Йен прислоняется к моему столу и скрещивает ноги в лодыжках. Это зрелище бросает меня в яркое воспоминание о моей старой фантазии: мы вдвоем занимаемся сексом у этого стола. Мне приходится отвернуться, чтобы фантазия и реальность не начали сливаться.

— Начнем с малого. Тебя влечет ко мне?

— В общем смысле? — Я машу рукой кругами. — Разве пчел не привлекают цветы? Да.

Мой содержательный ответ неуместен. Я перевожу взгляд на него и вижу, что он скрестил руки. Йен выглядит сердитым, как будто хочет наказать меня, желательно линейкой. О, подожди, нет — это говорит фантазия.

— Если ты не собираешься отвечать честно, давай не будем играть.

— Да… Меня влечет к тебе, — я говорю это так, будто признаюсь, что ковыряю в носу. Это ужасная привычка, над которой мне действительно нужно поработать — влечение к нему, я имею в виду.

Он кивает, явно довольный ответом.

— Даже если я совсем не похож на тех парней, с которыми ты обычно встречаешься?

Я выпускаю струю воздуха, которая звучит как «ПУУФ».

— Конечно, ты совсем не похож на тех парней, с которыми я встречаюсь.

— Что это значит?

— Это часть игры?

— Да. — Самый кончик его рта изгибается вверх.

То есть, если я не отвечу, нам придется поцеловаться. Готова ли к этому? Его губы на моих? Я дрожу от этой мысли и смотрю на свои недавно накрашенные ногти, чтобы не наблюдать за его реакцией, пока я говорю ему правду.

— Потому что ты не в моей лиге, Флетчер, в прямом и переносном смысле. Ты никогда не встречался с женщиной ниже шести футов (прим. пер.: примерно 182 см). Все они были крепкими и высокими. Пьющие молоко с гормоном роста, если хочешь.

— Пьющие молоко?

— Мама всегда говорила мне, что если я не буду пить молоко, то не вырасту большой и сильной. Я предпочитала апельсиновый сок, и кто теперь смеется?

— Очаровательно. — Йен находит это маленькое озарение очень забавным.

Я хочу обхватить его руками за шею и доказать ему, какой не-очаровательной я могу быть, когда меня провоцируют. Лоскутная — это прилагательное, которое приходит на ум, когда люди пытаются описать меня. Я быстра в бою. Могу прокрасться под мышками и ударить тебя по почкам — по крайней мере, головой. Йен смотрит на меня так, словно не понимает всего моего потенциала. Я усмехаюсь.

— Знаешь что? Является ли эта игра двусторонней? По моим подсчетам, ты должен мне пятьдесят честных ответов.

— Или… альтернатива, если я не хочу отвечать.

Мои глаза широко распахиваются. Пятьдесят поцелуев?! Губы распухнут, посинеют, отвалятся. Его голубые глаза обещают мне, что, если я брошу ему вызов, мне не понравятся результаты.

— Прекрасно. Тогда продолжай задавать мне вопросы. — Я вздыхаю, сбрасываю туфли и сажусь задом на маленький стол позади меня.

— Когда ты впервые поняла, что тебя влечет ко мне?

Ха.

— В первый день. Следующий.

Его брови удивленно поднимаются.

— Ты когда-нибудь была близка к тому, чтобы сказать мне правду?

— Конечно.

— Когда?

— Может быть, месяца через три, когда ты только что порвал с тем дерматологом... Но потом парень, который мне вроде как нравился какое-то время, вернулся на сцену, и я захотела попробовать с ним. — Я пожимаю плечами.

— Мейсон, — уверенно говорит он. Темный блеск затеняет его взгляд. Если бы мы были в дрянном фильме, он бы произнес его имя, стуча кулаком по ладони.

— Да, он. Так или иначе, потом ты связался с адвокатом, женщиной, которая настаивала на том, чтобы называть меня Самантой, а потом сделала еще хуже, произнося каждый слог. Сах-ман-тах. Как будто у нее была мокрота в горле или что-то в этом роде.

— Карисса. Да, она отстой.

— Я знаю.

— Почему ты не сказала мне об этом после того, как я порвал с ней? Это был первый раз, когда мы были одиноки одновременно. — Его глаза сузились.

Тот факт, что он это знает, весьма красноречив. Если бы эта игра шла в обе стороны, я бы перебила его и спросила, не привлекала ли я его тогда тоже. Мое жалкое сердце едва может вынести возможность того, что так и было — или, скорее, есть.

— Сэм?

— Я не знаю. Мы привыкли к дружеской рутине. Это сработало, и я не хотела раскачивать лодку. — Я смотрю на кусок гипсокартона рядом с его головой.

— А теперь?

— Я все еще не знаю.

Вот почему я играю в эту дурацкую игру и отвечаю на его вопросы вместо того, чтобы позволить ему поцеловать меня. Конечно, я хочу этого поцелуя. Ты что, издеваешься?! Йен смотрел в зеркало? Сегодня он такой горячий, что, держу пари, у него возникнет искушение наклониться вперед и лежать на своем отражении, запотевшего стекла.

— Объясни, Сэм.

Я скручиваю пальцы вместе и ковыряю лак на ногтях. Обычно я никогда не пользуюсь лаком для ногтей, потому что снимать его слишком весело, как сейчас. Какая пустая трата тридцати долларов.

— На самом деле все очень просто: у нас в руках птица. Из нас с тобой получится отличный дуэт. Ты мой лучший друг. На самом деле, теперь, когда я думаю об этом, ты мой единственный друг. Все, с кем мы раньше тусовались, либо переехали, либо завели детей, но только не мы. Мы так и не выросли и не остепенились. У нас еще есть время на Западное крыло по средам, на вечера викторин и на тот месяц, когда я хотела заняться катанием на роликах и заставила тебя идти рядом и держать меня за руку.

Йен подавляет смех при воспоминании.

— Да, люди думали, что я твоя младшая сестра. Женщины пытались приударить за тобой, потому что считали тебя любящим старшим братом, который учит меня кататься на роликах. В любом случае, хочу сказать: я думаю, что мы установили, что это супер отличный сценарий, и если мы решим начать встречаться, есть шанс в девяносто девять процентов, что это не сработает, и что тогда? Я теряю парня и лучшего друга одним махом. Одна птица в руке стоит двух в кустах. Я не буду этого делать.

— Ты говоришь так, будто много думала об этом.

— Так и есть. Я даже провела исследование. Я могу вспомнить каждый ситком, который касался этой темы с конца 1990-х годов и до сих пор.

— А как насчет Чендлера и Моники (прим. пер.: сериал «Друзья»)?

— Им просто повезло.

— Джим и Пэм (прим. пер.: сериал «Офис»)?

— Ну... это заняло у них некоторое время.

— Лесли и Бен (прим. пер.: сериал «Парк и зоны отдыха»)?

— Какое-то время там было каменисто.

Йен смеется и, оттолкнувшись от стола, встает.

— Теперь я понимаю.

Он крадется вперед, как пантера, а потом оказывается прямо здесь, нависая надо мной. Затем наклоняется так, что его руки лежат на столе по обе стороны от моих бедер. Наши глаза на одном уровне, голубые глаза смотрят в голубые. Мои колени задевают перед его брюк. Черт возьми. Он большой. Мои глаза расширяются. Йен глубоко вздыхает и опускает взгляд. Его рычание едва сдерживается в горле. Низ моего платья задрался до бедер, и я жалею, что не догадалась застегнуть его пиджак. Мне нужен этот дополнительный слой, если собираюсь покинуть этот класс такой же собранной, как когда вошла. Я пытаюсь соскользнуть со стола, но он не дает. Йен делает шаг вперед, и мои колени раздвигаются. Теперь мы прижаты друг к другу, и мои бедра сжимают его бедра, как шест, с которого я вот-вот соскользну. Пожарная женщина Сэм, к вашим услугам.

— Это все еще часть игры? — спрашиваю я так, будто кто-то обхватил меня руками за горло. Я умираю.

— Нет. — Его рука проводит по моей челюсти. — Больше никаких игр.

Его прикосновение легкое, как перышко, и мне неловко, что я склоняюсь к нему.

— Дело в том, — торжественно произносит он, — что я готов попробовать, а ты, похоже, нет.

Он смотрит на мои губы, изучая их, как будто собирается воссоздать их по памяти позже.

— Так?

Значит ли это, что он все равно возьмет то, что хочет? Потому что, честно говоря, мне нравится эта идея — сплошное удовольствие и никаких последствий. Он может запустить руку мне под платье и дотронуться до меня, как хотел дотронуться до меня по телефону прошлой ночью, в то время как я притворяюсь, что держу себя в руках. У меня будет высокий моральный путь, в то время как он исследует каждую из моих аморальных низких дорог. Беспроигрышный вариант.

— Так что я позволю тебе соскользнуть со стола, и мы пойдем на стоянку, как всегда, как друзья.

Он что, шутит? Я думала, это куда-то ведет. Мои трусики мокрые, потому что все мое тело думало, что это куда-то ведет.

Йен пытается отступить, но мои пальцы сжимают его рубашку в тисках, и я притягиваю его ближе.

— Задай мне еще один вопрос.

— Нет.

— Хорошо, я сама спрошу. Сэм, ты хочешь, чтобы я поцеловал тебя прямо сейчас?

Затем я наклоняю голову и слегка прижимаюсь губами к его губам.

Он так потрясен, что на секунду мы оба не закрываем глаза. Мы просто два друга, прижатые друг к другу ртами. Кто знает, может, я его реанимирую. Но с этого угла я вижу, что его глаза затуманиваются. В течение трех долгих секунд мы не шевелимся. Я падаю в океан Йена, позволяя этим голубым глазам полностью утопить меня. Мы застыли во времени, и я понимаю, что мы все еще не двигаемся. Йен собирается заставить меня делать тяжелую работу. Все в порядке. Годы свиданий с плохими поцелуями обеспечили мне мастерство одностороннего поцелуя. Одна рука скользит по его груди (хорошо), ключице (лучше), широкому плечу (лучше), а затем обхватывает мускулы на шее. Мои ногти скользят по его волосам, и он расслабляется. Я сдерживаю ухмылку. Первый шаг завершен.

Второй шаг сложнее, потому что я должна прервать поцелуй. Это все равно, что открыть воздушный шлюз в космосе: либо наружная дверь запечатана, и мы выживем невредимыми, либо весь воздух высосется за мгновения, и я умру. На мгновение я прижимаю наши лбы друг к другу, но наши губы не соприкасаются. Мы так близки, и я усиливаю напряженность, запуская пальцы в его волосы и облизывая нижнюю губу. Когда его руки сжимают мою талию, я знаю, что он у меня, но должна быть уверена. Апперкот — это когда я беру его полную нижнюю губу зубами. Он стонет. Да, Йен, ты захочешь снять этот красивый костюм, потому что я играю грязно.

— Какого черта ты со мной делаешь? — тихо спрашивает он.

«Обыгрываю тебя в твоей же игре», — мысленно отвечаю я с ухмылкой и снова целую его. На этот раз с его стороны нет стоицизма. Он прижимает меня к своей груди и прижимается губами к моим. Меня поражает, как тонна кирпичей, что мы целуемся. ЙЕН ФЛЕТЧЕР И Я ЦЕЛУЕМСЯ. Я бы воскликнула это вслух, если бы мой рот не был сейчас занят чем-то гораздо более важным. Вот в чем дело: Йен, возможно, и был заморожен несколько мгновений назад, но теперь — нет. Его руки ныряют под пиджак, и он сбрасывает его с моих плеч. Его ладони обжигают мою шею, а затем опускаются ниже, скользя по внешним краям моей груди. Мои соски напрягаются. Прикосновение Йена обжигает. Я не сомневаюсь, что мое платье обуглилось и вот-вот превратится в груду пепла у моих ног. Мы лучшие друзья, целуемся точно так же, как и все остальные: мы позволяем себе вольности, заходим слишком далеко, размываем и перерисовываем границы наших зон комфорта. Его руки сжимаются вокруг моей талии, и он качает бедрами, прижимаясь ко мне. Мои пальцы прижимаются к его коже, и на ум приходит то же самое прилагательное, что и раньше: БОЛЬШОЙ. Есть и новое: ТВЕРДЫЙ. Полные предложения придут позже, когда мой мозг не будет сходить с ума. Йен снова качает бедрами, и этот жест говорит: «Чувствуешь это, Сэм? Это для тебя». Я издаю горлом звук, которого никогда раньше не слышала (гортанный стон, смешанный со словом «пожалуйста»), и он отвечает, нежно раздвигая мои губы и касаясь кончиком языка моего. О да. Наш поцелуй превратился в X-рейтинг (прим. пер.: рейтинг X — это рейтинг, используемый для классификации фильмов, предназначенных только для взрослых.). Я рада видеть, что он энергично мстит.

Не останавливайся, не останавливайся.

Я так долго была лишена этого поцелуя, и теперь, когда это происходит, я хотела бы, чтобы он длился, по крайней мере, одно-два десятилетия. Мы забаррикадируем окна и дверь. Вырвем страницы из учебников английского, сложенных у задней стены, и устроим уютное сексуальное гнездышко. Мы выживем, время от времени кусая друг друга, как маленькие любовные ганнибалы. Я знаю, что это не самая подходящая вещь, чтобы думать о ней во время страстного поцелуя, но это просто такая шутка, над которой мы с Йеном могли бы смеяться часами. Все сходится.

В попытке полностью приблизить свое тело к его, я чуть не падаю со стола. Он ухмыляется мне в рот, и я предупреждающе рычу. Должно быть, у него в голове тоже мелькают странные мысли, и это меня внезапно раздражает. Я не разделю эту новообретенную страсть со старыми Сэм и Йеном — у них есть много вещей, чтобы поддержать их, но этот раскаленный огонь — единственное, что поддерживает этот момент. Чтобы доказать свою точку зрения, моя рука касается верха его брюк. Его улыбка исчезает в миллисекунду, и наш поцелуй ускоряется еще на несколько градусов. В награду за его превосходные навыки, я думаю, что позволю ему снять с меня это платье, чтобы мы могли исполнить все мои фантазии. Какая гениальная идея! Давай перейдем к делу. Я просовываю руку глубже в его штаны как раз в тот момент, когда над головой раздается громкий пронзительный звонок, пронзающий стены моего тихого класса. Мы отскакиваем друг от друга так быстро, что мне приходится вытягивать руку, чтобы не упасть со стола. Затем по громкой связи раздается голос директора Пруитта:

— Это были отличные танцы, ученики Оук-Хилла! Жаль, что мы не можем веселиться всю ночь, но пора возвращаться домой. Пожалуйста, пройдите к парковке, если вас заберет родитель или друг. Не слоняйтесь без дела!

Затем его голос обрывается. Ухх. Представьте себе, если бы ваш босс имел возможность трубить своим дурацким голосом, пока вы были в середине изменяющего жизнь секса. Настроение официально убито.

Мы с Йеном молча смотрим друг на друга. Я дышу так, словно только что взобралась на Эверест. Мне кажется, мое сердце трепещет. Я хочу продолжить с того места, где мы остановились, но замерла. Йен выглядит совершенно расслабленным. Его дыхание даже не затруднено. Вы бы никогда не узнали, что я только что набросилась на него, если бы не тот факт, что его волосы восхитительно взъерошены, а рубашка сильно помята благодаря моим жадным маленьким клешням. Когда отталкиваюсь от стола и пытаюсь встать, мои колени начинают функционировать больше как желе, чем кости. Я притворяюсь, что все равно хочу рухнуть на пол. Мне действительно нужно снова надеть каблуки. Йен делает шаг вперед и помогает мне встать. Затем хватает свой пиджак и с нежной осторожностью поправляет его на моих плечах.

— Давай. Если мы не поторопимся, они запрут нас здесь на ночь.

Он говорит так, будто это было бы плохо.

— У нас ведь есть закуски? Я думаю, что у меня все еще есть один из твоих Clif Bars под моим стулом… — Я замолкаю.

Йен качает головой и поворачивается, чтобы выйти в холл. У меня нет другого выбора, кроме как последовать за ним. Мы едва успеваем сделать несколько шагов, как охранник направляет на нас обвиняющий луч фонарика. В коридоре даже не темно. Это немного перебор.

— Эй! Вы, дети, должны были оставаться в столовой.

— Мы учителя, — мягко говорит Йен.

Охранник недоверчиво поджимает губы и ворчит себе под нос, когда мы проходим мимо:

— Об этом буду судить я.

— Думаю, нас ждет наказание, — шутит Йен.

Я не смеюсь. Мое здравомыслие рушится. Он смотрит на меня, и то, что он видит, заставляет его раздраженно покачать головой. Что? Неужели я так плохо выгляжу?

— Просто помни, когда ты придешь домой и взбесишься, ты сама это сделала.

— Что?

— Ты накручиваешь себя.

Я смеюсь, как пронзительная сумасшедшая.

— Нет, это не так!

Так и есть. Легкий ветерок может опрокинуть меня. Я не позволяю ему прикасаться ко мне, когда мы подходим к моей машине. Я боюсь, что снова вцеплюсь в Йена, что было бы ужасно, потому, что мы больше не одни. На стоянке есть и другие люди — учителя, сопровождающие, директор Пруитт. Он машет нам рукой, когда они с женой направляются к своей машине. Мы с Йеном улыбаемся и машем руками, как пластмассовые фигурки. Язык нашего тела говорит: «Никаких поцелуев! Совсем нет! Всего лишь два хорошо воспитанных сотрудника!»

— Я думал, вы ушли после того, как закончили свои обязанности сопровождающих? — кричит он через несколько машин.

— Мы собирались, но потом Йена затошнило. — Ложь легко слетает с моего языка. Мне хочется похлопать себя по спине.

— О нет, — хмурится директор Пруитт. — Что с тобой, сынок?

— Пищевое отравление, — подсказываю я. — Вы же знаете, как это бывает — с обоих концов, довольно плохо. Мне пришлось отпереть кладовку, чтобы достать для него побольше туалетной бумаги.

— Ага. Сэм тоже досталось, даже хуже, чем мне. Никогда в жизни не слышал ничего подобного.

Я борюсь с желанием наступить ему на ногу.

Директор Пруитт выглядит глубоко обеспокоенным.

— Теперь, когда вы упомянули об этом, вы оба выглядите так, будто прошли через войну. Вы, ребята, делились едой или чем-то еще?

Мы обменялись слюной — это считается? Нам приказано отдыхать, пить воду и расслабиться завтра.

Когда они уходят, Йен открывает дверцу моей машины и усаживает меня внутрь.

— Пищевое отравление? Серьезно?

— Это был единственный способ объяснить наш потрепанный вид.

Он перегибается через меня и заводит мою машину.

— Ты можешь вести?

— Я не знаю. Что, если меня остановят? Я не пьяна, но уж точно не могу сейчас идти по прямой. Ты что, накачал меня наркотиками?

Он прикрывает дверь и наклоняется, заполняя собой весь дверной проем.

— Я ненавижу, как иногда работает твой мозг.

Я не могу изменить себя, как бы ни старалась. Смотрю прямо перед собой, в окно.

— Почему ты не можешь просто позволить этому случиться, не саботируя это?

— Я не саботажничаю, — обиженно настаиваю я.

— Хорошо, тогда давай сходим на свидание завтра вечером.

— Я не могу.

— Спокойной ночи, Сэм. — Йен раздраженно качает головой.

НЕТ! Неужели он не понимает? Неужели не понимает, что я хочу сохранить то, что у нас есть? Что люди всю жизнь борются за то, чтобы найти такого друга, как мы? Мы родственные души, которые не должны рисковать спариванием. Почки души. Друзья души?

— Подожди! — Я обхватываю его за предплечье. Он такой мускулистый и сексуальный, что я теряю смысл того, что собиралась сказать. Когда мой взгляд возвращается к его сердитому взгляду, я вспоминаю. — Не сердись на меня.

Он никогда не злился на меня. До этого момента я не понимала, что это мой самый страшный страх.

— Я не злюсь. Сэм… — Он обрывает себя и глубоко вздыхает. Потом отступает назад и хватается за дверь. — Езжай домой.

И я это делаю. Еду домой, лежу без сна в своей постели и пытаюсь не обращать внимания на ужасное чувство, что моя дружба с Йеном никогда не будет прежней после сегодняшнего вечера, что я уже начала терять его. Эта мысль разрывает мне сердце.

Сегодня среда… Среда Западного крыла. Четыре дня с того поцелуя и четыре дня с того разговора с Сэм. У меня нет никакого плана. Я не пытаюсь наказать ее; просто пытаюсь восстановить хоть какое-то подобие контроля. Если она хочет остаться просто друзьями, мне будет трудно. Мы перешли черту. Я не могу стереть тот поцелуй или тот телефонный звонок, и если она хочет, чтобы я попытался, мне понадобится некоторая дистанция. Будет одиноко стоять на ногах в полном одиночестве. И все же я знаю, что веду себя как придурок. Ее лицо было таким печальным, когда я отмахнулся от нее вчера в холле, но чего она ждет? Я не святой. Я парень, который влюблен в свою лучшую подругу, женщину, которая, кажется, ест свой торт, но также держит его в герметически закрытом резервуаре для криоконсервации на целую вечность.

Жизнь продолжается в течение четырех дней с тех пор, как мы в последний раз разговаривали, хотя и намного более дерьмовая. Я вымещаю свой гнев на футболистах. Они думают, что я мудак, заставляющий их бегать так много кругов на тренировках всю неделю, но я бегаю с ними, настаивая, что если могу это сделать, то и они могут — за исключением того, что у меня есть секретное оружие, которого у них нет: сердечная боль. Я думаю, что мог бы добежать отсюда до Аляски, если бы мне пришлось, в стиле Форреста Гампа. После тренировки захожу в душ и повышаю температуру, пока она не начинает обжигать. Я опускаю голову под воду и закрываю глаза, думая о Сэм. В среду она не придет на Западное крыло. Она не собирается показываться. В холодильнике есть обеды «Blue Apron», которые пропадут впустую, потому что я не собираюсь готовить еду, предназначенную для двух человек, и есть ее в одиночку, как карикатура на влюбленного придурка.

Кажется, я слышу шум в гостиной. Останавливаюсь и наклоняю ухо в этом направлении. Внезапно дверь моей душевой распахивается. Мне кажется, меня вот-вот зарежут, как в фильме Хичкока.

— БЛ*ДЬ! — кричу я, чуть не ударив, Сэм по лицу, прежде чем понял, что это она. — Что ты делаешь?

Она игнорирует меня и входит в душ полностью одетая. Я моргаю, пытаясь определить, не галлюцинация ли это. Сколько кругов я пробежал сегодня? Может ли человек поддаться тепловому удару, не осознавая этого?

— Я знаю, что это плохая идея, — говорит она, поднимая руки, чтобы заслониться от брызг из душа. Это бесполезно. Она промокла за считанные секунды. — Я почти не пришла. Просидела около твоего дома минут тридцать, пытаясь остыть и обдумывая, стоит ли заходить внутрь. Твои соседи думают, что я малолетний преступник, обследующий окрестности. Подвинься.

— Какого черта?

Она тычет меня в грудь, так что у меня нет другого выбора, кроме как лишиться части горячей воды.

— Я сказала — подвинься.

— Ты все еще в обуви.

Она агрессивно сбрасывает теннисные туфли, стягивает носки и выбрасывает их из душа. Потом снова смотрит на меня.

— Лучше?

Я совершенно голый, очевидно, а она стоит там, в промокшей хлопчатобумажной футболке и джинсах.

— Какого черта ты делаешь?

— Ищу драку. Я в бешенстве… Я думаю. — Она толкает меня в грудь.

— Не хочешь подождать, пока я здесь закончу? — Мне трудно защищаться, держа руку на своем члене.

— Очевидно, нет.

— Почему ты злишься?

Думаю, если бы у меня была рубашка, она бы схватила меня за шкирку. Как бы то ни было, Сэм встает на цыпочки и обнимает меня за плечи. Мои мышцы инстинктивно напрягаются под ее прикосновением. Это своего рода предупреждение: она может быть той, кто сейчас прикасается, но только потому, что я это позволяю.

— Потому что ты сломал меня пополам.

И тогда я вижу печаль в ее лице, опущенные губы, огромные встревоженные глаза. Она говорит очень обеспокоенно, и я заинтригован ее внезапным приступом честности. Вот почему я не выталкиваю ее из душа... или не прижимаю к кафелю.

— Как это?

— Сегодня в школе я довела до слез двоих детей. Я — злой огненный шар. Не могу перестать думать о том, как ты целуешь меня. — Ее руки впиваются в мои плечи с каждым произнесенным словом.

— Все это как-то связано?

Сэм пододвигается ближе, и ее грудь касается моей. Ее джинсы касаются моих ног. Моя рука остается твердо зажатой в паху.

— Послушай ты, с меня хватит. Больше никакого молчания. Хватит притворяться, будто мы не друзья. — Она убирает мокрые волосы с лица. Мы оба промокли насквозь — промокли и злимся. — Если нет пути назад, мне нужно, чтобы ты ударил меня об эту плитку, чтобы мы могли разобраться в этом раз и навсегда. Давай, начинай.

— Вероятно, это плохая идея.

Мой отказ заводит ее еще больше.

— О да? Ты продолжаешь давить и тыкать, и, в конце концов, я сдаюсь, нравится тебе это или нет. — Она делает шаг назад и пытается стянуть футболку через голову, но она прилипла к ней, как вторая кожа. — Черт возьми! Подожди.

Ей приходится поработать над этим несколько секунд. Теперь она закрывает ей глаза, и Сэм — малышка, пытающаяся одеться в первый раз. Она дергается из стороны в сторону, опрокидывая мои бутылочки с шампунем и кондиционером на пол, когда спотыкается об одну из них. Я протягиваю руку и поддерживаю ее бедра. С тяжелым вздохом она, наконец, снимает футболку и бросает поверх двери душа. Я ухмыляюсь ее новому взъерошенному виду. Волосы Сэм в беспорядке. Капельки воды собираются на кончиках ее темных ресниц. Ее бюстгальтер кремово-голубой и прозрачный благодаря непрерывному потоку воды, бьющему в нее.

— Ну же, Йен! Соберись! Просто поцелуй меня!

Она так взвинчена, что у нее вся кожа покраснела.

— Нет. Убирайся из моего душа.

Я поворачиваюсь к ней спиной и опускаю голову под воду. Это действительно выводит ее из себя. Ее злые кулаки колотят меня в спину.

— Я говорю, что хочу тебя, а ты вдруг перестаешь интересоваться?!

Она не знает, о чем просит, поэтому я решаю показать ей. Оборачиваюсь, и моя рука падает. Я делаю шаг вперед и прижимаюсь к ее телу, наклоняя голову, чтобы встретиться с ней взглядом. Сэм не шутила — она дымящийся маленький шарик расплавленной лавы. Я думаю, она хочет уничтожить меня за то, что я сделал это с нами, за то, что навсегда изменил нашу дружбу. Мои руки сжимают ее бицепсы, которые похожи на две палочки от мороженого. Моя твердость впивается ей в живот, и ее рот широко раскрывается от удивления.

— Все еще хочешь поговорить об этом прямо сейчас, Горячие губки?

Она мне не отвечает. Она в оцепенении. Я загипнотизировал ее.

— Все еще думаешь, что это хорошая идея?

— Все в школе хотят тебя, — шепчет она, широко раскрыв глаза. — Ты мой, и ты даже не знаешь этого. Я никогда не говорила тебе.

Ее признание сводит на нет мое самообладание. Я хочу обернуть ее ноги вокруг своей талии, чтобы зарыться глубоко в нее. Я собираюсь написать у нее на лбу фломастером, пока она спит: Собственность мистера Флетчера. Руки прочь.

— Мне не нравится, какой версией Йена ты был последние несколько дней, — тихо говорит она, прежде чем прикусить нижнюю губу. Сэм отказывается встретиться со мной взглядом. Вместо этого блуждает по контурам моей груди.

— Какая это версия?

Уголок ее рта приподнимается.

— Хороший парень — или, скорее, не очень хороший. Вчера ты прошел мимо меня по коридору. Ты пропустил обед в учительской. Ты знаешь, что я проспала в понедельник, потому что ты мне не позвонил?

— Знаешь, делают такие устройства, называемые будильниками. Великое изобретение, думаю, они были еще в каменном веке. — Не могу удержаться от легкой улыбки.

— У меня уже есть один такой, и его зовут Йен. Не путать с…

Я не смеюсь. Даже немного.

— Видишь ли, вот в чем наша проблема: я больше не хочу быть твоим будильником.

Ее лицо вытягивается, и она перестает прокладывать курс по моей груди.

— Ох.

— Да, можешь считать меня сумасшедшим, но я стою здесь совершенно голый, и мы болтаем — не совсем мое представление о хорошем времяпрепровождении. Я хочу принять душ с тобой и…

Я отрицательно качаю головой. Нет смысла заканчивать эту мысль. Вместо этого отпускаю ее и делаю шаг назад, чтобы ей было достаточно места, чтобы уйти. Сэм потянет за стеклянную дверь и уйдет. После нее останутся печальные лужи воды. Я, наверное, поскользнусь на одной и съем дерьмо по пути из душа. Но она не двигается. Ее голубые глаза мультяшно большие, когда она смотрит на меня. В ее мозгу одновременно мелькает столько мыслей, что мне кажется, она сейчас перегреется.

— Сэм?

— Просто помолчи секунду, — огрызается она.

Медленно, мучительно, ее взгляд скользит по моему лицу, по шее, груди и животу, а затем... ниже. Это первый раз, когда она по-настоящему принимает меня, и, господи, клянусь, у нее отвисает челюсть. Эти розовые щеки делают меня еще тверже, и теперь я думаю, что пугаю бедную девочку. Усмехаюсь себе под нос и протягиваю руку, чтобы открыть стеклянную дверь, давая ей легкий выход. Она снова захлопывает ее.

— Я сказала, молчи!

Я не сказал ни слова.

— Что ты… — начинаю задавать вопрос, на который уже знаю ответ, но Сэм опускается передо мной на колени. Стекло запотевает. Поднимается пар. Она садится на пятки, и я знаю, что плитка, вероятно, впивается ей в колени, но ей все равно. В этой новой позе я закрываю ее от брызг душа. Она вся мокрая, красивая и облизывает свои чертовы губы.

— Я хочу... — начинает она шепотом.

Теперь перегреваюсь я.

Мы уже говорили о минете раньше, и я знаю, что обычно Сэм не любит их, но она смотрит на мой член, как на рожок мороженого, тающий у нее на глазах.

— Подойди ближе, — умоляет она.

Я повинуюсь. Ее руки тут же коснулись моих бедер. Ее пальцы крепко сжимаются.

— Боже, у тебя самые лучшие ноги. — Она смотрит прямо на мой член, и это то, что она говорит.

— Спасибо? Это то, что тебе нужно было рассмотреть поближе?

— Я имею в виду, очевидно, твой... тоже хорош. Я имею в виду, что это намного больше, чем я помню, когда однажды хорошо посмотрела, но я всегда ставила твои ноги и задницу на пьедестал. Вот почему на днях впала в коматозное состояние в спортзале. — Для пущего эффекта Сэм обхватывает меня обеими руками и хватает за задницу.

— Ты единственная женщина, которую я знаю, которая может превратить минет в странный медицинский осмотр, — смеюсь и качаю головой.

— Что ты имеешь в виду? Ты не получишь минет. Я просто немного потискаю твою задницу. — Она дважды сжимает мою задницу, как будто сигналит велосипедным гудком.

— Весело.

Ее взгляд возвращается к конечной цели, и она снова облизывает нижнюю губу. Стон замирает у меня на языке. Я не хочу ее пугать.

— Давненько я этим не занималась.

— Да, ты можешь избавиться от неловкости. Мне все равно. Здесь только мы, Сэм. Я и ты, — я смеюсь.

— Верно. — Сэм кивает, становясь достаточно уверенной, чтобы провести одной рукой по моему бедру. Затем медленно протягивает руку и обхватывает ладонью мой член. У нее самая мягкая и надежная хватка. Мои глаза закатываются. Мои бедра инстинктивно дернулись вперед.

— Сэм, — предупреждаю я.

— Я едва прикасаюсь к нему! — говорит она, защищаясь.

Да, я знаю. Прошло чертовски много времени с тех пор, как я спал с кем-то, а также эта фантазия строилась в течение, о, я не знаю... тысячелетия. Я ни хрена долго не продержусь.

— Только не затягивай. Все время, что мы были друзьями, было дразнением, прелюдией. Это было похоже на пять или шесть игр.

Она наклоняется вперед и прижимается закрытым ртом к кончику с поцелуем. Это восхитительно, и я поднимаюсь к нирване. Прижимаю руку к кафельной стене позади нее, и она понимает намек. Ее рука начинает медленно скользить вверх и вниз по моей длине. Вода бьет мне в плечи и стекает по телу, делая ее прикосновения влажными и теплыми. Сэм ускоряет темп и смотрит на меня. Ее глаза настолько открыты и серьезны, что мне почти трудно смотреть в них. У меня никогда не было такой мастурбации, которая чувствовала бы себя так хорошо. Я не знаю, то ли это ее техника, то ли то, как сильно я ее хотел, например, как в некоторые дни бургер из закусочной, который ты ел десятки раз, на вкус как пятизвездочная кухня. В конце концов, когда я почти перешел в Самантизм, она наклоняется вперед и обхватывает губами кончик. Я бы вскинул руки в знак аллилуя, но я рискую рухнуть на девушку. Мне приходится держаться за кафельную стену, пока Сэм вбирает меня внутрь и наружу. Это все, альфа и омега: вид ее полных губ, обернутых вокруг моей длины, ощущение ее теплого рта и задней части ее горла. Мой желудок сжимается, и она берет меня глубже. Капли воды стекают по ее подбородку, шее и груди. Я вижу ее грудь сквозь лифчик, два розовых соска под голубым кружевом. Опускаю руку и обвожу там большим пальцем. Ее глаза закрываются, и она стонет. Я чувствую вибрацию в ее горле, и нет ощущения лучше. Делаю это снова, и Сэм ускоряется, отсасывая меня короткими, тугими ударами. Я не думаю, что у меня есть кровь, циркулирующая где-либо еще в моем теле. Все движется на юг, как будто каждый из моих триллионов красных кровяных телец хочет быть частью этого момента. Я стараюсь оттянуть оргазм как можно дольше, что является идеальным микромиром моих отношений с Сэм, битвой высоких ставок между отрицанием и подчинением. Ее рука сжимает основание моего члена, удерживая меня на месте, пока она еще быстрее вбирает меня в рот. Покалывание начинается у основания моего позвоночника. Я в нескольких секундах от того, чтобы кончить, и пытаюсь сказать ей об этом.

— Сэм… я…

Общение не работает. Я стучу ей по голове, как будто пытаюсь выключить ревущий будильник. Сэм улыбается, качает головой и продолжает. После этого я снимаю ногу с тормоза. Наклоняюсь, обхватываю ее за шею и трахаю в рот, как когда-нибудь трахну ее. Она замирает, раскрывается и принимает все, как хорошая маленькая Сэм. Я слышу, как она начинает задыхаться, и я не пытаюсь убить ее, но в моей голове внезапно встает вопрос жизни и смерти. Смотрю ей в глаза, зная, что она скажет мне, если захочет, но в них нет страха. Она любит это так же сильно, как и я, и именно эта мысль, в конце концов, выводит меня из себя. Закрываю глаза и стону, когда толчки удовольствия проходят через мое тело. Я изливаюсь в ее рот, и ее пальцы впиваются мне в поясницу, пока она глотает и глотает. Это медленное возвращение к реальности. Думаю, мне придется простоять там в тумане час или два. Я израсходовал всю воду на Земле, прежде чем подумал повернуть назад и отключить душ.

Сэм встает и вытирает рот тыльной стороной ладони, как чертов чемпион. Она ухмыляется, гордая собой.

— Все еще со мной?

— Да.

— А ты не испугаешься и не убежишь?

— Не думаю, что у меня хватит сил.

— Ну, тогда пошли, — говорю я, выходя и протягивая руку за двумя полотенцами. — Пойдем, принесем тебе лед для коленей.

— О, слава богу. Эта плитка травмирует! Это последний раз, когда я пытаюсь быть сексуальной в душе. Отныне это мягкий матрас или ничего, если только я не найду эти наколенники на роликах.

Я решила принять новомодный подход к жизни, в котором не думаю о десяти шагах в будущее, а вместо этого живу в настоящем. Я вытерпела четыре дня без Йена, и это был полный отстой, так что, если мне придется сделать ему минет в душе, чтобы удержать его рядом, так тому и быть. Я хочу его. Это же очевидно. Что может пойти не так?

После душа готовлю ужин в одежде, которую одолжил мне Йен, — большой футболке и бейсбольных носках, которые доходят мне до колен, а потом мы сидим на его диване и смотрим Западное крыло. Шоу занимает пять процентов моего внимания, остальные девяносто пять процентов сосредоточены на губах Йена. Он осознает это, потому что в середине эпизода ставит на паузу и поворачивается ко мне.

— Сегодня вечером мы больше ничего не будем делать.

Для меня это новость. Я надеялась, что мы оба, по крайней мере, доберемся до третьей базы. Я не просто так побрила ноги, прежде чем прийти.

— Это еще почему? Знаешь, в западном обществе минет, это, как правило, нечто вроде «услуга за услугу».

Йен качает головой и встает, чтобы собрать наши тарелки с кофейного столика. Йен — чистюля. Его дом всегда безупречен, и он терпеть не может, когда я готовлю. Он думает, что я использую каждую кастрюлю, сковородку и разделочную доску, чтобы досадить ему. Он мало что знает, и это только половина причины, по которой я их использую.

— Дело не в этом — поверь, я с нетерпением жду... возвращения долга, но не кажется ли тебе, что если мы продолжим в том же темпе, ты могла бы… Не знаю, испугаться?

— Пфф. Как угодно. Как насчет того, чтобы просто сделать хороший медленный джем, пока R&B играет на заднем плане? — спрашиваю я. — У Spotify есть плейлисты на любой случай.

— Нет.

— Хорошо, а как насчет легкого массажа, масла по желанию, с сопровождающим классным джазовым плейлистом? У меня тоже есть такой.

— Этого не будет.

— Мы могли бы просто молча держаться за руки? Есть ли у Spotify песня тишины?

При этих словах он ставит посуду на стол и кладет руки на стойку. Мне кажется, он либо смеется, либо пытается успокоиться. Я не вижу всего его лица, но его глаза определенно зажмурены. Бедняга.

— Я облегчу тебе задачу: я просто разденусь, и ты сможешь приходить пастись, грызть, брать все, что захочешь. Я как китайский буфет по разумной цене.

Йен резко поворачивает голову, словно желая убедиться, раздеваюсь ли я на его диване. Нет. Я дьявольски улыбаюсь.

— Сэм, мы не друзья с привилегиями. Я хочу, чтобы это было совершенно ясно. Если мы делаем это, мы делаем это правильно.

— Не хочу тебя огорчать, приятель, но мы уже облажались. Секс по телефону и минет перед нашим первым свиданием? Как сказал Шекспир: «чертово дерьмо». Нет смысла пытаться исправить это сейчас, — я смеюсь.

Он оборачивается, расправляет плечи, и вдруг я понимаю, что разговор окончен.

— Этого не будет, Сэм.

Хорошо. Я встаю с дивана и топаю к его холодильнику, где наверняка найду пинту его любимого мороженого «Роки Роуд». Я съем все это, чтобы досадить ему. Это научит его не отказывать мне. Также тянусь за пакетиком горошка для моих коленей. Верный своему слову, Йен не прикасается ко мне всю ночь. Я должна пойти домой и прикоснуться к воспоминаниям о нем в душе, как похотливый подросток.

Я думаю, что наш следующий поцелуй неизбежен. Так и должно быть. На следующий день я каждые пятнадцать минут мажу губы бальзамом. Стараюсь, чтобы мое дыхание было свежим и мятным. Беспрестанно проверяю, нет ли еды в зубах. Николас говорит, что на первом уроке я выгляжу по-другому. «Пылающая» — это его точное слово.

Во время обеда я жду Йена в учительской с едой, разложенной передо мной на столе. Он входит, разговаривает с другим учителем, и мои легкие сжимаются. Я задыхаюсь, как заядлый курильщик. Сегодня на нем бледно-голубая рубашка в тон глазам. Его темно-синие брюки новые, и они слишком хорошо сидят на его заднице. Волосы у него темно-каштановые и густые. Эти детали, вызывающие мои астматические симптомы. Не у меня одной. Эшли сидит рядом со мной и смотрит на Йена, как на сочную баранью отбивную.

— Боже, как я люблю, когда он носит голубое, — тихо выдыхает она.

Если бы у меня было оружие в пределах досягаемости, Эшли была бы мертва, а мне грозила бы пожизненная тюрьма, но не беспокойтесь — я бы наняла NPR (прим. пер.: National Public Radio — крупнейшая государственная радиостанция США.), чтобы сделать подкаст обо мне. Они раскроют мою страстную любовь к Йену, и зрители будут чувствовать себя плохо, что он не взял меня прошлой ночью. Они сочтут убийство преступлением на почве страсти и потребуют пересмотра дела. Судья отменит приговор по тайному закону о куннилингусе, и я в мгновение ока окажусь на свободе. Прости, Эш.

Я смотрю, как Йен огибает комнату, чтобы добраться до нашего столика. Он всегда был таким крепким парнем? Неужели я всегда была в него влюблена? Я сажусь прямо и смотрю вниз на свою еду, гиперактивно осознавая, что нам с Йеном придется немного «расклеиться», если кто-нибудь заметит, что я смотрю на него с сердцами в глазах. Я не знаю, противоречит ли это правилам для учителей на сегодняшний день. Возможно, это просто не одобряется, но все же я не хочу, чтобы все знали о наших делах. Сплетни распространяются в этой школе, как лесной пожар, особенно если они такие сочные.

— Привет, Йен! — восклицает Эшли, как только он отодвигает стул напротив меня.

Он кивает в ее сторону и садится. Наши колени соприкасаются, и он с таким же успехом мог бы просто засунуть руку мне в трусики, судя по тому, как я краснею.

— Делал вчера вечером что-нибудь веселое? — спрашивает она. — Меня втянули в марафон Реальных домохозяек. Уф, я просто не могу устоять перед этими кошачьими драками!

— О, да, моя ночь прошла хорошо. Ничего запоминающегося.

— Ни единой вещи? — рявкаю я, прежде чем успеваю подумать.

Он стирает улыбку, занятый тем, что вываливает свой обед на стол.

— Теперь, когда я думаю об этом, это была просто одна из тех ночей, которая действительно высосана, понимаешь?

Я издаю звук, нечто среднее между смехом и криком.

Эшли в замешательстве переводит взгляд с одного на другого.

— Что ж, мне очень жаль это слышать. Ты всегда можешь пойти со мной выпить Bravo (прим. пер.: Bravo — слабоалкогольный напиток)!

— Я не знаю, что это значит. — Он поворачивается ко мне. — Сэм, я принес остатки вчерашнего. Здесь очень много. Хочешь?

— Да. Вот, я не хочу свой бутерброд с арахисовым маслом и желе. Ты можешь съесть его на закуску перед футбольной тренировкой.

— Остатки? Так вы, ребята, тусовались вчера вечером? — спрашивает Эшли у Йена. — Что вы делали?

— Там есть малиновое желе? — скептически спрашивает он. — Я думал, оно кончилось.

Я закатываю глаза и протягиваю ему бутерброд.

— Я купила немного по дороге домой вчера вечером, потому что каждый раз, когда я использую виноградное, ты стонешь об этом четыре дня подряд.

— Ребята, — говорит Эшли, уставшая от того, что ее игнорируют.

— Что? — нетерпеливо спрашиваю я.

— Что вы делали?

— Смотрели Западное крыло. — Я пожимаю плечами.

На лице Йена застыла загадочная улыбка, и Эшли это заметила.

— Ну, это звучит не так уж плохо. Что в этом такого отстойного?

Мои глаза расширяются от страха. С каких это пор мы под ее микроскопом? Ну да, раз уж она решила влюбиться в Йена.

— Просто это был не очень хороший эпизод, — врет он. Любой истинный фанат знает, что такого не существует. — И я ушиб палец на ноге.

Он пытается помочь, но делает только хуже.

— О... ладно. Ну, я надеюсь, Сэм сделала тебе массаж ног или что-то в этом роде…

Она знает. Она знает! Я действую быстро.

— Ты любишь крендели, Эшли? — добродушно спрашиваю я.

— Люблю их. — Она оживляется.

Я бросаю ей пакет, и она бросает его в сумочку. Затем я наблюдаю, как она осознает силу, которой внезапно обладает.

— Знаешь, я также люблю шоколад, — говорит она с чересчур вежливой улыбкой.

Ее точка зрения совершенно ясна: дайте мне шоколад, или я расскажу всем, что вы двое дурачились. Я шлепаю чашкой десертного пудинга ей в руку, и она злорадствует.

— Ценю это. — Затем она поворачивается к Йену. — В любом случае, Йен, мне интересно, какие у тебя планы на эту субботу? Я хочу проверить эту новую природную тропу рядом с моим домом, а ты, кажется, гуляешь на свежем воздухе. — Она поднимает брови. — Это может быть весело.

Подожди-ка. Что?

— Как друзья, — уточняет она, отпивая воду. — Меня вдохновляет то, как дружелюбны все здесь.

Йен говорит ей, что занят в эти выходные, а потом Эшли болтает о чем-то еще, что меня не волнует. Я слишком занята, наблюдая, как она ложкой кладет в рот мой чертов пудинг. Она капает немного на губу. Я грызу ногти. Она облизывает ложку, и я борюсь с желанием выбить стаканчик из ее руки. А потом... потом... она даже не заканчивает.

— Фух, я так наелась.

Мои ногти впиваются в ладонь так сильно, что из них течет кровь. Йен достаточно умен, чтобы купить мне шоколадку в торговом автомате на обратном пути в наши классы. Он шлепает ее мне в руку и говорит, чтобы я съела всю.

— И успокойся. Никому нет дела до того, что мы делаем. У тебя паранойя.

Он прав, я параноик, но это не имеет значения. Вскоре моя жизнь все равно взрывается сама собой.

В СЛУЧИВШЕМСЯ во многом виноват Йен. Я буду винить его, потому что это лучше отвлекает, и, действительно, это его вина. На следующий день после нашей ссоры в душе/сеанса любви, я думаю, Йен собирается поцеловать меня. Когда он этого не делает, я начинаю беспокоиться. Стараюсь подходить творчески. После его футбольной тренировки появляюсь у него дома в плаще. Под ним на мне одежда, но он этого не знает. Я думаю, что он упадет на колени и будет умолять об этом, но он этого не делает. На самом деле, Йен полностью все переворачивает, потому что, когда я прихожу, он только что выходит из душа, без рубашки, мокрый и загорелый, и как у кого-то могут быть такие четко очерченные мышцы? Я тянусь к ним, как ребенок к конфетам. Дай мне. Он качает головой, кладет руки мне на плечи и сцепляет руки, держа меня на расстоянии, как будто я испачкана. Осторожно сажает меня на диван и идет надевать рубашку. Когда он заканчивает, стаскивает меня оттуда с обещанием пиццы.

Это намерено с его стороны.

— Мы ушли из твоего дома, чтобы ничего не случилось? — спрашиваю я между укусами пепперони. — Потому что я не испытываю никаких угрызений совести, занимаясь этим в туалете в грязной пиццерии.

Йен проглатывает кусок и смотрит на меня так, словно я с Марса.

— У тебя соус на подбородке, и на рубашке, и на щеке тоже.

Точка зрения принята — я не нахожусь на своем сексуальном пике, запихивая фаршированную корочку в горло. В следующий раз закажу салат.

После пиццы Йен отвозит нас к себе домой и ведет меня прямо к моему велосипеду. Он поднимает меня на сиденье и наклоняется. Я готовлюсь к этому. ПОЦЕЛУЙ. Я собираюсь перевернуть его мир. Собираюсь делать моим языком вещи, о которых он только когда-либо читал в темной паутине. Потом понимаю, что он застегивает для меня шлем и проверяет, надежно ли он закреплен.

— Езжай домой, Сэм. В эти выходные мы пойдем на наше первое свидание. В субботу утром я заеду за тобой, отведу на завтрак и спрошу о твоих увлечениях.

— У меня нет никаких увлечений.

— Потом мы возьмемся за руки и прогуляемся по парку.

— Будут ли в этом парке темные уголки для совершения темных дел?

— Будет восемьдесят пять градусов (прим. пер.: примерно 29 градусов по Цельсию.) и солнечно. Дети будут запускать воздушных змеев.

— Лучше бы это был не тот парк, где я училась кататься на роликах. Я до сих пор получаю смешные взгляды.

— Это будет любой парк, какой ты захочешь.

— А потом? — спрашиваю я, подстрекая его.

— Потом мы вернемся ко мне домой, и я буду целовать тебя столько, сколько ты захочешь, и, может быть, мы посмотрим, как добраться до второй базы.

— Разве мы не можем просто начать с домашней базы? Все равно все начинается оттуда. Таким образом, нам не придется бегать по этим надоедливым базам.

— Сэм, клянусь…

Он зажмуривается, и я тыкаю его в грудь.

— Я шучу. — Вроде.

Во всяком случае, в тот вечер мы расходимся именно так, и, надо отдать ему должное, суббота — отличная. Это словно одна из книг. Утром мы встречаемся в нашем любимом месте для завтрака. Я прихожу рано, сижу в кабинке и грызу ногти до самых кончиков. Ровно в 9.30 входит Йен, и я тянусь за кофе, чтобы выглядеть спокойной и непринужденной, а не безумной и влюбленной. Он замечает меня и улыбается. Ямочки вспыхивают, мой живот переворачивается, и я поднимаю руку, чтобы помахать ему — помахать, как будто я на параде.

— Доброе утро, — говорит он, проскальзывая на противоположную сторону кабинки.

— Привет.

— Это твоя первая чашка кофе?

Это моя третья.

— Угу. — Холодно пожимаю я плечами. — Я приехала всего несколько минут назад.

Наш доброжелательный официант раскрывает меня.

— О, смотри-ка! А вот и твой друг. Я уже начал задумываться, что тебя подставили.

Йен улыбается так, словно только что открыл какую-то мою глубокую, темную тайну. Я говорю ему, что, по-моему, наш официант что-то замышляет.

После завтрака Йен выполняет свое обещание отвезти меня в парк, но мы так и не выходим из его машины. Слишком жарко, чтобы гулять, и я была хорошей девочкой, сидя напротив него все утро, завершая полные предложения, когда на самом деле мне хотелось швырнуть яичницу с беконом в стену и прыгнуть на него через стол. Теперь мы на стоянке в парке, и Йен собирается открыть свою дверь, но я протягиваю руку и хватаю его за предплечье. Оно твердое, сильное... более дразнящее, чем должна быть простая часть тела.

— Не надо.

Он замолкает и поворачивается ко мне, с интересом выгнув бровь.

— Я не хочу гулять.

— Что ты хочешь делать?

Медленная, коварная улыбка расползается по моим губам.

Мы целуемся в его машине, кажется, несколько часов. Я седлаю его колени, и мой локоть ударяет по клаксону, так что проходящая группа детей поворачивается и смотрит на нас. Рядом с нами останавливается микроавтобус, и из него вылезает семья из пяти человек. Я пригибаюсь, пытаясь спрятаться, но один из детей прижимается лицом к окну.

— Мамочка, смотри! Она сидит у него на коленях! Он что, Санта-Клаус?

Йен уносит оттуда наши задницы, пока не вызвали полицию.

К сожалению, в понедельник мы все еще только целовались. Поцелуи великолепны, но я готова к большему. Поэтому, будучи нетерпеливой идиоткой, я решила немного подразнить Йена.

В то утро перед школой он прислал мне рецепт по электронной почте, спрашивая, могу ли я захватить несколько вещей из магазина по дороге к нему домой. Это безобидные вещи: орегано и оливковое масло.

Я отвечаю: Конечно, но что на десерт?;)

Я звонил Сэм тридцать четыре раза. Когда я пытаюсь набрать тридцать пятый, мой телефон закатывает глаза и выдает мне предупреждение, которое просто говорит: Чувак, этого не произойдет. Этот день был одним из худших в истории, особенно по сравнению с предыдущими. Мы с Сэм завтракали, целовались в моей машине, флиртовали по электронной почте — жизнь шла по плану, а потом она случайно разослала эту фотографию по всей школе. Бл*дь. Жаль, что это не я. Сэм пытается казаться сильной и жизнерадостной, но она сделана из ворсинок зефира. Она не сможет отшутиться и жить дальше. Для нее это унизительно, и она доказывает это тем, что сбегает на первом уроке. Я пошел в ее класс, чтобы заставить ее говорить со мной, и там была пожилая женщина, сидящая за ее столом. Моя первая мысль была: «Вау, стресс действительно старит тебя». Потом я сообразил, что это миссис Орин, ждущая, пока не прибудет подмена Сэм.

Я злюсь на Сэм за то, что она игнорирует мои телефонные звонки и закрывается от меня. Я хочу помочь разделить это бремя. Она не единственная, кто проходит через это. Но потом я понял. Это двойной стандарт. Если бы она осталась, ее бы безжалостно высмеяли. Тем временем весь день в школе учителя и тренеры-мужчины натыкаются на меня в коридоре и поздравляют. Я уклоняюсь от бесчисленных «Дай пять», ударов кулаками и хлопков по плечам. Следующему парню, который хрюкнет или подмигнет мне или попытается пошутить насчет Сэм и взбитых сливок, придется заткнуть свою раздробленную челюсть.

В конце футбольной тренировки я пропускаю душ и направляюсь прямо в квартиру Сэм. Я так долго стучу в ее дверь, что сосед кричит мне, чтобы я уходил. Я спрашиваю его, видел ли он Сэм, и он отвечает: «Никогда о ней не слышал». Верно — мы единственные друзья друг друга. Вернувшись к машине, я снова пытаюсь дозвониться до нее, но тут же попадаю на голосовую почту. У меня нет другого выбора, кроме как объехать весь город, чтобы найти ее. Я проверяю пекарню, где она любит кексы, другую пекарню, где она любит печенье, третью пекарню, где она любит банановый пудинг. Никто ее не видел. Я заглядываю в магазин мороженого, в другой магазин мороженого и, наконец, в магазин замороженных йогуртов.

Мужчина сердито качает головой.

— Миниатюрная штучка? Рыжие волосы? Да, она была здесь — ее чуть не вышвырнул. Она была под кайфом от наркотиков, пришла и устроила беспорядок.

Какого хрена?

— Вы видели, куда она пошла, когда уходила?

— Наверное, чтобы получить больше лошадиных транквилизаторов.

Я выхожу на улицу и пытаюсь думать, как Шерлок Холмс. Я ищу подсказки на парковке, пытаюсь поставить себя на ее место, но даже в моей голове они такие маленькие, что не подходят.

У меня только что закончились идеи, а потом я решаю, что не помешает проверить дом ее родителей, хотя она и не так близка с ними. Они снобы и осуждающие, и я сомневаюсь, что она обратилась бы к ним в такой день, как этот, но, конечно же, ее велосипед лежит у них на подъездной дорожке. Я припарковываюсь и направляюсь к входной двери, но мои первые несколько стуков остаются без ответа. Внизу темно, шторы задернуты, но я слышу голоса внутри. Кто-то определенно дома. Дергаю ручку двери, и она открывается. Она все время была не заперта. Я вхожу внутрь и зову, но никто не отвечает. Голоса, которые я слышал снаружи, доносятся из радиоприемника на кухне. Жутко. Ее родителей явно нет дома, но я знаю, что Сэм здесь. Я бывал здесь всего несколько раз, но помню, что ее комната — первая справа наверху. Конечно же, именно там я нахожу ее, распростертую на кровати, уставившуюся в потолок. Я останавливаюсь в дверях и медленно расплываюсь в улыбке. Приятно было найти ее, знать, что с ней все в порядке… вроде как. Я имею в виду, что она лежит там, одетая в свою дурацкую школьную форму. Жесткий красно-черный материал полностью поглощает ее. На голове у нее шляпа с красными перьями. Это делает ее похожей на петуха. Кошка ее родителей играет с ним, как с мышью. Глаза у нее красные, щеки пылают. Интересно, сколько она сегодня плакала? Я нерешительно делаю шаг внутрь, и ее взгляд остается прикованным к стене, как будто она впала в кому.

— Где твои родители?

— В круизе по Аляске. — Ее голос спокоен.

Имеет смысл.

— Они оставляют NPR включенным, пока их нет?

— Они хотят быть уверенными, что грабители будут проинформированы о текущих событиях в мире, пока они грабят.

Моя улыбка становится шире. Я хочу поцеловать ее, но понимаю, что сейчас не время. Вместо этого сажусь за ее стол — или, по крайней мере, пытаюсь. Ее кресло очень маленькое, и мои бедра едва вмещаются между подлокотников. В конце концов, мне это удается, и некоторое время мы сидим молча, пока я осматриваю ее комнату. У меня никогда не было возможности по-настоящему осмотреть ее до сегодняшнего дня. В прошлый раз, когда мы были здесь, она была слишком застенчива, чтобы позволить мне пошарить здесь, но теперь наполняюсь подростком-Сэм. Ее стены выкрашены в лимонно-зеленый цвет. Компакт-диски занимают целую книжную полку. На ее комоде разложены призы группы и награды за журналистику. Там, где у других девушек была бы фотография бойз-бэнда в рамке, у нее на тумбочке стоит фотография Жан-Люка Пикара (прим. пер.: персонаж из научно-фантастического телевизионного сериала «Звёздный путь: Следующее поколение»). Я люблю ее. Она издает звук, как животное, попавшее в медвежий капкан, и я резко поворачиваюсь, чтобы встретиться с ней взглядом. Она пытается изменить свое положение на кровати, но жесткий материал ее униформы мешает ей двигаться.

— Что это за наряд?

Она опускает глаза, словно только сейчас вспомнив, что он на ней.

— О, да. Я возвращаюсь к тому моменту времени, когда еще не отправила это школьное электронное письмо. Я думаю, что в психиатрическом мире это называется регрессией.

Склоняю голову набок и жду, когда Сэм встретится со мной взглядом, но она не смотрит.

— Я совершенно не хочу быть сегодня в школе, но, чтобы ты знала, это не имеет большого значения. Нет никакого правила, запрещающего посылать смешные картинки.

Когда она говорит дальше, ее слова сочатся сарказмом.

— О, боже. Я так рада, что нет правила, запрещающего публичное унижение, но, подожди, если нет правила, почему нас вызвали в кабинет директора?

— Тебя не «Вызывают в кабинет директора» как взрослого. Нас вызывают на совещание.

— В любом случае, нам крышка. — Она поднимает руки вверх, а затем драматично опускает их.

— Он просто хочет встретиться и поговорить о письме.

— И сказать, что мы уволены.

— Скорее всего, он просто заставит нас подписать какое-нибудь кадровое заявление, касающееся отношений.

— Отношения? Я пятнадцатилетняя Сэм. Мы еще не встречались. А теперь, пожалуйста, уходи, чтобы я могла вернуться к просмотру TRL. Потом идет MTV Cribs, и я не хочу его пропустить.

Хорошо, я позволю ей сделать это. У нее был тяжелый день. Поворачиваюсь и начинаю шарить по ее столу. Я хочу заглянуть в каждый ящик, открыть каждую книгу. В ее столе я нахожу фиолетовый Game Boy (прим. пер.: линейка портативных игровых устройств, разработанная и производившаяся Nintendo), диск Blink 182 и рукописный список Myspace Top 8. Имена вычеркнуты, а ниже добавлены новые. Интересно, куда бы я упал?

— На что ты смотришь?

— Ничего такого.

Сэм стонет и встает с кровати, слишком любопытная. Моя уловка сработала. Она подходит и встает рядом со мной, пытаясь закрыть ящик. Я ей не позволяю. Вместо этого достаю потертую книжку в мягкой обложке с оторванной обложкой.

— Что это?

— НИЧЕГО! ЙЕН, ОТДАЙ МНЕ ЭТО!

Ее чрезмерная реакция гарантирует, что я не верну его ей в ближайшее время. Я крепко сжимаю ее руку, чтобы она не могла дотянуться до меня, а потом читаю корешок.

— Спрятанные сокровища Пиратов.

О, это слишком хорошо.

— Подростку Сэм нравилось читать любовные романы?

— Йен, давай.

— Дай мне только прочитать одну страницу.

С рычанием она прокрадывается под мою руку, вырывает книгу из моих рук и швыряет ее через всю комнату. Книга шлепается о стену и падает на пол. У меня отвисла челюсть. Сэм тяжело дышит. Через мгновение она поправляет шляпу и одергивает форменный топ.

— Моя мама не разрешала мне читать ничего, кроме куриного супа для подростковой души. Мне пришлось украсть эту книгу у моего друга только для того, чтобы... ну, знаешь, посмотреть, о чем она.

Я веду себя так, будто верю ей.

— О, так ты взяла его только из любопытства? Потому что корешок выглядел довольно изношенным.

Сэм стонет.

— Послушай, да, я читаю эту книгу постоянно. В наши дни у подростков есть Kindles и высокоскоростной интернет, а у меня было ПИРАТСКОЕ СОКРОВИЩЕ, так что оставь меня в покое.

Я хватаю ее за бедра и сажаю к себе на колени. Ее древний деревянный письменный стул протестующе стонет. В любой момент наш общий вес окажется слишком большим, и мы рухнем на пол. Сэм пытается вырваться, но я слишком крепко держу ее. Когда она, наконец, сдается и устраивается на мне, я протягиваю руку и срываю с нее шляпу. Вещь падает на пол, и я провожу большим пальцем по сердитой красной линии, которая осталась отпечатком на ее лбу. Ее голубые глаза встречаются с моими, и это первый раз, когда у нее хватает смелости выдержать мой взгляд. Я никогда не видел ее такой подавленной. Мои брови складываются в грустную, сердитую морщинку.

— Прости за сегодняшний день.

Сэм закрывает глаза и выпячивает нижнюю губу.

— Нет. Боже, это я все испортила. Я должна извиниться перед тобой.

Она поднимает глаза к потолку, и я вижу, как в них собираются слезы. Сэм изо всех сил пытается удержать их от падения, когда мои руки сжимают ее талию. Мой большой палец едва скользит под ее рубашку, и ее мягкая кожа чувствует себя так хорошо, что я погружаю всю свою руку под материал, а затем двигаю ее вокруг, чтобы обнять ее спину. Это не очень сильный контакт, но мое сердце колотится в груди, когда она так близко. Я смотрю, как слеза, наконец, вырывается на свободу, а затем Сэм наклоняется вперед и кладет голову мне на плечо. Ее колени подогнулись, и теперь она как мячик у меня на коленях. Я притягиваю ее еще ближе. И думаю, если бы моя рубашка была более эластичной, Сэм бы попыталась зарыться под нее и спрятаться там навсегда.

— Это глупо. Я не просто плачу о том, что произошло сегодня. В последнее время многое изменилось, и я не в состоянии справиться с этим. Это уже слишком.

Я уже знаю это. Сэм — существо привычки, а это значит, что последние несколько дней были для нее вдвойне тяжелыми.

— Как я могу помочь?

Ее голова качается взад-вперед на моем плече, когда она качает головой.

— Ты не можешь, но, по крайней мере, хорошо пахнешь.

Я улыбаюсь и вспоминаю кое-что.

— Парень из фройо сказал, что ты принимаешь наркотики или что-то в этом роде.

Она тихо хихикает, но не поднимает свою голову.

— Нет, меня тошнило. Не волнуйся, я почистила зубы, когда пришла сюда.

— Почему тебя вырвало? — Я хмурюсь.

— Я получила письмо от Пруитта, и меня тошнило при мысли о том, что может с нами случиться.

Черт.

— Тогда перестань волноваться. Все будет хорошо.

— Я тебе не верю. Завтра я заболею.

— Ну, я иду на собрание. И пойму, если ты захочешь остаться здесь и продолжать заниматься тем, чем занимаешься.

— Регрессия, помнишь?

— Ты сильнее этого, Сэм. Электронное письмо не так уж ужасно.

Она стонет.

— На самом деле, когда у тебя будет такая возможность, ты должен проверить цепочку. Ты можешь быть приятно удивлен тем, что там найдешь.

Я чувствую, как стул слегка проваливается. Дерево скрипит и дрожит. В одну секунду Сэм прижимается ко мне на коленях, а в следующую мы растягиваемся на полу. Одна из ножек стула врезается мне в поясницу, и я морщусь от боли. Если бы я был английским ботаником, а не научным ботаником, то понял бы, что эта картина — подходящая метафора для нашей нынешней ситуации. Сэм приходится объяснять мне: «Добро пожаловать на самое дно».

Йен отвозит меня домой из родительского дома, провожает в квартиру, ждет, пока я приму душ, а потом укладывает в постель.

— Ты хочешь, чтобы я остался? — спрашивает он, убирая мои волосы со лба, как будто мне четыре года и я больна, и это восхитительно. У меня будут чаще случаться события, меняющие мою жизнь, если это будет означать, что он будет заботиться обо мне вот так.

Конечно, я хочу, чтобы он остался, но если он останется, я собираюсь заняться с ним сексом, и не думаю, что мы должны заниматься сексом в первый раз в тот, же день, когда ПРОИЗОШЕЛ ИНЦИДЕНТ. Зная меня, я бы, наверное, начала набирать местные новости в разгар кульминации.

— Лучше не надо, — говорю я, наклоняя голову и предлагая ему свой рот, чтобы он мог наклониться и поцеловать меня на ночь. Йен ведет себя кратко и целомудренно, и я скучаю по нему в ту же секунду, как он покидает мою квартиру.

Я думаю, что сейчас сдамся и позвоню ему, потребую, чтобы он немедленно вернулся сюда, но тут я вспоминаю о письме. Йен снова заговорил об этом по дороге домой. Я морщу нос, просто думая об этом, но знаю, что он принимает мои интересы близко к сердцу. Если бы люди смеялись надо мной, он бы украл мой телефон и выбросил его в мусорный контейнер. Если он хочет, чтобы я их прочитала, я, наверное, должна. Итак, устраиваюсь под одеялом и нажимаю приложение электронной почты на своем телефоне, собираясь с духом.

Святая корова.

С тех пор, как я читала в последний раз, появилось шестьдесят восемь новых писем. С тех пор, как миссис Хилл предложила два бесплатных билета в Гамильтон, не было ни одной такой популярной электронной переписки. Первые двадцать пять писем были отчаянными и умоляющими, затем следующие двадцать пять были освистывающими и шипящими, когда она уточнила (глупая автозамена), что билеты на самом деле были на постановку «Гамлета» в Оук-Хилл-Хай.

Я начинаю с самого начала и пробегаю мимо писем, которые уже прочитала — те, от которых мой желудок сжимается от беспокойства, — и останавливаюсь, когда натыкаюсь на адрес электронной почты Йена.

Я сижу совершенно неподвижно, как будто он только что превратил меня в камень. День сменяется ночью, ночь сменяется днем, а я все смотрю на него, не мигая. Проходят годы. Мои волосы седеют, а руки становятся морщинистыми и слабыми, когда я, наконец, понимаю, что Йен шутит.

Я заливаюсь смехом и хлопаю его по руке.

— О, боже, Йен, я на секунду подумала, что ты серьезно!

Оглушительная тишина заполняет его машину, что лобовое стекло готово расколоться посередине, чтобы немного ослабить давление. Моя улыбка медленно гаснет.

Йен не шутит.

Он наклоняет голову набок и изучает меня. Медленно, как патока, его губы растягиваются в улыбке, и мой желудок сжимается.

— Ты же не серьезно! — я настаиваю. — Давай, нам нужно сосредоточиться. Что мы на самом деле будем делать? Разрубим миссис О'Дойл на мелкие кусочки и отправим в разные уголки Соединенных Штатов?

— Это мы тоже можем сделать, но сначала давай поженимся. Они могут отправить нас в одну ту же тюрьму.

Он не бросает эту шутку. Она уже стареет.

— Ладно, ладно. Мы поженимся. Ха! По-же-ним-ся, — пою я. — Рада, что все улажено. — Я закатываю глаза.

Его улыбка исчезает, и он поворачивается, чтобы посмотреть в окно. Если бы я не знала его лучше, то сказала бы, что обидела его. Я хмурюсь и протягиваю руку, беря его бицепс в свою ладонь. Сжимаю дважды, пытаясь заставить его посмотреть мне в глаза. Йен не смотрит.

— Ты что, шутишь?

Его брови нахмурились еще сильнее. Он выглядит таким сердитым и таким красивым.

— Нет.

— Ни капельки?

— Нет.

Этот ответ обрушивается на меня, как тонна кирпичей. Если он не шутит, значит, под кайфом. ЙЕН НА КРЭКЕ! Кто-нибудь, предупредите парня из антинаркотического фройо. Мой успокаивающий, нежный голос исчез. На его месте раздается пронзительный, раздраженный крик.

— ПОЖЕНИМСЯ?! Йен, ТЫ С УМА СОШЕЛ! Я всего день назад согласилась на свидание с тобой, а теперь ты хочешь сделать мне предложение?!

В этом нет никакого смысла. Между нами говоря, Йен — самый последовательный. Он заботится обо всем. Я не думаю, что он был спонтанным хотя бы раз в жизни. Йен планирует отпуск на два года вперед. Хранит руководство по эксплуатации каждого прибора, который когда-либо покупал, вплоть до консервного ножа. В прошлом году, когда он помог мне собрать мой новый комод из ИКЕА, я разорвала каждую упаковку, разбросав части по всей гостиной. Тем временем Йен прочел всю инструкцию от корки до корки (на английском и шведском языках).

Я открываю рот, чтобы поспорить еще немного, обрушить на него доводы разума, но я слишком ошеломлена, чтобы подобрать слова. Открываю и закрываю рот, как рыба.

— Реально, что бы изменилось? — говорит он, все еще глядя вперед. — У нас уже есть подписка на питание и учетная запись Netflix. На самом деле, если ты не выйдешь за меня замуж, я изменю свой пароль.

Что ж, он действительно держит меня там… НЕТ!

— Мы не можем пожениться! — кричу я, драматично вскидывая руки. — У нас даже секса не было!

— Да, ну, это мы можем исправить, — говорит он, демонстрируя намек на ухмылку. — Эти окна довольно тонированные.

Черт бы побрал это восхитительное лакомство. Их мороженое такое густое, что я даже не могу вылить его ему на голову.

Наконец, Йен поворачивается ко мне лицом, и я поражена кобальтово-синей пылью и чем-то еще: ЛЮБОВЬЮ. Он берет мои руки и кладет их на центральную консоль. Этого не может быть. Меня трясет. Это похоже на настоящее предложение... за исключением того, что машина рядом с нашей ревет рэп-музыку так громко, что их бас сотрясает наши окна. Позади Йена ржавый мусорный контейнер и несколько изящных граффити, говорящих мне: «Соси член». В поле зрения нет ни одного лепестка розы или зажженной свечи.

— Но, если честно, разве это не единственная причина, по которой ты против? — спрашивает он, проводя большим пальцем по моим костяшкам. Мое сердце колотится в груди. Я чувствую, что в любую секунду могу безудержно разрыдаться.

— Я не знаю. — Качаю головой и пытаюсь отдернуть руки, но Йен не отпускает. — У меня не было времени по-настоящему взбеситься.

Он решительно качает головой.

— Я не собираюсь давать тебе время. Не думай. Орео или M&Ms?

— Орео

— Лето или осень?!

— Осень.

— Татерс-тотс или картофель фри?

— И то, и другое!

— Ты хочешь выйти за меня замуж, да или нет?

— ДА!

Потом я перепрыгиваю через консоль и целую его так крепко, что он падает на спину и бьется о стекло. Дети в рэп-машине кричат нам, чтобы мы сняли комнату.

Час спустя мы входим в офис окружного клерка, с одетыми на пальцах пластиковыми кольцами, которые мы обменяли на два четвертака в продуктовом магазине через дорогу от Соника. Я ожидаю, что, как только мы окажемся внутри, начнется настоящий шум — воздушные шары, серпантин, белые занавески, — но мне кажется, что мы стоим в очереди в отделе транспортных средств, когда серьезная девица по имени Этель называет наш номер.

Мы садимся в ее кабинке, и я под кайфом от сахара и любви. Этель, с другой стороны, явно скучала по вечерней чашке кофе. Она дважды смотрит на часы, прежде чем, наконец, признать нас.

— Назовите свои имена для протокола.

— Привет! Привет! Я Сэм... Саманта Абрамс. Это мой жених, Йен Флетчер. О БОЖЕ, МОЯ ФАМИЛИЯ БУДЕТ ФЛЕТЧЕР! Я БОЛЬШЕ НЕ БУДУ ПЕРВОЙ НА ПЕРЕКЛИЧКЕ!

Все поражает меня сразу.

Я ВЫХОЖУ ЗАМУЖ!

И СОБИРАЮСЬ СТАТЬ ЖЕНОЙ ЙЕНА!

Я нервничаю и улыбаюсь так сильно, что у меня болят щеки. Йен смеется и берет меня за руку. Он не трясется, как я, но гораздо ближе к энергетическому уровню Этель, чем к моему.

— А-б-р-а-м-с? — спрашивает Этель, направляя свои очки на экран компьютера.

Я наклоняюсь вперед и почти кричу:

— Да!

Все, что я говорю, увенчано улыбкой и знаком объяснения. Она могла бы спросить меня, умерли ли мои прадедушка и прабабушка, и я бы ухмыльнулась от уха до уха и воскликнула: «ЕЩЕ БЫ, МЕРТВЫ, КАК ДВЕРНОЙ ГВОЗДЬ!»

— Ф-л-е-т-ч-е-р?

— Да, мэм. — Йен кивает.

Мэм! Мой жених такой почтительный! Я смотрю на него затуманенными глазами, и он сжимает мою руку. Этель продолжает печатать, стуча по клавишам, как по барабанам. Она, кажется, не в восторге. Она может сказать, что мы обручились всего час назад? Очевидно ли, что это спонтанно и глупо?

Что, если она задаст нам вопросы, чтобы убедиться, что мы влюблены, и мы ответим по-разному? Йен, Сэм предпочитает мужчину сверху или женщину сверху во время совокупления? ОН НЕ ЗНАЕТ! Внезапно мне жарко, и я потею. Паникую, как будто это свадьба по грин-карте. На самом деле Этель спрашивает только о том, связаны ли мы каким-либо образом или кто-то из нас просрочил выплату алиментов, но это не мешает мне лгать ей о наших отношениях, просто на всякий случай.

— Он сделал это грандиозное, сверхъестественное предложение, вертолеты и все такое. Билл Мюррей был там!

Она ворчит, продолжая печатать.

— Вообще-то мы встречаемся уже три года, — хвастаюсь я. — Вот, почему я так эмоциональна.

Этель смотрит на меня поверх очков.

— Поздравляю. — В ее голосе не слышно поздравления. — Кто-нибудь из вас уже женат?

Я растерянно моргаю.

— Я только что сказала вам, что мы встречаемся уже три года.

Она вздыхает и в третий раз смотрит на часы.

— Я должна задать все вопросы в списке. Да или нет?

— Нет, — отвечаем мы в унисон.

Вот тебе и романтика. Этель печатает бланки, шлепает штампы и как можно быстрее выталкивает нас за дверь. У нас в руках разрешение на брак манильского цвета и строгий приказ ждать семьдесят два часа, прежде чем связать себя узами брака. Для меня это новость. Я думала, что мы получим лицензию, заскочим в здание суда и закончим все это к обеду. Семьдесят два часа кажутся целой жизнью — конечно, достаточно времени, чтобы высокий уровень сахара исчез, и мы поняли, насколько все это совершенно иррационально. Я не хочу думать. Хочу продолжать играть в игру Йена. Хочу выйти замуж прямо сейчас!

Я думаю, Йен чувствует это, потому что он молчит, пока мы возвращаемся к его машине. Он открывает мою дверь, и как только мы оба садимся, я снова беру его за руку. Ему трудно выбраться с парковки и вернуться на дорогу, пока я держу его, но не могу отпустить. Это единственное, что удерживает меня на земле.

— Может, поедем в Вегас? Там нет никакого периода ожидания.

— Нам понадобится семьдесят два часа, чтобы добраться туда и обратно. Давай просто подождем здесь.

— Но я чувствую, что мы должны продолжать двигаться! Это действительно происходит?

Йен кивает и поворачивается на сигнал светофора.

— Это не какая-то изощренная шутка с твоей стороны? Потому что на самом деле ты мог бы сделать это гораздо лучше, чем я.

— Не говори так. Ты красивая и забавная.

— ЧТО?!

Одно дело — сделать предложение руки и сердца, и совсем другое — назвать меня красивой и смешной. Я не уверена, какой из них важнее.

— Йен Флетчер считает меня красивой, — говорю я, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вау.

— Угу. Постарайся не выглядеть такой ошеломленной. Хочешь, я заскочу в Оук-Хилл, чтобы взять твой велосипед?

— Да, пожалуйста.

— Что будем есть на ужин? Хочешь, отпраздновать по-китайски?

— Да! Курица с кунжутом. Подожди, черт, мне надо ехать к родителям. Сегодня утром они вернулись из круиза, и я пообещала поужинать с ними, чтобы они могли показать мне фотографии. — Черт возьми. — Я могу отменить?

— Нет. Ты их почти не видишь.

Такой понимающий.

— Почему бы тебе не прийти, и мы вместе поделимся с ними новостями? — спрашиваю я, надеясь, что он не бросит меня на произвол судьбы.

— Думаю, это неплохая идея. Как, по-твоему, они это воспримут? — Он пожимает плечами.

— Если последние несколько дней и научили меня чему-то, так это тому, что совершенно бесполезно пытаться предсказывать будущее. Давай просто покончим с этим.

Семьдесят два часа — это достаточно времени, чтобы пройти вверх и вниз по американским горкам нерешительности так много раз, что меня тошнит. В одну минуту я чувствую себя спонтанной и предприимчивой, и я говорю себе такие вещи, как: «Не сомневайся в этом. Сделай это! Живи!» В следующую минуту начинаю думать о логистике. Мы принимаем поспешное решение. Нельзя жениться на ком-то по прихоти. Мы так хорошо знаем друг друга, но я уверена, что у Йена все еще есть скрытые стороны. Например, я никогда не спала с ним в одной постели. Не знаю, на какую температуру он любит ставить термостат на ночь. Он мог быть невнимательным боровом.

Я очень мало сплю во вторник ночью, а в среду утром пришло время столкнуться с музыкой. Вся эта суматоха вокруг потенциального побега означает, что фотография с взбитыми сливками отошла на второй план в моем сознании.

Технически, Йен и я были помещены на испытательный срок до дальнейшего уведомления. Это способ Пруитта спасти нас от обязательного отпуска или, что еще хуже, увольнения. Однако миссис О'Дойл не удовлетворена, и та часть моего мозга, которая не занята мыслями о Йене, ждет ответа, когда другая туфля упадет вместе с ней.

Она не единственная, кто жаждет возмездия.

Когда я прихожу в школу, Бьянка и Гретхен ждут меня за дверью. Руки Бьянки скрещены на груди, и она преграждает мне путь, так что я не могу открыть дверь.

— Вам обоим было весело смотреть, как мы пускаем слюни по Йену? Почему ты сказала нам, что вы не были вместе, если вы явно были вместе?

Я вздыхаю, устав от недосыпа и постоянного жужжания в голове.

— Я не лгала в тот день в учительской. В то время мы не были вместе.

— Оставь это. Мы знаем, что ты на испытательном сроке за то, что встречалась с ним. Это против правил. Родители расстроены. Вы двое не продержитесь до конца недели. — Она фыркает и задирает нос кверху, а затем резко приказывает Гретхен следовать за ней.

Это не совсем то, как я хочу начать свой день, но затем захожу в свой класс и нахожу термос с горячим кофе, батончик мюсли и единственную красную розу, ожидающую меня на моем столе. Ее лепестки полные и раскрытые. Я быстро подрезаю ее и сразу же ставлю в воду, а затем продолжаю пялиться на нее большую часть своего дня.

Йен остается верен своему слову, и мы вообще не видимся ни в среду, ни в четверг. Он не приходит в учительскую во время обеда. Эшли сидит с Четверкой первокурсниц, а я остаюсь совсем одна, ковыряясь в сэндвиче с индейкой и скучая по Йену. В среду мы не смотрим Западное крыло. Мы даже не общаемся по смс или электронной почте, что кажется странным, но я думаю, что он действительно хочет дать мне пространство. В четверг после школы я иду к велосипедной стойке и вижу вдалеке футбольное поле. Йен там проводит тренировку со своей командой. Мои ноги хотят нести меня в его направлении, пока не окажусь в самой гуще событий. Футболистам пришлось бы нырять в сторону, чтобы не ударить меня. Я бы бросилась на спину Йена, обвивала руками его шею и говорила, чтобы он продолжал тренироваться. Я бы не стала мешать. Просто хочу вдыхать его запах, чувствовать его руки и волосы и напоминать себе, что этот идеальный человек хочет жениться на мне, и я была бы абсолютно безумной, если бы отказала ему.

Вместо этого я очень быстро еду на велосипеде по дороге домой.

С удивлением обнаруживаю, что папа ждет меня в моей квартире. Он одет в один из своих модных адвокатских костюмов и выглядит очень неуютно на тротуаре. Его хмурый взгляд предупреждает меня о предстоящей битве, и я напрягаю плечи, но когда он видит, что я подъезжаю, встает и машет рукой.

— Привет, малыш.

Я бросаю оружие.

— Привет, папа.

Он был у меня всего несколько раз. Папа считает, что я должна жить дома, чтобы экономить деньги.

— Мне нравится, что ты сделала с этим местом, — говорит он, когда я впускаю нас.

Он тычет пальцем в одну из книг на моей полке и читает корешок. Я рада, что это не «Сокровище пиратов».

— Спасибо. Тебя мама прислала? — спрашиваю я, подавая ему стакан воды.

Он принимает его и кивает.

— Она хотела убедиться, что с тобой все в порядке после той ночи. Кроме того, она хочет вернуть свои тарелки.

Его дразнящая улыбка удивляет меня, и я смеюсь.

— Ладно, ты можешь взять тарелки, но если собираешься отговорить меня от брака с Йеном, тебе не стоит беспокоиться.

Он отхлебывает воду и ставит стакан на кофейный столик.

— Я не буду.

— О, — нерешительно говорю я.

— Но я собираюсь тебе кое-что сказать, и хочу, чтобы ты выслушала. — Папа поворачивается ко мне, уперев руки в бока. Он вдруг выглядит грозным противником, и мне интересно, так ли он выглядит в суде. — Брак — это не то, к чему следует относиться легкомысленно. Мы с твоей мамой были влюблены, когда поженились. Мы вместе уже более тридцати лет, и до сих пор было много трудных времен.

Для меня это новость — они всегда казались идеальными.

— Я знаю, что сейчас это кажется захватывающим, но в будущем будут испытания, и если вы не начнете с прочного фундамента, вам будет в десять раз труднее выдержать бури.

— Я думала обо всем этом.

Его брови выгибаются с интересом.

— И ты все еще думаешь, что принимаешь правильное решение?

Врать нет смысла, поэтому уклоняюсь от ответа.

— Мама уже пришла в себя?

Я сажусь на диван, и он присоединяется ко мне.

— Боюсь, что нет. Она все еще плачет из-за того, что ты не наденешь платье ее бабушки и не обвенчаешься в церкви.

Я откидываю голову на подушку и улыбаюсь, вспоминая чудовище, висящее в одном из верхних шкафов дома.

— Я бы не надела это платье, даже если бы у меня была традиционная свадьба.

Он наклоняет голову рядом с моей, и мы вместе смотрим в потолок.

— Именно это я ей и сказал.

— Пап?

— Да?

— Возможно, я совершаю огромную ошибку.

— Вполне возможно.

— Или я принимаю лучшее решение в своей жизни.

— А кто скажет? — Он задумчиво кивает.

Я опускаю глаза и вижу в его руке сложенный голубой носовой платок. Помню, как он носил его, когда я была ребенком. Он складывал его в аккуратный квадратик и засовывал в передний карман костюма. Его инициалы вышиты в нижнем углу, и когда отец замечает, что я смотрю на него, он раскрывает ладонь.

— Что-то старое, что-то взятое взаймы и синее. — Он предлагает его мне. — Лучшее, что я мог сделать за короткий срок.

Я нашел нашего служителя в Крейглисте. Формально он раввин, но, когда я объяснил ему нашу ситуацию, он согласился поженить нас с Сэм в музее. Меня это устраивает. Мне все равно, как мы поженимся. Если каким-то образом обратимся в иудаизм, так тому и быть. Шаббат шалом.

Последние несколько дней пролетели незаметно. В перерывах между преподаванием и тренировкой я строил планы на пятницу. Когда позвонил родителям, чтобы рассказать о свадьбе, после того как мама перестала плакать, она сказала мне, что всегда знала, что я сделаю что-то подобное.

— Как только ты что-то задумывал, ты это делал! Никаких вопросов. Когда ты хотел научиться ездить на велосипеде, ты выходил на подъездную дорожку со шлемом и наколенниками и продолжал пытаться, пока не проехал мимо всех остальных детей в округе.

Они хотели приехать на церемонию, но не могли так быстро уйти с работы, поэтому я сказал им, что буду держать телефон в кармане рубашки, чтобы они все слышали.

Они сейчас на телефоне.

Я опускаю подбородок.

— Проверка, проверка. Ты меня слышишь?

— Громко и ясно! — кричит в ответ папа.

Раввин насмешливо посмотрел на меня.

Сейчас 16:45. Мы с раввином в музее, стоим в вестибюле, где гости ждут следующего звездного шоу внутри планетария. Высокий куполообразный потолок освещен, как ночное небо. Даже сейчас в комнате довольно темно и тесно. Мне будет трудно увидеться с Сэм. Она действительно маленькая.

— Она уже там? — спрашивает мама.

— Нет.

— Опиши ее нам, когда увидишь! — настаивает она.

Такое чувство, что я ждал, целую вечность. Мне действительно не следовало приезжать так рано, но я хотел разведать местность и убедиться, что все готово. После этого пошел в туалет… нашел перекусить... побродил по музею. Я потерял счет времени, которое простоял здесь, и не хочу снова проверять свой телефон. Если сейчас уже за 16:50 и Сэм здесь нет, я не хочу знать. А пока все еще надеюсь, что она придет.

В планетарий вливается еще одна группа гостей, и их место занимают другие. Раввин переминается с ноги на ногу, и я думаю, что он сердится на меня за то, что я заставил его ждать так долго, но потом оглядываюсь, и он одаривает меня жалостливой полуулыбкой.

— Милый, она уже там? — спрашивает мама.

— Вы должны слушать, а не говорить. Я собираюсь повесить трубку, ребята, если вы спросите меня еще раз.

Я уже вспотел. Не могу поверить, что Сэм собирается бросить меня в день нашей свадьбы. Этого не должно было случиться. Мы должны были быть дикими и сумасшедшими. Я не хочу рассказывать ей скучную любовную историю. Для нас есть миллион звезд, раввин и комната, полная орущих детей. Она подходит нам лучше, чем любая часовня. Я ловлю себя на том, что мысленно умоляю: «Пожалуйста, приди, Сэм. Пожалуйста, приди». Может быть, мне следовало позвонить ей по дороге сюда, просто чтобы узнать, где ее голова, но я намеренно дал ей дистанцию. Не хотел влиять на ее решение. Не хотел, чтобы она чувствовала себя плохо, если передумала проходить через это.

Сэм нужно пространство и время, чтобы приспособиться к происходящему. Последние семьдесят два часа, вероятно, были для нее ужасными. Я представляю, как она расхаживает по квартире и дергает себя за волосы. Не удивлюсь, если она появится совершенно лысой — если она появится.

Дерьмо.

Теперь я и сам сомневаюсь. Это было так глупо. О чем я только думал, когда предлагал пожениться? Мы можем найти новую работу. Мы можем снова стать просто друзьями, если это означает, что я смогу сохранить Сэм в своей жизни. Я буду держать свои руки и мысли при себе. Если она не хочет быть со мной, я могу это принять. Но потерять Сэм совсем? Нет. Нет судьбы хуже этой.

Небольшая толпа детей кричит и убегает от своих сопровождающих у входа в вестибюль, а затем прямо за ними входит Сэм.

Святой… Воздух вырывается из моей груди. Волна мурашек пробежала по моему телу. Я борюсь с желанием прижать руку к сердцу.

— Йен! Почему ты так тяжело дышишь? У тебя сердечный приступ или она там?!

— И то, и другое.

— Как она выглядит?

— Она... она… Я думаю…

Моя мама раздражена отсутствием у меня связи между мозгом и ртом. Все мои синапсы исчезли.

— Что на ней надето?!

Мы с Сэм встречаемся взглядами, и она замирает, увидев меня. Там есть беспокойство — беспокойство и развлечение. Она сжимает губы, чтобы скрыть улыбку. Ее голова наклоняется в сторону, и она пожимает плечами, как будто: «Да, я здесь, хотя это абсолютно безумно».

Я плакал дважды в своей взрослой жизни. Первый — когда сломал берцовую кость во время футбольного матча. Это было так больно, что я потерял сознание. Это второй раз. Я полный идиот, когда смотрю, как она идет ко мне. У нее нет четкого пути. Ей приходится лавировать между детьми, которые бегают как сумасшедшие, и взрослыми, которые совершенно скучают. Одна дама отступает назад и чуть не падает на нее, прежде чем извиниться.

— ЙЕН! — в отчаянии кричит мама. — Что на ней надето?!

Я осматриваю ее тело.

— Белое платье... кружевное.

— Пышное?

— Прямое.

Не знаю, как ей удалось так быстро его найти, но, похоже, оно было сделано специально для нее. Верх платья облегает, V-образный вырез опускается к груди, кремовая кожа сияет под ночным небом. Нижняя половина обволакивает ее ноги, когда она идет.

— У нее волосы подняты?

— Нет. Они распущены, волнистые и длинные, самая яркая вещь в комнате.

Несколько ребят останавливаются и смотрят на нее, когда она проходит мимо. Одна девочка спрашивает:

— Мама, она сказочная принцесса?

Я вытираю щеки тыльной стороной ладони, смахивая слезы самым мужественным образом. Это бесполезно. Сэм тоже плачет, плачет и смеется, приближаясь ко мне. Когда она подходит ближе, я, наконец, замечаю, что она держит красную розу, которую я оставил на ее столе, с синим носовым платком, завязанным вокруг нее.

— Привет, — робко говорит она.

— Привет.

— Мне нравится твой смокинг.

— Мне нравится твое платье.

Ее глаза расширяются от комплимента, а затем она опускает взгляд, разглаживая рукой ткань.

— Я нашла его в консигнационном магазине. Тридцать долларов.

— Мило.

— Держу пари, ты выглядишь так красиво, Сэм! — кричит мама.

Сэм вздрагивает и оглядывается, пытаясь понять, откуда раздался голос. Я похлопываю себя по нагрудному карману смокинга.

— Мои родители тоже хотели быть здесь.

Она смеется и наклоняется вперед, пока ее рот не оказывается на одном уровне с телефоном.

— Здравствуйте, мистер и миссис Флетчер!

— Зови нас мамой и папой! — кричат они в унисон. — Если хочешь!

Раввин делает шаг вперед и представляется Сэм. Мы с ним говорили о логистике, и он знает правила. Мы не можем долго здесь торчать. Это не может быть полноценной церемонией.

— Раввин? — Сэм говорит мне одними губами, когда он начинает.

Я улыбаюсь и пожимаю плечами.

— Вы двое, возможно, не знаете, — говорит раввин, — но традиционная еврейская свадебная церемония проходит под хупой, или балдахином, который символизирует дом, который новая пара построит вместе.

Мы должны выглядеть смущенными, потому что он продолжает:

— Итак, женитьба под всем Млечным Путем может означать, что у вас двоих впереди большое будущее.

— Даже если мы не евреи? — спрашивает Сэм.

— Даже тогда, — он смеется.

Я продолжаю следить одним глазом за входом в комнату, пока он продолжает. Если мы будем осторожны, у нас все получится. Он велит нам с Сэм взяться за руки, и я вижу, как охранник пристально смотрит на нас, а затем что-то торопливо говорит в рацию у него на плече. Клянусь, я слышу, как он шепчет: «У нас здесь Код Бракосочетания, все подразделения, пожалуйста, ответьте».

— О боже.

Сэм проследила за моим взглядом.

— Что?

— По-моему, мы попались.

— Попались? Что ты имеешь в виду?

Я снова поворачиваюсь к раввину.

— План Б.

Ни секунды не колеблясь, он достает из заднего кармана кольца, которые я ему дал, и быстро спрашивает, берем ли мы другого человека в законные мужья и жены. Мы быстро соглашаемся, и рука Сэм дрожит, когда я пытаюсь надеть ее кольцо. Я должен был угадать размер, и оно подходит, и теперь она действительно моя жена. Позже у меня будет время насладиться этим фактом.

— Йен, что происходит?! Почему мы так спешим?

У меня нет времени вводить ее в курс дела, потому что охранник следит за нами, а нам еще нужно подписать свидетельство о браке. Я протягиваю ей ручку и поворачиваюсь, чтобы она могла использовать мою спину в качестве стола, чтобы нацарапать свою подпись, как раз когда другой охранник присоединяется к первому. Они начинают пробираться к нам. Я подписываю так быстро, как только могу.

— ИДИТЕ! — кричит раввин, вырывая у меня удостоверение. — Я отправлю это вам по почте, ребята! ИДИТЕ! СКОРЕЕ!

Я хватаю Сэм за руку и бегу к выходу через комнату от охранников. Она спотыкается о подол своего платья, прежде чем наклониться и поднять его до колен.

— Почему мы бежим? — она кричит, но я не замедляю шаг. — Йен!

— Поторопись, давай. Музей проводит строгую политику против несанкционированных церемоний!

— Что?!

— Чтобы пожениться здесь нужно около двадцати тысячи долларов. Мы не миллионеры!

Охрана мчится к нам и вызывает подкрепление. Я тащу Сэм влево, используя группу дошкольников как маленький живой щит, когда мы выбегаем из комнаты. Выход из музея уже виден, но нам еще предстоит пройти через весь вестибюль. Между нами и свободой стоит большой окаменелый Тираннозавр. Я хочу пробежать у него между ног, но тогда у нас действительно будут неприятности. Я огибаю его.

— Скорее! СКОРЕЕ! Они идут!

— ЭЙ! ВЫ, ГОЛУБКИ! СТОЙТЕ, ИЛИ МЫ ВЫЗОВЕМ ПОЛИЦИЮ!

Сэм кричит, а потом разражается смехом.

— О боже! Они собираются запереть нас в музейной тюрьме!

Мы вырываемся из музея, и я продолжаю бежать, как только оказываемся снаружи, таща Сэм за собой. Я не знал, что нам понадобится быстрый побег, когда я планировал сегодня, но эта установка работает хорошо. Мы пересекаем улицу и входим в вестибюль шикарного отеля еще до того, как охранники выходят из музея. Я оборачиваюсь как раз в тот момент, когда они выскакивают наружу. Они переводят взгляды туда-сюда, почесывают в затылках, словно мы растворились в воздухе.

— Мы что, идем сюда, чтобы сбить их со следа? — спрашивает Сэм, когда мы несемся через вестибюль.

Все останавливаются и смотрят на нас, и не только потому, что мы бежим в шикарном отеле, но и потому, что мы одеты так, будто только что поженились. Сэм все еще держит розу.

Мы подходим к лифтам, и я безостановочно нажимаю кнопку «Вверх».

— Нам, наверное, нужен ключ от номера, чтобы воспользоваться лифтом, — говорит Сэм, хватаясь за грудь, словно вот-вот упадет.

Он у меня в бумажнике. Лифт звенит и открывается. Мы заходим внутрь, и я нажимаю кнопку четвертого этажа.

Ее взгляд скользит по мне, и я медленно улыбаюсь.

— Счастливого медового месяца, миссис Флетчер.

Это первый раз, когда мы остановились с тех пор, как я впервые увидел ее в музее. Это наш первый момент, чтобы вздохнуть.

— Ни за что! Здесь живут только богатые! Мафиозные доны, иностранные сановники и Бейонсе!

— Если кто-нибудь спросит, мы из российского консульства. Позволь мне услышать твой акцент.

— Iz theez the ótel Zaza

— Слишком по-французски.

— Правильно. Скажем так, я королева Франции.

— Разве Мария Антуонетта не была последней королевой Франции?

Затем ее рука взлетает к груди, а глаза расширяются.

— ЙЕН! — Ее грудь резко поднимается и опускается. Она жадно глотает воздух, словно не дышала десять лет. — Мы не целовались. У нас не было нашего первого поцелуя!

Она говорит это так, как будто это разрывает сделку, как будто из-за того, что не было поцелуя, мы на самом деле не женаты.

Лифт поднимается, и у меня есть всего несколько секунд, чтобы сделать это, но этого достаточно. Я пересекаю лифт и толкаю ее к перилам. Моя рука обнимает ее щеку, когда я наклоняюсь. Чувствую, как бешено бьется ее пульс. Ее язык облизывает нижнюю губу в предвкушении. Сэм резко втягивает воздух, и ее рука сжимает мое запястье.

— Теперь вы можете поцеловать невесту, — шепчу я, прежде чем прижаться губами к ее губам.

Теперь она официально моя.

— Ну да... — говорит мама из кармана смокинга. — Кстати, мы все еще здесь.

Мы бежим по коридору к нашему гостиничному номеру, и мои дешевые, плохо подогнанные туфли исчезают. Я понятия не имею, когда именно они упали, но сейчас я босиком, а пол — это лава. Он обжигает наши ноги, и мы оба знаем без слов — только гостиничная кровать будет в безопасности.

— Подожди, — говорит Йен, и прежде чем я успеваю спросить, что он делает, он дергает меня в сторону, прижимает к стене и крепко целует.

Эта поездка на лифте что-то зажгла. Мы не можем насытиться друг другом. Хорошо, что он повесил трубку, иначе я никогда больше не смогу смотреть в глаза его родителям.

Его бедра давят вперед, прижимая меня к месту. Его рука обвивается вокруг моей шеи, и я сжимаю его смокинг так, словно пытаюсь разорвать его пополам. Я никогда так не целовалась. Нам приходится отрываться каждые несколько секунд, чтобы глотнуть воздуха, иначе мы умрем, но потом мы возвращаемся к этому. Он берет мою нижнюю губу в рот и прикусывает. Мурашки пробегают по моему телу, пока не оседают прямо между ног. Мне тепло, я возбуждена и хочу поскорее добраться до нашей комнаты. Вообще-то, в любую комнату.

— Как ты думаешь, где они держат машину со льдом?

— Зачем?

— Я думаю, что мы должны просто попытаться сделать это там. Она должна быть достаточно уединенной.

— Нет, мы уже почти в комнате.

Йен говорит это, уткнувшись носом мне в шею и теребя молнию на моем платье. Боже милостивый, я думаю, он собирается раздеть меня прямо здесь.

В конце коридора открывается дверь. Голоса просачиваются в нашу сторону, и мы снова бежим.

— Какой у нас номер комнаты?

— Четыреста девятнадцать. Ну же!

И мы бежим. Йен в шестнадцать раз больше меня, и его ноги тянутся на многие мили. Я — маленький плюшевый мишка, бьющийся на ветру позади него.

Никакой опасности нет. Охранники прекратили погоню, как только мы покинули музей, но я не думаю, что мы с Йеном бежим от опасности; мы бежим к ней.

— Четыреста двенадцать! — кричит он, ускоряя шаг.

— Ах! У меня судорога! Иди без меня!

Йен сгибается пополам и подхватывает меня под ноги, чтобы прижать к своей груди. Он пробегает последние несколько метров, неся меня на себе, и впервые за весь день мы становимся стереотипным образом жениха и невесты. Он собирается перенести меня через порог. Мы подходим к комнате, и Йен держит меня одной рукой, а другой достает ключ.

— Миссис Флетчер, не окажете ли вы мне честь?

Имя душит меня, но я не позволяю ему увидеть мою реакцию. Вместо этого сосредотачиваюсь на попытке превратить этот маленький красный свет в зеленый. На это уходит сорок пять лет. Я слишком нетерпелива.

— Держи его там дольше, — инструктирует Йен.

— Так и делаю! — Конечно, нет. Я стучу по ней, дергаю ручку и ругаюсь, когда мы все еще заперты.

— Вот, дай мне.

Йен вырывает его у меня из рук, открывает дверь и втаскивает меня внутрь. Я ни разу не прикоснулась к лаве. Он швыряет ключ и мою розу в сторону стола, а потом прижимает меня к двери. Мое кружевное свадебное платье задирается где-то около бедер, но не потому, что мы уже там, а потому, что это единственный способ обхватить его ногами, не порвав тонкую ткань. И все же она немного рвется.

— Черт, прости, — говорит Йен, прерывая наш поцелуй, чтобы посмотреть вниз.

— МНЕ ВСЕ РАВНО — ПОЦЕЛУЙ МЕНЯ! — Я рывком притягиваю его лицо к себе и целую до потери сознания. Его язык скользит в мой рот, когда я наклоняю голову, и мы целуемся, как будто кто-то собирается схватить каждого из нас и бросить на лодки, плывущие к противоположным концам света.

— Я... Я думаю, мне нужна вода.

Я действительно хочу пить. У меня пересохло во рту, и если мы собираемся делать это всю ночь (что мы и делаем), мне нужно хорошее увлажнение. Йен очень осторожно опускает меня на пол, одновременно беря за руку. Ведет меня в ванную и наполняет водой два стакана. Мы пьем, глядя друг на друга в зеркало. Проглатываем остатки и одновременно бросаем стаканы на стойку. Наши отражения тяжело дышат, глаза сцеплены. Плитка в ванной подходит к его глазам. Я чувствую себя так, словно Йен окружил меня со всех сторон. Он подходит ко мне сзади и кладет руки мне на плечи. Это идеально подходит, когда я уютно устроилась у него под подбородком. Я встречаюсь с собственным отражением и понимаю, как дико выгляжу. Моя грудь, шея и щеки пылают. Мои глаза блестят, широко раскрыты и обведены угольно-черной тушью. Я ходила в музей с красной помадой, но она полностью стерта поцелуями.

— У тебя есть сотовый? Мой не подходил к моему платью.

Йен кивает и вытаскивает его из кармана. Я поднимаю его и ловлю нас вот так, с его руками на моих плечах и нашими красными, как свекла, ртами. Это единственная фотография нашей свадьбы — ну, кроме зернистых музейных кадров, которые покажут в местных новостях, и, вероятно, самых разыскиваемых в Америке, так что делаю еще три на всякий случай.

— Не могу поверить, что мы действительно прошли через это, — говорю я, кладя его телефон на стойку.

Йен играет с бретельками моего платья, проводя пальцами под ними, так что костяшки его пальцев касаются моей кожи. Я дрожу и перевожу взгляд на его отражение. Он смотрит на меня сверху вниз, наблюдая за движением своих рук. Йен напряженно сосредоточен, нахмурив брови в глубокой задумчивости.

— Как ты себя чувствуешь? — спрашивает он. — Сожалеешь?

— Нет.

В мгновение ока его глаза встречаются с моими, и вся оставшаяся решимость сгорает.

Он одним быстрым рывком расстегивает мое кружевное платье, и оно растекается у моих ног. На мне бюстгальтер и трусики в тон бледно-голубого цвета. Как и мое платье, они кружевные. В отличие от моего платья, они совершенно новые. Я купила их вчера в магазине нижнего белья. Потерла шелковистую ткань между пальцами и представила, как Йен смотрит на меня, пока я в них. Реальность лучше. Его глаза пожирают мою недавно обнаженную кожу: нежные ключицы, мягкую выпуклость грудей над кружевными чашечками, дрожащий живот. В верхней части моих трусиков, в самом центре, есть крошечный бантик, и там глаза Йена останавливаются на короткую вечность.

— Сэм… — он выдыхает, в его голосе звучит боль.

— Я не Сэм, а королева Франции, помнишь?

Он обнимает меня одной рукой за живот и притягивает к себе. Моя задница ударяется об его брюки, и я чувствую, как его твердая длина прижимается ко мне. Его пальцы опускаются под мои трусики, и мой живот вздымается. Не так быстро. Я поворачиваюсь и отталкиваю его, чтобы у меня было место повернуться и запрыгнуть на стойку.

— Тебе тоже надо раздеться. Нагота — это честно.

— Хочешь сделать это для меня?

— Нет. Я хочу посмотреть.

Йен посмеивается и потирает затылок. Если бы у меня под рукой было радио, я бы настроила его на медленные джемы, на что-то, подо что он может покачивать бедрами. Я хочу шоу.

Сначала он наклоняется и поднимает мое свадебное платье, чтобы повесить его на дверь. Я уже собиралась окликнуть его за то, что он тянет время, но это был милый жест, и я пропустила его мимо ушей. Когда это сделано, я наклоняюсь вперед и жду. Если бы это был мультфильм, у меня на шее была бы повязана салфетка, а в кулаках — нож и вилка.

— Ты уверена, что не хочешь перебраться на кровать?

— Йен.

Он смягчается, развязывает галстук-бабочку и бросает его на стойку рядом со мной. Я тянусь к нему и вешаю на шею. Теперь я выгляжу так, будто вся завернута, подарок только для него. Очевидно, ему нравится эта идея, потому что он делает паузу и двигается вперед, чтобы поцеловать меня, проводя руками по изгибу каждой груди. Я цыкаю и толкаю его обратно к текущей задаче.

— Тебе предстоит долгий путь, дружище.

Его рубашка идет следующей, и нет груди более идеально формы, чем у Йена. Он очень серьезно относится к тренировкам, и я аплодирую его усилиям. Затем тянется за брюками.

— Нет, подожди. Подойди ближе, — умоляю я.

Он делает шаг в пределах досягаемости, и мои руки касаются его груди и плеч. Я выбираю любимую часть — его бицепсы — и тут же передумываю — его пресс.

— Ты что, разминаешься?

— Нет.

— Ты отжимался в музее до того, как я туда попала?

— На самом деле они не одобряют использование этого места в качестве спортзала, а также незаконной свадебной часовни, — он смеется.

— Значит, ты просто так выглядишь... всегда?

Этого не может быть. Мы никогда не выйдем из дома. Я не могу быть замужем за человеком с таким телом. Люди будут проходить мимо нас по улицам и удивляться, почему он поселился.

— Что на счет тебя? — Его руки на моей талии, и он тянет меня к краю стойки. Я молчу, пока Йен прикасается ко мне, боясь странных первобытных звуков, которые могли бы выскользнуть из моего рта, если бы я позволила им. — Ты везде такая гладкая? — спрашивает он, погружая кончики пальцев под пояс моих трусиков.

Мой желудок сжимается, и я впиваюсь пальцами в его плечи. Такие грязные вопросы, как этот, могут его покалечить. Он действительно должен быть осторожен.

Его голова опускается на мое плечо, и он вздыхает.

— Я теряю голову, Сэм.

Мои пальцы скользят по его волосам, и я позволяю ему держать меня несколько секунд, прежде чем вспоминаю о своей цели.

— Теперь можешь продолжать. Я хочу увидеть остальное.

— Ты видела меня голым в душе, — напоминает Йен, отступая назад и расстегивая брюки.

— Это было сто лет назад. Мне нужно напомнить.

Его брюки от смокинга падают на пол, и Йен стоит перед гостиничным душем в одних белых боксерах от Кельвина Кляйна. Я прикусываю губу, поднимаю глаза к потолку и считаю до десяти.

— Что ты делаешь?

— Молюсь.

— Похоже, ты собираешься отломить кусок гранитной стойки.

Может, и так.

— Подожди. — Йен подходит ближе. — Мы даже не квиты. Тебе нужно наверстать упущенное сейчас.

Я смотрю на него сверху вниз, приподняв бровь.

— Что ты имеешь в виду?

— Твой лифчик... сними его.

Сейчас Йен не так приятно говорит — даже требовательно.

Я думаю, что мое лицо расслабляется.

— Или тебе нужна помощь? — спрашивает он со злым блеском в глазах.

Йен делает шаг вперед, и я поднимаю руку, чтобы остановить его. Если он прикоснется ко мне, это будет конец.

Я протягиваю руку назад и нащупываю застежку лифчика.

— Ты уверен?

Он наклоняет голову и ухмыляется.

— Ты права, оставь его.

Я вздыхаю и опускаю руку.

— Уфф. Хорошо.

Через секунду Йен уже на мне, протягивает руку и расстегивает застежку. Кружевные чашечки падают, и врывается прохладный воздух. Мои соски напрягаются, и я обхватываю себя руками, чтобы прикрыться, но потом вспоминаю, что передо мной стоит Йен, мой муж. Каждый раз, когда я думаю об этом слове, у меня перехватывает дыхание. Я не могу стесняться рядом с ним. Он ждет меня, потирая большим пальцем чуть ниже моего уха, вверх и вниз по горлу, уговаривая. Медленно опускаю руки, и он прерывисто вздыхает. Смотрю вниз, чтобы увидеть то, что видит он. Моя грудь кремовая, розовая и дерзкая, и она действительно приличная, не такая большая, но когда Йен тянется к ней, она заполняют его ладонь, и, что лучше всего, она такая чувствительная. Моя голова наклоняется и ударяется о зеркало позади меня, когда мои глаза закатываются. Йен творит свою магию, медленно вращая большими пальцами, а потом я задерживаю дыхание, когда он наклоняется, чтобы попробовать. Медленно, методично берет каждую грудь в рот, глядя при этом на меня. Это такое потрясающее ощущение, что я чуть не падаю вперед со стойки, но его руки на моих бедрах удерживают меня на месте, когда он облизывает и дразнит, и дует теплым воздухом на кожу. Мне казалось, что нежное кружевное белье приятно, но Йен ощущается лучше. Его язык скользит по кончикам моих сосков, его рот смыкается вокруг каждого, и я никогда не испытывала такого оргазма, но именно поэтому говорят, что все бывает в первый раз. Он смеется, когда я говорю ему это, а потом смеха больше нет, потому что его рука опускается в мои трусики, и там так много влаги, что я почти смущаюсь. Мои щеки пылают. Раньше я могла бы разыграть все это, пожав плечами и холодной улыбкой, но теперь нет никакой лжи. Мое тело хочет Йена, и он точно знает, как сильно.

— Раскройся для меня немного, — просит он, и я послушно подчиняюсь.

Мои колени упираются в холодную стойку, и Йен берет тонкое голубое кружево, которое прикрывает меня, и осторожно тянет его в сторону. Мои руки лежат на его плечах, и я ни за что не отпущу их сейчас, особенно когда он издает сексуальный стон и проводит дразнящим пальцем вверх и вниз по моей влаге. Он не торопится, смотрит на меня сверху вниз, как будто оценивает недавно приобретенную собственность. Это мое и это мое, а потом он погружает в меня свой средний палец, и, о да, это мое.

— Йен, — хнычу я, когда он медленно вытаскивает палец, а затем снова погружает его.

— Годы, Саманта… годы.

Это все, что он говорит, но я понимаю. И для меня тоже, Йен.

Я нахожу его рот, и мы снова целуемся, и теперь уже меньше безумия и больше жара. Мы останавливаемся, когда он вводит в меня второй палец. Двигает своей рукой, покачивая и ускоряя свое движение, пока мои ногти не впиваются в его плечи. Нет никакой спешки, ни одно место не осталось нетронутым. Прелюдия превращается в нечто большее. Мои бедра дрожат. Я задерживаю дыхание.

В этой бедной ванне так запотело и жарко, что, когда мы закончим, ее придется снести, но ракурс в самый раз. Высота стойки означает, что Йен находится в идеальном положении после того, как наденет презерватив. Он дважды спрашивает меня, уверена ли я, что не хочу двигаться к кровати, и я отвечаю, раздвигая колени чуть шире. Моя задница прямо на краю. Мои груди болят от прикосновений, и Йен не пренебрегает ими, когда входит в меня дюйм за дюймом. Его рот там, сосет, а мой рот на его шее, целует и шепчет слова ободрения. Я едва заметно вздрагиваю, когда он погружается глубоко внутри меня. Мне нужно время, чтобы привыкнуть.

— Сэм? Ты со мной? — спрашивает он, убирая волосы с моего лица и наклоняя меня так, чтобы наши губы могли легко встретиться.

Я киваю, и он полностью выходит, а затем скользит обратно. Его бедра двигаются, и я сжимаюсь, чтобы дать ему понять, что мне это нравится. Ухмылка расплывается на моих губах от того, как блаженно удивительно это ощущается.

— Держись, — предупреждает он.

Я хватаю его за шею и вдруг понимаю, что раковина в ванной не нужна — я едва прикасаюсь к ней. Йен держит меня за бедра и удерживает неподвижно, в то время как он толкает и тянет назад, внутрь и наружу, внутрь и наружу, красиво и медленно. Да. Да. ДА. Но тут Йен опускает меня вниз. Протест формируется и умирает на моем языке, когда он поворачивает меня лицом к зеркалу. Зеркало.

Я совершенно забыла об этом, но Йен — нет. Он поворачивает нас и велит мне встать на цыпочки. Это единственный способ, которым он может выровняться со мной, и даже тогда должен согнуть колени. Он берет меня за запястья и, не спрашивая, кладет мои руки на стойку. Его грудь касается моей спины, и я чувствую, как его тепло окутывает меня до тех пор, пока он не встает во весь рост. Я смотрю на него в зеркало и вижу, что это не тот Йен, к которому я привыкла. Теперь я осознаю детали, которые раньше старалась не замечать: точеная челюсть, острый взгляд. Это те его части, которые казались слишком пугающими. Теперь я вижу только их. Когда он впервые входит в меня под таким новым углом, я падаю вперед на холодную стойку. Йен улыбается и поднимает меня обратно, держа более осторожно, чтобы в следующий раз я осталась стоять.

— Это слишком?

Конечно, это так. Меня заставляют смотреть, что он со мной делает. Я смотрю на свою раскрасневшуюся, разгоряченную кожу, на черный галстук-бабочку на шее, который пахнет им, на растрепанные спутанные волосы, на безумный взгляд. От того, что он делает со мной, никуда не деться, и, может быть, я не всегда буду этого хотеть, но сейчас хочу.

— Недостаточно, — умоляю я, и Йен сдается.

Он медленно входит в меня и проникает глубже, чем раньше. Затем замирает, и наши взгляды встречаются в зеркале. Какое-то время я была голой, но в отражении обнажена. Йен обхватил мою душу кулаком.

— Я должен быть осторожен с тобой.

Я качаю головой, затем его рука обхватывает мою талию, и он проводит мягкими, быстрыми кругами между моих бедер. Другая его рука играет с моей грудью, и эти два объединенных ощущения подтолкнули меня к финишу быстрее, чем мне хотелось. Я хочу этого, и все же, хочу, чтобы это длилось вечно. Холодный гранит впивается мне в бедра. Бедра Йена обжигают мои ноги. Его рука сжимает мою грудь, и он толкается снова, сильнее, чем когда-либо прежде, а затем снова. Йен ускоряется, и я сжимаюсь вокруг него, протягивая руку, чтобы обхватить его за шею. Его бедра вращаются. Он делает еще один глубокий толчок и кружит большим пальцем, и мои ногти впиваются в его кожу.

— Я близко. Я близко.

Как будто делаю ему подношение. Вот, возьми.

И он это делает. Двигается жестко и не прекращает вращать бедрами. Затяжные ощущения от моего первого оргазма делают меня чрезмерно чувствительной и нуждающейся. Одно мгновение, я не думаю, что смогу выдержать еще один, а затем внезапно снова падаю. Это жестче и быстрее, чем в первый раз, и Йен, наконец, тоже позволяет себе опрокинуться через край. Мы сходимся вместе, и он толкается глубоко внутри меня, почти яростно. Его зубы мягко впиваются в мое плечо, и если там и есть какая-то поврежденная кожа, я надеюсь, что это шрамы. Это будет маленький сувенир с нашей свадьбы.

Йен позволяет мне принять душ, а сам заказывает еду в номер. Закончив, я закутываюсь в плюшевый махровый халат и выхожу из ванной.

За те десять минут, что я стояла под струей душа, позволила образам нашей любви вспыхнуть в моей голове. Йен — оху*нный улов. Женщины должны бросаться к его ногам, а теперь, каким-то образом, он мой муж. Интересно, жалеет ли он, что женился до первой брачной ночи? Интересно, была ли я хотя бы наполовину так же хороша, как он, и я хихикаю. У меня едва хватало мозгов, чтобы осмыслить то, что он делал со мной, не говоря уже о том, чтобы думать, что делать с ним.

Выхожу из ванной и вижу, что он сидит на кровати. На нем снова трусы-боксеры, но больше ничего. Его волосы растрепаны от моих рук. Йен разговаривает по телефону, заканчивая заказ еды, но его взгляд скользит по мне. Я краснею, а он улыбается, загибает палец и говорит:

— Иди сюда.

Мои ноги несут меня ближе, и он тянет меня вниз, чтобы я села к нему на колени, прижавшись спиной к его груди. Моя голова ударяется о его плечо, и его рука скользит вверх по моему халату. Я думаю, что он собирается играть честно, но затем его рука скользит под лацкан и ладонь накрывает мою грудь. Мы только что закончили заниматься сексом, и вдруг я снова на стартовой линии. Это действительно неизведанные воды.

— Да, можете добавить еще порцию картошки фри, — говорит Йен в трубку.

Похоже, его совершенно не трогает то, что он сейчас со мной делает. Для сравнения, я практически мяукаю, как кошка.

— Сэм, хочешь что-нибудь на десерт?

Сэм не может сейчас подойти к телефону. Она мертва.

— Сэм? — снова спрашивает он, но этот шепот у моего уха — насмешка.

Я поворачиваюсь и забираю телефон у него из рук.

— Шоколадный молочный коктейль. Комната четыреста девятнадцать. Спасибо.

Затем, не глядя, швыряю телефон к его базе. Он с грохотом падает на пол, и я прыгаю на Йена. Он застигнут врасплох, так что на несколько секунд я одерживаю верх. Это великолепно. Он откидывается на идеально застеленную кровать, и я седлаю его бедра. Пояс на моем халате развязывается, и обе стороны начинают расходиться.

— Разве ты не голодна? — спрашивает Йен, ухмыляясь и обнимая мои бедра, чтобы он мог качнуться рядом.

Я вижу, что не только я отношусь к сегодняшнему вечеру как к марафону.

— Они пришлют скорую, когда мы закончим, — говорю я, покрывая поцелуями его шею.

Йен приподнимает подбородок, чтобы дать мне лучший доступ, и теперь я жажду знаний. Я запомню каждый дюйм его тела: маленькую бороздку под ключицами, шрам длиной в дюйм вдоль левого бицепса, точные размеры его груди, измеренные шириной моих ладоней.

Он стонет и пытается перевернуться, но я наваливаюсь на него всем своим весом.

— Лежи спокойно.

— Ты убиваешь меня.

— Я просто хочу знать, за кого вышла замуж, — ошеломленно говорю я, сосредоточившись на резких контурах его пресса.

— Ты меня знаешь, — говорит он задумчиво.

— Я думала, что знаю, — признаюсь я. — Но эта сцена в ванной? Это было какое-то занятие любовью следующего уровня. Я не ожидала этого от тебя, Флетчер.

Йен выгибает бровь. С этой точки зрения он так очарователен, что мне хочется придушить его.

— А чего ты ожидала?

— В моих фантазиях это обычно довольно ванильное, нежное и сладкое.

— Ты хочешь нежного и сладкого? — спрашивает он, ухмыляясь.

Я закатываю глаза и наклоняюсь, чтобы поцеловать его. Его руки хватают меня за задницу, и он тянет, тянет, тянет мой халат вверх, пока я не обнажаюсь ниже пояса. Надо было надеть комбинезон или, по крайней мере, завязать халат двойным узлом.

— Я могу быть нежным и милым, — поддразнивает он, проводя рукой по внутренней стороне моей ноги.

Его прикосновение легкое, как перышко, и мягкое, когда он протягивает руку между моих бедер. Я уже вся мокрая. Я стону, и мои локти подкашиваются. Йен использует эту возможность, чтобы перевернуть нас. Я лежу на спине, и он толкает меня выше на кровать. Я нахожусь прямо посередине, когда он встает и скидывает боксеры на пол.

У меня есть две секунды, чтобы подготовиться, прежде чем он раздвигает мои колени и опускает голову между моих бедер. Есть уровни соблазнения: во-первых, его дыхание поражает меня, теплое и шокирующее. Я вскакиваю с кровати, но он прижимает мои бедра своей рукой. Во-вторых, его рот там, прижимаясь поцелуем к самой интимной части меня. Я сжимаю в кулаке покрывало, и, наконец, его язык ласкает меня, нежно и медленно, вверх и вниз.

— Мы не… еда.

Это даже близко не полное предложение, но Йен его понимает. Еда будет на пути наверх в мгновение ока, и они не могут просто закатить ее, пока мы занимаемся этим, как на канале «Дискавери».

— Да, вы двое не хотите кетчупа? Может быть, какая-нибудь ароматизированная смазка?

Йен не торопится. Он наслаждается своим сладким временем, лакая меня. Думаю, это урок. Он был нежной и сладкой версией, о которой я мечтала, и теперь жалею, что открыла свой глупый рот, потому что он не только должен спешить, потому что мой молочный коктейль уже на подходе, но и потому, что я ТАК близка к очередному оргазму, и он это знает. Его самодовольная улыбка говорит мне об этом. Йен бросает меня прямо посреди безумия. Я не могу кончить вот так. Он идет чуть-чуть, слишком медленно, волоча ноги и показывая мне, насколько извилистым может быть «сладкий и нежный». Я извиваюсь и нуждаюсь, умоляя его просто позволить мне... дать мне… смилуйся, черт возьми, над моей бедной душой! Я в нескольких секундах от того, чтобы разрыдаться от разочарования, а потом он встает. Я с трудом открываю глаза. Йен злорадствует и ухмыляется, так что может расплавить трусики. Боже, как ему это нравится!

— Счастлив? — спрашиваю я, сузив глаза в притворном гневе.

— Я чувствую себя... хорошо. Как хороший парень, — отвечает он, перемещая мои ноги на кровать, чтобы у него было место устроиться между моих бедер. Он поднимает мои бедра, располагая меня точно под прямым углом, а затем скользит в меня дюйм за дюймом.

Сжимаю в кулаке простыни и зажмуриваю глаза. Моя нижняя губа зажата между зубами, поэтому я не кричу достаточно громко, чтобы потревожить весь наш этаж.

— Так вот как ты себе это представляла? Сладко и нежно? — спрашивает он, наклоняясь и беря мои руки в свои. Йен вытягивает их над моей головой и прижимает к кровати.

Мои глаза снова открываются, когда он наклоняется ко мне, оставляя меня в своей тени. Его волосы ниспадают на лоб. С этой точки зрения его резкие черты кажутся еще более пугающими. Йен вырывается и толкается снова, и я стону, потому что его полный вес на мне интенсивен и прекрасен. Его лицо прямо над моим. Наши взгляды прикованы друг к другу, пока он не наклоняется и не целует меня сладким, соблазнительным поцелуем. Одна рука берет под контроль оба моих запястья, а другая скользит вниз по моему телу, цепляясь за бедра. Он использует это бедро как рычаг, наклоняясь немного влево. Теперь он вжимается в меня, поддерживая быстрый, вызывающий безумие темп. Его бедра покачиваются, я смотрю вниз и думаю, что сейчас умру. Мои руки обвиваются вокруг его шеи, и я прижимаю его к себе. Ногти впиваются в кожу. Слова шепчутся у его плеча. Его зубы впиваются в мягкую плоть мочки моего уха, и я дрожу, прижимаясь к нему, заставляя его чувствовать каждую волну моего оргазма, когда она сотрясает меня. Убедившись, что я закончила, Йен снова садится и переворачивает меня на четвереньки. Теперь нет больше сладкого и нежного. Йен неумолим. Вколачивающий. Толкающий. Твою мать. У меня отвисла челюсть, широко раскрыты глаза и множество других дефисных прилагательных. Мои руки подкашиваются, и моя щека ударяется о подушку, но он держит меня за бедра, чтобы я не рухнула совсем. Йен ни разу не сбился с темпа. Когда я оглядываюсь назад, вижу, что он смотрит вниз между нами, наблюдая за тем, что он делает со мной, и то, что он видит, должно отправить через край, потому что он вытаскивает и сжимает свою твердую длину и кончает вот так, с моим именем на губах.

Йен наклоняется, чтобы поцеловать меня, говорит, чтобы я лежала спокойно, а затем возвращается через несколько секунд с влажным полотенцем, чтобы вытереть меня. Я ухмыляюсь, как жадный маленький кот, когда он делает грязную работу. Как только становлюсь как новенькая, он помогает мне сесть и наклоняется, чтобы поправить халат.

Потом я вспоминаю, где мы находимся, как красиво это место. Оглядываюсь и вижу мини-бар, наполненный нежными орехами и шоколадными трюфелями. Стены покрыты замысловатой позолотой.

— Йен, как ты думаешь, сколько стоит вся эта кровать? Рама и все такое?

Он смеется и качает головой.

— С какой стати ты об этом думаешь?

— Интересно, сможем ли мы себе это позволить…

— Купить?

Он действительно понятия не имеет, на что я намекаю.

— Нет, нет, чтобы заменить ее, если мы ее сломаем.

Его брови поднимаются до линии волос, а затем раздается стук в дверь.

— Обслуживание номеров.

ДА. Мой молочный коктейль! Я отпихиваю Йена с дороги и бегу к двери.

— О, и, кстати, я не собираюсь делиться своим десертом.

— Даже с твоим мужем? — спрашивает он, ныряя в ванную, чтобы включить душ.

МУЖ! Мое сердце замирает. Мой желудок, однако, этого не делает.

— Мило, — я улыбаюсь. — Но нет.

Несмотря на то, что у меня осталось несколько месяцев аренды квартиры, я переезжаю к Йену в то же воскресенье, как мы выписываемся из отеля. Мы оставили большие чаевые уборщикам, но я все равно чувствую себя плохо. В течение сорока восьми часов мы завершали наш брак в этой комнате. Если и была поверхность, на которой можно было заниматься сексом, то моя задница была на ней. Извините, следующие жильцы.

По дороге в мою квартиру нервы сдают, и я предлагаю продолжать жить отдельно.

— Почему?

Потому что у меня много проблем, и я не хочу, чтобы ты жалел, что женился на мне. Это правда, но я ее разбавляю.

— Просто… Я не знаю. На случай, если ты захочешь притормозить.

— Я не хочу.

— На случай, если я тебе надоем.

— Не надоешь.

Тогда все в порядке.

Переезд не займет у нас много времени. Почти все, что у меня есть, у Йена есть лучшая версия. Мои кастрюли и сковородки — антиквариат, и не в хорошем смысле. Моя кровать скрипит и слишком мала, чтобы нам обоим было удобно. Мой коврик в ванной новый, но он розовый и в цветочек. Йен дает мне выбор, взять его или оставить, и я улыбаюсь, потому что в глубине души знаю, что он позволил бы мне положить его в свою ванную, но я жалею его. Приношу свою одежду, и Йен выделяет мне половину места в своем шкафу и комоде.

— Мне действительно не нужно столько места.

— Почему?

Я не знаю точно, как это сформулировать, но мне кажется, что я приезжаю на длительную ночевку. Я хочу, чтобы моего присутствия здесь было как можно меньше, чтобы он не рассердился и не развелся со мной. Продолжаю говорить ему, что мне не нужно много места, и я могу просто оставить свою зубную щетку под раковиной, но он кладет ее в держатель рядом со своей и настаивает, что теперь это и мой дом тоже.

— Ладно, тогда я хочу спать на правой стороне кровати.

— Этого не случится, — он смеется и выходит из комнаты.

Это мы еще посмотрим.

Я все жду, когда все станет сложнее, и мы столкнемся с неизбежным препятствием. Например, Йен мог сказать: «Да, кстати, я втайне люблю дрессировать птиц и держу в гараже дюжину сквернословящих попугаев». Или он мог открыть дверь в гостевую спальню, чтобы оттуда вывалилась гора мусора и испачканных подгузников для взрослых.

Я проверяю каждый уголок его дома, пока переезжаю, ища секретные лаборатории метамфетамина или шпильки 11-го размера, но даже шкаф в его гостевой комнате организован и опрятен. Как тревожно! Я бы предпочла мертвое тело.

К вечеру воскресенья, когда мы сидим у него на диване и как можно быстрее запихиваем в рот спагетти, я понимаю, что мои опасения могут оказаться беспочвенными.

— Это довольно здорово. Мы должны были пожениться давным-давно, — говорю я с набитым ртом.

Его глаза скользят по мне, и я одариваю его широкой, зубастой, как спагетти, улыбкой.

— Ух, ты, красавица. Похоже, медовый месяц действительно закончился.

Я ухмыляюсь и возвращаюсь к еде. Все эти переезды возбудили мой аппетит.

— Я подключила зарядное устройство к розетке с правой стороны кровати — ну, знаешь, потому что это моя сторона.

— Хм, — кивает он. — Интересный способ заявить, что она «твоя».

— Ну же! Разве ты не хочешь быть моим защитником, тем, кто спит рядом с дверью на случай, если кто-то вломится и убьет нас?

— Конечно, но что, если они влезут в окно? — спрашивает он.

— Хорошая мысль. Я возьму левую сторону, а ты — окно убийцы с топором.

Я сияю. Наш первый пример здорового разрешения конфликтов в супружеской паре!

Обычно после ужина я возвращаюсь в свою квартиру, чтобы поспать. Я так привыкла к этому ритуалу, что загружаю тарелку в посудомоечную машину и направляюсь прямо к двери. Надеваю туфли, когда на меня падает тень Йена.

— Что ты делаешь?

— Иду дом... — Я замолкаю и смеюсь. — О, боже!

Выключаю автопилот и сбрасываю туфли. Йен наклоняется и берет меня под руки, чтобы поднять на ноги.

— Уже уходишь? — поддразнивает он. — Мы женаты всего два дня. Кто он, как его зовут?

— Плохой Йен.

Я поворачиваюсь, и Йен притягивает меня к себе. Мои руки уперлись ему в грудь.

— Извини, я думаю, что все происходит так быстро, что моему мозгу требуется некоторое время, чтобы наверстать упущенное.

— Мы можем притормозить, если хочешь.

— Как?

Он на секунду задумывается и пожимает плечами.

— На самом деле я не уверен. Я могу спать на диване, если хочешь?

Мне кажется, я бросаю на него идеально выполненный взгляд, который говорит: «Ты что, совсем спятил?»

Позже той же ночью, почистив зубы, захожу в нашу спальню и обнаруживаю Йена без рубашки, читающего в постели. Я прячу улыбку и торопливо забираюсь под одеяло рядом с ним.

— Еще раз спасибо за то, что ты мой мясистый щит от топора.

Он хмыкает, прежде чем вернуться к своей книге. Я следую его примеру и кладу Киндл себе на колени, но ничего не читаю. Я сижу там, изучая спальню Йена, принимая во внимание новые детали. Свеча и изящная шкатулка с драгоценностями стоят на комоде рядом с его одеколоном. Один из моих весенних шарфов висит на дверной ручке шкафа, потому что я не хочу забыть надеть его утром. Мой антикварный торшер в углу привносит женственность в мужское пространство. Сидя здесь, я испытываю головокружительное, тревожное чувство внизу живота, и мне интересно, как долго это продлится. Дни? Годы? Краем глаза я смотрю на Йена. Его взгляд прикован к книге. Он был источником спокойствия на протяжении всего этого, и я задаюсь вопросом, может быть, под всем этим стальным прессом он тоже чувствует беспокойство? Может быть, он просто немного лучше скрывает это?

Йен не произносит ни слова, пока я изучаю его. Он переворачивает страницу в своей книге, и я придвигаюсь ближе, пока наши бедра не соприкасаются. Потом протягиваю руку и подтаскиваю подушку, чтобы устроиться рядом с ним. У него огромная двуспальная кровать, так что нам не придется прижиматься друг к другу в самом центре, но ощущение его кожи на моей ослабевает узел в животе. Я делаю первый глубокий вдох за день.

Три года я приучала себя не обращать внимания на свои чувства к Йену. Я никогда не думала, что он может чувствовать то же, что и я, а теперь мы женаты, живем вместе, читаем в постели.

— Ты в порядке? — спрашивает он.

Я киваю и кладу голову ему на плечо. Его рука обвивается вокруг моей поясницы, так что он хватает меня за бедро и притягивает еще ближе. Я практически сижу у него на коленях. Он, должно быть, понимает, что мой мозг делает миллион миль в минуту, потому что спрашивает, хочу ли я, чтобы он прочитал свою книгу вслух. Я киваю, закрываю глаза и слушаю его голос, глубокий и ровный, когда он начинает с того места, где остановился. Моему сердцу не требуется много времени, чтобы имитировать подъем и опускание его груди, так что мы дышим синхронно.

Его голос такой успокаивающий, как ощущение погружения в теплую ванну в холодный зимний день. Я так близка к тому, чтобы задремать, когда говорю. Мой голос звучит сонно и мягко.

— Эй, Йен?

Он делает паузу в чтении.

— Ты ведь знаешь, что я люблю тебя, верно?

Его сердце колотится о мою спину, а дыхание учащается. Наступает долгое, тяжелое молчание, и я моргаю, открывая один глаз, чтобы посмотреть на него. Он смотрит вниз, изучая мое лицо с напряженным вниманием. Мои слова явно застали его врасплох.

— Еще раз — годы.

Я улыбаюсь.

— Повтори еще раз.

— Какую часть?

Его рот наклоняется и захватывает мой. Теперь у его бедной книги нет ни единого шанса. Мы должны были спать и отдыхать перед завтрашней работой, но вместо этого Йен снимает с меня пижаму и целует каждый клочок кожи, который может найти. Его губы касаются моей груди, и он говорит, что тоже любит меня. Он опускается ниже, целует меня в живот и снова говорит. Слова звучат приглушенно, но он повторяет их так много раз, что их невозможно пропустить.

Мы засыпаем, тесно прижавшись друг к другу, а утром я просыпаюсь под песню Сонни и Шер «I Got You Babe». Это Йен зовет меня из кухни. Я улыбаюсь и тянусь к телефону.

— Когда ты успел сменить мой рингтон?

— Вчера вечером, после того как ты задремала. Ты храпела.

Я со стоном сажусь, свесив ноги с кровати.

— Скажи мне правду, какой смысл в этих песнях?

— Разве ты не догадалась?

— Я думаю, тебе просто нравится меня мучить.

— Нет. Я пытался сказать тебе, что я чувствую.

Мысленно возвращаюсь к последним, которые помню. Я просто думала, что это дрянные песни. Теперь понимаю, что должна была читать между строк.

— Все они были любовными песнями динамичных дуэтов, как и мы.

— О-о-о-о! Йен Флетчер, ты большой слабак!

Он вешает трубку и кричит из кухни, чтобы я подняла задницу с кровати.

Он любил меня все это время.

У Йена сегодня футбольный матч, и я, как всегда, на нем присутствую. Все возвращается на круги своя. Толпы молодых, горячих учительниц перешли к игре в лакросс, проходящей через несколько полей. Если прищуриться, то можно разглядеть их декольте. Школа Оук-Хилл только что наняла нового тренера по лакроссу из Лос-Анджелеса. Он загорелый, симпатичный и якобы ходил на три свидания с одной из звезд «Правил Вандерпампа». Йен — старая новость, моя старая новость.

Футбольные трибуны почти пусты, только я и несколько родителей. Я подумала о том, чтобы переделать свои плакаты «ВПЕРЕД, ЙЕН», но вместо этого у меня рубашка с принтом. На ней большая трафаретная фотография талисмана Оук-Хилла, а под ней крупным черным шрифтом написано: «ЖЕНА ТРЕНЕРА». Йен рассмеялся, когда я показала ему ее вчера вечером.

— Мне не обязательно ее носить, — сказала я. Я имею в виду, это была своего рода шутка.

Но он покачал головой, широко улыбаясь.

— Нет. Носи ее.

Я весь день прятала ее под свитером. Если бы Николас увидел это, он бы свихнулся. Он все еще думает, что мы с ним когда-нибудь будем предназначены друг для друга. «Думаю, я понимаю, что тебе нужен кто-то, с кем ты могла бы провести время, пока я не стану достаточно взрослым».

На меня падает тень, и я поднимаю глаза, чтобы увидеть Эшли, идущую вдоль ряда трибун в моем направлении. Я готовлюсь к худшему. В конце концов, она уже почти зачислена в Четверку первокурсниц (Пятерку?). Может быть, она здесь, чтобы выполнить их приказ. Я проверяю ее руки на предмет ножей и нахожу их пустыми. Есть шанс, что я немного драматизирую. Не думаю, что убийцы покрывают ногти розовым лаком.

— Эй, — говорит она, глядя на мою рубашку. Она улыбается. — Мне она нравится. Ты сделала это?

Я смотрю вниз.

— О, спасибо. Я... э-э... напечатала.

Жаль, что на мне нет свитера. Теперь я чувствую себя глупо.

Она кивает и машет рукой в сторону свободного места рядом со мной.

— Ничего, если я посижу здесь? — Я снова в замешательстве, но она не ждет, пока я придумаю ответ, просто садится и кладет ноги на скамейку перед собой. — Послушай, мне плевать на тебя и Йена.

Мое лицо-маска шока.

— Все равно?

Она смеется.

— Я только начала здесь. Почему меня должно волновать, кто с кем встречается? Я просто подумала, что он горячий, вот и все.

— Но за обедом ты сидишь с Четверкой первокурсниц…

— Я сижу с ними, потому что это лучше, чем сидеть в одиночестве.

— О.

— Да, но это уже как-то надоело. С этого момента я подумываю о том, чтобы обедать в библиотеке в одиночестве. По крайней мере, тогда мне не придется слушать, как Гретхен спрашивает Бьянку, есть ли в майонезе калории.

Я смеюсь. Есть шанс, что я недооценила Эшли. Представьте себе.

— Ну, как супружеская жизнь? — спрашивает она, продолжая разговор.

Я подавляю усмешку. И все же блаженство сочится из моих пор.

— Все было хорошо. — Мой тон ровный и холодный.

Она видит, что я сдерживаюсь.

— Просто хорошо?

Как будто она взяла кирку для моего самоконтроля.

— О'кей, это действительно потрясающе — я имею в виду, лучше, чем я думала.

— Я очень рада. Вы двое вместе очень милые. И, эй, извини, что я украла твою чашку с пудингом на днях. — Она улыбается.

Ее извинения значат больше, чем она думает. Я была готова унести этот инцидент с собой в могилу. Протягиваю ей руку для рукопожатия.

— Друзья?

Она улыбается и соглашается.

— Мне бы этого хотелось.

Я решаю рискнуть.

— Ты случайно не смотрела «Западное крыло»?

Ее лицо светится.

— Обожаю это шоу!

Сэм говорит, что наша новая жизнь все еще кажется ей нереальной. Она боится, что однажды проснется в своей старой квартире, на своей крошечной кровати, без меня. Я понимаю. В течение трех лет мы были лучшими друзьями, которые тайно любили друг друга. Три года — долгий срок, чтобы подавить в себе страсть. У меня вошло в привычку игнорировать свои чувства к Сэм, и эта привычка стала моей второй натурой. Нам приходится медленно перестраивать наши мозги.

— Напомни мне еще раз, — сказала она однажды вечером, когда мы чистили зубы бок о бок. — Ты любишь меня, любишь? Не просто как друга?

В нашей жизни есть новизна, которая делает каждую повседневную задачу захватывающей. Сэм быстро указывает на них:

— Мы идем в магазин за продуктами для НАШЕГО дома! Мы выбираем растение, чтобы поставить его в углу НАШЕЙ спальни! Мы планируем отпуск, который проведем как МУЖ И ЖЕНА! ЙЕН, ЭТО ПИСЬМО АДРЕСОВАНО МИССИС ФЛЕТЧЕР! — Ее энтузиазм заразителен.

Каждый день создает новый уровень стабильности. Эти первые несколько месяцев в роли молодоженов пролетают по мере того, как заканчивается учебный год. Срок аренды ее квартиры заканчивается. Мы получаем совместный банковский счет. Мы говорим о том, когда мы хотим иметь детей, и сколько их у нас будет.

— Это довольно просто решить, — заявляет она.

— Как это?

— Ну, если у нас будет один ребенок в год, пока мне не исполнится сорок пять, это составит восемнадцать — это хорошо, дюжина с половиной, — заявляет она с невозмутимым лицом.

— Эй, эй, эй, — протестую я. — Это безумие!

— Почему это? — Сэм сохраняет невозмутимое лицо, так что я повышаю ставку.

— Потому что один ребенок в год означает, что ты даешь себе целых три потерянных месяца между беременностями. Я подумал, что мог бы просто забраться на тебя в послеродовой палате, и это должно дать нам…

— А-а-а, стоп, стоп, стоп. Я шучу. Давай начнем с одного, и если мы не испортим его слишком сильно, мы сделаем это снова.

Родители Сэм устраивают сегодня званый ужин, чтобы объединить семьи. Это будет дерьмовое шоу. Прошло почти полгода с тех пор, как мы сбежали, и этот ужин — способ ее родителей загладить свою вину... вроде того. Мама Сэм по-прежнему звонит каждые несколько дней и спрашивает, не согласится ли она принять участие в небольшой (триста человек) церковной церемонии. Сэм говорит «нет», и ее мама каждый раз воспринимает это как личное оскорбление.

— Я знаю, это кажется бессердечным, но я уступала ее требованиям всю свою жизнь. Я больше этим не занимаюсь. У меня была свадьба, о которой я мечтала. Ничто не могло превзойти ее. Мы бежали, спасая свои жизни!

— Согласен.

— Хорошо, хорошо, — говорит она, когда мы идем по дорожке к дому ее родителей. — Поэтому, когда моя мама неизбежно спросит об этом снова, сегодня вечером, ты должен прикрывать мою спину.

Я киваю — не то чтобы это имело значение, потому что ее мама не спросит Сэм об этом сегодня вечером. Ее мама заботится только о внешности, и она никогда не станет ссориться с Сэм на глазах у моих родителей, которые, судя по всему, уже внутри. Я слышу мамин смех за милю.

Сэм открывает дверь и видит их: две пары, которые не могут быть более разными. Ее родители — невысокие и худые люди. Они одеваются в цвета хаки и крем, в одиночку поддерживая бежевый тренд. Мои родители немного полнее и широко улыбаются. Как и у нас с Сэм, между ними есть небольшая разница в росте. Сегодня на маме розовое платье, а папа надел свою самую красивую гавайскую рубашку.

В ту секунду, когда мы входим в дверь, моя мама подбегает и заключает Сэм в смертельные объятия. Сэм сжимает мою руку, как будто пытается передать сообщение с помощью азбуки Морзе: пожалуйста, ОСТАНОВИ, помоги мне ОСТАНОВИТЬ, не могу дышать, ОСТАНОВИ.

— Ты выглядишь такой красивой! Ты светишься! — Ее голос падает. — Ты ведь не в положении, правда?

— Мам, — предупреждаю я.

Она отступает, но продолжает держать протянутые руки Сэм.

— Прости, прости. Принимаю желаемое за действительность!

Мама Сэм похлопывает ее по плечу.

— Привет, дорогая.

— Привет, мам.

— Я, ммм… — Ее мама задерживается на мгновение, чтобы внимательно рассмотреть внешность Сэм. — Мне нравится, что ты сегодня сделала со своими волосами.

Ей трудно говорить комплименты. Волосы у Сэм растрепанные и вьющиеся. В отличие от нее, волосы ее мамы были собраны в тугую прическу, которая дергает ее кожу на лбу, так что она постоянно выглядит удивленной. Она похожа на директрису школы-интерната, куда посылают трудных подростков.

Ее отец хлопает меня по плечу, и мы пожимаем друг другу руки.

— Как поживаешь, Йен?

— Хорошо, сэр. Спасибо.

— Хорошо заботишься о моей дочери?

Его вопрос может показаться формальным, но его тон — нет. Из них двоих с ее отцом гораздо легче справиться. Он просто хочет, чтобы Сэм была счастлива. За этим ужином из четырех блюд происходит самое странное: наши родители становятся друзьями. Наши мамы прекрасно ладят друг с другом. Я думаю, это потому, что моя мама могла поговорить с туфлей и назвать ее своей подругой. Она отклеивает слои миссис Абрамс, как высококвалифицированный психиатр. «Итак, расскажи мне побольше о своем детстве!»

После десерта они все хотят перебраться в гостиную и поиграть в настольные игры, но мы с Сэм уже насытились семейными связями Мы используем первую попавшуюся возможность.

— Спасибо за ужин, мама, папа! Скоро увидимся! Мистер и миссис Флетчер, увидимся утром за завтраком, прежде чем вы отправитесь в путь! — кричит Сэм, быстро бегая по комнате, чтобы всех обнять.

Когда мы выходим на улицу, она берет меня за руку и тянет к машине так быстро, как только позволяют ее короткие ноги.

— Скорее, скорее! Моя мама, вероятно, думает о том, как затащить нас обратно внутрь, пока мы говорим.

Мы запрыгиваем в машину и быстро пристегиваемся. Мы в мгновение ока покидаем их район.

— Фу. Все прошло хорошо. Я думаю, что наши мамы влюблены друг в друга.

Я киваю.

— Да, все прошло лучше, чем я думал.

— Я не удивлюсь, если твоя мама пригласит моих родителей завтра на завтрак.

— Да, нам, вероятно, следует подготовиться к этому.

— Эй, ты не мог бы заехать вон в ту аптеку? — спрашивает она. — Мне нужно забежать и купить кое-какие вещи.

Я выруливаю на правую полосу, чтобы свернуть на стоянку.

Она вытягивает ноги на пассажирском сиденье, как будто на что-то запрыгнула.

— Разве ты не хочешь знать, что мне нужно?

— Гм…

— Тест на беременность.

Я чуть не съезжаю с дороги. В итоге я занимаю два с половиной парковочных места в задней части стоянки. Джастин Тимберлейк поет по радио, а мы с Сэм сидим в машине, пока мой мозг соображает.

Она толкает меня под руку.

— Йен, ты здесь?

Она машет рукой перед моим лицом, и реальность возвращается на место, как резиновая лента. Я поворачиваюсь к ней, глупо улыбаюсь и все такое.

— Какого черта мы ждем?!

Сэм сияет, и мы одновременно поворачиваемся, чтобы дернуть за дверные ручки. В аптеке Сэм драматическим жестом проводит рукой по полке. Наша маленькая корзинка наполнена до краев. Мы покупаем по одному экземпляру каждой марки, что излишне, но нет смысла пытаться отговорить ее от этого.

— Потому что люди в кино так делают! Может быть, они на что-то наткнулись!

Когда мы расплачиваемся, продавщица не произносит ни слова, хотя, должно быть, чувствует, как нервная энергия исходит от Сэм, потому что она слегка улыбается ей, когда загружает тесты на беременность в две сумки.

Это то, чего мы хотим. Мы уже говорили об этом. Через месяц мне будет тридцать два года. Несколько недель назад Сэм исполнилось двадцать восемь лет. У нас накопилось много сбережений. Я уже рассмотрел лучшие варианты финансирования колледжа. Мы готовы, но все равно чувствуем себя двумя подростками, замышляющими что-то нехорошее.

— Быстрее, быстрее, — говорит Сэм, когда мы заканчиваем ехать домой. — Я терплю с самого обеда, потому что хочу, чтобы у меня было достаточно мочи для всех этих анализов.

— По моему профессиональному мнению химика, тебе понадобится, по крайней мере, галлон мочи.

— Ты шутишь, но у меня действительно есть столько!

Когда я выезжаю на подъездную дорожку, Сэм выскакивает из машины и бросается к двери. Она бежит прямо в ванную, и я следую за ней.

— Должны ли мы прочитать инструкции? — спрашиваю я, хмурясь, когда Сэм начинает вскрывать коробки, как голодный медведь, который только что наткнулся на пикник в лесу. — Убедится, что ты мочишься на правильные части?

— Я знаю правильные части, Йен. Киношники, помнишь?

И все же я настаиваю. Каждый тест требует немного разных приготовлений. Некоторые требуют, чтобы вы писали прямо на аппликатор. Некоторые хотят, чтобы вы окунули конец тестовой палочки в маленькую чашку с мочой. Некоторые предоставляют линию. Сэм прыгает взад и вперед на ногах, сжимая промежность, как будто пытается физически удержать мочу внутри себя.

— Скорее!

— Ладно, вот. Сначала этот.

Она писает на него, и я передаю ей другой. Потом еще один. У нас в очереди двенадцать штук, прежде чем она полностью опорожнит мочевой пузырь.

— Черт, — говорю я, уперев руки в бока, оценивая нашу линию.

Она моет руки с самодовольной улыбкой.

— А ты как думаешь, ученый? Достаточно ли для вас этих данных?

Я улыбаюсь и киваю, прежде чем отступить и соскользнуть на пол. Волнение последнего получаса начинает брать свое. Сэм остается стоять, уперев руки в бедра, пока изучает тесты.

— Сколько нам еще ждать?

— Первый будет готов через пять минут.

Произнося это вслух, у меня сводит живот. Она поворачивается ко мне, и я вижу, что она дрожит, ее глаза наполняются слезами.

— А что, если он положительный?

Я наклоняю голову и оцениваю ее.

— Мы будем в восторге.

— А если он отрицательный?

— Мы, вероятно, почувствуем облегчение, но мы также будем продолжать пытаться.

— Может быть, твоя мама экстрасенс. Ты ведь не сказал ей, что мы пытались, не так ли?

— Нет. Это все она.

— Она сказала, что я сияю.

Я улыбаюсь.

— Так и есть.

— Сколько прошло?

Я смотрю на таймер на своем телефоне.

— Тридцать секунд.

— О боже. Меня тошнит.

— От волнения?

— Я не знаю. Я хочу этого, но внезапно чувствую, что мы вляпались по уши. — Это то же самое чувство, которое я испытала, когда ты попросил меня выйти за тебя замуж.

Я понимаю, что она имеет в виду. Мы были бы наивны, думая, что это не огромный шаг. Наша жизнь вот-вот изменится навсегда.

— Иди, сядь рядом со мной.

Я сгибаю колени, чтобы она могла поместиться между моими ногами. Сэм поворачивается, садится и прислоняется спиной к моей груди. Мое сердце колотится об ее лопатку. Моя рука обхватывает ее запястье, и я чувствую ее пульс, считая удары в голове — быстрее, чем колибри. Обхватываю другой рукой ее живот и прижимаюсь к нему, ожидая, ожидая. Я знаю, что было бы слишком рано что-либо чувствовать, но я хочу что-то почувствовать.

— Йен? Помнишь, как я нарядилась Гермионой на Хэллоуин, и ты сказал мне, что я выгляжу как слабоумная?

Я улыбаюсь и прислоняюсь головой к стене.

— Да, я пытался поцеловать тебя той ночью.

— Что?!

— У чаши с пуншем, но было уже слишком поздно. Ты выпила четыре рюмки, и тебя вырвало на меня.

— О, боже. Я помню, как меня тошнило, но я не помню, чтобы ты пытался меня поцеловать.

Я смотрю вниз и вижу, что на таймере осталось две минуты.

— Да, ну, я не был таким уж спокойным. Раньше ты заставляла меня нервничать.

Она смеется, как будто это совершенно нелепо.

— Интересно, насколько все было бы по-другому, если бы ты на самом деле поцеловал меня.

Полностью, но я бы ничего не изменил.

— Это безумие, — бормочет она себе под нос.

Проходит еще минута, и теперь есть всего несколько секунд до того, как первый тест будет готов. Сэм смотрит на часы, и ее пульс пробивается сквозь кожу.

— Хочешь посмотреть вместе? — спрашивает она.

— Ты сделай это.

Я не уверен, что смогу стоять в данный момент.

Время замедляется, когда она встает и подходит, чтобы посмотреть тест. В моей голове мелькают разные вещи: детские краски, детский сад, подгузники, пухлые пальчики на руках и ногах.

Это простой тест старого типа с двумя строками для положительного и одной для отрицательного.

Ей потребуется одна секунда, чтобы прочитать его.

Таймер начинает подавать звуковой сигнал.

Сэм смотрит вниз, хватает тест, поворачивается и кричит.

Два года спустя