— Я её заберу, — звучит голос мужчины, от которого я пряталась два года. — Я сам с ней разберусь.

Вот что может быть хуже, чем тебя похитила гора амбалов? Причём из-за ошибочки, приняв меня за другую!

Подумаешь, чуток по их тайным офисам гуляла… Так я пряталась!

От того самого мужчины, который сейчас меня забрать хочет!

Так что да, вот это — встретить свой кошмар случайно — гораздо страшнее!

Мне достаточно его голоса, чтобы узнать. Низкого, вкрадчивого. Столь властного, что внутри всё сжимается.

Эти рычащие нотки, приправленные бархатной хрипотцой, я узнаю из тысячи.

Вскидываю голову, всё ещё теша себя надеждой, что это мираж. Просто нервы натянулись, и вместо дрожи — галлюцинации выдают.

Но одного взгляда достаточно, чтобы мой мир разрушился. Это он!

Мой кошмар стоит в человеческом обличии возле входа. На нём тёмный, дорогой костюм.

Сто процентов сшитый на заказ, чтобы вместить его широкие плечи. Ткань ложится так, что видно каждое движение мышц под ней.

И не сказать, что он перекаченный… Но при этом мускулы у него крупные, канаты натянутые.

Сила чувствуется в каждом движении. Животное нутро, притаившееся под гладкой обёрткой цивилизованного мужчины.

Мужчина ухмыляется. Уголки его губ подрагивают, но там нет ни намёка на веселье.

Эта фальшивая мягкость, которой я боюсь до дрожи. Улыбка, за которой он прячет острые зубы.

Оскал.

Его тёмные глаза смотрят тяжело, придавливая к месту. Прожигают насквозь.

Он изучает меня, но во взгляде нет ни капли эмоций. Только холодное, почти ленивое любопытство и уверенность хищника.

Который видит свою добычу и знает: она уже никуда не денется.

Меня трясёт. Внутри оплетает страх, смешанный с трепетом. Таких людей, как он, нельзя не бояться.

Буквально все инстинкты ощетиниваются, мигают звёздочками, веля бежать.

Только вот незадача. Я сижу на полу и связана. И чертов кляп во рту, мешающий страху вырваться криком.

Поэтому я делаю единственное, что могу.

Начинаю мычать в панике и стремительно отползать. Едва не прыгаю, отталкиваясь попкой, стараясь убраться подальше.

— Вот это кино, — посмеивается другой мужчина. — На меня давненько таких реакций не было.

Кажется, его называли Варвар… Или Вандал… Или черт разберёт этих бандитов с их кличками!

Но имя моего кошмара я знаю идеально. Среди ночи выведу вслепую.

Мансур.

Жестокий, необузданный, неконтролируемый. Я видела, как легко он может сломать человека.

У него нет ни жалости, ни сострадания. И в прошлую нашу встречу, он обещал, что разберётся со мной.

Заставит заплатить за то, что я сделала.

— Мансур, — продолжает усмехаться мужчина. — Чё ты такого сделал, что девка сейчас отключится?

Ничего я не отключусь! Обморок у меня по плану. Вот отрублюсь, они потеряют бдительность…

И червячком я уползу на свободу!

Истерика вонзает острые зубы сильнее, заставляя глупые идеи выстраиваться в голове.

Я умею выживать! Я два года от него пряталась, но теперь все планы просто взрываются, раня изнутри.

— У нас своя история, — скалится Мансур. — Хочешь ответов? Отдай мне её. Я дам тебе нужную информацию, Вар.

— Торгуешься? — хмыкает Вар. — Интересно.

— Сделку предлагаю. Тебе нужны данные на моего отца. Мне — она. Честный обмен.

Они ещё о чём-то переговариваются, а у меня всё кипит внутри. Нет-нет-нет!

Можно мне там ещё пыток? Допросов? Да хоть разборки со всей этой толпой громил!

Но только не Мансуру! Нет!

Слёзы режут глаза, накатывая. Картинка расплывается, но я упрямо слежу за мужчинами.

Сейчас решается меня судьба!

Мансур проводит по своим чёрным, короткостриженым волосами. Взмахивает крупной ладонью, что-то объясняя.

Я жадно считываю каждое его движение. Как натягиваются вены на загорелой коже. Как рубашка сильнее обхватывает его бицепсы.

Мансур скалится, отчего его скулы становятся острее. Щетина выделяется сильнее.

— Ладно. Давайте, — Вар кивает своим громилам. — Развязывайте её.

— Зачем? — хмыкает Мансур. — Так оставьте. Связанная она мне нравится больше. Сразу к делу перейдём.

Его опасный взгляд припечатывает к меня месту. Огоньки, вспыхнувшие на дне темноты, обжигают.

Обещают, что ничего хорошего меня не ждёт.

Мужчина начинает двигаться в мою сторону. Всё внутри скручивает. Воздух превращается в пар, прожигающий лёгкие.

Каждый шаг Мансура тяжёлым эхом отбивается от стен. Рёбра хрустят от быстрых ударов сердца.

От страха голова начинает кружиться, горький комок разбухает в горле. Я дёргаюсь, врезаясь лопатками в стену.

Мансур на это лишь шире улыбается. И в этой ухмылке ни капли тепла, только прошибающий холод.

Мужчина останавливается рядом со мной, присаживается на корточки. Нависает надо мной, заставляя задыхаться от того, какой он крупный.

Такой же страшный, как в кошмарах. Даже хуже — потому что в кошмарах он был просто призраком, а тут…

Плоть, запах его парфюма, этот бархатный голос, от которого меня скручивает в комок.

— Ну здравствуй, Мили, — ухмыляется он. — Или как тебя лучше называть? София? Ева? Милана?

С каждым брошенным именем я начинаю дёргаться сильнее. Паника скручивает нервы, бьётся обезумевшей птицей в груди.

Он знает! Знает мои фальшивые имена, которыми я прикрывалась. Он всё это время шёл по моему следу!

Господи, если бы я знала, что одна ошибка два года назад… Всего один поступок сделает меня его целью…

Я бы ещё в детстве переехала в Антарктиду!

— Тебе не повезло, — зло ухмыляется Мансур. — Некоторых из моих врагов я не помнил. Пришлось их выискивать, доставать. Но ты… Тебя я запомнил хорошо. Знаешь почему?

— Почему? — мычу я сквозь кляп, но вряд ли он понимает. Просто сам отвечает:

— Потому что с первого взгляда на тебя я решил, что буду тебя трахать, пока не надоест.

Меня бросает в дрожь. Сердце бешено колотится, гулом отдаётся в висках.

Губы пересыхают. Живот сводит спазмом, адреналин клокочет в венах, отдавая пульсацией во всём теле.

— Какая удача, что теперь ты снова в моих руках, — цокает Мансур. — Ведь я привык придерживаться своих решений. Нас ждут очень интересные ночи, Тамила.

Меня усаживают в машину. Руки стянуты за спиной, грубый канат впивается в запястья, оставляя зудящее, горячее жжение.

Прохладный воздух в салоне бьёт в лицо, но мне не легче. Он не освежает, а наоборот давит, душит.

Воздух чужой. Машина чужая. И каждый вдох отдаётся страхом, будто в лёгкие вместо кислорода вкачивают паническую дрожь.

Меня колотит так, что зубы стучат, будто я оказалась на морозе. Но это не холод. Это Мансур.

Он — причина, по которой меня трясёт до омерзительной слабости. Он нашёл меня.

После более двух лет бегства, ночей, когда я спала в одежде, готовая сорваться и уехать в другую страну…

Всё было зря. Я в его руках.

Я столько старалась, думала, что смогу перехитрить его. Что эти фальшивые имена, новые адреса, бесконечные переезды дадут мне фору.

А он забрал меня! Ещё и не специально! А по нелепому стечению обстоятельств!

Ну почему жизнь меня настолько не любит?

Черт! Шайс!

Паника ползёт по телу липкими щупальцами, обвивает горло. Как спастись? Как сбежать?

Возможно ли вообще сбежать от этого чудовища?

Мансур — жестокий, дикий, с этой своей фальшивой мягкостью.

Он может говорить красиво — так, что сердце в груди глупо вздрагивает, веря хотя бы в каплю человечности. Но это ложь.

Я знаю это как никто лучше.

Я помню, как его руки мягко заправяли мне прядь за ухо. Пальцы такие тёплые, осторожные, будто боялся причинить боль.

Его глаза смотрели почти нежно, как будто в них на миг проскользнул человек, а не зверь. Но потом…

Потом эти же пальцы впились в моё запястье, так сильно, что кости затрещали. Его голос, бархатный и тягучий, стал ножом: он говорил ужасные вещи, угрожал, каждое слово врезалось под кожу.

А взгляд… Господи, этот взгляд! Словно он заранее представлял, как будет душить меня. Как я буду биться, хрипеть, а он — смотреть.

От нежности до жестокости — одно мгновение. Одна моя ошибка. Один его взгляд, обещающий расправу.

Вот не зря фрау Мюллер говорила, что нельзя сближаться с теми, кто приезжает в больницу.

«Дистанция, девочка. Никаких личных разговоров. Лечить души — не наша задача».

Плохое-плохое решение!

Я же тогда решила, что она преувеличивает. Что фрау просто строгая, старой закалки. Но знала бы она, как близко была к правде…

Как плохо, плохо всё закончилось!

Ведь тот, с кем я позволила себе чуть больше, чем дежурную улыбку… Стал моим кошмаром.

Если бы фрау тогда знала, она бы сгноила меня в прачечной, заставила таскать мокрые простыни до посинения пальцев.

Лишь бы отбить у меня желание смотреть в глаза кому-то вроде Мансура.

Я встряхиваю головой, словно могу сбросить это наваждение. Хватит. Это в прошлом.

Фрау Мюллер, её наставления, разговоры в саду на перерывах, запах антисептика и стерильности… Та больница, где я впервые столкнулась с Мансуром…

Всё в прошлом! Там воспоминаниям и следует оставаться.

Щёлкает замок, и дверь машины хлопает так громко, что я вздрагиваю, будто это выстрел.

Воздух тут же сжимается, становится тесным, тяжёлым. Мансур садится рядом, и мир будто меняет плотность.

Всё пространство заполняется им. Мужчина бросает на меня тяжёлый взгляд. И всё. Этого достаточно, чтобы меня скрутило внутри узлом.

Его глаза смотрят не на человека, они смотрят на добычу.

Он ничего не говорит. Но и не нужно. Его слова о том, что будет трахать меня, пока не надоест, продолжают звенеть в голове.

Каждое биение сердца — отзвук этой фразы. Она впилась, словно клеймо, и теперь горит под кожей.

Я дрожу. Его близость давит, словно я оказалась в клетке, где воздуха меньше, чем нужно для жизни.

Мансур ухмыляется. Медленно, беззвучно, словно ему даже не нужно усилий, чтобы заставить меня трепетать.

Он видит, что я дрожу, что мне плохо, и это его забавляет. А потом — отворачивается. Будто я уже не стою внимания.

— Домой, поехали, — бросает он водителю, и эти два слова звучат как приговор.

Тишина в салоне становится невыносимой. Она давит сильнее крика.

Я задыхаюсь от близости Мансура. От запаха. Парфюм мужчины заполняет весь салон.

Он тяжёлый, густой, смолистый. Смесь мускуса, кожи и дубового моха. Словно Мансур даже ароматом хочет давить.

Я знаю этот аромат. И ненавижу себя за то, что помню — там, у самой кожи, пахнет лапсангом.

Чай с примесью дыма. Запах тягучий, травянистый, дурманящий. Окутывающий так, что ноги подгибаются.

Ненавижу, что помню. Что знаю, какой у этого аромата вкус, если прижаться губами к его шее.

Ненавижу то, что этот запах живёт ещё где-то в моих клеточках, не выветрился.

Возможно, если бы я не знала Мансура так близко…

Если бы никогда даже не позволила себе улыбнуться ему до того самого дня, до своего предательства…

Тогда, может быть, Мансур не был бы так жесток. Не хотел бы именно меня уничтожить.

Но не факт. Я узнала слишком много о Мансуре за всё это время. Про те ужасы, что он творил.

Прошлое, о котором мне поведал отец Мансура… Ужасно! Дико! Я прекрасно понимаю, насколько безжалостный Мансур на самом деле.

В его мире «нет» не существует. Он получает всё, чего хочет. А если что-то не получается взять — он ломает.

— Мансур, — начинаю я тихо, сипло, сама не веря, что открываю рот. — Послушай… Я ведь не виновата! Я просто…

— Захлопнись, — обрывает он резко, даже не повернув головы. — Я думал до дома подождать. Но если так зудит, можешь и здесь отрабатывать своё предательство. Вперёд.

Эти слова бьют сильнее пощёчины. Я захлопываюсь, губы сами поджимаются, словно пытаются удержать крик внутри.

Меня колотит так, что зубы сводит. Мы едем в тишине. Салон машины давит. Мотор урчит ровно, а внутри всё гремит от паники.

Я дрожу, запястья болят, верёвка натирает кожу. Я чуть веду руками, проверяю: а вдруг можно выскользнуть? Но нет. Узлы крепкие, пальцы немеют.

Я заставляю себя дышать глубже. В голове повторяю: я справлюсь. Я уже не раз была на грани.

Выживала там, где казалось — выхода нет. Сбегала. Пряталась. И сейчас смогу.

Главное — дождаться момента. Найти щель. Я умею ждать. Умею становиться неприметной, сливаться с тенью. Если хватит терпения, я сбегу. Обязательно.

Мысли разрастаются, как крошечный огонёк в темноте. Надежда греет, щекочет сердце.

Я уже почти верю в неё, когда впереди вырастает тёмный силуэт. Особняк.

Высокие заборы, глухие, железные, с колючей проволокой поверху. Камеры на каждом углу, красные огоньки мигают, насмехаясь.

Моя надежда хрустит и лопается внутри, как тонкое стекло.

Три охранника выходят из будки, двигаются к нам. Автоматы на плечах, лица каменные.

Но стоит Мансуру опустить окно, как их взгляды меняются. Тень уважения. Страх. Словно само его присутствие для них — команда.

И ворота начинают открываться. Тяжело, медленно, будто впуская нас в пасть чудовища.

Мы заезжаем внутрь. А там ещё больше охраны. Люди в чёрной форме, вооружённые. И собаки. Огромные, лоснящиеся, с глазами-угольками.

И взгляд у собачек совсем не добрый. Не те ласковые пушистики, которые облизывать будут и за хвостиком бегать.

Это не дом. Крепость.

Высокие стены, гладкие, без щелей, будто сами по себе отталкивают любую мысль о побеге. Углы двора перекрыты, каждый шаг под прицелом.

У меня внутри всё падает. В животе — пустота, как после свободного падения. Понимаю: я не выберусь.

Этот дом создан, чтобы держать. И держать крепко.

Отчаяние накатывает липкой волной, заливает глаза. Ужас душит.

Машина тормозит у крыльца. В этот момент подбегает один из охранников.

— Мансур, — отрывисто бросает он. — Там есть движения на юге.

— Блядь, — срывается с губ Мансура. Он морщится, резко дёргает плечом. — Сейчас посмотрю. Эту… — он кивает в мою сторону безразлично. — В гостиную. Под присмотром. Упустите — шкуру с вас спущу.

Мансур выходит из машины. А меня тут же хватают, рывком вытаскивают наружу. Острота воздуха обжигает, в ушах шумит кровь.

Четверо охранников окружают меня плотным кольцом. Их глаза внимательные, настороженные.

Я иду, ноги ватные, но двигаюсь, потому что тянут. Напряжение в воздухе плотное, густое, его можно резать ножом.

Меня заводят в гостиную. Комната просторная, светлая, но пуста душой. Высокие окна, тяжёлые шторы, дорогая мебель. Всё выверено, как на выставке.

Здесь нет тепла, нет «личного». Ни фотографий, ни безделушек, ни деталей, которые выдают хозяина.

Только строгие линии, холодный порядок. Сухо, по-деловому.

Лучшее отражение Мансура: сильный, чужой, лишённый лишнего.

Минуты тянутся вечностью. Тишина звенит, и каждое движение охранников рядом только сильнее подчёркивает эту пытку ожидания.

Паника не даёт выдохнуть. Я боюсь самого момента, когда мужчина вернётся. Когда снова увижу его глаза.

Дверь распахивается резко, звук отдаётся в груди, и я подскакиваю.

Мансур заходит и всё пространство сразу меняется. Наполняется им, становится тесным, будто стены сдвинулись.

Чёрные глаза сверкают злостью, и от этого взгляда меня скручивает внутри. В нём нет тепла, только холод и угроза.

— Все — вон, — говорит он тихо, даже не повышая голоса.

Но через секунду охранников уже нет. Тишина накрывает сильнее, и сердце колотится так громко, что я вот-вот оглохну.

— Итак… — растягивает Мансур.

— Может, я тоже пойду? — осипло выдыхаю я, облизывая пересохшие губы. — Ну, раз все, так все…

— Смотрю, за эти года ты не изменилась, Мили. Всё так же продолжаешь нарываться и использовать острый язык не там, где нужно.

Он начинает шагать в мою сторону. Я сжимаюсь. Паника бьётся в груди, разрывает изнутри. Я дрожу, губы сами подрагивают.

— Но ничего, — холодно усмехается Мансур, и его голос обдаёт морозом. — Я найду, как использовать твой язык получше. По прямому его назначению.

Мансур приближается ко мне. Шаг за шагом. Каждый его шаг будто давит на грудь, вытесняет воздух из лёгких.

Я отступаю, ноги подламываются, цепляются за край ковра. И я заваливаюсь назад, падаю в мягкое кресло.

Подушка пружинит, удар отдаётся по телу вибрацией, будто волна проходит сквозь кости.

Я ёрзаю, пытаюсь найти опору, но кресло затягивает, как ловушка. Паника давит, взгляд мечется.

Мансур останавливается совсем близко. Наклоняется, опирается ладонями на подлокотники.

Его руки широкие, сильные, жилы проступают под кожей. Рубашка натягивается на плечах, мышцы напрягаются, играют, будто в любой момент он может разорвать ткань одним движением.

Его лицо так близко. Чёткие скулы, щетина подчёркивает жёсткость. Взгляд тёмный, тяжёлый, прожигающий.

В нём злость, и одновременно триумф.

— Мансур… — мой голос дрожит, срывается. — Слушай, давай спокойно с тобой поговорим, а?

— Набазарились уже, — отрезает он резко. Голос низкий, хлёсткий. — Не в настроении слушать твои лживые речи.

— Я не лгала! Не тогда. Просто… Послушай, что я говорила… Это всё было по-настоящему, ладно? Я просто…

Слова застревают. Я сглатываю, но горло сухое, будто песком пересыпано. Я теряюсь, не знаю, за что ухватиться.

Сколько лет я боялась этой встречи, сколько ночей прокручивала в голове диалоги, оправдания, объяснения.

Но сейчас всё улетучилось. Ничего не осталось. Только паника и пустота.

Я сглатываю, когда мужчина поднимает ладонь. Движение медленное, почти ленивое, но от этого ещё страшнее.

И вот его пальцы обхватывают мой подбородок. Хватка твёрдая, железная, не оставляющая ни малейшей возможности отвернуться.

Кончики пальцев вдавливаются в кожу, гранича с болью. Я чувствую холод его рук, будто они сделаны из металла. Кожа под ними стынет, горит от этого ледяного давления.

«Если пальцы холодные, то сердце горячее», — хихикала я когда-то.

Господи… Если бы я знала. Сердце у Мансура — это не пламя. Это ледяная глыба, которая только и ждёт момента, чтобы обрушиться.

— Думаешь, есть что-то, что тебя спасёт? — хмыкает он, наклоняясь ближе. — Что такого ты мне можешь сказать, чтобы я тебя пощадил?

— Я не хотела! Я не хотела предавать! Но…

— Но предала, — отрезает он, сжимая сильнее. — Похуй на твои желания, Мили. Важно только то, что ты сделала. А ты предала. Ты пиздец как меня подставила. Знаешь об этом?

— Нет! Я не думала… Я не знала…

— Не думала? — цокает он со смешком. — Это твои проблемы. Значит, научу тебя думать. Объясню, почему меня предавать было нельзя.

Внутри всё скручивается, дыхание рвётся. Страх разрастается так, что становится трудно дышать.

Я шумно выдыхаю, когда его пальцы исчезают с моего подбородка. Кожа ноет, будто на ней остались синяки. Но облегчение длится секунду.

Потому что ладонь Мансура скользит по моей шее. Пальцы двигаются медленно, будто невзначай, и даже не сдавливают.

Но я знаю. Стоит ему захотеть — и эта мягкость превратится в хватку. В одно короткое движение, и моя шея окажется скрученной к чёрту.

Я чувствую его холодные пальцы, и от них пробегают мурашки, а следом вспыхивает жар.

Контраст такой острый, что я едва не вскрикиваю. Каждая клетка тела реагирует на его прикосновение.

Его ладонь скользит ниже. Я замираю. Внутри всё натягивается, как струна, готовая оборваться.

Мужчина тянет ворот футболки, и ткань предательски растягивается, оттягивается вниз.

Я ощущаю, как мои внутренности будто проваливаются в пустоту. Горло пересыхает, голова кружится.

Когда пальцы Мансура скользят по краю моей груди, меня прошибает дрожь. Всё трепещет внутри, будто в груди вспыхивает грозовой разряд.

— Прекрати, — сиплю я, голос чужой, срывается на шёпот. — Хватит!

Я пытаюсь подорваться, вырваться из кресла, но Мансур даже не даёт шанса. Его вторая ладонь опускается мне на плечо. Сжимает. И вдавливает меня обратно в кресло.

Я чувствую, как кресло прогибается подо мной, а его рука прижимает, словно моих трепыханий не существует.

— А дрожишь ты всё так же, — цокает Мансур, и уголок его губ кривится в злой ухмылке. — Хотя в прошлый раз ты куда активнее на меня запрыгивала.

— Я не запрыгивала! — вырывается у меня вскрик.

Я смотрю на него распахнутыми глазами, и щёки вспыхивают так, будто меня ударили огнём.

Стыд обхватывает, как петля, затягивая горло. Я не могу вдохнуть.

Отчаянно стараюсь не вспоминать о том «прошлом разе».

Я сглатываю, отчаянно стараясь отогнать мысли. Не думать.

Но память сама пробивается сквозь запреты. Когда я ошиблась. Когда послушала его красивые слова. Когда посмела чувствовать хоть что-то к своему пациенту.

Когда отзывалась на его флирт, на его взгляд, на голос, такой бархатный и вкрадчивый…

И когда согласилась на ужин. А после…

Я трясу головой, но от этого только хуже. Воспоминания вспыхивают ярче.

Его руки, тёплые, уверенные, осторожно касающиеся моей кожи.

Его голос, тихий, почти ласковый, шепчущий глупые обещания.

Как он смотрел на меня, будто я — единственная женщина на свете.

Я помню, как меня сжигало изнутри, как я тянулась к нему сама. Как всё казалось правильным. Невероятным. Запретным, но желанным.

И как было хорошо, когда он прижал меня к кровати. Как будто всё это было нужно, предрешено.

Я вспыхиваю вся, будто вновь чувствую его прикосновения. Каждая клетка помнит, как это было. Трепетно.

Слишком нежно, слишком интимно, чтобы забыть.

И от того ещё страшнее сейчас.

Я корю себя за то, что отдалась ему. Что позволила влюблённости взять верх над здравым смыслом.

Что спутала его слова с правдой, его ласки — с чувствами.

Теперь это воспоминание только обжигает. И давит.

Ведь именно поэтому Мансур меня запомнил.

Я была той, кого он впустил ближе. И той, кто посмел его предать.

— Не надо, — выдыхаю я, задыхаясь, когда его пальцы нащупывают кружево на моём теле. — Прекрати. Я поняла твой посыл. Мне жаль! Но…

— Посыл? — он усмехается. — Я пока ещё мысль не доносил. Чисто наслаждаюсь. Учить я буду позже. Жёстко. Чтобы каждое твоё «не надо» превращалось в стон, а не в отказ.

Меня пронзает дрожь, внутри всё обрывается. Холод и жар перемешиваются, и я не знаю, куда деться.

Стыд, страх и понимание, что он наслаждается этим — всё смешивается в один ком, давящий на горло.

Мансур смотрит на меня, не мигая, как хищник. Наклоняется ближе. Я шумно втягиваю воздух — и в нос тут же ударяет его запах.

Этот дымчатый чай, лапсанг, с его тягучим травяным оттенком. Голова кружится. Всё тело будто растворяется, подгибается.

Трепет и страх сливаются воедино. Каждая клетка тела помнит его близость и кричит от неё, а разум давится от ужаса.

— Мансур! — раздаётся стук в дверь гостиной. — Движения на юге усиливаются.

— Блядь! — рявкает он так, что я вздрагиваю всем телом. — Какого хуя вы меня отвлекаете? Сказал же — занят!

— Да, но там колонна машин. И все приближаются сюда. Нужно твоё решение, что делать.

Я вижу, как в его глазах вспыхивает огонь. Злость рождается мгновенно. Сначала еле заметная искра в глубине зрачков, а потом — пламя, которое охватывает всё лицо.

Скулы мужчины напрягаются, челюсть ходит ходуном. Ноздри расширяются, дыхание становится громче, резче.

Я вижу, как ярость в нём растёт, распирает изнутри. В его движениях — резкость, в мимике — угроза.

Взгляд Мансура возвращается ко мне. Горящий, тяжёлый, острый. Он прожигает меня насквозь.

Я вздрагиваю, сильнее вжимаюсь в кресло, будто могу уйти глубже в его спинку, исчезнуть в ткани.

— Сука, — выдыхает он сквозь сжатые зубы. — Сейчас приду.

Я не могу отвести взгляд. Его глаза держат, прижимают. Я дрожу, губы подрагивают, плечи сводит.

— Я разберусь с делами, — чеканит он. Слова звучат как приговор. — А тебя пока отведут в спальню. Можешь готовиться.

— К чему? — хриплю я, еле выдавливая звук.

— К тому, что я приду к тебе ночью.

Ну… Держать меня решили не в подвале. Что, согласитесь, уже довольно приятненький сюрприз!

Комната небольшая, ничего особенного: кровать, тумбочка, стены голые, будто их и не красили никогда.

Всё простое, сухое, без намёка на уют. Но, по крайней мере, это не сырой бетон и не цепи на стене.

Я тут же бросаюсь к крошечному окну. Сердце стучит так, будто вырвется из груди. Пальцы цепляются за ручку, дёргают. Окно поддаётся!

Я едва не визжу от радости, распахивая его.

Но через секунду восторг ломается, как спичка. Горечь накатывает так, что в глазах темнеет.

Потому что за мутным стеклом — решётки, которые я не заметила раньше. Толстые, кованые, переплетающиеся в узоры.

Я почти хнычу. Господи, ну почему? Почему надежда каждый раз так быстро рушится?

Я худенькая, да. Но не настолько же, чтобы пролезть сквозь эти прутья! Даже ребёнок не протиснется.

А они способны на многое!

Но не здесь. Здесь всё сделано так, чтобы не выпустить пленника.

Железо холодное, крепкое, пальцы обдираются о неровные переплетения.

Я хватаюсь за них, дёргаю, трясу, но всё бесполезно. А как же мне ещё сбежать?

Через дверь не получится. Я слышала, как замок щёлкнул, и уверена: там кто-то стоит, охраняет. Мне даже шагу не дадут ступить.

Окно остаётся единственным выходом. Я сжимаю пальцы на решётках так сильно, что они белеют, ногти впиваются в металл.

Дёргаю изо всех сил. Остервенело, так, что руки дрожат, мышцы горят, а зубы скрипят от напряжения.

Хочу, чтобы хоть чуть-чуть, хоть на миллиметр, но поддалась! Чтобы появился шанс. Чтобы я могла вылезти отсюда и убраться подальше.

Плевать на охрану, на высокие заборы, на этих псов с глазами-угольками. Разберусь потом, по ходу дела.

Главное — выбраться из этой комнаты, подальше от Мансура. Мне нужно расстояние между нами.

Много километров. Страна. Континент! Только бы не оказаться с ним ночью.

Я не собираюсь ждать. Даже гадать не нужно, что он сделает, когда придёт.

Нет! Ни за что! Я не позволю ему снова прикоснуться. Хватило одного раза.

Одного — чтобы сломать мою жизнь.

Пальцы белеют от напряжения. Кожа зудит, ладони скользят по холодному железу.

Я дёргаю и дёргаю, ногти царапают металл, но решётка даже не дёргается. Стоит мёртво, будто вмурована в стены намертво.

Я задыхаюсь от злости и бессилия. Тихо проклинаю тех идиотов, которые устанавливали эти решётки. Неужели нельзя было хоть немного халтуры допустить?!

Одной кривой сварки, одного слабого болта? Но нет. Всё надёжно. Всё крепко. Словно специально для меня.

Я отступаю, врезаюсь спиной в стену, оглядываюсь. Нужно думать. Нужно искать хоть что-то.

Но в комнате пусто. Ни занавески, ни вазы, ни даже дурацкой ручки, чтобы расковырять щель.

Чертов Мансур поскупился даже на нормальное оформление.

В сторону кровати смотреть страшно. Словно Мансур выскочит из стены и повалит меня на матрас.

Начнёт лапать, касаться…

От этого представления по коже бежит холод. Я отступаю, прислоняюсь спиной к стене и медленно съезжаю вниз.

Прижимаю колени к груди, обхватываю их руками. Устраиваюсь на тёплом полу.

Каждая мысль — о том, как он может появиться в комнате и сделать то, чего боюсь представить.

Мысли роятся, и ни одна не даёт плана побега. Ни одна не содержит инструмента, рычага, слабого болта, который можно использовать.

Только паника и пустота. Но мне нужно выйти из этого замкнутого круга.

У меня есть задача — я должна вернуться к тем, кто послал меня в тот офис.

Иначе у меня будут большие, ужасные проблемы!

Да и дома меня ждут. Ждут условленного звонка в час икс.

За эти два бесконечных года я уже столько потеряла — праздники, дни рождения. Не хочу терять хоть ещё один день…

Нет. Лучше остаться в клетке Мансура, чем вовлечь близких в неприятности.

Минута тянется за минутой. Время растянуто, вязкое, будто капает по капле из треснувшей трубы.

Я не уверена, сколько прошло. Пять? Десять? Час? В груди всё равно тяжело, будто каждая секунда становится отдельным камнем и кладётся на грудь.

Я не могу сомкнуть глаз. Не имею права. Мой взгляд прикован к двери. Чёртов прямоугольник, на который навалено всё моё внимание.

Кажется, стоит ей дрогнуть, качнуться, и я сорвусь, закричу. Дверь — мой кошмарный маяк.

За окном ночь. Темнота просачивается сквозь мутное стекло, режет глаза. А его всё нет. Мансур не пришёл.

И это хуже. Гораздо хуже. Потому что ждать его — хуже, чем снова встретиться лицом к лицу.

Ожидание царапает кожу, как наждачка. Выкручивает нервы, словно в них вставили крючки и тянут в разные стороны.

Глаза слипаются. Веки тяжёлые, как будто на них повесили гири. Усталость накрывает с головой.

Но в голове — гул. Мысли жужжат, как разъярённый рой. Я не могу отключиться. Не могу позволить себе.

Нельзя спать. Ни за что. Я не должна пропустить момент, когда хищник приблизится.

Я шепчу про себя: «Не спать. Нельзя. Нельзя…». Но голос всё тише, тише. Паника борется с усталостью.

Я прикрываю глаза на секундочку. Клянусь, всего на секундочку!

Но резкий щелчок замка врезается в уши так громко, что я подскакиваю. Оглядываюсь, понимая, что за окном уже солнце. Утро.

Я заснула! Господи, как я могла?! Если бы он пришёл ночью, я бы даже не заметила.

Меня трясёт от разочарования, от собственной слабости. Я корю себя, кусаю губу до боли.

Выдыхаю шумно, тяжело. В груди чуть легче, потому что Мансур он не появился.

И это маленькое облегчение обжигает теплом. Может, там у него и правда проблемы на юге? Настолько серьёзные, что ему будет не до меня.

Пусть лучше разбирается с колоннами машин, с врагами, с чем угодно! Пусть лет через двадцать только обо мне вспомнит…

И то случайно.

Но дверь распахивается, и мои надежды рушатся. На пороге появляется амбал.

Его глаза сразу обводят комнату внимательным взглядом. На долю секунды он дёргается, заметив пустую кровать.

Лицо напрягается, брови сходятся, и я почти чувствую его испуг. Словно он уже мысленно представлял, как его будут рвать за то, что пленница исчезла.

Но тут его взгляд натыкается на меня в углу. Плечи расслабляются, губы чуть поджимаются, скрывая облегченную улыбку.

— Проснулась? — хмыкает он. — Отлично. Мансур ждёт тебя.

Я вхожу в кабинет и почти сразу сглатываю. Воздух здесь другой — плотный, тяжёлый, как будто пропитан его запахом и властью.

Внутри всё дрожит. Каждая клетка будто знает: сейчас он рядом. И от этой близости внутри всё трещит по швам — страх, злость, воспоминания, всё вперемешку.

Кабинет отражает Мансура с пугающей точностью. Просторный, строгий, без ни одной лишней детали.

Я сглатываю снова, когда замечаю самого Мансура. Он сидит в кресле — вальяжно, как будто мир принадлежит ему.

Нога закинута на ногу, рубашка расстёгнута на одну пуговицу, запястье обнажено, часы поблёскивают металлом.

Лицо спокойное, слишком спокойное, без единой эмоции. И именно это спокойствие — самое страшное.

От него невозможно оторвать взгляд. Он не делает ничего, просто сидит. Но даже этого достаточно, чтобы мне стало тесно в собственном теле.

Его аура давит, будто стены смыкаются ближе. Воздух густеет, становится тяжёлым. Я чувствую, как руки холодеют, а в груди всё сжимается.

Мансур сидит с прикрытыми глазами, будто отдыхает. Его кисть свисает с подлокотника, пальцы обхватывают бокал.

Он чуть покачивает его, и кубики льда сталкиваются со стеклом — этот тихий звук звенит в голове. В бокале белая жидкость колышется лениво, безмятежно.

Он спокоен. Словно и не человек вовсе, а буря, решившая отдохнуть перед тем, как снова обрушиться.

Я стою, не смея сделать шаг. Сердце грохочет, кровь стучит в ушах. И каждая секунда ожидания кажется вечностью.

Не открывая глаз, Мансур делает глоток из стакана. Чуть морщится, и по какой-то причине именно этот жест выбивает у меня почву из-под ног.

У него что там — водка?!

— Тебе нельзя пить! — вырывается из меня быстрее, чем мозг успевает поставить фильтр. — Это опасно!

И в тот же миг я понимаю, что совершила ошибку. Глупую, фатальную. Потому что Мансур открывает глаза.

Медленно, почти лениво. Веки поднимаются, и тёмный взгляд врезается в меня, будто пуля.

Его сосредоточенное внимание обрушивается на меня. Оно тяжёлое, плотное, будто физическое.

Господи, ну почему я открыла рот? Зачем привлекла внимание этого человека?

Надо было молчать, просто стоять и не дышать.

Я сижу на его коленях — боком, неестественно, неловко, как будто сижу на краю пропасти.

Мансур слишком близко. Слишком. Воздух между нами почти отсутствует, и каждый его вдох я чувствую кожей.

Сердце бьётся в бешеном ритме — тахикардия, тахипноэ, полный симптом панической атаки. Но паника не находит выхода.

Как может человек, который когда-то был самым прекрасным из всех, внушать теперь такой ужас?

Когда-то он казался светом. Голосом, в котором было спокойствие, уверенностью, в которой я искала опору.

Теперь — тьма. И я не понимаю, где произошёл перелом. В нём? Или во мне?

Мозг работает рывками, как старый двигатель. Мысли лезут одна на другую.

Не двигайся. Не дыши. Не смотри в глаза. Найди способ вывернуться.

Найди, Мила, чёрт тебя побери, выход!

— И как… — я сглатываю, голова крутится. — Что ты подразумеваешь под «платить»?

— Ты вроде зарекомендовала себя умной девочкой, — усмехается Мансур, уголок губ дёргается. — Угадаешь, что я имел в виду?

Его тон насмешливый, спокойный. Но за этой ровностью — угроза. Тот самый холод, от которого кровь густеет.

Я пытаюсь что-то сказать, сглатываю, и рот пересох. Голова кружится — от страха, от напряжения, от всего сразу.

— Ну… я… — начинаю тихо, глупо. — Предать тебя — глупый поступок. Так что, наверное, я не очень умная.

Господи, зачем я это сказала?

Зачем, зачем, зачем?!

Откуда во мне это нервное желание шутить там, где нужно молчать?

Я чувствую, как мышцы сводит от напряжения, пальцы дрожат. Глупая. Безоружная. Сижу здесь, как птица в руках у хищника, и сама же провоцирую его.

Мансур хмыкает. Его пальцы сжимаются на моём бедре. Скользят к внутренней стороне, вызывая пульсацию.

Внутри поднимается тревожное, липкое ощущение. Сердце в груди будто перестаёт биться, а потом снова грохочет.

Но я хочу получить от него хоть какое-то слово, чёткий знак. Любая ясность лучше бесконечных догадок.

Лучше пугающей неизвестности, где фантазии рисуют картины ещё страшнее правды.

Я пытаюсь зацепить за что-нибудь, хоть маленькую ниточку информации.

Если он скажет «неделя», хоть как-то можно сообразить, выжить; если «навсегда» — тогда нужно драться по-другому.

Это опасная игра. Я чувствую это в каждой мышце — каждое слово может обернуться топором.

Но мне нужно знать срок! Нужно понимать, когда я смогу вернуться к…

— Опасная тактика, — говорит Мансур спокойно. — Лучше не зли меня, девочка.

— Я не злюсь, — сиплю я. — Просто я не понимаю. Мне нужно знать хоть что-то. Сколько ты собираешься держать меня здесь? Мне нужно вернуться.

— Чего не понимаешь? Ты ещё не дошла до сути? Я решу сам, когда закончится этот спектакль. Не выпущу, пока сам не решу.

Его слова — как приговор: коротко, просто и окончательно. Он не расписывает план, не даёт расписания.

Меня охватывает паника, горячая и тупая. Внутри всё будто натянуто до предела.

— Пожалуйста, — говорю тихо. — Даже один ориентир. День, неделя… Я должна планировать. Люди ждут меня. Если ты хочешь, чтобы я осталась — скажи это. Но скажи честно.

Его глаза задерживаются на мне. По ним легко читать: он оценил, взвесил, и ему нет дела до моей просьбы.

И в этом безразличии столько власти, что мне становится ещё хуже. Наконец он отводит взгляд и произносит медленно, без спешки:

— Слушай внимательно. Я не даю расписаний. Я не работаю по часам. Ты будешь здесь, пока я сам не решу, что так должно быть иначе. Поняла?

Словно холодной ладонью похолодело всё внутри. Ответ — короткий, окончательный.

Не слово «навсегда», но смысл тот же: в его руках теперь не только моё тело, но и мой счётчик времени. Нет календаря, нет рамок, только его воля.

Я ощущаю, как моя надежда горит и гаснет. Вместо этого остаётся стальной фактичный ужас.

И в этот момент страх постепенно уступает место холодной гидре рациональности: если я не могу изменить условия — надо менять стратегию.

Если Мансур не даст сроков — нужно взять их по частям: информацию о паттернах охраны, о распорядке, о слабых местах в его доме.

Любая мелочь — и она станет моим инструментом.

Я сглатываю, пробую ощутить себя не жертвой, а человеком, который ещё что-то может сделать.

— Я не хотела тебя предавать! — выдыхаю. — И ты это знаешь. Тогда, в больнице… У меня правда не было выхода! Твой отец приказал…

— А ты послушно выполнила его приказ! — рявкает Мансур.

Звук его голоса ударяет, как выстрел. Я вздрагиваю всем телом, будто волна прошла сквозь позвоночник.

Его лицо меняется на глазах. Маска спокойствия трескается, будто фарфор под давлением.

По скулам проходит резкая линия, желваки двигаются, будто он сжимает зубы так сильно, что кость вот-вот треснет. Вены на шее проступают, будто чёрные линии гнева.

Глаза — тёмные, как нефть, но теперь в них бурлит. Взгляд — не просто злой, он живой, слишком настоящий.

Мгновенно ясно, что за этой сдержанностью всегда кипел вулкан.

Я не могу отвести глаз. Это уже не тот человек, что говорил холодно и сдержанно. Это зверь, которому сорвали намордник.

Внутри всё переворачивается. Живот сжимается в ком, ладони леденеют. Я чувствую дрожь, такую настоящую, что мышцы будто отказываются слушаться.

— Говорят, что врач всегда действует в лучших интересах пациента… — рычит он, явно стараясь держать себя в руках.

— Я не была твоим врачом! — вскрикиваю. — Я даже медсестрой полноценной не была! Я помогала… И мне приказали… Я боялась за свою жизнь!

— Ты не того боялась, Мили.

И я знаю — правда. Самая горькая, самая мерзкая.

Я боялась его отца. А нужно было опасаться человека, чьи поцелуи мне когда-то казались самыми сладкими.

Но тогда, в ту ночь, когда в ординаторскую вошёл отец Мансура, всё перевернулось.

— Фройляйн Тамила, — сказал он по-немецки, с тем самым акцентом, который резал слух. — Вы — та, кто ближе всех к нему. Вы обязаны помочь.

Я не была ни врачом, ни медсестрой в классическом смысле. Среднее звено — помощница по уходу и наблюдению, между младшей сестрой и дипломированной медсестрой.

Моя работа была не лечить, а следить: измерять давление, подменять капельницы, успокаивать пациентов, помогать врачам.

В Австрии нас учили быть терпеливыми. Невозмутимыми. А я тогда дрожала так, что ни глаза, ни руки не слушались.

Я хотела отказаться. Клянусь, хотела. Пальцы тряслись, язык прилипал к нёбу.

Но выхода у меня не было.

— Твой отец меня обманул, — произношу я. — Или нет… Я не знаю. Он сказал… Что я обязана это делать. Что ты сорвался. Что я должна помочь.

Мансур не двигается. Только смотрит. Этот взгляд прожигает, заставляет пересыхать во рту.

Я втягиваю воздух, и сразу вспоминаю, как было тогда.

Как внутри всё скручивало от мысли, что мужчина, которого я… К которому я…

Что Мансур снова вляпался в зависимость.

Я ведь не знала его в плохом состоянии. Не видела. Когда Мансур приехал в клинику — меня ещё не пускали никуда.

Я пришла туда едва ли не санитаркой. Низшая позиция среди всех, пока я получала хоть какое-то базовое медицинское образование.

Лишь после трёх лет меня начали пускать в «закрытое крыло».

Там лежали «особые» пациенты — состоятельные, влиятельные, нуждающиеся не просто в лечении, а в тишине, покое и анонимности.

Там не говорили «больные». Там говорили гости.

И среди них был Мансур.

Я тогда ещё не знала, кто он. Не знала фамилии, только номер палаты — 212.

Я всегда любила зеркальные цифры. Насколько удивительно, что и обитателя той палаты не смогла не полюбить?

Мансур появлялся редко, всегда с охраной. Я замечала его мельком, в коридоре, когда приносила препараты или отчёт.

Когда я впервые столкнулась с ним прямо — он уже заканчивал лечение. И выглядел чертовски здоровым. Собранным. Уверенным.

Тем, от кого трудно отвести глаза.

Он не просто красив — он был таким, от кого в груди становилось тесно.

Мужчина, от которого тянуло опасностью и теплом одновременно.

Помню, как сердце дрогнуло, когда он впервые улыбнулся. Не широко — чуть заметно, одним уголком губ.

Но этого хватило, чтобы всё внутри поплыло.

Фрау Мюллер всегда предупреждала:

«Не смейте сближаться с пациентами. Ни взглядом, ни словом, ни мыслью. Профессионализм — это броня».

А я сняла броню.

И влипла.

Каждое дежурство, когда знала, что он в палате — сердце било чаще.

Каждая улыбка — как электрический разряд.

Он умел говорить. Не громко, не с пафосом, а будто специально подбирал слова, чтобы они заползали под кожу.

Я понимала, что если фрау Мюллер узнает — она убьёт меня.

Но я готова была рискнуть. Рискнуть всем.

А потом всё рухнуло. Заявление отца Мансура и пустота в груди.

Я не поверила. Не могла.

Я видела, как Мансур уходил из клиники — высокий, сильный, здоровый.

Я верила, что он справился. Что он победил. Что я помогла, пусть капелькой.

«Людям мы верим. Пациентам — никогда».

И я понимала, что могу ошибиться. Что должна помочь, проверить…

Что должна помочь Мансуру, даже ценой предательства.

— Я хотела тебе помочь, — шепчу я. — Мансур, я…

— Благими дорогами вымощена дорога в ад, — произносит он тихо, почти лениво. — Не слышала?

Меня прошибает дрожь. Было бы легче, если бы он кричал. Если бы ударил. Хоть что-то живое.

А это безразличие — хуже.

Я правда думала, что смогу объяснить. Что если он услышит, как всё было, то хоть на секунду перестанет смотреть, как на врага.

Глупая.

Мансур притягивает ближе — слишком близко. Воздух между нами сжимается до тонкой струйки.

Его ладонь скользит под ткань моей футболки — не мягко, а властно, будто он ставит метку.

Я вздрагиваю от жара, который вспыхивает под кожей и тут же пугает.

Пальцы скользят по спине, горячие, сильные. Он не сжимает — контролирует.

Внутри всё рвётся пополам. Кровь шумит в ушах, сердце колотится, дыхание сбивается. Кожу покалывает.

Это не желание. Это паника, перемешанная с памятью.

Тело помнит. Оно не отличает ласку от угрозы, не понимает, что это не тот Мансур, который смотрел когда-то мягко.

Пальцы мужчины движутся чуть ниже, и я чувствую, как всё сжимается внутри.

— Отпусти… — выдыхаю, но голос ломается.

Он не отвечает. Только медленно, нарочно затягивает паузу. Смотрит прямо в глаза — хищно, без намёка на теплоту.

Хватка становится крепче, настойчивее. Он не делает ничего лишнего — но в его движениях чувствуется предупреждение.

Как будто говорит:

Я могу всё. И ты это знаешь.

— Но… — я вздрагиваю в его руках. — Погоди. Меня поставили перед выбором, Мансур! Если бы я отказалась — пострадали бы другие! И я хотела помочь! Тебе! Если бы тебе тогда сказали… Что мне нужна помощь, что я в беде… Разве ты не пошёл бы на всё, чтобы спасти меня? Чтобы помочь?

— Нет.

Это «нет» ударяет в меня, будто плетью. Простое, короткое, безжалостное. Всё внутри обрывается.

Нет. Конечно. Почему я вообще ждала другого?

Боль обжигает горло, растекается по груди, оставляя пустоту.

Конечно, я ничего для него не значила.

Игрушка. Развлечение. Красивая ошибка на фоне белых простыней клиники.

Он получил, что хотел, а потом я посмела — посмела! — пойти против.

Я сглатываю, пытаясь проглотить комок, который не даёт выдохнуть.

Всё тело будто замирает, не зная, как реагировать.

А Мансур тянется ко мне.

Пальцы сжимают мой подбородок сильнее. Кожа под его ладонью горячая, пульс в шее сбивается.

Он приближает моё лицо к себе, и я чувствую его дыхание. Запах кожи, табака, чего-то тёплого, опасного.

— Пожалуйста, Мансур… — начинаю я.

— Отлично, — кивает он. — Сочту это за просьбу.

И прежде чем я успеваю осознать, что происходит, он сокращает расстояние окончательно.

Не просто приближается — вторгается. Врезается своими губами в мои.

Его поцелуй — не нежность. Это захват. Напоминание, кто из нас сильнее.

Предупреждение, что теперь моё «нет» для него ничего не значит.

Мансур

Сука. Чёртова сука.

Как же она, блядь, бесит меня.

Я чувствую раздражение всей кожей. Оно — как камень в груди, как нагревшийся металл.

И при этом Тамила смотрит на меня так, будто я ей что-то должен. Будто я чудовище. Хотя это она. Маленькая, тонкая тварь в милой обёртке.

С глазами, в которых то страх, то сталь. То дрожит, то огрызается. И от этого рвёт.

Каждый её лепет — оправдание, и с каждым оправданием внутри меня поднимается желание сломать.

У меня есть своя арифметика. В ней нет места для сентиментальности. За всё платят. Кто-то платит сразу — кто-то годами.

Хочется вдавить в стену. Стереть ей с губ эту надменную маску. Я её сломаю. Медленно. Вкусно.

Целую её сильнее, вдавливая губы в её. Ломая её протест нахер. Потому что сука — сладкая. Потому что дрожит.

Мои пальцы врезаются в её скулы, и я вижу, как она жмурится, как вздрагивает, как будто боится — но не отстраняется.

Не дёргается. Дышит тяжело, а губы приоткрывает. Сама. Ждёт. Принимает.

Я целую её, как будто могу этим выдрать из неё всю ложь. Всю мерзость. Всю слабость.

Наваливаюсь, чтобы вдавить себя внутрь неё даже через этот поцелуй. Жадно. Глубоко. До боли.

Чтобы она потом задыхалась — от меня, от вкуса, от того, что остался на губах.

Её тепло просачивается сквозь одежду как яд. Медленный, тягучий, опасный.

Ненависть и притяжение живут рядом. Это не романтика; это физика — две векторы, направленные в одну точку, настолько сильные, что вызывают искру.

Хочу свернуть ей шею и тут же зажать от всего мира. Чтобы дрожала подо мной и шептала, что ненавидит, а сама царапалась, лезла, тянулась.

Я целую её с хрипом. Как будто этот поцелуй вырывается из самых тёмных закоулков меня.

Из места, где уже ничего нет, кроме желания. Хищного, жгучего, голодного.

Я хочу её не просто трахнуть. Я хочу её уничтожить. И этим самым — сделать своей.

Руки сжимают её сильнее. Чую, как дрожит. Чую, как ломается внутри, но держится.

Чувства зашкаливают, но я умею контролировать: немного ярости, немного давления, чуть трепета, чтобы не утратить контроль.

Целую, как будто дышать не могу иначе. Как будто губы её — мой кислород, моя дрянь, моя погибель.

Моя ладонь скользит по её щеке, чувствую, как она дрожит. А потом — пальцы в её волосы.

Вцепляюсь, зарываюсь, как будто могу вытащить из неё всё то дерьмо, что она прячет.

Она вздрагивает, сжимается, а потом охает, когда мой язык прорывается внутрь. Глубже. Сильнее. Целую, как зверь.

Грубый, голодный. Потому что это не просто поцелуй — это блядская война. Это реванш. Это месть.

Тамила.

Сука.

Ненавижу тебя.

Ты предала меня. Остальных я уже закопал. Те, кто тоже участвовал в подставе. Они в земле. Они за это заплатили.

Но ты…

Ты будешь платить дольше.

Помню, как выгибалась. Помню, как смотрела своими глазищами. Доверчиво. Чисто.

Сука, которая смотрела, как будто я — её спасение. А потом нож. Между рёбер.

Губы её горят под моими. Сжимаю её, скольжу языком по губам. Кусаю, толкаюсь внутрь.

Моя рука скользит под её футболку. Кожа горячая. Её тело дрожит, и от этого меня трясёт сильнее. Ладонь сжимает её грудь. Плотно. С силой.

До скрипа пальцев. Чувствую, как сосок напрягается под подушечками. Как тело откликается, даже когда душа у неё сопротивляется.

Сука.

Ненавижу её. И всё равно хочу.

Я дёргаю её вверх. Выхватываю, как куклу, разворачиваю. Жёстко. Без слов. Она вскрикивает, пока я подхватываю и сажаю верхом.

Упирается коленями возле моих бёдер. Усаживается на мой пах, вызывая жжение в венах.

Пальцы зарываются в её волосы. Я сжимаю. До боли. До всхлипа. А потом снова целую.

Срываюсь. Язык ломает границы, губы мои — не ласкают, а требуют.

Моя голова гудит. Челюсти сведены. Сердце как бомба. И я знаю: если сейчас остановлюсь — разнесу всё.

Она поддаётся. Подставляется под поцелуи, как будто я не пытка, а спасение.

Не вырывается. Не кусается. Не царапает, сука. Никогда не царапает.

Только пальчики цепляются за мои плечи. Сжимаются.

— Ох… — выдыхает тихо.

Хрипло. С придыханием, как будто трахнули её одним только поцелуем. Губы дрожат, еле касаются.

Во мне всё вспыхивает. Как будто кровь закипела. Как будто по венам — не кислород, а бензин. И кто-то чиркнул спичкой.

Я рычу в поцелуе, сжимаю её за талию. Вдавливаю в себя. Чтобы прочувствовала — я твёрд как камень.

Она стонет в поцелуе. Тихо. Придушенно. Но этого хватает. Моё тело откликается, как по команде. Я лапаю её. Жадно. Без такта.

Она тёплая. Она пульсирует. Она издаёт эти звуки, как будто всегда была моей. Как будто в её теле — код, прописанный мной.

Я хочу трахнуть её в этом кресле. На полу. У стены. Где угодно. Просто вдавить в себя. Проникнуть. Разбить. Разорвать.

Чтобы её голос сорвался, чтобы она не смогла потом даже вспомнить, кто она.

Я не даю ей воздуха. Целую снова. И снова. И снова.

Язык скользит, дразнит, дерёт. Я не ищу ответа. Я диктую. Я не прошу.

Я забираю.

Отрываюсь от её губ. Медленно. С усилием. Смотрю на неё.

Щёки алые, веки дрожат. Глаза распахнуты, но мутные. Затуманенные, как после дурмана.

Волосы сбились на сторону, торчат в разные стороны. Губы покусанные. Влажные. Язычок мелькает — облизывает. Несознательно.

Как сучка, забывшая, что должна бояться.

Выглядит потерянной. И при этом — сука — желанной.

Смотрю на неё, и внутри всё не просто горит — плавится. Херачит, как обрезанная проводка под кожей.

— Я… — сипит. — Ты… Так…

— Скажешь «нельзя» — покажу, почему мне можно, — перебиваю. Мне надоели эти игры. Эти торги. — Уяснила?

— Д-да…

— Тогда принеси мне выпить.

— Н-но…

Вздёргиваю бровь вверх. И она тут же замолкает, понимая своё положение.

Спрыгивает с моих колен. В мгновение ока оказывается на другом конце кабинета.

Словно пару метров между нами спасут её от возмездия.

Тянусь к пачке сигарет на столике. Медленно. Не спеша. Потому что я уже выиграл.

Потому что девочка, за которой я охотился два года, сейчас стоит в моём кабинете.

Затягиваюсь глубоко. Окурок трещит. Дым жёсткий, горький. Жжёт горло. Именно так и надо. Хочу, чтоб жгло.

Хочу заглушить всё, что внутри гудит. Как трансформатор на грани взрыва. Как бешеный зверь, которому только что кинули мясо и отобрали, пока не вкусил.

Медленно выдыхаю. Пытаюсь успокоиться. Но это не спокойствие — это натянутый канат.

Разорвать её прямо сейчас — плёвое дело. Но…

Я искал её два ёбаных года. Не для того, чтобы трахнуть в гневе и забыть. Не для того, чтобы быстро.

Я растяну это. Буду ломать её по капле. Наслаждаться.

Глотаю дым. Он помогает. Чуть. Но я всё равно киплю внутри. Жар такой, будто под кожей паяльник.

Бросаю взгляд в сторону бара.

Стоит, возится. Спиной ко мне. Но я всё изучаю её взглядом, подмечаю детали.

Изменилась.

Похудела. Слишком. Щёки впали, скулы вонзаются. Ворот футболки проваливается, ключицы — как острые лезвия.

Не нравится мне такое.

Но грудь…

Сука, грудь стала больше. Я это понял, когда сжимал. Она в ладонь ложится как надо. Тёплая. Упругая. Соски отзывчивые.

Отворачиваюсь. Стряхиваю пепел в пепельницу. Щелчок резкий, как затвор.

Снова затягиваюсь. Стараюсь собраться. В башке гудит после бессонной ночи.

Какие-то залётные засветились на юге. В неположенное время. Пришлось разобраться, проверить, что не мою душу пришли.

Разрулил. Лично. Потому что доверять в этом деле никому нельзя. Слишком тонкий лёд.

После этого засел за дела. Долговые схемы, поставки, люди, которые не умеют считать и думают, что можно наебать систему.

Я выжигал из себя мысли. Потому что их было дохера. Не хотел думать о левом.

Я заёбан. Но впереди — ещё десятки задач. Решения. Контроль. Ответственность.

И девчонка, которая шевелит во мне то, что давно должен был похоронить.

Слышу шаги. Лёгкие. Замирающие. Тамила подходит неуверенно. Дёргано.

Глаза бегают. Но смотрит внимательно. Следит за каждым моим движением.

Боишься меня, девочка? И правильно.

Протягивает мне жестяную банку, смотрит с вызовом. Щурюсь.

— Ты сказал — выпить… — поднимает подбородок, храбрится. Дурочка. — Вот. Пей колу.

— Нарываешься, — цежу, забирая банку.

— Нет. Выполняю приказ. Просто… Там были лазейки. А тебе нельзя алкоголь, Мансур! На секунду отбрось свою предвзятость ко мне и послушай. Это очень пагубно! Тебя нельзя пить после того, как ты лечился от зависимости!

— Я был зависимым не от алкоголя.

— Да! Но это ничего не значит! Это ещё опаснее и…

— Свободна.

— Что?

Вижу, как её лицо дёргается. Словно не ожидала. Обида растекается по её лицу пятнами.

Щёки — вспыхивают. Губы — поджимаются, резко, в тонкую, дрожащую линию.

Обиженно пыхтит, даже не стараясь скрыть. Смотрит на меня недовольно, что не оценил её лекцию.

— Тебя проводят в комнату, — бросаю ровно. — Соберёшься там. И поедем.

— К-куда? — охает.

— Покатаемся. У меня дела. А ты будешь меня сопровождать.

— Может лучше…

— Обойдусь без твоих идей. Нет, Мили. Ты никуда не денешься. Буду держать тебя рядом. У тебя не будет шансов на побег.

Сижу в машине, одёргивая край чертового платья в который раз. Оно короткое. До смешного короткое.

Такая длина должна быть запрещена законом!

Ткань обтягивает каждую клеточку тела, каждую линию бёдер, каждый нерв.

Чувствую себя выставленной. Под прицел. Под свет софитов. Только рукава радуют. Длинные. Хоть какая-то иллюзия прикрытия.

Естественно, мне никто не дал выбрать этот наряд. Когда охрана вернула меня в ту комнату, где я ночевала, всё уже было готово.

На кровати лежало и чёрное кружевное бельё, и это красное откровенное платье.

Я долго смотрела на всё это, надеясь, что кто-то зайдёт и скажет: «Ой, извините, не вам». Не случилось.

Макияж хотя бы не заставили делать. Спасибо, блин, за это. Хотя…

Хотя, может, зря не накрасилась? Я не переношу косметику. Даже лёгкую. Кожа реагирует мгновенно. Зуд, отёчность, глаза слезятся.

Не смертельно и не очень ужасно, больше мне некомфортно, чем других пугает.

Но… Можно было бы разыграть приступ. Начать чесаться, забиться в истерику. Может, охрана переполошилась бы, открылся бы путь к побегу…

Но поздно. Я уже сижу в машине. Рядом с Мансуром. Я не понимаю, куда мы едем. Зачем я с ним. Что он будет делать.

Волнение стягивает грудную клетку как корсет. Тесно. Душно. Хочется дышать глубже, но воздух будто в тягость.

Я краем глаза поглядываю на Мансура. Он разговаривает по телефону. Ровно, чётко, не повышая голос.

— Сделать до вечера. И чтобы не было проколов, — бросает в трубку. — Да. Прямо так. Иначе найду других.

Я пытаюсь прислушаться. Но ничего конкретного Мансур не говорит. Только обрывки приказов.

Внутри всё зудит от беспомощности. Я будто завёрнута в плёнку — слышу мир, но не могу на него влиять.

Внезапно машина замедляется. Тормозит. Я буквально прилипаю к окну, стараясь хоть что-то разглядеть через тёмное стекло.

За стеклом — здание. Ресторан? Или клуб? Или место казни? Я ничего не понимаю. Никакой вывески, только фасад и охрана у дверей.

— На выход, — чеканит Мансур.

Он выходит первым. Я сглатываю. Ноги словно ватные. Застываю. Но понимаю: если не выйду — меня вытянут.

Я следую за ним. Молча. Ощущение, будто ступаю босиком по льду. Всё внутри сжалось.

Я лихорадочно ищу смысл. За что меня ведут сюда? Для чего? Какую позицию он мне отвёл?

Что я могу выжать из этой ситуации, чтобы хоть на шаг приблизиться к свободе?

Но пока — ничего. Только туман в голове и шаги по твёрдому асфальту.

Мансур оказывается рядом. Слишком близко. Мурашки бегут по позвоночнику. Сердце трепыхается, как раненая птичка.

Мансур укладывает ладонь на мою поясницу. Дёргаюсь, будто шок прошёл по нервным окончаниям.

Пальцы Мансура ледяные, но при этом обжигают. От его прикосновения тело натягивается, как струна.

Жар пробегает по спине, будто кто-то к позвоночнику приложил раскалённую монету.

— Двигай, Мили, — с нажимом произносит мужчина.

И я двигаюсь. Заставляю себя. А внутри всё дёргается от этого «Мили».

Да, это моё имя. Да, так меня звали в Австрии. Там многим было проще — «Мили» короче, мягче, нейтральнее. Вместо странного «Тамила», с ударением, которое всё равно коверкали.

Я привыкла. Там это было удобно. Но Мансур-то не называл меня так.

Мужчина произносил моё полное имя — медленно, будто смаковал. Тянул гласные. Так, как будто оно что-то значило.

Как будто я что-то значила.

И когда он произносил моё имя — всё внутри отзывалось. Я чувствовала себя настоящей. Как будто есть, вот она, я.

А «Мили» сейчас режет.

Словно наждачкой по коже. Без имени. Без души. Без сути. Удобное, короткое, стерильное.

Так называют вещи, которым не придают значения.

Я злюсь на себя за то, что реагирую. Что внутри всё ещё дёргается. Что что-то всё ещё помнит, трепещет, вздрагивает от его касаний.

Мы входим в помещение, и я застываю. Ожидала чего угодно — максимального пафоса или разврата. Но здесь…

Здесь будто портал открылся. И мы шагнули в другую эпоху.

Внутри не ресторан. Особняк. Старый, богатый, из тех, где воздух пропитан властью, пылью и плотью прежних веков.

Я кручу головой, не веря. Сердце уже бьётся чаще. При входе — просторный зал. Что-то вроде приёмной. Ресепшен в глубине, а у него — кресла, журнальные столики, стоячие лампы.

Из посетителей здесь только мужчины. Сорокалетние и старше. В дорогих часах и с тяжёлым взглядом.

Я задыхаюсь. Что это за место? Какой-то элитный закрытый клуб, куда женщин не пускают? Или наоборот — пускают.

Но в другом качестве?

Внутри всё сжимается. Меня начинает душить в прямом смысле. Горло сушит. Под ложечкой сосёт. Кожа стягивается.

Неужели Мансур… Нет. Нет, нет, он просто пугает. Просто запугивает, да. Он не станет…

Он не может. Он не...

Он же не отдаст меня кому-то из них?!

Ужас накатывает. Но я иду. Молча. Как заведённая. Стопы цепенеют. Сердце барабанит, отдавая болью в кости.

Нет. Этого не произойдёт. Это только страх. Он просто играет. Просто хочет показать что может.

— Господин Сарифов, — улыбается администратор. — Добро пожаловать.

Что? У меня поднимаются брови. Я поворачиваю голову, не веря в услышанное.

Сарифов?! Мансур? С каких пор?!

Я смотрю на Мансура, как на чужого. Будто рядом со мной сидел один человек, а встал — совсем другой.

— Сегодня со спутницей? — уточняет администратор. — Боюсь, я вынужден напомнить, что…

— Со спутницей. И мы идём в чёрный зал, — отрезает Мансур.

— Ох. Ладно. Конечно. Понял вас.

Голос у администратора дрожит. Я замечаю, как он теребит край своей жилетки, будто забыл, куда поставить руки.

Мужчина пожилой, с редкими белыми волосами и мягким, обтекаемым лицом. А сейчас — растерянный, как ученик перед разгневанным учителем.

Его взгляд скользит на меня. Секунда — и я чувствую, как он оценивает. От макушки до пят. Взгляд не похотливый. Нет. Скорее — изучающий. Смущённый. Даже…

Обеспокоенный?

Что, чёрт возьми, за чёрный зал?! Почему у дедушки-администратора такой взгляд, будто меня ведут в клетку с тиграми?

Меня трясёт. Пальцы немеют. В груди — рваный клубок. Как будто сейчас начнётся нечто ужасное, и я об этом не знаю.

Внутри всё рушится. Паника распирает. Кожа покрывается мурашками.

Ладонь Мансура снова на пояснице. Но теперь она давит сильнее. Направляет. Командует. Не жест, а приговор. Я вздрагиваю. Но иду.

Мы движемся по широким коридорам. Они обшиты деревом, с картинами и латунными табличками на дверях.

Проходим залы. Некоторые полупустые. Некоторые оживлённые. Мужчины здороваются с Мансуром. Кто-то просто кивком. Кто-то — почти с поклоном.

А кто-то…

Кто-то смотрит на меня.

В упор. С интересом. С вниманием. С перешёптыванием. Их взгляды — липкие. Острые. Давящие.

Мне хочется исчезнуть. Я не люблю быть в центре внимания.

А сейчас я будто на витрине.

Меня гложет тревога. Паника уже не шепчет — она орёт. Она бьёт кулаками изнутри.

Мы подходим к чёрной отполированной двери. В ней отражаемся мы: я — растерянная, с трясущимися пальцами, Мансур — уверенный и спокойный.

Возле двери — мужчина в тёмной форме. Прямо как швейцар в элитном борделе.

Сотрудник тут же оживляется, завидев Мансура. Лицо меняется, как будто включили режим обслуживания высшего эшелона.

— Добрый день, — кивает тот. — Чёрный зал?

— Да, — отвечает Мансур.

— Конечно, прошу.

Щелчок замка. Дверь открывается мягко, но с характерным звуком — как будто пропускает только избранных. И меня пробивает.

Потому что я не чувствую себя избранной. Я чувствую себя жертвой.

Мансур давит на мою спину. Его ладонь тёплая, сильная, нетерпеливая. Прикосновение — как приговор.

Он не толкает, не грубит, но мне не нужно больше. Я слышу в этом:

Вперёд. Без вариантов. Без права на отказ.

Я сжимаюсь под его рукой, но делаю шаг вперёд. Что там, за этой дверью?

Какую пытку придумал для меня Мансур?

Я моргаю. Один раз. Второй. Кажется, второй раз за день мои ожидания разбились.

Ну я же представляла, как нормальный человек! «Чёрный зал» — ну что это может быть? Очевидно: треш, разврат, что-то на грани фола, а лучше за гранью.

Девицы на каблуках, одетые только в блёстки. Смех. Громкая музыка. Кто-то делает непристойности под столом.

Ну, в худшем случае — оргия на персидском ковре.

Я готовилась. Морально. К адской пошлятине, к провокациям, к желанию умереть от стыда.

А по факту… Просто чёрный зал.

Буквально. Зал. В чёрном.

Стены тёмно-графитовые. Потолок в чёрную лепнину. Шторы — глубокий антрацит. Мебель — тёмное дерево, чёрная кожа.

Всё выглядит как старинная библиотека какого-нибудь английского джентльмена с депрессией и коллекцией редких винтовок.

Кресла расставлены по кругу. Столики между ними. Мужчины сидят, неспешно пьют, кто-то читает, кто-то разговаривает вполголоса.

Всё приличнее, чем в некоторых обычных ресторанах. Я растерянно кручу головой. И не понимаю.

Что. Происходит. Вообще?!

Паника не ушла, но теперь её подменяет растерянность. Я краем глаза смотрю на Мансура.

Он держится сдержанно, почти величественно. Ни одного намёка, что в его голове — оргии. Ни одного взгляда, что выдавал бы скабрёзность.

Во мне будто сломался внутренний навигатор. Все ориентиры сбиты, никакая логика не работает.

Мансур ведёт меня вперёд. Спокойно. Как будто всё это — его дом, его сцена, его правила.

К дальнему столику. Круглому. На шесть кресел. Три из них уже заняты. Мужчины. В дорогих костюмах, с лицами, будто вырезанными из гранита.

— Мансур, что происходит? — выдавливаю. — Что здесь…

— Я уже сказал — у меня дела, — отрезает он, даже не поворачивая головы. — А ты будешь рядом.

— Да, но… Эм… А что мне делать?

— Молчать и не нарываться. Удивишь меня, Мили? Справишься с такой простой задачей?

— Да… Просто… Что это за место?

— Клуб для посвящённых, где решаются основные вопросы в этом городе.

Я ожидала другого. И ожидала худшего. Унижения, давления, боли, угроз. А он выбивает из колеи другой крайностью. Чинностью.

И это пугает. Потому что я не знаю, как себя вести. Я не умею быть фоном. Не умею молчать, когда внутри всё кричит.

— Сарифов? — вырывается, я в очередной раз не успеваю прикусить язык. — Это не твоя фамилия.

— Теперь моя, — цедит он. — Старую рекомендую не называть.

— Хорошо. Это создаст какие-то проблемы, если я случайно проговорюсь?

— Нет. Это лишь вызовет мою злость. А ты и так не в фаворе, Мили.

Мы подходим к столу. Трое мужчин. Все разные. Но одинаково опасные.

Один — седой, с лицом, будто выточенным из старого дерева.

Второй — моложе, лет сорок. Лощёный, с отточенным стилем и ухмылкой, скрытой за густыми усами.

Третий — крупный. Шея, как у быка. Тихий, почти не двигается, но от него идёт такая тишина, что я чувствую, как внутри напрягается каждая мышца.

Мужчины поднимаются. Кивают Мансуру. Пожимают руки. И тут происходит то, что выбивает меня окончательно.

Мансур… Помогает мне сесть. Рукой придерживает кресло, чуть направляет меня. Его ладонь скользит по моей талии — не как собственник, не как угроза. Как…

Джентльмен?! Он? Мансур, который хватал меня, прижимал к стене, приказывал? Тот, от чьего имени у меня в животе сворачивалось всё, что способно чувствовать?

— Не ожидал увидеть тебя в компании, — произносит седой. — Неужели вас выпустили из заточения?

Он смеётся легко. И смотрит на меня. А меня внутри всё стягивает.

Заточение. Прямо в точку. Я чувствую, как в груди поднимается липкий, цепкий страх.

Как будто он видит сквозь меня. Как будто знает. Знает, где я была. И с кем. И как.

— Не приставай, Егор, — отсекает Мансур твёрдо. — Из-за твоих отсутствующих манер я и не привожу никого.

— Ха, виноват. Но ты не лучше этикету обучен. Девушку свою-то представишь?

— Мила. И прекрати так её рассматривать. Смутишь её — придётся эвакуировать подальше от твоих глупых шуток. И мы не успеем обсудить дела. Или ты уже не хочешь поставку из Нидерландов?

Голова у меня кругом. Словно кто-то играет на нервах виолончелью. Струны натянуты до звона.

Я не понимаю, в какой я роли. Девушка? Спутница? Принадлежность? Или просто отвлекающий фактор?

Мужчины начинают обсуждать дела, а я чувствую себя максимально неуместно.

Я оглядываюсь. В зале, кроме нас, есть ещё женщины. Они молчат, пьют, иногда переговариваются с мужчинами. Никто не выглядит испуганным.

У всех — причёски, серьги, гладкая дорогая кожа и маникюр в один тон с платьем.

Так не выглядят девушки по вызову. Это скорее спутницы. Подруги. Жёны? Меня обдаёт холодом от этой мысли.

Это явно не место, куда приводят девочку «на час». И уж точно не место, где держат пленницу.

Потому что тогда что я тут делаю?

К нам подходит официант. Он ставит перед Мансуром бокал с белым напитком. Поворачивается ко мне.

— Вино? — спрашивает. — Или предпочитаете что-то покрепче?

— Воды, — прошу быстро. Голос срывается. — Если есть.

— Конечно. Газированную?

— Да.

Официант улыбается меня понимающе, бросая короткий взгляд на Мансура. И что это значит?!

Словно какой-то сюрреалистичный мир бандитов. Пафос, чёрный глянец, тяжёлые запахи табака и денег.

Ни тебе косых взглядов, ни оргий, ни девиц, цепляющихся за мужские руки, как в дешёвых киношках.

Кажется, кто-то в статьях привирал о разврате, который творил Мансур.

Да, я искала информацию. Я рыла интернет, просматривала форумы, ныряла в архивы криминальных сводок, как будто это могло меня спасти.

Когда начинала прятаться от него, я хотела знать, кто мой враг. Понять, что он за существо.

Но… Информации не было. Только пара старых новосте ещё до нашего знакомства.

Где его имя мелькало среди слухов: «наследник клана, устроил вечеринку в номере отеля», «замечен в окружении моделей», «пьяный дебош в Венеции».

Всё. Обрывки. Намёки. Тени.

И на основе этих теней я выстраивала свою защиту. Свои догадки. Свой страх.

Я думала, что он взбалмошный, эгоцентричный, распущенный до тошноты.

А теперь всё трещит по швам. Всё ломается. Всё, что я себе представляла, превращается в пыль под ногами.

Потому что он сменил тактику. Он играет по другим правилам.

Мансур — не просто богатый мажор с криминальной фамилией. Он стратег. Искусный. Хитрый. Молчаливый и опасный.

Он действует, как змей: тихо, ядовито, с расчётом на эффект. Он дожидается, когда ты подползёшь ближе. И тогда кусает. Без предупреждения.

И сейчас он путает меня. Разворачивает всё наоборот. Ломает все идеи, все надежды.

Я чувствую себя мухой в паутине — дрожу, дёргаюсь, а он просто наблюдает.

Официант ставит передо мной стакан с водой. Стекло холодное, влага собирается каплями.

Я хватаю его, как спасательный круг. Глоток — и пузырьки встают поперёк горла. Я едва не давлюсь.

Потому что именно в этот момент ладонь Мансура ложится мне на бедро.

Холодные пальцы. Чужая, сильная ладонь на моей голой коже.

И у меня внутри — электрический разряд. Будто кто-то дёрнул за нервный пучок, и ток прошёл по всем конечностям.

Сердце делает сбойный удар, пульс скачет. Дыхание сбивается.

Я ненавижу, как реагирует моё тело. Ненавижу эти проклятые рецепторы, которые вспыхивают на его прикосновение, как капилляры на адреналине.

Ладонь мужчины скользит по коже — не грубо, но уверенно. Сжимает бедро так, что у меня дрожат мышцы.

Я пытаюсь остудиться. Залпом опрокидываю воду в себя, чувствуя, как пузырьки царапают слизистую пищевода, но жар только усиливается.

Делаю вид, что ничего не происходит. Но внутри всё дрожит. Каждая сенсорная точка кричит.

Я чувствую, как ладонь забирается выше, под край платья, сжимает сильнее.

А при этом Мансур продолжает говорить о делах так, словно ничего не происходит.

Ощущение такое, будто он вовсе не замечает, что делает. Будто эти прикосновения — не выбор, не доминирующий жест, а что-то вроде дыхания.

Автоматически. Неосознанно.

Он говорит о делах. О цифрах. Сроках. А его пальцы в это время скользят по внутренней стороне моего бедра.

Разносят за собой странный, сладостный трепет внизу живота. Закручивая потоки тепла, выплёскивая их жаркими волнами.

Я не двигаюсь. Даже не моргаю. Только замираю в кресле, как будто любое движение — сигнал.

Подушечки холодных пальцев мягко, еле-еле, касаются кожи. Поглаживают.

У меня внутри что-то сжимается. Острый, мучительный спазм, словно над пупком что-то щёлкнуло, а потом горячая волна прокатилась по всему животу.

Внутри поднимается тошнотворная дрожь.

Я хватаю новый стакан воды, который в какой-то момент снова принёс официант.

Но это не вода. Это керосин, увеличивающий огонь в груди.

Мужская рука снова скользит выше, забираясь под край и так короткого платья!

Я ненавижу своё тело. Ненавижу дрожь, которая поднимается из таза вверх. Ненавижу себя за то, что чувствую.

Это не желание, это просто выброс. Нейромедиаторы, активированные травматической памятью.

— Договорились, — кивает какой-то мужчина напротив. — Кстати, до меня дошли слухи.

— Какие? — Мансур приподнимает бровь.

— О твоём отце. Я хотел сказать…

— Неважно. Его мы не обсуждаем.

Повисает напряжённая, густая атмосфера. Воздух будто становится плотнее, тяжелее, словно наполненный невидимым дымом.

Я сижу тихо, стараясь не двигаться, будто любое слово, любой вздох может стать фальшивой нотой в этом напряжённом, странном концерте взглядов и недомолвок.

Мансур по-прежнему расслаблен, по крайней мере — внешне. А у меня внутри всё напряжено до предела.

Из-за этого грызущего любопытства, будто изнутри когтями царапает. Что там? Что с его отцом?

— Как скажешь, — кивает Егор, и уголок его рта чуть поднимается. — Твоё право. Сигару?

Мансур чуть склоняет голову. Мужчина делает жест рукой, и словно по мановению волшебной палочки рядом появляется ещё один сотрудник — сдержанный, в чёрной жилетке и белой перчатке.

Он несёт перед собой массивную лакированную коробку, словно это не сигары, а какая-то священная реликвия.

Коробка раскрывается с негромким щелчком. От сигар тянет дорогим деревом, специями, чем-то терпким, почти горьким.

Мансур берёт сигару, и фумелье тут же подаёт ему обрезчик. Щелчок. Маленький обряд, почти интимный.

А потом фумелье поворачивается ко мне. Ожидающе смотрит. Я должна выбрать?

Неужели феминизм добрался и до мужских клубов? Мне тоже предлагают выбрать?

— Она не курит, — отсекает Мансур ровно. — Можете уносить.

Фумелье кланяется и отступает.

— Всё ещё контролируешь всех вокруг? — подтрунивает Егор, и взгляд у него при этом хищный.

— Нет, — Мансур даже не оборачивается к нему. — Мила у меня медик. Радуйся, что она пока не рассказала тебе, насколько ты гробишь своё здоровье.

За столом звучит смех. Расслабленный. Лёгкий. Как будто я — не в логове Мансура, а на каком-то дружеском барбекю.

— Ох. Медик — это страшно, — смеётся Егор, откидываясь на спинку кресла. — У меня жена сейчас увлеклась этой темой. Страшно. Очень страшно.

Смех за столом усиливается. Кто-то шутливо фыркает, кто-то хлопает его по плечу.

Глаза светятся весельем, лица расслаблены. Никто не напряжён. Никто не боится.

— Где она, кстати? — уточняет другой мужчина, поправляя манжету. — Сегодня без неё пришёл?

— У нас дочь раскапризничалась, она осталась с ней. В следующий раз точно будет. Обыграет вас всех в покер.

И снова смех. И снова фразы, как из какой-то другой жизни. Где люди женятся, воспитывают детей, обсуждают покер и капризы.

А не исчезают без следа, не расплачиваются за долги и не сидят рядом с хищником в костюме.

Я смотрю на них, и внутри всё клокочет.

Постепенно мужчины покидают стол. Отходят куда-то, а мы с Мансуром остаёмся наедине.

— Хватит так трогать, — прошу я. — Пожалуйста.

Мансур разворачивает ко мне лицо. Лёгкая ухмылка. Сигара между пальцами.

— Предпочитаешь иначе? — тянет с ухмылкой. — Учту.

— Нет! — резко шепчу. — Что здесь вообще происходит? Почему это называется «чёрный зал»?

— Мили, тебе стоит проверить зрение. Не заметила, что всё вокруг в чёрном цвете?

— Я заметила. Но я думала, это… Другое. Что-то вроде элитного зала. Частного. Администратор так странно смотрел…

— Это чёрный зал. И по обстановке, и по тому, что здесь обсуждается. Самые важные дела. Самые тёмные. Самые чёрные, как понимаешь.

Он чуть склоняется ко мне ближе. Его взгляд цепляется за мой, медленно, с нажимом. И в этих тёмных зрачках я вижу предупреждение.

— Я не понимаю, — голос дрожит, но я не могу иначе. — Зачем тогда ты привёл меня сюда? Я же… Я же предала тебя. И ты доверяешь мне услышать важную информацию?

Он не отвечает сразу. А я сижу, как на иголках. Словно прямо под кожей проложили ток, и кто-то, не глядя, крутит напряжение.

Мансуром затягивается сигарой. Небрежно откинутся на спинку, рука на бедре — на моём бедре — крепко, цепко, будто ввинчивается пальцами под кожу.

Дым поднимается в воздух медленно, змеёй. Свет скользит по его лицу.

— Ты запомнила тех, кто сидел со мной? — спрашивает Мансур. — Хорошо запомнила?

— Да.

— Если ты хоть слово расскажешь из услышанного — они спросят с меня. За утечку. Поняла?

— Конечно. Но…

— Но, кроме того, мы друзья. И первым делом они доставят тебя ко мне. Чтобы я с тобой разбирался. Чтобы я сам решал, как наказать. Потому что так заведено. Только что добавилось три человека, которые будут тебя искать, если ты сбежишь, Мили.

Всё тело покрывает липкий, тягучий ужас. У меня внутри что-то схлопывается. Сердце делает кульбит, как на американских горках, а потом резко — вниз.

Я дёргаюсь, инстинктивно, как от ожога — но тут же ладонь Мансура сильнее сжимает моё бедро.

С силой. Жёстко. Пальцы вдавливаются в плоть, как будто хотят оставить следы.

Жар ударяет в живот. И это не нормально, это не должно быть — но от этой хватки меня бросает в дрожь.

— Не дёргайся, — предупреждает он.

— Я не... — я сглатываю, прокручивая в голове хоть какую-то отговорку. — Тут просто… Очень душно. И всё прокурено. Тут духота, да. А у меня давление низкое. Если я не выйду на воздух, я в обморок упаду. У меня такое бывает. Реально. У меня даже справка где-то была. Мне, правда, нужно выйти. Иначе — хлоп, и я уже валяюсь. Ты же не хочешь, чтобы я тут на ковёр навернулась, да?

Мансур смотрит на меня, не мигая. А я смотрю на него — как кролик на удава.

Мои слова вызывают у него лишь ленивое хмыканье. А у меня в животе всё скручивается от тревоги.

— Ты обязан меня отпустить на воздух, — повторяю чуть громче.

— Обязан? — цедит он.

— Да! Ты же не хочешь, чтобы твои друзья наблюдали мой припадок? И… И мне кажется, они не до конца в курсе, что между нами происходит. Ты же не хочешь, чтобы они подумали, что ты меня пытаешь. Зачем тебе это? Зачем тебе портить впечатление? И потом — что плохого в том, чтобы выйти на свежий воздух? Всего на минутку. Я ведь не сбегу…

Вру. Сбегу. Обязательно сбегу, если увижу хоть тень шанса.

Но Мансуру, кажется, плевать на всё сказанное. Он слушает будто фоновую музыку.

С таким выражением, будто я сейчас читаю стишок на утреннике, а он милостиво позволяет.

Ни капли реакции. Только на губах появляется эта его характерная холодная усмешка.

— Ну? — выдыхаю с замиранием.

И тут его пальцы — мерзавец! — сильнее сжимают моё бедро. Проклятый край трусиков задевает костяшками, будто невзначай, а у меня внутри всё сжимается в тугой, неприличный узел.

Мои щёки пылают, дыхание срывается.

Мансур смотрит на меня снисходительно. Как на девочку, которая попыталась устроить хитрую манипуляцию, но провалилась с треском.

— Хорошо, — вдруг кивает он.

— Что? — взвизгиваю от неожиданности. — То есть… Хорошо. Спасибо. Я рада, что ты понимаешь, как мне плохо, и…

Мансур смотрит на меня с предупреждением. Я осекаюсь.

Его взгляд так и говорит, чтобы я не нарывалась. И я благосклонно замолкаю.

Предупреждение принято. Рот на замок. Никаких лишних звуков.

Мы поднимаемся из-за стола. Только Мансур ведёт меня не туда, откуда мы пришли. А в другую сторону.

За неприметной, серой дверью оказывается терраса. Небольшая. Уютная.

Я делаю глубокий вдох прохладного воздуха, полного ночной влаги и запаха хвои.

Я едва не шатаюсь от головокружения. Мне резко становится легче, сознание очищается.

Но я не дура. Мы здесь вдвоём. Дверь за мной закрывается с глухим щелчком.

Я чувствую его внимание, будто это не взгляд, а вес. Давление. Магнит. И каждый нерв под кожей дрожит, как под напряжением.

Я делаю шаг к перилам. Осторожно, как будто на краю крыши. Хватаюсь за холодный металл, пытаясь удержаться.

Я только-только успеваю втянуть воздух, только собираюсь уговорить своё бешеное сердце сбавить темп — как всё рушится.

На плечо опускается крупная ладонь Мансура. И меня резко разворачивают.

— Ах! — вырывается, прежде чем я успеваю зажать рот.

Мир кружится. Фонари сливаются в туман, ночное небо прыгает за его спиной.

Я упираюсь спиной в перила. Холод пронзает лопатки, но этого не чувствуется.

Мансур нависает. Не касаясь — и всё же касаясь. Его руки по бокам от моих. Пальцы — на металле.

Он задевает меня. Неумышленно — или специально. Плечом. Коленом. Взглядом.

И я будто вспыхиваю. От него идёт жар, а я в нём горю. В груди что-то сжимается. Живот предательски дрожит.

— Что ты делаешь? — нервно сглатываю.

— То, что хочу, — отсекает Мансур.

Он смотрит на меня. Долго. Пристально. Будто раздевает. Будто проникает под кожу, достаёт всё спрятанное, интимное, болезненное.

Его взгляд — как пламя. Не просто жадный. Голодный. В нём — огонь, которого не утолить.

Я замираю. Желудок скручивает спазмом. Дрожь скользит по коже.

Мансур усмехается. Ловит каждую мою реакцию. Смакует их. Наслаждается мной, как будто я уже принадлежу ему.

Мужчина медленно наклоняется. Словно тянет мгновение. Как будто знает, что ожидание сильнее самого действия.

Я не дышу. Не двигаюсь. Не отстраняюсь. Я не могу. Всё тело — натянутая струна. Одно касание — и она порвётся.

Мансур приближается. С каждым сантиметром моё тело будто сжимается. Жар поднимается от живота к горлу.

А когда всхлип страха готов сорваться с губ — Мансур резко целует меня.

Он сминает мои губы, будто хочет их сломать. Пальцы Мансура зарываются в мои волосы, тянут. Он не даёт мне шанса увернуться.

Я впечатываюсь в его тело, чувствую каждую твёрдую мышцу. Он горячий. Цельный. Давящий. Его сила обжигает.

Он целует меня, как будто хочет сжечь. Сжимает затылок, наклоняет голову под удобным углом, чтобы вцепиться глубже.

Его губы двигаются по моим резко, агрессивно, как будто в этом поцелуе он говорит всё, что не говорит словами. Что будет владеть. Что я не уйду.

Что он — моё наказание.

Он прижимает меня ближе, его грудь — как каменная стена.

Его губы жадные, агрессивные, вжимают мои до боли — и от этого больно не мне, а всему телу.

Оно будто охвачено вибрацией, раскалённым током, что пробегает из груди к животу, оттуда ниже — резко, волнами, рваными импульсами.

Я чувствую, как дрожь пробегает по спине, сжимает горло, и вместе с этим откуда-то снизу поднимается жар, плотный и густой, как пар над кипящей водой.

Я не могу дышать. Не хочу — и не могу. Словно сама жизнь замерла между его губами.

Мансур давит на меня своим телом — медленно, с намерением. Я ощущаю его вес, его жар, его силу.

Его грудь прижимается к моей, он будто выжигает на коже след. Я стону, не удержав короткий вдох удовольствия.

Пальцы Мансура зарываются в мои волосы. Он тянет их резко, запрокидывая мне голову.

Я чувствую, как он смотрит на меня в эту долю секунды, а потом целует снова — ещё грубее, глубже, почти зло. Этот поцелуй будто клеймо.

Горячее, насильственное, распаляющее.

Меня бросает в жар, скулы ломит от натянутой челюсти. Но я не отталкиваю.

Я ненавижу это. Себя. Его. За то, что мне нравится.

Проклятье, как мне это нравится.

Каждый его поцелуй — будто сокрушительный удар по броне, по моим границам. Моё дыхание сбивается, становится рваным.

Мои пальцы вцепляются в его рубашку, ногти скользят по ткани.

Я чувствую его запах, жар его кожи, его дыхание, которое врывается в меня с каждым поцелуем.

В ушах шумит кровь. Всё натянуто внутри — от сердца до кончиков пальцев.

Ладонь Мансура скользит вниз. Его пальцы сжимаются на моей ягодице, резко и без стеснения.

Меня пронзает — будто ток ударил, будто меня взяли и резко вдавили в реальность.

Я хриплю ему в губы — непроизвольно, сорвано, почти стон. А он будто только этого и ждал. Сжимает сильнее.

Так, что я чувствую каждую косточку под кожей, чувствую, как тянет внизу живота. Там всё становится тяжёлым, влажным, предательски живым.

Пальцы мужчины задирают край платья. Медленно. Уверенно. Как будто он играет с моим телом, с моим сознанием, с тем, насколько близко я к краю.

Я чувствую его ладонь на голой коже. Мурашки разбегаются от позвоночника до коленей, грудь вздымается.

В поцелуях мужчины нет нежности — одна потребность. Он кусает мою губу, и я отвечаю. Я не знаю, что я делаю. Целую его так, будто хочу убить.

Я хватаюсь за его предплечья, чтобы не упасть. Внутри всё натянуто. Внизу — тяжело, горячо, тянет до боли.

— Сука, ненавижу тебя.

Рычит Мансур, прикусывая мою нижнюю губу. Больно. И сладко. Слишком. Я не знаю, как так можно.

Как можно рычать от ярости, ломать губы, и при этом — заставлять сердце взрываться, живот крутить, будто я вся соткана из электричества.

— Тогда… — хриплю я, жадно глотая воздух, будто после нырка. — Отпусти… Я просто… Я исчезну, Мансур.

— Исчезнешь, — хрипит. — Когда я позволю.

Он резко разворачивает меня, с силой вжимая в стену. Страх и жар перемешиваются, волной накрывают.

Я влетаю в холодную поверхность, ладони цепляются за стены. Губы Мансура скользят по шее, собирая дорожку из мурашек.

А после — снова терзают мои губы.

Возбуждение вспыхивает с новой силой. Будто под кожу впрыскивают что-то огненное. Становится нестерпимо жарко.

Бешеный пульс вибрирует по всему телу. В каждой клеточки отбивает, усиливая моё состояние.

Он монстр. Он чудовище. Я знаю это. Он меня разрушит. Сотрёт.

Но, чёрт возьми, как же он целуется…

Я теряюсь в себе. В ощущениях. Я уже не понимаю, кто я. Словно меня разрывает на части. Внутри всё сжалось, как пружина, и кажется, стоит ему надавить — я просто разлечусь на искры.

Мансур продолжает целовать. С каждым разом всё глубже, яростнее. Его пальцы скользят по моим бёдрам, чуть выше, к платью, под него.

Я растворяюсь. Плавлюсь. Губы сами раскрываются. Я отвечаю на его поцелуи, будто утопаю в них. Глотаю воздух сквозь стоны, сквозь дрожь.

Мансур отрывается от моих губ так резко, что у меня внутри будто что-то рвётся.

— Ты бы знала, как я хочу тебя ёбнуть, Тамила, — рычит он, нависая надо мной. — Блядь. Радуйся, что мы в приличном заведении, и я не трахну тебя прям тут. Хотя…

Какое хотя?! Не хочу знать, что за «хотя» у этого маньяка на уме.

Я в панике. С придурочной ноткой возбуждения, которую не просила. Проклятая биохимия.

К счастью, объяснить своё «хотя» Мансур не успевает. На балкон выглядывает один из его охранников.

— Мансур, — зовёт тот. — Ты хотел ещё к Орлу заехать. А по таймингу…

— Знаю, — зло бросает Мансур и выпрямляется. — Едем.

Он поворачивается ко мне, и в его взгляде ни грамма жалости. Только злость, сдержанная похоть и это хищное раздражение:

— Пиздец ты везучая, Мили.

О, спасибо. Золотые слова для гравировки на могильной табличке.

Я едва могу двигаться следом за Мансуром. Всё тело дрожит, колени подгибаются. Словно кожа покрыта мелкими искрами.

Мы выходим из ресторана. Всё размыто. Свет фонарей, шум дороги, резкий запах дорогого одеколона от одного из охранников.

Мы почти подходим к машине, когда раздаётся крик одного из охранников:

— Мансур, нападение!

И следом звучат выстрелы. Глухие хлопки, резкие, злые. Один, второй, третий.

Я не понимаю, куда деваться. Мир сужается до пульса в ушах. Всё в мгновение ока становится чёрно-белым — не вижу цвета, только слышу.

— Внутрь, — рявкает Мансур, толкая меня к машине. — Сейчас.

Я спотыкаюсь на ровном месте, врезаюсь плечом в дверцу, сердце колотится, как в бочке. Мозг, кажется, лопается от паники.

— Мансур, это… — задыхаюсь. — Что если…

— Бегом, блядь.

Мансур грубо распахивает дверь и буквально запихивает меня внутрь. Я падаю на сиденье, инерцией ударяюсь головой о подголовник.

Мужчина скользит следом. Садится рядом. Рывком захлопывает за нами дверь.

Щелчок.

Он достаёт пистолет. Откуда? Чёрт его знает. Может, у него он вшит в кожу.

Мои зрачки расширяются. Кожа липкая от страха. Пальцы дрожат, я хватаюсь за ручку двери, как будто она спасёт.

Хочется кричать, биться, умолять, но я сижу, прижатая к сиденью, и только чувствую, как поднимается тошнота.

Металлический привкус страха во рту. Горло дерёт.

Выстрел. Короткий. Точный. Глухой хлопок снаружи.

— Они стреляют! — срываюсь в хрип.

Я резко оборачиваюсь. Через затонированное стекло видно силуэт. Один из мужчин. Чёрная куртка. И рука. Оголённая. Красная. Будто обожжённая. Кожа неровная, словно после ожога или кислотной атаки.

Меня скручивает осознанием. Как в спазме. Всё внутри сжимается, слипается, желудок пытается вывернуться наружу.

Я зажмуриваюсь, прячу лицо в ладонях, чтобы не видеть. Хочется исчезнуть. Раствориться. Исчезнуть в собственном ужасе.

Выстрелы всё ближе.

Пули царапают металл. Один хлопок — совсем рядом. Машина вздрагивает. Или это я дрожу?

— Сиди здесь, — приказывает Мансур. — Разберусь с теми, кто за мной пришёл.

— Эм… — голос предательски срывается, я чувствую, что мне конец. — Мансур?

— Да?

— Это за мной.

Мансур

— Это за мной, — повторяет она тише.

Минута. Секунда. Щелчок внутри. Треск. Будто кто-то гвоздём по моему виску провёл.

Сука, блядь.

В какое ещё дерьмо ты вляпалась, Мили?

Я отвожу взгляд от её лица, выглядываю наружу. Машины. Щёлкает рация. Парни наготове. Кто-то уже выходит. Стволы.

Сука.

Я привык, что за мной приходят. Привык, что кто-то хочет мой череп раскроить. Я жил с этим.

Я готов, если вдруг всё пойдёт по пизде. Всегда готов.

Но девчонка? Это что ещё за хуйня?

— В дом её отвезти, — рявкаю охраннику. — Немедленно.

— Но… — пытается возразить.

— Вперёд.

Захлопываю дверь с хлопком, оставляя девчонку в салоне. Сам пригибаюсь под свистом пуль.

Потом с ней разберусь. Вытрясу из неё все ответы. До последней слезы. До последней грёбаной крупицы правды.

Потом.

Сейчас — бой.

Бросаюсь к другой машине, скольжу вдоль капота, прячась за корпус.

Тело горит. Адреналин хлещет, как кипяток по венам. Слышу, как щёлкает предохранитель, как сзади хлопает дверь — мои.

Пули свищут. С хрустом вжимаюсь в металл, будто могу срастись с этой тачкой, стать тенью.

Зрение обостряется, как у зверя — вижу каждое движение. Вижу чёртову вспышку выстрела на крыше соседнего здания. Понял, где один.

Сжимаю ствол крепче.

Пальцы сжимаются до боли. Пистолет — продолжение ярости.

Резко вскакиваю, стреляя. Грохот. Отдача в плечо. Ещё выстрел. И ещё. Короткие, хлёсткие, как плети.

Движение — пригнуться. Пули скользят по железу, скрежещут, как когти по кости.

Присаживаюсь. Дышу резко. Часто. Рот пересох, как после пустыни, но внутри — не пыль, а пламя.

Хочу крови.

Сука, не добьют. Не в этот раз.

А если действительно пришли за Тамилой — не отдам. Сам её разорву, сам использую, сам сломаю, но не отдам. Моя.

Поняли, мрази?

Моя.

Всё внутри скребёт от этого слова. Ядовито. Сладко. Больное, как зараза в крови. Но настоящее. Не прощаю. Не отдаю.

Медленно выглядываю. Вижу движение. Стреляю. Один падает.

Кровь гудит в ушах.

— Двигаемся! — рявкаю.

Голос режет воздух. Мои уже на позициях. Работают отточено, как учил их. Молча. Без суеты. Каждый знает, что делать.

Мы готовились к такому не раз.

Пули свистят, как ебаные осы. Врезаются в металл, стёкла, асфальт.

Перекат. Падаю на плечо, скольжу к другой тачке. В момент движения стреляю. Выстрел. Один пёс падает. Второй дёргается от попадания.

Тело жарит. Кровь будто кипит. Руки крепче сжимают ствол. Пальцы чувствуют каждую отдачу, как будто это пульс жизни.

Слева визг резины. Один из моих уходит вбок, прикрывает фланг. Справа — короткая очередь.

— На втором этаже движение! — орёт кто-то из своих.

Сука. Вверх. Угол здания. Там, у окна, снайпер. Не даю ему шанса. Поднимаю ствол, целюсь, выстрел.

Хищное рычание рвётся наружу. Меня ломает от кайфа. От своей меткости. От того, как легко это всё.

Как просто выкашивать этих шакалов.

Металл, крики, крошка стекла, визг шин. Всё смешивается в адскую симфонию, и я в ней дирижёр.

Каждая пуля — моя нота. Каждый упавший — аплодисменты.

— Очистить зону! — бросаю. — Быстро!

Я бегу вперёд. Не оглядываясь. Вижу, как один из ублюдков пытается доползти к стволу. Блядь, не сегодня.

Хруст. Запах гари. Перед глазами краснеет. Будущая кровь, прошлая кровь — всё сливается. Меня несёт. Хочу больше.

Хочу видеть, как их рвёт. Хочу слышать хрип перед смертью. Хочу, чтобы каждый, кто пришёл за мной, пожалел.

Это почти оргазм — после точного выстрела, когда всё складывается в идеальную картинку: прицел, импульс, бах — и пуля входит.

— Есть! — орёт кто-то сзади, на выдохе. — Мы их загоняем!

Хищный оскал срывается с губ. Много времени не нужно, чтобы сломать такую оборону.

Ублюдки были готовы до зубов вооружены, но не ожидали такой жести. Они думали, что пришли резать. А вот хуй там.

У меня под кожей вибрирует эйфория. Это звук победы. Это мелькающая смерть перед глазами, но не моя. Вражеская.

Трёх ублюдков берут живыми. Связанные, поваленные на землю. Ожидающие своей казни.

Запах пороха в воздухе разжигает всё внутри. Отдаёт, увеличивает кипение крови.

— Их в допросную, — бросаю холодно. — Узнать всё. Я потом присоединюсь.

Сначала я разберусь с Тамилой. А после сравню её ответы с тем, что скажут эти шакалы.

Добираюсь до дома в рекордные сроки. Дорога стирается из памяти. Всё внутри херачит, как короткое замыкание, искрит на поворотах.

Кровь бурлит. Не просто кипит — рвёт капилляры, сжимает грудную клетку.

Адреналин хлещет в мозги, сладкой эйфорией скользит по гортани.

Направляюсь в комнату, где держат девчонки. Шаги гулкие, отдают в висках. Вены на руках пульсируют.

Я весь — оголённый кабель. Готов бахнуть кого угодно, если не скажет, что мне надо.

Залетаю в комнату, замечая Тамилу, сидящую на полу. Глаза распахнуты, как у птенца, которого вот-вот сожрёт орёл.

Девчонка подскакивает. Дышит часто, смотря на меня с испугом. Шумно сглатывает, обнимая себя за плечи.

От реакции девчонки становится жарче. Чужая слабость заводит, если она из-за тебя.

Когда ты управляешь её страхом.

— Говори, Мили, — цежу, чувствуя, как голос хрипнет от перенапряжения.

Я приближаюсь. Медленно. Пятно ярости и возбуждения разливается под рёбрами.

Тамила пятится назад, словно мышь, загнанная в угол. Хрупкая, побелевшая, с дрожащими пальцами, будто не понимает, кто перед ней стоит.

Внутри всё пылает. Кровь в висках бьёт, как метроном перед выстрелом.

Гул в ушах от недосказанности, от лет злости, что копились, как яд в сосудах.

Тамила. Чёртова, сладкая, врущая до последнего сучка. Моё прошлое. Моя ошибка.

— Я… Я не… — шепчет, давится воздухом.

— Не будет ответов — будут последствия.

И сам же не даю ей ответить. Потому что мне не нужен её голос. Мне нужна её паника.

Блядь, как же херачит внутри.

Впечатываю девчонку в стену. Наваливаюсь, ощущая жаркое, дрожащее тело под моими мышцами.

Впечатываю рот в её губы. Я хватаю её за затылок, тяну сильнее. Глотаю её дыхание.

Сука.

Последний контроль срывает. Больше эта девчонка не выскользнет из моих рук.

Мансур наваливается всем телом, будто ломает меня этой массой силы и ярости.

Спина врезается в бетонную стену, я вздрагиваю. Воздуха не хватает. Слишком близко. Слишком жарко.

Моё сердце стучит так, будто его кто-то выпустил из клетки и теперь оно бьётся о рёбра изнутри, выпрашивая спасения.

Глаза Мансура горят. Они смотрят на меня так, как смотрят перед убийством.

Я всё ещё трясусь от стрельбы. Запах пороха где-то в волосах. Запах опасности.

Но ещё больше опасности несёт в себе Мансур. Который наваливается на меня с жёстким поцелуем.

Я хватаюсь за его рубашку, пытаюсь оттолкнуть — и не могу. Не получается. Мои руки не слушаются.

Поцелуй резкий, злой. Мансур давит на меня, вжимает в стену, словно хочет стереть меня в порошок, смешать со штукатуркой, впитать в бетон.

Его пальцы сжимают мои запястья — не до боли, до ощущения, что я его. Что я — в ловушке.

Что выхода нет.

Я вся наэлектризована, разорвана между «беги» и «останься». Но он целует — и всё остальное перестаёт существовать.

Мансур жадный. Он требует. Он кусает губы. Он будто стирает всё, что я знала о себе.

Я не могу пошевелиться. Мансур целует меня, и это уже не просто столкновение губ, не агрессия, не угрозы.

Это поцелуй — хищный, властный, глубоко мужской. Он толкается языком. И это как ток, разрядом пронзающий до кончиков пальцев.

Я вздрагиваю, дёргаюсь, инстинктивно пытаюсь отстраниться. Но Мансур не даёт.

Его ладонь ложится на мою шею — горячая, широкая, уверенная. Плотно прижимает, не больно, но так, что деться некуда. И я замираю.

Под его рукой бешено стучит пульс. Шея — как открытая артерия, как обнажённое место, в которое можно вонзиться.

Я чувствую каждый его палец. Его ладонь словно заявляет:

Ты — моя.

Всё внутри пылает. Я боюсь его. Я ненавижу его. Я презираю себя за то, что не кричу, не бьюсь. За то, что дыхание прерывистое, грудь ходит ходуном, а где-то внизу живота расползается опасное тепло.

Мансур сжимает пальцы на моей шее сильнее. Подтягивает ближе. Целует жёстче.

Его губы двигаются грубо, требовательно. Язык проникает глубже, царапает изнутри, заставляет отвечать.

И я…

Отвечаю. Сначала робко, неосознанно. Потом — сильнее. Мой язык встречается с его. У меня закладывает уши. Колени предательски дрожат.

Ладони Мансура скользят вниз, цепляют талию, притягивают к себе. Моё тело предаёт меня. Оно тает, выгибается, подчиняется.

А я внутри будто кричу. Так не должно быть! Это неправильно!

Но губы жадно отвечают. Сердце вырывается из груди.

Внутри всё пылает, кожа будто горит, язык Мансура двигается жёстко, почти жадно, и я не знаю, куда деваться от собственной реакции.

Я задыхаюсь. Каждый новый поцелуй — это будто удар молнии в грудную клетку.

Мои пальцы цепенеют на его пиджаке, а дыхание — вырывается короткими, испуганными вздохами.

— Мм…

С губ срывается всхлип, я дёргаюсь, но его ладонь ложится мне на шею, обжигающе горячая, широкая, давящая, как железный ошейник.

Пальцы на коже — уверенные, крепкие. Он будто вылепливает меня своей рукой, как пластилин.

Я цепенею. Угол губ Мансура подрагивает — я чувствую, что он усмехается в поцелуе.

— Ненавижу тебя…

Шепчу почти беззвучно, и тут же стирается это слово, потому что мужчина снова врывается в меня губами, как враг в осаждённый город.

Мансур прикусывает мою нижнюю губу. Я вздрагиваю, тихо охая, а он рычит в ответ, будто наслаждаясь этой дрожью.

Его пальцы сдвигаются ниже — тыльной стороной ладони касаются ключицы.

От его прикосновений всё тело вспыхивает: в груди больно, в животе жарко, в горле тесно.

— Не трепыхайся, Тамила, — шепчет хрипло, не отрываясь от моих губ.

Всё тело будто проваливается в горячее марево. Губы горят, будто их прижгли изнутри, и чем сильнее я стараюсь отдышаться, тем больше теряю опору.

Мансур отрывается, и я едва могу вдохнуть. Медленно запрокидываю голову и упираюсь затылком в стену.

Бетон холодный, но даже она не может остудить то, что творится внутри. Всё плывёт, всё переливается, как в раскалённой печке.

Пальцы Мансура всё ещё на моей шее. Они едва обхватывают. Но этого достаточно, чтобы я чувствовала себя дичью.

— Не услышал ответа, — хрипло произносит Мансур.

— Ты… — я пытаюсь заговорить, но горло пересохло. — Ты не дал ответить. Ты… Ты не задал ни одного вопроса.

— Что за херня это была?

— Это… Ты меня поцеловал.

Я снова дышу часто. Судорожно. Беспомощно. Рёбра будто сдавлены изнутри, пульс в ушах гремит.

Я машинально облизываю губы. Горько-сладкий привкус, будто расплавленный сахар вперемешку с порохом.

А потом я вижу, как взгляд мужчины меняется. Он становится злее. В его глазах — не просто раздражение.

Это какая-то тёмная, густая ярость.

И я не знаю, что будет. Мансур может сделать всё что угодно. И никто его не остановит.

Я — просто кукла в его руках. Игрушка, которую он может или сломать, или забрать себе. Зависит от настроения.

От того, в какую игру он решит сегодня сыграть.

— Умничать вздумала? — рычит он. — Зря. Что было возле клуба, Мили?

Губы дрожат. Я не знаю, что сказать. В голове шум, как от включённой плиты. Тревога. Паника. Слова путаются, я почти молюсь мысленно.

— Там была стрельба, — выдыхаю я, явно желая умереть.

Он прищуривается. Пальцы по-прежнему держат мою шею. А я — дрожу. Как осиновый лист на ветру.

Играть с Мансуром — нельзя. Это всё. Конец. Но и сказать ему всё — невозможно. Потому что я влипла. Сильно.

Влезла в чужую игру, пытаясь выжить. Пытаясь спастись от одного монстра, я нарвалась на других.

Возле клуба были люди, с которыми нельзя шутить. Люди, перед которыми даже Мансур, возможно, не захочет светиться.

Я не знаю, что хуже: попасться Мансуру — или тем, с кем я уже успела связаться.

— Не будешь отвечать? — его голос скользит по коже, как лезвие. — Не расскажешь, почему за тобой пришли? Ладно.

Сглатываю. От этого тона у меня всё внутри сводит. Он не орёт. Даже не повышает голос.

А мне страшнее, чем если бы он закричал. Потому что в этом спокойствии — угроза.

Мансур резко притягивает меня к себе. Рывком. Его рука ложится на мою поясницу, сильная, горячая, сдавливающая. Я вздрагиваю.

Он закручивает меня, и всё вокруг словно уходит из-под ног. Потолок. Стены.

В голове вспышки. Головокружение. Покалывания по коже. В ушах — шум, как перед обмороком.

Мир рвётся. Я лечу вниз. Не понимаю, что происходит, пока не чувствую, как подо мной что-то мягко прогибается.

Это кровать. Матрас поддаётся под весом тела. Меня бросили на кровать. И прежде чем успеваю опомниться, Мансур оказывается сверху.

Мужчина наваливается на меня всем телом. Воздух выдавливает из лёгких.

— Тогда будем допрашивать по-другому, — произносит Мансур. — Начнём с раздевания.

Мансур нависает надо мной, упираясь одной ладонью рядом с моим лицом.

И от этого расстояния, от его дыхания, от этого звука трения кожи о ткань, у меня начинается дрожь в груди.

Дыхание сбивается, горло сдавливает, и всё тело будто замирает между вдохом и выдохом.

Вторая его рука касается моего плеча. Холодная.

Контраст с раскалённой кожей. Мурашки вспыхивают по всей длине руки, будто искры, будто по нервам прошлись лезвием.

— Почему за тобой пришли? — спрашивает он. — Ну?

Я мотаю головой. Пламя вспыхивает перед глазами, огоньки скачут в поле зрения. В горле — спазм, словно проглотила жгут.

Мансур тянется к моему плечу и резко сдёргивает лямку платья. Я вдыхаю со звуком. Почти всхлип.

Мансур смотрит на меня выжидающе. Рассчитывает, что я сейчас во всём признаюсь.

Нет. Нельзя.

Если он узнает… Если хоть одно звено вырвется наружу — он протащит за него всю цепь.

Узнает, кто мне помогал. Зачем я скрывалась. Где была я, когда он меня искал.

И тогда мне конец.

Мансур усмехается. Он вновь тянется к моему плечу, сдёргивает другую бретельку платья.

Кожа обнажается, мурашки вспархивают по ней, как крошечные испуганные пташки.

Ладонь скользит по моей руке — от плеча до локтя. Медленно. Ледяным огнём. Я вздрагиваю.

— Почему за тобой пришли? — повторяет он чётко. — Не ответишь?

— Нет, — выдавливаю сипло.

Ладонь мужчины скользит под подол. Сминает ткань, сжимая моё бедро.

Сильно. Горячо. Давяще. Словно в кожу впивается не пальцы, а клеймо: МОЯ.

Жар молнией проносится по телу, от живота до груди, к вискам. Паника вспыхивает, как искра, и тут же гаснет в этой хватке.

Мансур сжимает сильнее. Подтягивает под себя. Моё тело дрожит. Всё внутри сжимается, будто противостоит, но подчиняется.

Каждое касание — словно кто-то включает поочерёдно лампочки в разных клеточках тела. И они все горят. Горят ярко. Ярче, чем можно вынести.

— Я, блядь, ненавижу повторять, — цедит Мансур.

— А я ненавижу отвечать на то, на что не хочу, — выдыхаю в ответ и только успеваю заметить, как у него вспыхивают глаза.

Хищно. Резко. Будто в них взрывается спичка. В горле першит от собственного дыхания. Тело будто замирает в предчувствии.

— Сучка, — рычит он, и одним хлёстким движением сдёргивает с меня трусики.

Я не успеваю ни отшатнуться, ни вдохнуть. Только чувствую, как прохладный воздух касается обнажённой кожи, и меня тут же обдаёт жаром.

Словно в груди взорвалось солнце. Я вся вспыхиваю, краснею до ушей, будто меня голой вытащили на сцену, и на меня смотрят тысячи глаз.

Но это только он. Один. И он не отводит взгляда.

Внутри всё дрожит. Стыдно до скрежета зубов. А ещё жарко. Слишком жарко. И невозможно совладать с телом.

Я сжимаюсь, а Мансур тут же вжимается в меня сильнее. Его губы падают на мои — грубо, властно.

Он сжимает их своими, будто хочет отобрать дыхание, лишить выбора. Губы пульсируют, словно откликаются на каждое движение его рта.

Поцелуй прожигающий. Глубокий. Губы скользят, прикусывают, снова давят.

Его ладонь впивается в моё бедро, сжимает его так сильно, что я охаю ему в губы. Реакция вырывается сама.

Он ловит мой стон, как доказательство, и усиливает нажим. Давление его тела — как бетонная плита.

Каждое движение губ поджигает изнутри. Его касания тянут меня назад, в воронку, в трясину, из которой невозможно выбраться.

У меня всё плавится внутри. Бёдра дрожат, живот сжимается в пульсирующий комок, сердце бьётся так сильно, что, кажется, сотрясает всё тело изнутри.

Тело подаётся вперёд, грудь касается его рубашки, и я чувствую, как от этого прикосновения по позвоночнику катится волна жара.

Я ненавижу себя за это. Ненавижу за то, что откликаюсь, что позволяю. Что хочу.

— Нет? — Мансур отрывается.

— Не… Ах!

Мансур резко дёргает ткань вниз, платье с меня просто срывается. Я даже не понимаю, как он это делает, но в следующее мгновение оно уже на полу.

Покрытая мурашками, дышу прерывисто. Холодок скользит по коже, но я не двигаюсь. Замерла. Как будто ещё секунда, и он съест меня.

Мансур смотрит на меня. Жадно. Голодно. И я словно голая перед костром. Как будто его глаза языки пламени, а я — растопленный воск.

Я должна ненавидеть его. Я помню, что должна. Он держит меня здесь, контролирует, распоряжается моей жизнью. Но тело…

Тело не подчиняется логике. Оно предатель. Оно трепещет, вспыхивает, наливается жаром внизу живота. Помнит то, что нужно было забыть давно.

Я пытаюсь спрятаться от взгляда мужчины, прикрыться. Но Мансур перехватывает мои запястья, сжимает их над моей головой.

— Они пришли из-за тебя! — вырывается у меня слишком резко. — Они знают меня… Поэтому когда ты меня поймал… Они захотели вернуть меня.

— Кто — они? — голос Мансура хрипнет.

— Это… Я не могу сказать.

— Уверена?

Его пальцы касаются моего лона внезапно. Я вздрагиваю, не успевая ни вдохнуть, ни спрятаться от ощущения, которое прожигает меня изнутри.

Мансур надавливает сильнее. Ни один нерв внутри не успевает отдохнуть — я вся натянутая, горячая, как перегретый металл.

Воздух внутри лёгких становится вязким, движения — резкими. Я запрокидываю голову, приоткрываю рот.

Каждое его касание — это ток. Жар. Мансур знает, что делает. Знает, как надавить так, чтобы я не смогла солгать.

— Кто они? — шепчет он, и в этот голос хочется провалиться.

Я не могу выдохнуть. Его палец скользит по клитору. Касание мягкое, но несёт в себе взрыв.

Кожа немеет. Сердце рвётся наружу, тело будто теряет границы.

Мансур сдавливает пальцами мой клитор. Я издаю стон — хриплый, вырвавшийся помимо воли.

— Кто они? — повторяет он, лаская грубее.

Я прикусываю губу. Молчу. Но внутри уже нет ни тени спокойствия. Только пульс, жар и желание быть выжженной дотла.

Пальцы Мансура жёсткие, настойчивые, будто выжигают признание из самой сути меня. Ласкают, будто наказывают. Будто требуют плату.

Я задыхаюсь. Воздуха мало. Голова кружится. Всё плывёт — потолок, его тень надо мной, глаза, будто два осколка тьмы.

Губы Мансура прижимаются к моим — не поцелуй, а посягательство, захват. Он не оставляет мне воздуха, не оставляет мне мыслей.

Его язык пробирается внутрь, как пламя. Как будто хочет выжечь память. Все мои тайны. Всю ложь.

Он продолжает ласкать меня, не давая ни опоры, ни пощады. Всё внутри трепещет, сжимается, горит.

Я таю под ним, ненавидя себя за каждую клетку, что тянется навстречу. За каждый вдох, что становится стоном.

За то, как сильно мне хочется, чтобы он не останавливался.

Внутри — водоворот. Вина. Ярость. И ненависть, настоящая, острая. К нему. К себе. За то, что всё это ощущается так ярко.

Так невыносимо сладко. Так предательски хорошо.

— Сука, — выдыхает Мансур хрипло. — Ты бы так активно делилась инфой, как течёшь на мои пальцы.

Я зажмуриваюсь, выгибаюсь. Его рука продолжает двигаться, требовательно, без жалости.

Горячо. Слишком горячо.

Я не понимаю, как у Мансура получается так легко снимать с меня всё сопротивление, всю гордость, всю осторожность.

Как будто он знает все мои нервные окончания. Как будто выучил их, черт возьми, наизусть в прошлом.

Его пальцы скользят внутрь — резко, уверенно. Я вспыхиваю. Меня трясёт. И я не в силах остановить это дрожание.

— Ман… — вырывается, но губы тут же накрывает его рот.

Он целует. Жадно, глубоко, грубо. И я отвечаю — с тем же голодом, будто всё, что было во мне сковано, сорвалось.

Мансур наваливается на меня всем телом. Его вес сдавливает, вдавливает в матрас, выжигает изнутри.

Я всхлипываю, когда пальцы Мансура исчезают. В груди разрывается нехватка. Как будто вырвали из меня воздух.

Я выгибаюсь навстречу, но он не возвращается. Не касается. Просто смотрит. Глаза тёмные.

И от этого нехватка становится мучительнее. Я сжимаю простыню. Хочется — выть.

И вдруг что-то касается между ног. Тепло. Грубость. Давление. Сердце выпрыгивает из груди.

Твёрдый член мужчины скользит по моему лону. И от этого касания по всему телу расходится ток.

— Продолжим допрос, Тамила, — шепчет он.

Я понимаю, что пытать он будет долго и жарко.

Я не могу дышать, кажется, что кожа стала чувствительнее, чем когда-либо. Каждая клеточка будто вслушивается, сгорает от нетерпения.

— Хочешь в чём-то покаяться? — усмехается он, сжимая мои скулы одной ладонью.

Его пальцы врезаются в кожу, и я не могу отвернуться. Могу только смотреть в эти тёмные глаза.

— Ненавижу тебя, — шиплю я сквозь зубы.

Толчок. Я вскрикиваю. Его член входит в меня резко, властно, будто подтверждая: мне не позволено лгать даже в ненависти.

Он большой. Слишком. Толстый. Растягивает меня так сильно, так хорошо.

Я не знаю, где заканчивается боль и начинается наслаждение, потому что границы стёрты.

Движения Мансура ритмичные, тяжёлые, словно он хочет выбить из меня всю ложь.

Я не могу сдерживать стоны. Они вырываются, цепляются за воздух, прилипают к его шее, к стенам, к каждому удару бедра о бёдра.

Каждый его толчок сминает воздух в груди. Впивается в меня и отбрасывает обратно.

Я задыхаюсь. Стону. Громко. Хрипло. Без стыда. Грудь скачет, соски щекочет воздух, обжигает контраст между жаром тел и прохладой за пределами этого пекла.

Его руки держат меня жёстко. Одна — на бедре, другая — сжимает лицо. Пальцы давят в скулы.

Кожа натягивается под его хваткой, больно, но возбуждающе. Хищно. Жадно.

— Когда ненавидят — так не стонут, — усмехается Мансур.

— Стону от ненависти, — выдыхаю, и его взгляд вспыхивает, будто я только подлила масла в огонь.

Он толкается ещё быстрее. Ещё грубее. Каждый раз — глубже, чем, кажется, возможно.

Тело трясётся в ритме его движений. Мансур не даёт мне сбиться, сбежать, думать. Только принимать. Только чувствовать.

Я слипаюсь с простынями, звуки вокруг становятся липкими: смачные шлепки кожи, мои стоны, его хриплое дыхание, будто срывающееся с катушки.

Возбуждение — не волна, а буря. Оно обрушивается с грохотом внутри. Я не просто горю — я расплавляюсь. Становлюсь жидкой под ним.

Мансур весь — железо и огонь. Давит грудью, вжимается. Ему мало просто быть внутри. Он будто хочет растворить меня в себе.

— Кто. Это. Был? — рычит Мансур.

На каждое его слово приходится хлёсткий, яростный толчок. Словно наказание.

Его член вбивается в меня глубоко, резко, будто бьёт в самое нутро, выбивая правду с жаром и нестерпимым давлением.

Я захлёбываюсь воздухом, выгибаюсь, цепляюсь за его предплечья, будто только они и держат меня в этом мире.

Спина скользит по простыням, лопатки не находят опоры, всё плывёт, трещит от напряжения. В каждом толчке — требование.

Возбуждение сводит с ума. Пульсирует между ног, проносится по всему телу жаркой, невыносимой волной.

Я не могу дышать, не могу думать. Только чувствовать. Его. Себя. Нас. В этом пекле.

— Кто? — шипит Мансур, нависая, вдавливаясь в мои губы.

— Мой босс! — вырывается из меня всхлипом в момент особенно глубокого толчка, от которого я теряю остатки контроля.

Мансур рычит, и вдруг меняет угол. Его движения становятся другими: медленными, тягучими, но такими же пронизывающе жаркими.

Он входит плавно, но глубоко. Его член трётся о внутренние стенки так, что они пульсируют в ответ, заливая нас ещё большей влагой.

Я задыхаюсь. От плотности, от жара, от его взгляда. Мансур целует меня резко, властно, впиваясь в губы так, будто хочет стереть все чужие следы, доказать своё право.

Я стою прямо в его рот, таю, сгораю, растворяюсь. И он, чувствуя это, только сильнее сдавливает мои скулы, вжимая в себя.

Мансур продолжает в ней двигаться и целовать. Его толчки становятся чуть плавнее, но от этого только сильнее ощущается, как он наполняет меня до предела.

Его язык скользит по моим губам, тянет нижнюю, втягивает между зубами, и я чувствую, как всё внутри меня начинает дрожать от сладкой муки желания.

Я не могу больше сдерживаться. Руки сами тянутся к его шее, обвивают её судорожно, крепко, будто боюсь, что он уйдёт.

Громкий стон срывается с моих губ. Мне так хорошо. Боже, мне так хорошо.

Я забыла, что бывает вот так. Что можно терять голову от каждого толчка, от каждого поцелуя, от одного только его взгляда, вцепившегося в меня.

Так давно не было… Так стёрлось из памяти, что казалось — со мной такое уже не случится.

Последним и единственным был он. Мансур. Именно он разбередил моё тело, именно он вписался в мою память, словно шрам, и я никогда не смогу забыть это ощущение, этот жар, эту одержимость.

— Скрытная сучка, — стонет он хрипло, почти рычит мне в ухо. — Босс?

— Я… Я не скажу… — задыхаюсь.

Желание бурлит в крови, поднимается к вискам, удары сердца глушат всё вокруг.

Я будто на грани потери сознания от этой нестерпимой жажды. Кажется, что жар охватывает всё тело, я пылаю изнутри.

Мансур двигается всё быстрее. Его движения резкие, точные, выверенные. Бьёт в самое чувствительное, снова и снова.

Я почти кричу от переполняющего восторга, от страсти, от желания, которое становится невыносимым.

Я на грани. На грани, где всё сжимается, дрожит, и я вот-вот сорвусь в бездну. Ещё чуть-чуть.

— Скажешь, — хрипло обещает Мансур, впечатываясь губами в мои. — Если хочешь кончить.

Он накрывает губами мои, и я тонy в поцелуе. Не нежном — жадном, требовательном, полным претензий и власти.

Он сжимает мою грудь, срывает стон с моих губ, и я теряю контроль. Жар скапливается внизу живота, там, где его пальцы скользят вниз…

Я вскрикиваю, выгибаясь, когда он касается моего клитора. Ласкает везде. Каждая клеточка тела сжимается в ожидании касаний.

С каждым диким толчком я всё сильнее тянусь к нему, будто тело само знает чего хочет.

— Мансур, — выдыхаю я, запрокидывая голову, впиваясь пальцами в его плечи.

Он лишь толкается медленно, мучительно сладко, продолжая ласкать моё лоно — не так, чтобы отпустить, а так, чтобы держать в аду.

Он тянет. Нарочно. Будто играет со мной, с моим телом, с моим желанием, как с проводами под напряжением.

— Скажешь? — рычит, надавливая пальцами чуть сильнее. Прямо в точку.

Я всхлипываю.

— Да, — выдыхаю. — Да… Пожалуйста…

Он делает два резких, почти звериных толчка, и добавляет одно извивающееся движение пальцами.

И этого… Хватает.

Меня разрывает. Внутри всё сжимается, сокращается, как будто разряд молнии пронзает меня от копчика до губ.

Я стону, стону до хрипоты, не узнавая собственный голос, — и срываюсь. Весь мир исчезает.

Оргазм прокатывается под кожей, сжигая всё лишнее. Оставляет только безумную, тягучую эйфорию.

Каждая клетка дрожит, пульсирует, будто не знает, как вернуться к обычному дыханию.

Матрас прогибается под его весом, и я чувствую, как простыня натягивается, как кожа на бедре касается его.

И от этого касания снова внутри будто что-то подаётся — дрожит, откликается.

Господи, что я сделала? Что, чёрт возьми, я натворила?

Я переспала с ним. С этим человеком, которого боялась до одури. С тем, кто когда-то сломал мне жизнь.

Снова!

И если раньше я была просто глупой, влюблённой девчонкой, которая верила каждому слову, ловила каждый его взгляд…

То сейчас — нет. Сейчас я знала, кто он. Знала, на что способен. И всё равно легла под него.

Я не могу себя простить. Всё внутри клокочет от стыда, от злости, от какого-то тошнотворного осознания: он всё ещё имеет надо мной власть.

Я резко выдыхаю и соскальзываю с кровати. Ноги подкашиваются, мышцы отзываются слабостью и тупой, ноющей болью.

Бёдра ломит, между ног жжёт, как после пожара. Каждое движение — будто по тонкому льду, но я иду.

Хватаю край одеяла, стараюсь стянуть его, прикрыться, хоть как-то спрятать себя от его взгляда. Мне хочется исчезнуть.

Но одеяло не двигается. Я дёргаю сильнее — бесполезно. Рука Мансура уже на ткани, крепкая, уверенная, будто стальная.

Мужчина смотрит на меня так, будто моя обнажённая кожа — не просто тело, а вызов.

Взгляд скользит медленно, лениво, но в нём пульсирует голод, такой животный, что дыхание перехватывает. И это пугает.

Потому что он не выглядит удовлетворённым. Мансур выглядит так, будто только начал.

Я прикусываю губу, чувствуя, как щёки вспыхивают. Шумно сглатываю, стараясь хоть как-то выровнять дыхание, но бесполезно — грудь всё равно поднимается слишком резко, а кожа горит под его взглядом.

Боже, Мансур ведь только что был во мне, и всё равно смотрит так, будто готов снова.

Я обхватываю себя за плечи, пытаюсь хоть как-то прикрыться. Неловкость разливается горячими волнами.

Я ведь не девчонка — видела тело, училась, чертила анатомию на муляжах, проводила практику. Но сейчас…

«Ты должна быть холодной в любой ситуации. Уважение начинается с дистанции».

Да, фрау, спасибо. Только вот с Мансуром дистанции не существует. Её невозможно удержать.

Я нервно оглядываюсь, ищу хоть что-то, чем можно прикрыться. И тогда замечаю на полу рубашку.

Не помню, когда он её снял. Вообще ничего не помню.

Всё слилось в одну пульсирующую бурю — поцелуи, кожа, его запах, руки, давление, голос, от которого перехватывает дыхание.

Я наклоняюсь, хватаю рубашку. Пальцы дрожат. Ткань тёплая — будто хранит его тепло. Я натягиваю её на себя, и сердце срывается в бешеный ритм. Рубашка пахнет им.

— Думаешь, это поможет? — голос Мансура ленив, тягуч, как мёд, только ядовитый.

Он растягивается на кровати в полный рост, не утруждая себя тем, чтобы хоть чем-то прикрыться.

— Не тешь себя иллюзиями, Мили.

— Это компенсация, — отзываюсь с вызовом. — Моё платье пострадало из-за тебя.

— Твоё? Тебе здесь ничего не принадлежит. Всё, что здесь есть, — это я тебе даю. Привыкай к этому.

Я будто теряю опору на секунду. Всё внутри замирает, скручивается в тугой узел. Его слова проникают глубже, чем нужно, оставляя болезненное эхо.

Я же всего лишь игрушка. Вещь, которую он перетаскивает с места на место.

Горько. До тошноты. До боли в горле.

А чего ты, дура, ожидала? Что он после секса станет добрым? Нежным? Что обнимет, скажет, что всё хорошо?

Это Мансур. Ублюдок, который ломает людей в качестве хобби.

Я чувствую, как жжёт глаза, как внутри всё клокочет. Но я сжимаюсь ещё сильнее, держу оборону, хотя она уже трещит.

— Итак, — голос Мансура становится жёстче, с нажимом. — Я не слышу, чтобы ты рассказывала.

— Я… — язык заплетается.

— Ты обещала, Мили. Или если это попытка снова заскочить на мой член — мимо. В этот раз допрашивать я буду иначе.

Я сжимаюсь, будто слова Мансура обрушились на меня не просто звуками, а ударами.

Страх медленно поднимается от живота вверх, заполняет грудь, сдавливает горло.

Я кутаюсь в его рубашку, прячу руки в рукавах, будто они могут меня защитить.

Я отхожу к окну, как можно дальше. Становлюсь у подоконника, вжимаюсь в него бёдрами. Воздух снаружи кажется холоднее, но он не спасает.

Я не знаю как сказать. Не знаю, с чего начать. Но понимаю — выбора нет. Мансур получит своё.

Всегда получает.

— Мужчина… — выдыхаю я, сглатываю, чувствую, как внутри всё сжимается. — С ожогом на руке. Он был там. Я его узнала. И поэтому поняла, что это за мной.

— Имя, — Мансур подаётся вперёд.

— Я не знаю! Послушай, я не какая-то шпионка мирового класса, ладно? Не агент под прикрытием, не аналитик, у которого в голове база данных! Я просто… Я делаю, что говорят. Мне дают инструкции — я выполняю. Всё.

— И ты пыталась залезть в офис Варвара.

— Пыталась. Но меня поймали. Сразу. Я даже не шестёрка. Я хуже. Я просто пешка. Бессловесная, удобная. Я просто делаю то, что приказывают. То на границе посмотреть, то в кафе посидеть. Разное. Но ничего важного.

Взгляд Мансура прожигает насквозь. Он словно вонзает в меня ножи, стараясь добраться до правды.

Я отворачиваюсь. Не могу смотреть. Но краем глаза всё равно слежу за ним.

Мужчина тянется за пачкой сигарет, достаёт одну. Щёлкает зажигалкой. Огонёк вспыхивает на секунду, отбрасывая на его лицо тени.

Губы сжимаются вокруг фильтра, и он затягивается, так спокойно, как будто мы не обсуждаем жизнь и смерть.

Он красивый, чёрт возьми. Даже в этой жестокости, в этой холодной отстранённости — он красив.

Скулы, взгляд, пальцы — всё в нём будто нарисовано.

— Лёгкие тебя ненавидят, — выдыхаю я, пытаясь спрятать дрожь в голосе.

— В очередь пусть станут, — бросает он и снова затягивается, глядя на меня поверх дыма. — Дальше рассказывай.

— Что дальше? — вскидываю глаза. — Имя? Если я скажу, на кого работаю… Мансур, это же смертный приговор.

Я почти шепчу. В голове паника. Если Игорь узнает, что я проговорилась…

Он не просто меня уничтожит. Он сделает это так, чтобы я пожалела, что вообще родилась.

Потому что Игорь не остановится на мне. Он пойдёт дальше. К самым слабым. К тем, кого я защищаю. К тем, о ком он знает. К моему…

— Ты зря боишься своего босса, — чеканит Мансур. — Единственный, кого ты должна бояться — это я.

— Но я не могу… — губы дрожат, голос срывается. — Потом ты наиграешься и отпустишь меня… А он… Ты не понимаешь, как много на кону!

— А надо было, блядь, понимать, с кем ты начинаешь работать!

— Это из-за тебя было!

Выкрикиваю я, не выдерживая. Словно внутри что-то лопается, и я больше не могу молчать.

Сжимаю губы, как будто можно забрать слова обратно. Но поздно. Он уже слышал. Он уже подаётся вперёд. Глаза прищурены. И я знаю — началось.

Паника взрывается внутри. Холод и жар одновременно. Пальцы дрожат. Я делаю шаг назад, вжимаюсь в стену, будто она может меня спрятать.

— Подробнее, — его голос низкий, медленный. Преследующий. — Из-за меня?

— Ты искал меня, — кусаю губу до крови. — Хотел отомстить. Что я могла сделать? Я тогда… Я не знала, куда идти. Мне нужно было спрятаться. Очень. Понимаешь? Очень! У меня совсем не было денег. Ничего. Никаких связей, документов, даже одежды нормальной. И тогда один знакомый сказал, что есть подработка. Ничего особенного. Просто посмотреть что где. Не задавать вопросов.

— И ты согласилась.

— Да. Потому что мне нужны были деньги! И документы. Потому что без них я не человек. А мне нужно было спрятаться.

Я сжимаюсь, когда Мансур пронимается с кровати. Направляется в мою сторону.

Воздух будто сжимается, становится плотным, липким, как патока. Я чувствую его шаги даже кожей.

Мансур нависает надо мной, и весь мир будто становится меньше.

— Не нужно было прятаться, Мили, — выплёвывает он моё имя так, будто оно ему горчит. — Приняла бы свою участь с достоинством.

— Я и хотела! — вырывается из меня слишком громко. Слишком честно.

— Но? — его голос режет. — Что помешало тебе просто ответить за сделанное?

Я не отвечаю не вопрос Мансура. Просто не могу ответить. Хотя он и ломает своей близостью. И так много лишнего сказала.

Я не умею быть сильной рядом с ним. Он превращает меня в глупую девчонку, растерянную, дрожащую, выбитую из колеи одним взглядом.

А ведь я так долго продумывала, как от него спрятаться. Как сменить адрес, как не выдать себя, как быстро собрать вещи, если он объявится.

Я просчитывала варианты. Продумывала, как буду бежать, куда, кому звонить.

Но я ни разу не думала, каково — врать ему в лицо. Сдерживать дыхание. Подбирать слова. Играть, будто не боишься.

— Имя, — Мансур обхватывает мой подбородок. — На кого ты работаешь?

Я дёргаюсь, инстинктивно, всем телом, будто меня коснулись током. Попытка вывернуться, отпрянуть, уйти — но его хватка железная.

— Я не могу сказать, — выдыхаю я. — Ты же можешь… Я уверена, ты можешь допросить кого-то из тех, кто был во время нападения. Они расскажут. Тот, что с ожогом… Он может тебя вывести на главного.

— Но сама не расскажешь? — он склоняет голову чуть ближе, голос становится почти насмешливым. — Очень глупо с твоей стороны.

— Я знаю, что ты со мной сделаешь, Мансур. Что можешь. Я готовилась к этому. Я знала, что ты найдёшь. Что не простишь. Я думала, что смогу выдержать. Что приму наказание. Но…

Я зажмуриваюсь. Слёзы подступают к глазам, острые, жгучие, как лезвия. Горят внутри, в горле, в груди.

— Но… — выдыхаю. — Лучше ты. Пытай, насилуй, ломай. Потому что ты хочешь отомстить. Мне. И разбираться будешь со мной. А он… Мой босс… Он пойдёт к моим. К тем, кто ни при чём. К самым беззащитным.

Мансур не двигается. Только смотрит. Прожигает взглядом, как прожектором. Внутри всё уже не просто дрожит — оно рушится.

Я прикрываю глаза, потому что не могу больше. Не могу смотреть в эту бездну.

И ещё потому, что не могу признать — он пока даже не начал причинять мне боль. И это, чёрт возьми, даёт мне надежду.

Надежду, что, может, всё не будет так ужасно.

Глупая, наивная Мили. Твоя вера тебя уже губила.

— Ты не общаешься с родными, — Мансур придавливая всем телом, и воздух будто исчезает из комнаты. — Я проверял.

— Я не… — шепчу. — У меня… Другие родные сейчас.

— Мужик какой-то?

Голос мужчины меняется мгновенно. Хлёсткий, ломающийся от ярости, словно связки не выдерживают гнева, и каждое слово срывается с шипением, с угрозой.

Он будто плюёт этими словами мне в лицо, и я замираю. Мои глаза распахиваются. Я не могу скрыть испуг.

Мансур выглядит как тлеющий вулкан, который вот-вот взорвётся. Я чувствую, как всё тело уходит в дрожь, будто за мной уже тянется петля.

Мне хочется усмехнуться. Глупо, нервно. Какая ирония. Мансур, который сломал мою жизнь, ревнует.

Но вырывается только писк.

— Нет, — выдыхаю. — Не… Я ни с кем не в отношениях.

— Трахаешься? — рычит он, звереет.

— Нет! Ты… Тебе нужны признания, да? Ты всё ещё… Ты всё ещё последний мужчина, с которым я спала. Единственный.

Мансур усмехается в ответ на мои слова. Уголок его рта поднимается в хищной ухмылке.

Ни теплоты, ни нежно. Там только торжество. Холодное, хищное, впитывающее триумф, как вино.

Он наслаждается этой победой. Этой властью.

— Тогда не понимаю, почему ты молчишь, — произносит мужчина. — Заставляешь меня задавать слишком много вопросов.

— Потому что… — начинаю сбивчиво. — Ну, слушай… Разве у тебя нет близких? Ну, родных, за которых ты готов и в огонь, и в воду. И это не про постель. А просто связь. Ну там, я не знаю, семья…

— Нет. Никого нет.

Он отрезает это так холодно, что мне будто плеснули на спину ведро ледяной воды. Волна мурашек пробегает по коже, от шеи до пяток. Плечи рефлекторно поднимаются, как будто защищаюсь от удара.

В его голосе не было боли. Ни сожаления. Только сухой, пустой факт. Никого. Ноль.

Мир вдруг становится другим. Более серым. Более жёстким.

Я смотрю на Мансура и пытаюсь понять, как человек может жить вот так — без ниточек, без корней, без тех, кто тянет обратно, когда ты почти утонул.

— Ну… Был же отец…

Слова срываются с губ, прежде чем я успеваю подумать. И я сразу хочу забрать их обратно. Господи, какая я дура. Глупый, ужасный пример.

Отец, который предал. Отец, из-за которого всё началось.

— Я только что сдал своего отца бывшему другу, — произносит чётко, без жалости. — Обменял на тебя.

— Что? — я ахаю.

— Этот ублюдок заслужил. И наше родство — досадный факт. Но я это сделал. Хотя и не думал, что способен на подобное.

Я стою, как вкопанная. Дышу через рот. Мозг отказывается принимать эту информацию.

Если Мансур даже отца не пожалел, не дрогнул, не отвёл взгляда — то что ждёт меня?

Что он сделает со мной, когда устанет играть? Когда я перестану его развлекать?

— Поэтому думай хорошо, Мили, — шепчет он мне на ухо. — Что к тебе у меня ещё меньше привязанностей.

Я вздрагиваю, рефлекторно сжимаюсь от его близости, будто могу выскользнуть из этой ловушки

— Что ты хочешь знать? — выдыхаю я, голос срывается. — Кроме имени или… Я не могу сказать то, за что меня потом убьют!

— Не убьют, — отвечает он тут же. — Не позволю. Ты моя игрушка, Тамила. И только я могу ломать тебя.

Что-то тянется в животе, сжимается, сворачивается в болезненный клубок. Это обещание, как приговор, от которого не спастись.

Лёгкая дрожь переходит в настоящую, с подламывающимися коленями, с комом в горле, с желанием заорать.

— Так что ты будешь в порядке, — выдыхает он, и его пальцы скользят по моей шее. — Пока ведёшь себя как хорошая девочка. И твои близкие тоже. Нужно лишь играть по моим правилам.

Я не дышу. Не могу. Пальцы на шее — слишком лёгкие, но от них пульс начинает биться в ушах.

Кажется, я чувствую, как сама кожа запоминает его касание. Хранит, как метку.

— И если я ошибусь? — спрашиваю еле слышно.

— То проиграешь. Я предлагаю тебе сделку. Будешь послушной девочкой — и я защищу тебя. Всё просто, Мили. Ты молчишь когда надо. Отвечаешь, когда я спрашиваю. Не врёшь. Не бегаешь. Станешь моей хорошей, покладистой сучкой — и я не дам тебя в обиду. Никому. Ты будешь цела. И те, кто тебе дорог, тоже.

Я слушаю. Стою, как вкопанная, будто потеряла вес. Не по себе. Меня колотит изнутри.

Я не понимаю, почему он предлагает сделку. Зачем? Разве не проще раздавить меня, как он умеет?

Но это… Сделка? Звучит, как шанс. Грязный. Извращённый. Но шанс. Не оказаться между молотом и наковальней.

Выбрать меньшее зло. И хотя внутри всё скручивается в узел, я чувствую — это может быть выход.

— И сколько это продлится? — сглатываю я.

— Столько, сколько я захочу, — отрезает он. — Надоешь — отпущу.

— Удобно. А после меня убьют мои же работодатели?

— Считай, что моя часть сделки — бессрочная. Ты будешь под моей защитой до конца жизни.

Меня снова начинает трясти. Как будто внутри что-то рушится, крошится в пыль.

Какой ужасный выбор. Какой отвратительный контракт. Мерзкий, пугающий, обволакивающий, как яд.

Но если он сможет… Если он сможет вытянуть мою семью… Если сможет уберечь их от Игоря…

Я киваю. Это всё, что могу сделать. Ноги подкашиваются, дыхание рвётся. За защиту для моей семьи я готова на многое.

Только вот…

Кто теперь защитит меня от Мансура?

Мансур

Девчонка сидит передо мной, сбивчиво дышит, мямлит что-то про съёмные квартиры, липовые документы, какие-то маршруты беглеца.

И о том, как познакомилась с этим Игорем. Какой-то ублюдок, чьё имя особо не на слуху.

Но если он организовал сеть подобных шестёрок, как Тамила, то и не удивительно. Втихаря гадил всем и действовал из тени.

Мне нихуя не нравится то, что я слышу.

Вообще. Ни. Одного. Слова.

У меня в руках зудит. С каждым её словом — будто спичку под кожу вставляют. Щёлк. Щёлк. Щёлк.

А потом поджигают.

Ярость не закипает. Она пиздит по костям ломом. Плечи сводит. Зубы сводит. Хочется не дышать, чтоб не рвануло.

Сука, блядь, как же хочется разъебать всё. Всех. От того хмыря Игоря, который «дал ей шанс», до каждого мудака, что пропустил её через цепочку.

Но больше всего злости — на неё. На эту тонкую, дрожащую, глупую девчонку.

Хочется схватить. Резко, грубо. Обхватить её шею ладонью, сжать до скрипа, прижать к стене и услышать, как срывается остаток лжи. Чтобы выдохнула всё.

До капли. Чтобы задыхалась и плевалась, но говорила. Только тогда я, может быть, отпущу.

Идиотка. Влезла в такую хуйню, даже не поняв, насколько сильно закапывает себя.

Лучше бы, блядь, просто приняла свою участь. Не бегала от меня, а склонила голову. Получила, что заслужила. Без лишнего театра.

Но нет. Эта маленькая сука решила быть умнее всех. Решила выкрутиться. И теперь, блядь, ради неё в городе перестрелку устраивают.

Единственное, что спасает сейчас Тамилу — в её голосе нет фальши. Ни грамма. Верю, насколько могу.

Хотя до этого она уже звучала искренней. Я уже, сука, давал кредит доверия — когда одна «искренняя» прижалась и шептала, что будет рядом.

Преданность — это пыль. Это хуйня на ветру. Это просто слова.

Я шагаю по кабинету, оставив девчонку одну. Кругами. Медленно. Напряжённо.

Хочется выломать стул, вышвырнуть его в окно. Взять что-нибудь и разбить, просто чтобы отпустить хотя бы часть этой ярости.

Хлещет внутри всё. Как кипяток по венам. Горит грудь, горит шея, мысли скачут, будто дикие псы.

Наливаю себе холодную воду, залпом выпиваю. Поджигаю сигарету. Втягиваю дым жадно, глубоко, так, что лёгкие ноют.

Да, прокурю себя нахуй. Сдохну от этих сигарет быстрее, чем от пули. Но сейчас — только это и помогает.

Опускаюсь в кресло, прикрываю глаза. Вдох. Выдох. Пытаюсь вырубить лишний шум в башке, но мысли шуршат, как крысы в запертом подвале. Не угомонятся.

Тамила не соврала. Чую это нутром. Было в её голосе то, чего не сыграть. Она реально была пешкой. Шестёркой. Низом пищевой цепочки.

Но, блядь, кому как не мне знать, что пешки — это не просто пушечное мясо. Это ходячие флешки.

Им кажется, что они ничего не знают. Вроде как не в курсе происходящего. Просто приносят, передают, следят.

Но пока ты так живёшь месяцами — ты начинаешь цеплять. Собирать куски в голове. Пазл, который тебе вроде и не нужен — сам начинает собираться.

Многие думают, что пешки тупы. Что не способны анализировать. Но я видел, как именно из таких вырастали те, кто потом ставит других раком.

Потому что видели всё изнутри. Видели грязь, механизмы, нюансы. И запомнили. Даже если не хотели.

Тамила не тупая. Хотя, сука, иногда и старается выглядеть так. Но я знаю, что она умная.

Видел это. Как щебетала на пяти языках. Легко. Перескакивая, как будто это не напряжно.

Разбиралась в анатомии, в препаратах, в диагностике. Мельком, как бы между делом, — и уже в теме. А потом вдруг поворачивалась ко мне и про искусство трындела.

Тогда, в клинике, она была совсем девчонкой. Молоденькой. И при этом — опасно умной. Вежливой, правильной, но с огоньком

Впервые в жизни девка зацепила не сиськами. Не движением бёдер. Не тем, как извивается под тобой.

А мозгами.

Хотя грудь у неё тоже хороша. Но всё равно — мозги лучше. Потому что таких нет. Таких, как она — не делают. Не лепят.

Она выскочила как исключение из правила. Как сбой в системе. И именно поэтому, сука, не вышла из головы.

Откидываюсь в кресле, расслабляюсь. Делаю ещё одну затяжку. На пару секунд приходит тишина в голове.

Тамила умна. Слишком, блядь, умна. И вот такие — самые опасные. Не потому, что знают, а потому что умеют додумать.

А даже если она сама и не сложит — достаточно попасть в руки к тому, кто у власти. Например, ко мне.

Кто умеет работать с пустотами. Эти куски заданий, которые она считала «бесполезными», вдруг окажутся ключевыми.

Объяснят схемы. Прольют свет. Положат на стол имена. Фамилии. Маршруты. И всё — через одну девчонку.

Вот почему её хотят забрать. Не потому, что она важна как человек. А потому что она — дверь.

Напряжение — как бетон под кожей. Шевелишься — и трещит. И всё внутри выжигает злость

Блядь. Послать бы её нахуй. Просто взять, выволочь за волосы и швырнуть туда, где её ждут. Мне, блядь, должно быть всё равно.

Она же предательница. Нихера не заслужила.

Но нет, сука. Не отпускает. Зацепила.

Сильно. Глубоко. В самое мясо. Не просто так — когтями. Как пиявка. Как жгучая дрянь, что цепляется за кожу и проникает внутрь, чтобы остаться навсегда.

Это из-за предательства. Только из-за него. Из-за того, что тогда слилась, сбежала, оставила.

Поэтому её не отпускаю. Именно.

Она в кровь залезла. Яд. Ебучий. Не соскочишь. Не слезешь. Даже если рвёт изнутри — тянешься снова. Словно она доза. И чем больше отказываешься — тем сильнее ломает.

Вот и выжигаю. Работой. Бумагами. Каналами. Грузами. Переговорами. Людьми.

Решаю, подписываю, рублю, наказываю. Делаю вид, что мне до неё — ноль. Что её нет. Что она не живёт у меня под кожей.

Не лезу к ней днём. Специально. Сосредотачиваюсь на том, что сейчас горит по бизнесу.

И информацию по отцу тоже не трогаю. Знаю, что Варвар устроил ему персональный разъёб. Но мне не нужно вникать в детали. Не хочу.

Потому что этот старый гандон заслужил всё с лихвой. Манипулятор ебучий. Гнида, которая всю жизнь двигала фигуры ради себя.

Он сам поставил меня в прицел. Сам сука подставил. Потому что ему похуй было на всех. Не сын — разменная монета. Очередная пешка.

И теперь за мою голову ценник висит. Пока не озвучен — но уже есть. Отец мой подсуетился. Оставил канал, чтобы держать меня на мушке.

Единственное, почему я не мстил отцу раньше — потому что он, сука, отец. Факт. Биология. Но жалости — ни грамма. Не осталось.

Потому что он натворил такой хуйни, что если расписать — самому станет плохо. И всё — из-за уязвлённой гордости.

Но это уже не моя забота. Он Варвару дорогу перешёл, когда украл его девчонку.

Мне — когда эту девчонку мне подсунуть пытался. Но мне было похуй. У меня свой яд.

Я выжигаю всё работой и никотином. Одно за другим. Дела, звонки, встречи.

Разбирался с пленниками. Те, после допросов, говорят почти то же, что и Тамила.

Что она ничего не знала, просто есть приказ найти. Нигде не светилась, не лезла особо.

Ночью заезжаю на спарринги. Три. Один за другим. Сбрасываю злость, стараясь вернуть всё под контроль.

Но, сука, не помогло. Напряжение до сих пор в теле. Сидит. Цепляется за рёбра. Пульсирует в шее.

Я захожу домой под утро. Стягиваю пиджак на ходу, бросаю на пол. Ноги сами ведут вперёд.

К спальне Тамилы.

Сука.

Знаю, что хуевая затея. Знаю, что сейчас надо спать. Остыть. Дать голове проветриться.

Но я снова тянусь за новой дозой отравы.

Ненавижу её. И чем сильнее ненавижу — тем сильнее тянет.

Открываю дверь в её комнату. Из света — только луна из окна. Выхватывает тело девчонки, которая свернулась на самом краю кровати, будто её сюда втиснули.

До ушей подтянула одеяло, нос утоплен в ткани. Мелкая. Хрупкая. Голые ноги, щиколотка с тонкой веной.

Шея длинная, тонкая. Волосы разбросаны по подушке, как паутина. Губы приоткрыты. Дышит рвано.

Хуй поднимается моментально. Хочется вломиться, развернуть, впиться в это тело, трахнуть до забвения, пока не сотрётся вся эта мнимая невинность.

Пока не останется только хрип и мольба. Хочется забрать. Жёстко. Целиком. Чтобы проснулась от боли и поняла — где её место.

Но я встряхиваю головой. Сжимаю зубы. Нет. Пусть лучше утром отрабатывает сделку. Сейчас — спать. Хватит.

Заваливаюсь рядом. Грубым движением закидываю руку за голову, закрываю глаза.

Девчонка не шевелится. Только дышит. Тихо. Сопит, как котёнок. И это, сука, бесит сильнее, чем любой её крик.

Я цепляюсь за это. За это тихое сопение. За дыхание. За её еле слышные всхлипы сквозь сон. Она ёрзает, ворочается.

Дёргаю на себя одеяло. Резко. Она не сопротивляется. Не борется. Просто отдаёт. Молча. Сквозь сон.

А после — жмётся ко мне доверчиво, ногу забрасывает. Обдаёт своим теплом.

Блядь.

Всё в ней бесит. Прикрываю глаза. Стараюсь абстрагироваться. Дышу медленно. Считаю. Один. Два. Три.

Сон тянет, как воронка. Мягко. Густо. Падаю в него, будто в бездну.

И вдруг — раздаётся пронзительный женский крик.

Кто-то хватается за плечи. Жёстко. Резко. Встряхивает. Я дёргаюсь, будто меня вытащили из ледяной воды.

— Тамила, блядь!

Сквозь вату доносится рычание. Мужской голос. Громкий. Грубый. Реальность не сразу складывается.

Веки тяжёлые. Я распахиваю глаза, моргаю. Всё плывёт. Комната незнакомая. Потолок чужой. Тьма давит.

Я не понимаю, где я. Внутри — паника. Мелкая, колючая, цепляется за рёбра.

Прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится, как бешеное. Бьётся так, будто хочет вырваться наружу.

Пижама прилипла к телу, влажная. Кожа липнет к ткани, волосы к шее. В груди — боль, тупая, словно пробитая.

Моргаю ещё раз. Постепенно тьма отступает, и я различаю очертания фигуры перед собой.

Высокий силуэт. Широкие плечи. Опущенные руки. И взгляд тяжёлый.

Мансур.

У него чуть взъерошенные волосы. Словно только что проснулся. Он сейчас какой-то мирный. Непривычно спокойный.

В этом молчании, в этом взгляде — что-то почти человеческое.

Если не считать оружие в его руке.

— Что такое? — сглатываю, горло саднит. — Зачем… Зачем тебе пистолет?

— Потому что кто-то орал на весь дом, — зло цедит он.

— Ой… Я? Мне просто… Кошмар приснился.

— Что за кошмар такой, что ты орёшь так, словно тебя режут?

Я сжимаюсь от его вопроса, грудь сдавливает, и всё внутри снова вспыхивает той паникой, от которой только начала отходить.

Я неуверенно поднимаюсь с кровати. Ноги ватные, но держат. Пальцами оттягиваю тонкую ткань пижамы от живота — она прилипла к коже, влажная, противная.

Душно. Хочется вырваться из неё, выскользнуть, сбросить с себя этот липкий кошмар как змеиную шкуру.

— Не помню, — выдыхаю я и отвожу взгляд. — Прости. Я не хотела будить. Иногда… Иногда мне снятся кошмары.

Шаг за шагом отхожу к окну. Распахиваю раму. В лицо бьёт прохладный, терпкий ночной воздух.

Я делаю глубокий вдох. С каждой тягой воздуха в лёгкие возвращается ощущение тела.

— И почему у меня ощущение, что ты пиздишь? — чеканит Мансур.

— Это уже твоё хроническое недоверие, — отвечаю тихо. — Так зачем тебе пистолет?

— Хроническая настороженность. Даже сквозь сон тело действует на инстинктах.

— Ты… Ты проснулся от моего крика и сразу за пистолет схватился?

Я смотрю на него — сонного, растрёпанного, с оружием в руке. И внутри всё холодеет.

В каком же мире он живёт? Где даже крик — это уже угроза. Где нельзя проснуться без ствола под рукой.

Шок. Но и странное… Странное чувство покоя. Он наготове. Всегда. Если рядом он — никто не вломится, не прорвётся, не отберёт.

— Возвращайся в кровать, — Мансур бросает пистолет на тумбочку, тяжело выдыхая. — Я заебался и хочу спать.

— Мне казалось, в этом доме много спален, — хмыкаю. — Я могу занять любую.

— Ты займёшь ту, что говорю я. Не спорь, а выполняй свою часть сделки.

Слово обжигает, режет внутри. Я отвожу взгляд, сжимаю губы. Неприятно, будто меня обескровили.

Но я подчиняюсь. Разворачиваюсь, медленно иду обратно к кровати. Ложусь на самый край, осторожно, будто боюсь потревожить чужую территорию.

Поджимаю колени, укрываюсь. Стараюсь не дышать громко. Не двигаться. Не мешать.

Мансур ложится рядом. Сильное тело опускается на матрас, и тот сразу проседает под его весом. Кровать чуть скрипит.

Тепло его тела будто дотрагивается до моего позвоночника. Даже сквозь ткань пижамы я чувствую это напряжение.

— Но я не засну, — шепчу. Голос дрожит. — Буду ворочаться.

— Мили, — звучит с нажимом.

— Нет, это правда! Обычно после кошмаров я не могу нормально спать. Нужно пройтись, проснуться окончательно. И потом… Может, через несколько часов… Мансур!

Я вскрикиваю, когда он резко притягивает меня к себе. Его руки цепкие, твёрдые, как стальные крюки.

Он прижимает меня к своему телу — плотно, надёжно. Ладонь скользит по моей талии, прижимает сильнее.

Я чувствую жар его кожи. Сердцебиение. Каждую деталь этого мужчины, как будто он весь впечатывается в меня.

И я замираю. Тело вспыхивает тревогой, стыдом, растерянностью. И ещё чем-то.

— Что ты делаешь? — вырывается у меня испуганный шёпот.

— Считай, организовываю выброс адреналина. Сразу проснёшься.

И вжимается в меня. Торсом — в спину. Ладонь — на живот. Тяжёлая, горячая. Пальцы цепко ложатся ниже пупка, нажимая. Давят. Контролируют.

Внутри — паника. И трепет. Страх, скрещённый с чем-то другим. С чем-то, от чего хочется вывернуться из собственной кожи.

— Что тебе снилось? — его голос снова над ухом.

— Я же сказала…

— А я сказал, что не верю. Хочу узнать, какой урод тебе приснился.

— Ты. Ты мне снился.

И, да, есть что-то странно приятное в том, что даже Мансур не отрицает: он — урод. Его слова — признание.

Настолько наслаждаюсь моментом, что даже позволяю себе лёгкий смешок. А Мансур молчит.

Несколько долгих секунд. Словно огонь. Словно он читает мои мысли, сканирует их. А после я чувствую его усмешку.

— И давно я тебе снюсь? — уточняет.

— С момента, как я уехала из Австрии, — признаюсь я. — Ты… Я боялась, что ты найдёшь. И… Ну, это вылилось в кошмары.

— Не нужно было прятаться. Всё равно закончилось так, что ты в моих руках.

— Нужно было.

Я не жалею. Ни секунды. Потому что я успела. Я успела вырвать себе эти жалкие, драгоценные несколько лет.

Эти годы не были пустыми. Я не зря пряталась. Я не зря врала. Они стоили этого.

Я сделала то, что хотела.

— Упрямая, — недовольно цедит Мансур.

— Угу, — я киваю, даже не открывая глаз. — И раньше такой была. Ты знал обо мне всё сразу, Мансур. Я была честна.

— Не пизди мне за честность. Не после предательства, Мили.

— Ну, до него… Ты знал обо мне всё. А вот я... Я не знала, с каким человеком связываюсь. Иначе я бы не…

— Что? Не подошла? Я понял. Мне дохера раз приходится переспрашивать, потому что у тебя хуёво со слухом, да?

— Эм… Нет?

— Я тебе уже сказал. С первого взгляда на тебя я решил, что ты окажешься подо мной. У тебя не было шансов.

Всё внутри стягивает. Дрожит. Пульс сбивается. Осознание — хладнокровное и безжалостное — разливается по венам.

У меня и правда не было шансов. Ни малейшего. Он всё решил за меня. Сразу. Без права на выбор. Без шанса на спасение.

Я поджимаю губы, стараясь не двигаться. Хочу исчезнуть. Раствориться. Но он и так вжимается в меня каждой клеткой.

Его пальцы чуть шевелятся, поглаживают, неосознанно. Тело пульсирует. От страха. От трепета. От жаркой близости.

В комнате тихо. Очень. Даже слишком. Только наше дыхание. Но впервые за всё это время энергетика Мансура не давит. А словно обволакивает.

Мне становится спокойнее. Хуже всего то, что я это чувствую. Чувствую — и пугаюсь. Потому что если рядом с ним мне спокойно, то с миром явно что-то не так.

Он не касается меня дальше. Не обнимает крепче. Просто лежит. Молчит. Тепло его тела медленно проникает под кожу.

И я начинаю верить, что, может быть, он просто заснул. Дышит ровно. Глубоко.

Я чуть ёрзаю. Осторожно. Тело ломит, хочется изменить позу. Изнываю от безделья.

Хочется пошевелиться, отдышаться — но только я пытаюсь отстраниться, как Мансур тут же впечатывает меня обратно.

— Спи, Мили, — хрипло бормочет он.

— Я не смогу заснуть, — отвечаю так же тихо. — Я не могу. Глупо, но я боюсь повторения кошмаров. Если я сразу засыпаю, то потом снова плохие сны.

— Повторения не будет.

— Ты теперь и сны мои контролируешь?

— Я же обещал тебе защиту, нет? Даже от самого себя в твоих снах.

Я фыркаю. Вот уж спасибо, господин великий, что даже мои сны берёшь под своё дурацкое, хищное, самодовольное командование.

Он и правда верит, что может решить всё. Абсолютно всё. От того, где я буду сидеть, до того, что мне будет сниться.

Тепло от его ладони расползается по моим рёбрам. Он держит меня под грудью, будто специально выбрал такое место: не слишком интимно, но и не дистанцированно. Властно.

Его дыхание тёплым током касается моей щеки. И я жду, когда он снова заснёт. Крепко, чтобы я могла уйти.

Но с каждой минутой я сама перестаю дышать нормально. Становится тепло. Невыносимо, липко, тягуче тепло от того, как близко он ко мне.

Мысли вязнут, как в сиропе. Не могу их разгрести. Тело становится лёгким, как будто плавится в какой-то горячей ванне.

Веки слипаются окончательно. И я не помню, в какой именно момент перестаю слушать его дыхание.

Когда именно перестаю держаться из последних сил. Просто отпускаю всё. Проваливаюсь куда-то в мягкое, вязкое, тёплое. Бессовестно уютное.

Чертов Мансур.

Он снова прав.

Больше этой ночью мне не снится ни один кошмар.

Мансур

Тамила бесит.

Просто, сука, бесит.

Не визжит, не ноет, под ногами не путается. Исчезает так, будто её нет. Дом здоровый, хватает пространства, и всё равно — я знаю, что она где-то рядом.

И от этого будто под кожей загорается зуд, не дающий покоя.

Пиздец, как бесит.

Иногда ловлю себя на том, что специально выбираю маршруты в доме, чтобы с ней не пересекаться.

Настолько, что обхожу кухню через служебный коридор, как ёбаный слуга. Барин в собственном доме прячется от девки, которую сам сюда притащил.

Но даже это не спасает.

Гудит в крови. Чёртова девчонка. Как мина под кожей. Тянет к ней. Жжёт внутри, зудит, сводит.

Сука, думал, закрою гештальт — и всё. Нашёл, забрал, получил. Дальше по накатанной: держу под рукой, слежу, чтобы не вякала. И постепенно отпустит.

Не отпустило.

Только сильнее стало.

Иногда хочется схватить её за шею и тряхнуть. Чтобы рот прикусила.

Чтобы перестала мелькать на краю зрения, чтобы не пахла так — сладко, наивно, как девочка, у которой под кожей горит то, что должно было принадлежать мне.

Мне, блядь, а не этим двум годам свободы, которых я ей не давал. Не разрешал.

Хорошо, что дел дохера. Пашу как проклятый. Фонды. Переговоры. Махинации, которые нельзя доверить никому. Люди, которых вербую. Враги, которых вычисляю.

Почти не бываю дома. Возвращаюсь — только поспать. Иногда даже ночую в офисе, в апартаментах над залом.

Потому что знаю: если останусь, если снова её увижу — сорвусь. А мне пока нельзя. Ещё не время.

Я наливаю себе воды. Пью большими глотками — чтобы заглушить жар внутри. Потому что мысли опять уводят не туда. Опять к ней.

Подхожу к камину. Тот уже разожжён. Слишком тепло, даже жарко, но я всё равно стою близко. Смотрю в огонь.

Прикрываю глаза. И будто в голове — гудок тепловоза. Глухо, гулко, с нарастающим давлением.

Не просто гудит — давит изнутри, будто череп сдавливают тисками. Третий день на трёх часах сна. Спарринги. Совещания. Переговоры. Проверки объектов. И снова, сука, спарринги.

Лишь бы не сорваться. Лишь бы держать себя в кулаке.

Когда жил в той чертовой дыре под названием клиника, лежал на койке и плевался собственной болью — пообещал себе. Всё. Хватит.

Больше никакой вседозволенности. Никакой разболтанности. Никаких веществ, размывающих мозги.

Я был тем, кто прожигал жизнь. Прожигал тела, судьбы, бабки. И себя.

Теперь — нет.

Теперь я холод. Я структура. Я контроль.

Но, сука… Эта девчонка — как заноза в мозгу.

Даже не делает ничего. Просто… Есть. В доме. В пространстве. В воздухе. В тишине. В ебучем эхо в коридоре.

Я могу не видеть её сутками, и всё равно — она в моей крови. Живёт там. Как вирус, которому плевать на иммунитет.

— Мансур? — раздаётся её голос.

Я разворачиваюсь. Охереваю. Потому что она впервые сама нашла меня.

Тамила стоит в дверях, как непрошенный гость. В глазах — неуверенность, но губы поджаты, плечи выпрямлены.

Девчонка обычно прячется. Молчит. Умная. Понимает, где находится, с кем. Не нарывается.

— Потерялась? — я делаю глоток воды. — Или осмелела?

— Осмелела, — отвечает она с дрожью. — Я… О, ты камин разжёг?

— Да.

— Ну, это мило. Вообще, у тебя здесь очень красиво. И…

— Манипуляции — это не твоё. Ближе к делу.

Поджимает губы, краснея из-за того, что поймал её на манипуляции.

Хорошо краснеет, сука. Прямо как надо. Натурально, по-женски. Грех не оценить.

— Да, прости, — она заламывает пальцы. — Я просто… Я думала… Я хотела с тобой договориться.

— Мы уже.

Я тянусь за пачкой сигарет на каминной полке. Щёлкаю зажигалкой. Вдох. Дым ложится в лёгкие, как старый друг.

— Я помню, — кивает. — Но… Слушай, я знаю, что ты откажешь. Но мне нужно попробовать. Возможно… Возможно, мы как-то могли бы договориться о выходном?

Я выдыхаю медленно. Что за хуйня? Будто мы, блядь, в офисе. Словно я — её начальник, а она — ассистентка, просит отгул на свадьбу сестры.

Не догоняю. И от этого внутри начинается движение. Тяжёлое. Медленное. Как разогревающийся котёл.

А потом — закипает. Грудную клетку будто раздувает от гнева.

— Сбежать решила? — цежу сквозь зубы.

— Нет! — вскрикивает. Делает шаг ко мне. — Нет, не так! Я просто… Мне нужно время для себя. Я понимаю, как это звучит! Хочешь, с жучком пойду? Ну, будешь отслеживать.

— Если тебе куда-то нужно — пойдёшь в сопровождении моих людей.

— Нет! Это не… Это касается не меня. А моих родных, и… Мне очень нужно их увидеть. Невероятно. Я соскучилась и…

Она отворачивается от меня. Её нижняя губа подрагивает, выпячиваясь вперёд.

На глазах блестит влага, но девчонка быстро мотает головой, стараясь справиться с эмоциями.

Тело её трясёт еле заметно. Считываю всё. Каждую чёрточку, каждый изгиб.

Кого, сука, она так хочет увидеть?

Меня выносит. Словно кто-то вставил в грудь раскалённый лом. Ревность? Злость? Паранойя?

Да всё сразу. Я не делю на эмоции. Я их глотаю, я из них строю себя.

А сейчас — хочу знать. Кто. Это. И насколько сильно он ей дорог.

Потому что, если она по-настоящему соскучилась по кому-то — значит, кто-то, кроме меня, живёт у неё под кожей.

А это, милая, проблема.

Очень, сука, большая проблема.

— Забудь, — мотает головой. — Глупый вопрос.

— Кого ты хочешь увидеть? — рявкую. — М? Что за мужик?

— Да не мужчина! Просто семья. Я очень скучала. И я обещала приехать, а теперь опаздываю и… Они просто будут волноваться, понимаешь? Но забудь, правда. Это был глупый вопрос. О, а это что?

Она выдыхает и подскакивает к столику у дивана. На нём — бумаги. Старые. Те, что я откладывал, чтобы сжечь к хуям.

Я не двигаюсь. Пусть. Там нет ничего важного. Она бросает взгляд на меня, нерешительный, но, не получив окрика, тянется к бумагам.

Мне похер. Половина — мусор, половина — остатки прошлого, которые давно пора было выбросить.

Старые акты, пара контрактов с давно закрытыми фирмами, счета и…

Блядь.

— Это детский рисунок? — Тамила выдыхает, сжимая листик. — Ох, красиво. Это…

— Не твоё дело, — отрезаю.

В горле — горечь. Сука, блядь. Сам забыл и позволить туда полезть. Но гнев от этого не гаснет.

Какого хера я это оставил? Какого хуя она опять влезла, куда не звали?

И почему, сука, именно она вечно находит то, что не должен видеть никто?

Грудь сдавливает. Хочется выбить у неё из рук этот лист. Разорвать. Не просто бумагу — саму возможность, что она, блядь, увидела.

Ту часть, которую я похоронил. Которую лучше не вскрывать.

Тамила смотрит на меня растерянно, сжимая этот, мать его, детский рисунок.

— У тебя есть ребёнок? — неуверенно уточняет. — Я не знала.

Её пальцы скользят по кляксе в форме дракона, убогой и глупо милой.

— Больше нет, — вырываю у неё из рук лист.

Она охает, отшатывается. Спина выгибается, руки сжимаются у груди. Глаза распахнуты, ресницы дрожат.

Смотрит, как будто я только что выбил у неё землю из-под ног.

— Блядь, — цежу, глядя на бумагу. — Не умер. Просто не моя оказалась.

— Это как?

— Это причина, по которой сдать отца в обмен на тебя было очень просто.

Головой качаю. Подхожу к камину. Курю. Затяжка, дым режет горло. Бумага в руке — почти невесомая. И оттого ещё пиздец как весит.

Дракон. Нарисован детской рукой. Толстый зелёный фломастер. Синие облака.

Всё внутри тянет. Нерв по нерву. Вспышками. Мелькает лицо, голос, смех, запах, привычка морщить носик.

Всё, что почти стало моим. Почти.

Почти — ключевое слово. Потому что когда сдал кровь на тест, когда встал перед фактом, что «не совпало», — словно челюсть отбили. Морально.

Рисунок сжечь надо.

На хуй.

Но не могу.

Стою, держу. Как трофей боли. Как доказательство. Как вырванный изнутри орган, который нельзя ни зашить, ни выкинуть.

— Расскажешь? — Тамила осторожно подходит ближе. — Если хочешь… Кажется, ты очень дорожишь рисунком.

— И с хера ли ты так решила? — зло бросаю, затягиваясь.

— Потому что ты вот-вот сломаешь сигарету пополам. А при этом так бережно держишь бумагу… Девочка была дорога тебе?

Всё внутри — кислота. Плещется, разбрызгивается по рёбрам, сжирает изнутри.

Вопросы Тамилы деребанят свежую рану. И, сука, делает это так, будто сама не понимает, насколько глубоко залезает.

Она не отстанет. Я уже понял это. Будет стоять, смотреть, хлопать этими своими глазами, как будто в сказку попала, и ждать, пока сам всё расскажу.

Сучка упрямая.

И почему-то именно ей хочется выложить.

— До клиники у меня было много связей, — произношу медленно. — Женщины, интриги, постели. Не считал. И вот недавно отец сообщил, что одна из девок залетела. И у меня есть дочь.

— Ох…

— Поэтому я и переехал в этот грёбаный город. Хотел быть ближе. Узнать. Заботиться. Попробовать быть человеком. Я знакомился. Пытался подружиться с её матерью. Маленькие шаги, знаешь? А потом, сука, выясняется — не моя. Не. Моя.

— Как? Почему тогда тебе сказали другое?

— Потому что её мать была с амнезией. Там сложная история, похер. А вот отец решил поиграть в бога. Втянуть меня в свои игры. Нахуй использовал. Подсунул мне историю, в которую я поверил. Знал, как меня зацепить.

Отец желал мести другому. А использовал меня. Пешкой меня сделал, блядь.

— Я хотел… — кривлюсь. — Я реально хотел быть для неё чем-то. Хотел вырасти. Хотел стать лучше. Для девочки, которую даже не знал.

А в итоге — остался с пустыми руками. С этим грёбаным рисунком.

И с ненавистью, которая теперь не знает, куда течь. Потому что отец мёртв. А я — жив. И всё ещё здесь. С этим адом внутри.

Я вздрагиваю, когда Тамила укладывает свою ладошку на мою руку. Мышцы сжимаются сами.

Тёплое прикосновение. Не липкое, не навязчивое. Просто есть. Сжимает. Мягко. Уверенно.

Подступает ближе. Заглядывает в глаза. Всем телом демонстрирует сострадание. Понимание.

— Вот только давай без ебучей жалости, — рычу, глядя в огонь.

— Я не жалею. Я сочувствую, — выдыхает. — Это разное. Получается… Ты любил ту девочку?

— Только еблан вроде моего отца не будет любить своего ребёнка. И да, мне хотелось, чтобы у меня был ребёнок. Кто-то… Вроде семьи. Мой человек. Я всю жизнь был один. Потому что никому нахуй не нужен был просто я. Нужны были мои деньги, влияние, моё имя. А дети… Дети любят просто так.

И отец всё разъебал. Как всегда.

Тамила молчит. Но её пальцы скользят по моему запястью. Осторожно. Легко.

Человеческое прикосновение, от которого всё в груди стягивает. Как будто жилу перерезали.

Она отводит взгляд. Смотрит в огонь. Губы дрожат. Опять эта дрожь. Щёки чуть покраснели. Глаза влажные, но держится.

— Что? — цежу. — Что за мысли у тебя в голове?

— Нет, ничего, — мотает головой. — Просто мои мысли. Ты прав. Дети любят не за что-то, а вопреки всему. Я не думала, что ты можешь быть семейным человеком.

— Могу. В своей манере.

— Конечно. Моя ошибка. Но… Наверное, было сложно. Так много сил потратить, готовиться стать отцом, чтобы забрать дочь и потом… Мне жаль.

Тамила чуть отходит. Но не сводит взгляда. Смотрит пристально. В упор. Словно чего-то ждёт.

Вот только я не понимаю, чего именно. Хуй знает, может, ждёт, что скажу что-то ещё. Что раскроюсь. Что дотяну до конца свою историю.

Не шарю. Не угадываю.

Меня это раздражает.

И заводит.

Медленно выгибаю бровь, давая ей понять — если хочешь спросить, спрашивай. Но она молчит.

Только отводит взгляд. Прикрывает глаза. Глубоко вдыхает.

Что, блядь, у тебя в голове, девочка?

Я затягиваюсь сигаретой. Никотин в лёгких — как выстрел. Резко, горячо. Выжигает всё лишнее. Гасит пожар на короткое время.

Выбрасываю сигарету в огонь. Залпом допиваю воду. Стакан со стуком опускаю на каминную полку. Туда же кладу рисунок.

Направляюсь в сторону девчонки. Она вздрагивает. Её плечи чуть сжимаются. Глаза поднимаются, встречаются с моими. И там — тревога.

Настороженный взгляд. Словно не знает, что будет дальше.

Мне это нравится. Да, блядь, пусть боится. Пусть помнит своё место.

— Мансур, я… — начинает она.

— Потом закончим разговор, — обрываю.

Притягиваю её к себе, сжимаю запястье, вторую ладонь врезаю в поясницу — и тяну на себя.

Секунда — и губы прижимаются к её.

Сука, я хотел это сделать с того самого момента, как зашёл в дом. Держался. А теперь — срывает.

Её губы горячие. Мягкие. Идиотски послушные, хотя дрожат. Целую жадно. Изголодавшись.

Жар в крови взрывается. Отдаёт в пах. Молнией. Хлёсткой, сладкой, злой.

Я сжимаю девчонку крепче. Почти впечатываю в себя. Пальцы сжимают её бедро.

Моя, блядь.

Мансур целует меня. Жёстко. Без предупреждения. Без просьбы Я вжимаюсь в него, сбитая с толку, с дыханием, которое вырывается из груди рваными глотками.

Губы сминаются его губами, будто он решил выжечь на них своё имя. Как клеймо.

И, чёрт, мне нравится. Как бы я ни сопротивлялась ему в голове, тело отвечает. Как будто давно ждало.

Мансур целует жадно, как будто голодал. И этот поцелуй ломает меня. Не физически — внутри. В тех местах, где я строила стены, он просто входит, без стука. Дерзко. Мощно. Разрушительно.

Его ладонь скользит по моему плечу. Медленно. Обжигающе. Он тянет за тонкую бретельку платья, и я чувствую, как ткань ослабевает, как кожа обнажается под его вниманием.

Я задыхаюсь. Сердце стучит, как бешеное. Воздуха словно с каждой секундой всё меньше.

Губы мужчины прижимаются крепче. Поцелуй становится глубже. Жёстче. Горячее.

Я тону в этом поцелуе. И не могу, не хочу выбраться.

Ненавидеть? Да, я должна. Но не могу. Не сейчас.

Бояться? Должна. Но его руки так уверенно скользят по моей коже, что бояться становится невозможным.

И ещё — после того, что он рассказал… Оказывается, у него была дочь. Это не укладывается в голове.

Мансур. Циничный. Опасный. Хищный. Мужчина, от которого бегут, если хотят выжить. И… Ребёнок?

Он хотел быть отцом. Хотел заботиться. Строил отношения. Пытался. Верил.

И это открывает для меня мужчину совсем с другой стороны.

Ладонь Мансура опускается ниже. На бедро. Скользит к ягодицам. Сжимает.

Всхлипываю ему прямо в губы. Мансур ловит, усиливает поцелуй. Внутри всё трепещет. Живот сжимается, будто там туго намотана пружина.

Мансур прикусывает мою нижнюю губу. Сжато. Властно. Губы пульсируют после его зубов.

Пальцы на бёдрах дёргают вверх ткань платья. Я замираю — и поднимаю руки. Он стягивает с меня одежду, как с куклы, уверенно, резко.

А потом его губы снова накрывают меня. Ни секунды передышки. Он целует шею, ключицу, спускается ниже.

А я — подставляюсь. Под его рот. Под тепло. Под чужую власть.

Ладони ложатся на его торс. Горячая кожа под пальцами. Крепкая. Сила чувствуется в каждом сантиметре.

Я прикасаюсь, в то время как он будто жжёт меня поцелуями. С каждым движением — будто чертит границу, и тут же её нарушает.

— Вперёд, Тамила, — хрипло выдыхает он у моего уха. — Раздень меня.

— Но я…

— Без протестов.

Приказ звучит, как выстрел. Мгновенно глушит мои мысли. Глотает мои «но». Не даёт ни секунды сомнений.

Я замираю — и подчиняюсь. Пальцы дрожат, но двигаются к пуговицам. Холодные подушечки пальцев встречаются с тёплой тканью, с тугими круглыми головками.

Одна пуговица. Вторая. Третья…

А Мансур не даёт мне сосредоточиться. Он целует меня снова и снова.

Он касается везде. Ладони скользят по талии, по спине, по бёдрам. Пальцы сжимаются, сминают, ласкают.

Губы его на моей шее, под ухом, на ключице — и я теряю равновесие. Не только физически. Эмоционально. Полностью.

Жар накатывает волнами. Я путаюсь. Пальцы соскальзывают. Не выходит расстёгивать нормально.

Я в каком-то тумане — горячем, липком, томительном. Хочется быть ближе. Ещё ближе. Прильнуть, прижаться, раствориться.

Справляюсь кое-как. Кажется, две пуговицы всё же срываю. Звук — тихий, хрустальный, будто последние остатки приличия вылетают на пол.

Возбуждение разрастается с бешеной скоростью. Оно обжигает. Пульсирует.

Стягиваю рубашку. Ткань скользит по его плечам. Оголяется торс — горячая кожа, крепкие мышцы, грубая сила.

— Дальше, Мили, — рычит он.

Мансур перехватывает мою ладонь. Укладывает её на ширинку. Я вздрагиваю.

Под пальцами — жар. Грубая ткань брюк, но под ней… О, боже. Его твёрдый член. Большой. Реальный.

Мой живот сжимается. Грудь поднимается резче. Я чувствую, как напрягся его член через ткань в ответ на моё касание.

Как он жаждет. Как требует.

— Давай, — Мансур отстраняется от моих губ, заглядывает в глаза. — Покажи, насколько ты бываешь послушной, Тамила.

Полное имя. Так редко звучит, а сейчас — будто удар. На его губах оно становится другим. Ядом. Обволакивающим. Тягучим. Проникает внутрь, растекается по венам. Отзывается внизу живота.

Я не могу дышать нормально. Грудь поднимается резко, дыхание сбивается. Всё внутри дрожит. То ли от стыда, то ли от возбуждения.

Я сглатываю. Горло сухое, как будто застрял воздух. Пальцы дрожат. Я опускаю взгляд, пытаясь собраться.

Цепляюсь за ремень. Кое-как расстёгиваю. Неловко. Слишком откровенно. Слишком близко. Это не просто жест — это как будто я раздеваю не его, а себя.

Я тяну собачку молнии вниз. Жар накрывает целиком. Щёки пылают. Кожа на груди становится чувствительной.

Стыд и возбуждение сплетаются. Скручивают в одно. Мешают думать.

— Умница, — с ухмылкой произносит мужчина.

И тянет меня к себе. Я снова оказываюсь в его объятиях. Близко. Плотно. И он целует.

Боже, как он целует…

Я растворяюсь. Целиком. Без остатка. Под веками всё плывёт. Вспышки огня. Жара. Его прикосновений.

Я даже не понимаю, в какой момент мы остались окончательно без одежды.

Когда Мансур утянул меня на пол, когда пальцы сорвали последнее с моего тела — всё стирается.

Всё исчезает в пламени.

Я не соображаю. Ковёр под спиной мягкий, будто мех. Плотный, уютный. Ткань греет, но всё равно я вся в мурашках.

Мансур нависает надо мной, вжимая в ковёр. Его тело — горячее, сильное.

Я схожу с ума. Точно. По-другому это не объяснить. Только безумие может быть таким сладким. Таким жгучим. Таким желанным.

Мансур касается меня губами. Медленно. Внимательно. Скользит от ключицы ниже. Ниже. Целует рёбра. Живот. Словно запоминает на вкус.

И когда его рот находит грудь — я не сдерживаюсь. Вскрикиваю. Резко. Вдоль позвоночника взлетает ток.

Мужчина обхватывает губами сосок, втягивает, и я просто таю. Тело отзывается судорогой.

Возбуждение жалит, как электрический ток — больно и божественно одновременно.

Кожа горит. Снаружи — жар камина. Он трещит, бросает на нас блики. Воздух насыщен запахом дыма, кожи, тела.

Мансур приподнимается надо мной. Его рука ложится мне на бедро, и он мягко, но властно разводит ноги в стороны.

Я замираю. Пульс — везде. Между ног — особенно. Там жарко. Там пульсирует.

Там — нетерпение, замешанное со страхом и сладкой, запретной жаждой.

Мансур устраивается между моими бёдрами. Наклоняется. Его глаза — в упор. Чёрные. Пылающие.

Я ощущаю давление на мою пульсирующую дырочку. Головка члена проникает внутрь, заставляя задыхаться.

Мансур заполняет меня. Ощущение растяжение и давления заставляют каждый рецептор пылать.

Дышу прерывисто. Ощущения — слишком яркие. Почти болезненные, но не в плохом смысле. А как будто открывают во мне что-то новое.

— На меня смотри, — слышу его голос. — Смотри, кто тебя трахает.

Я подчиняюсь. Заглядываю в его тёмные омуты Но там не холод. Там пожар, неистовое желание.

Его зрачки расширены, губы приоткрыты, лицо — напряжённое. И это сводит с ума.

Жар в животе усиливается. Между ног — пульсация, стягивающая всё внутри.

Мансур начинает двигаться. Медленно. Глубоко. Толчками загоняя в меня ещё больше возбуждения.

Я стону. Каждый его толчок выбивает воздух из лёгких. Я не могу дышать нормально. Губы приоткрыты. Веки дрожат.

Он смотрит мне в глаза. Не отводит. И я не могу отвернуться. Я теряюсь.

И это так порочно, так безумно, что я задыхаюсь. От стыда. От желания. От того, что вся скручена изнутри, как оголённый провод под током.

Мансур ускоряется. Толчки становятся мощнее. Чётче. Он будто не просто берёт — он метит. Доказывает. Утверждает.

Моё тело стонет. Громко. Без запретов. Я поддаюсь ему. Вжимаюсь в него. Поднимаю бёдра навстречу. Хочу его глубже. Сильнее. До конца.

Мысли исчезают. Время перестаёт существовать. Осталось только это: движения. Звуки. Влажный трепет. Его кожа. Моё дыхание.

Он толкается рвано, мощно. Я слышу, как вырывается его хриплый стон. И стону в ответ.

Я растворяюсь в нём. Теряю контроль. Наслаждаюсь каждым касанием, каждым толчком, каждой искрой, что срывает изнутри дыхание.

Мансур наклоняется, прижимается губами к моим. Целует. И не так, как раньше. Не как хищник. Сейчас — медленно.

Почти нежно. Почти ласково.

Он ловит мои стоны губами. Впитывает. Как будто бережёт их. Смакует.

И при этом он трахает меня резко и быстро. Жёсткими толчками загоняет в меня член.

Толчки отдаются глубоко внутри. Всё трещит по швам — дыхание, нервы, мысли.

Возбуждение — не просто жар. Это пожар. Настоящий. Пульсирует внизу живота. Ощущаю, как всё тело приближается к краю. Очень близко.

— Нравится? — рычит он. — Не слышу.

— Да! — выкрикиваю. Выгибаюсь. Спина дугой. — Да!

— Скажи это.

— Н-нравится…

— Что именно, Тамила? Скажи, если хочешь кончить.

Он резко подхватывает меня под бёдра. Сила этой хватки выбивает воздух. Я вскрикиваю.

Мансур меняет угол. Движется иначе. Глубже. Жёстче. Рванее. Срывает с места ритм, к которому я уже подстроилась.

И в новом — я теряюсь. Влажность между ног усиливается, но оргазм отодвигается.

Но при этом мне хорошо. Безумно. Без остатка. До дрожи в пальцах ног, до мурашек под кожей, до слёз на ресницах.

Мансур движется во мне так, будто знает каждую мою чувствительную точку.

Я задыхаюсь от удовольствия. Толчки ритмичные, сильные. Толкающие меня в сторону грани.

Кожа словно плавится. Всё напряжено до предела. Там, внизу живота, что-то натягивается.

Кажется, что вот-вот — и я разорвусь. Внутри всё стонет, пульсирует, трепещет.

— Мансур… — всхлипываю. Голос рвётся на крик.

— Давай, скажи. Или я могу кончить, а тебе не дать. Могу всю ночь тебя натягивать, оставляя без разрядки.

Я почти плачу. Стыдно, страшно, дико хорошо. Возбуждение разрывает меня. Это уже не просто желание.

Это зависимость. Потребность. Боль, которую может снять только Мансур.

— Нравится! — вскрикиваю, сжимая его предплечья. — Мне нравится, как ты меня трахаешь! Боже, Мансур!

Он ускоряется. Силой вбивается в меня. Резче. Глубже. И каждое движение — как удар, как вспышка, как толчок к безумию.

Я уже не могу сдерживаться. Не могу думать. Не могу быть. И в какой-то момент — всё взрывается.

Я теряюсь. Исчезаю. Растворяюсь в ощущениях. Оргазм такой сильный, что кажется — я перестала существовать.

Остаётся только жар. Жалящее удовольствие.

И дурманящий травяной запах лапсанга в воздухе.

Я не знаю, сколько проходит времени, прежде чем я прихожу в себя. Как будто заново собираюсь из пепла, из обугленных краёв своего тела.

Всё гудит. Приятно. Жарко. Истерзано, но сладко. Словно внутри меня ещё идёт эхо его прикосновений.

Я лежу на ковре перед камином. Тёплый свет огня отбрасывает отблески на потолок, пляшет по моим бёдрам.

Запах секса, дыма и парфюма мужчины — всё перемешано, и это странно уютно.

Каждая клетка тела будто плывёт. Я ещё не до конца здесь. Не могу подняться. И не хочу.

Мансур встаёт. В комнате почти тихо, кроме потрескивания дров.

Мужчина обнажённый, собранный, и, кажется, вовсе не затронутый всем, что только что случилось.

Его рука тянется к каминной полке, берёт пачку сигарет. Я внутренне напрягаюсь. Он уйдёт? Сейчас? Просто так?

Но мужчина возвращается. Ложится рядом. Взгляд устремлён в потолок. Сигарета зажата между пальцами. Дым вьётся, попадая мне на лицо.

— Ты знаешь, что те, кто рядом, тоже пассивно курят, — рвано выдыхаю. — Не задумывался об этом?

— Я задумывался о том, что ты слишком много болтаешь попусту, — выдыхает он в сторону. — Принимаешь мою доброту за слабость.

— Что? Нет!

— Именно так, Мили. Я пока не дошёл до того, чтобы ломать тебя. Слишком занят. А ты решила, что можно что угодно творить.

— О, да ладно тебе! Ты знал, между прочим, кого похищал! Нотации о здоровье идут вместе со мной.

Я фыркаю, поглядывая на мужчину. Пытаюсь понять: не переборщила ли я.

Мансур поворачивает голову. На его губах появляется слабая, почти невесомая улыбка.

Облегчение срывает с меня тяжесть. Я улыбаюсь в ответ. Мелко, неуверенно, но искренне. Горло щекочет смех.

— Откуда шрам?

Голос Мансура звучит лениво, но пальцы его — внимательные. Он проводит ими понизу живота, едва касаясь кожи.

Там, где тонкий бледный след нарушает гладкость.

Я вздрагиваю. Внутри всё обрывается. Сердце делает короткий рывок и замирает.

Как будто кто-то открыл ящик с чем-то личным, спрятанным глубоко.

Я чувствую, как между лопатками собирается дрожь, как всё внутри напрягается, словно пытается спрятаться.

— Операция была, — выдыхаю, переворачиваясь на живот. — Аппендикс воспалился. Пришлось удалить.

— Давно? — уточняет он.

— О, ну год назад, чуть больше. Да это пустяк.

— Что, стала настолько крутым специалистом, что сама с удалением справилась?

— Ты ведь знаешь, что я не закончила обучение.

Я поджимаю губы. Отвожу взгляд. Сердце сжимается. Это больно. Всегда было.

Не потому, что я мечтала о карьере великого хирурга. Но мне нравилось то, что я делала. Помогать, быть нужной, чувствовать, что я полезна.

Теперь этого нет. Груди щемит. Как будто мне вырезали часть чего-то важного и не вернули.

Не добили, но и жить нормально не дают.

— Так и не понял вашей херовой системы, — Мансур лениво выдыхает дым, глядя в потолок. — С этими медсёстрами в Австрии.

— О, ну… — вздыхаю. — Это сложно для тех, кто не связан с системой. Я пошла по программе, где можно было сразу работать. И учишься, и работаешь. Параллельно. Мой максимум был бы — старшая медсестра. Через годы. Через экзамены. Через много ступеней.

— Почему не на врача?

— Это дорого. Пока учишься, себя же надо как-то обеспечивать. Да и… Я пошла на медсестру не потому, что грезила медициной. А потому что программа сразу давала хорошую зарплату.

— Да? Этого ты мне раньше не говорила.

— Ну, как-то не комильфо пациенту говорить, что лечишь его только ради денег.

Мансур усмехается. Переворачивается набок, одной рукой подперев голову. Другой делает лёгкий взмах сигаретой, будто говорит: «Дальше».

В его взгляде нет того холода, что раньше. Он просто слушает. Просто рядом. И от этого становится жарко.

— Я не из обеспеченной семьи, — тихо начинаю. — Семья иммигрантов. Всё стандартно. Мать — горничная. Отец — водитель. Вечные подработки. Съёмные квартиры. Счета. Я с детства знала, что великого будущего не будет. Надо было идти работать сразу. А эта программа — шанс. Шанс зацепиться. Получить стабильность. Карьеру. Быть кем-то. Лучше, чем просто продавщицей где-нибудь в круглосуточке.

— А если бы не нужны были бабки? — спрашивает Мансур. — На кого бы тогда пошла учиться?

Я замолкаю. Ощущаю, как внутри что-то сжимается. Как будто попали в слабое место.

— Не знаю… — тяну, не поднимая взгляда. — Не знаю. Мне не давались точные науки. Я не особо рассматривала экономику или что-то…

— Ты не поняла. Если бы вообще было похуй на бабки. Перманентно. Любая профессия. Что бы выбрала?

Я вздыхаю. Сжимаюсь под его взглядом. Он не давит, но вопрос слишком личный.

И плевать, что мы только что переспали. Плевать, что я лежу перед ним обнажённой, растрёпанной.

Это — другое. Это кожа. Плоть. Это телесное.

А душа — она не такая. Она тонкая. Хрупкая. И открыть её, показать — страшно. Потому что Мансур может не просто увидеть, а разрушить. Раздавить.

— Ну… — медленно начинаю, выводя пальцем невидимые узоры на ковре. — Мне нравилось рисовать.

— Это я помню, — Мансур кивает. — Вечно с блокнотом таскалась.

— Это был скетчбук! Но да. Я всегда любила рисовать. Всегда. Только на этом карьеру не построишь. И не заработаешь особо. Поэтому…

Я дёргаю плечом неловко. Словно только что рассказала секрет, а теперь жду, что надо мной засмеются.

Хочется сменить тему, прикрыть этот разговор. Чтобы не получить неприятные слова в ответ.

Мне неловко. Очень. Но я всё равно сказала. И почему-то — это кажется важным.

— Сафия тоже любит рисовать, — бросает Мансур, прикрыв глаза. — Только есть чуйка, что ей эту карьеру выстроят легко.

— Сафия? — теряюсь. — Ох. Та девочка, которая оказалась не твоей дочерью?

— Да.

— И ты уверен в этом? Ну, что её родители…

— Её родители всё нахер взорвут, но дадут лучшее для малышки. Я думал, Варвар — пиздец какой опасный, но его кроха оказалась не хуже. Избалуют её. И это хорошо. Я бы баловал.

Он говорит это спокойно, почти бездумно. Как будто бросает слова в потолок. Но каждое его слово отзывается во мне стуком.

Что-то сжимается внутри. От того, с какой теплотой он говорит о малышке. Как будто не отпустил. Как будто всё ещё считает частью себя.

Меня это выбивает. Я смотрю на него, и всё внутри ноет. Низко. Тонко. Бесшумно. Потому что понимаю — он мог бы быть хорошим отцом.

Это удивляет. До глубины. Я никогда не думала, что Мансур может быть папой. Представляла его жестоким диктатором

Потому что в этом Мансуре — другом, тёплом, настоящем — есть то, чего я раньше не замечала. Чего не хотела видеть.

Тишина между нами растягивается, но в ней нет напряжения. Я лежу на боку, наблюдая за тем, как отражение огня играет на коже Мансура.

А внутри у меня — буря подо льдом. Внешне — тишина, ровное дыхание. А внутри душу терзают сомнения.

Я чувствую, как напряжён язык. Как будто на нём лежит груз. Секрет, который просится наружу.

Он царапает, давит, как будто даже горло саднит. Я сжимаю губы, чтобы не сказать лишнего.

Чтобы не выплеснуть то, что должно оставаться при мне.

Но тяга поделиться — почти физическая. Как будто если я это скажу, мне станет легче.

Нет. Нельзя. Это опасно. Это закончится болью. Мансур не должен знать. Он не должен быть ближе.

Но при этом…

— Мансур, — зову я тихо, почти шёпотом.

— Я подумаю, — произносит он, не открывая глаз.

— А? Что?

— О твоей просьбе. Дать тебе выходной. Посмотрим, как ты будешь себя вести. Но я подумаю.

Я чувствую себя странно. Странно хорошо. Необычно. Словно всё вокруг на мгновение перестало давить.

Как минимум потому, что Мансур не закопал меня где-то в саду. Не пытал. Не выкручивал суставы и не душил, как я ожидала.

Я столько времени жила в ожидании удара. После каждого своего слова, после взгляда, после любого неправильного движения.

Потому что отец Мансура рассказывал совсем другое. Он говорил, что Мансур — зверь. Убийца. Нечеловек. Что в нём нет ничего живого, кроме голода и ярости.

И я понимаю, что верить человеку, который предал собственного сына — такая себе затея.

Но он показывал фото. Доказательства. Записи, статьи…

И я бежала. Бежала в панике. В ужасе. Убегала от чудовища, которое, как я была уверена, только и ждёт момента, чтобы разорвать меня на части.

Но теперь я здесь. И всё это время — он не монстр. Да, он жёсткий. Он ужасный. Он иногда смотрит так, что мороз по коже

Но он не тот, кем его описывали. Не животное. Не чудовище. Не зверь.

Может, это зависимость делала из него монстра тогда.

Может, те записи и фото были правдой — но правдой о другом времени. О сломленном человеке.

А сейчас он другой. Я не наивная. Не доверчивая. Но я чувствую: он умеет быть другим.

Но я не жалею, что тогда сбежала. Нет, это было правильно. Это было необходимо. Я была обязана. Не ради себя — ради семьи.

Хотя теперь, после рассказа Мансура… Возможно…

Я качаю головой, отгоняя мысли, и ускоряюсь, чтобы догнать Мансура. Стараюсь изо всех сил игнорировать и охрану Мансура, и косые взгляды людей.

— Отстаёшь, Мили, — бросает Мансур, даже не оборачиваясь. — Захотела обратно домой?

— Обязательно быть таким злым? — морщусь. — Просто изучаю всё по сторонам.

— Пытаешься сбежать?

— Мансур, я не пытаюсь. Если я решу сбежать — я сбегу.

Он усмехается, чуть замедляя шаг. Поворачивает голову, чтобы взглянуть на меня.

— Удиви меня.

И в этой усмешке — ни капли страха. Ни тени тревоги. Ни напряжения. Он не боится. Совсем.

И, чёрт, это пугает. Нет, не его надменность. Не уверенность, которой можно вырезать сталь. А то, что он вообще меня сюда привёз.

В торговый центр. Люди. Камеры. Эскалаторы. Голоса. Вывески. Жизнь. Он выпустил меня в мир. Под контроль, да. Но всё равно — выпустил.

Он дал мне выбор. И будто сам предложил: «Хочешь — сбегай».

Я не знаю, что чувствую. То ли облегчение. То ли тревогу. Всё внутри сжато, как пружина.

Я думала, что буду под замком всё время. До конца. Но Мансур вывел меня в люди.

И это тоже странно.

Волнение растёт с каждым шагом. В груди поднимается тревога. Я не знаю, что ждать. Но этот жест — он что-то значит.

Мансур доверяет? Или просто испытывает?

И ещё…

Стало легче с ним говорить. После того вечера у камина — когда мы говорили о сокровенном — всё будто сдвинулось.

Ушло напряжение. Ушёл страх дышать рядом. Он стал мягче. Нет, не в поступках. В тоне. В молчании. В том, как смотрит.

Я чувствую, как внутри стало теплее. Как будто можно чуть-чуть расслабиться.

— Ты не сказал, зачем мы здесь, — произношу я, прикусывая губу. — Или ты решил купить хоть что-то кроме костюма?

— Аккуратнее, — произносит он с нажимом. — Твоя дерзость забавляет до определённого момента.

— И в чём я не права? Между прочим, у тебя тепловой удар может быть, если…

Я замолкаю, перехватывая его взгляд. В молчании Мансура очень громко звучит предупреждение, чтобы не нарывалась.

Молчи, мили.

Желудок чуть скручивает. Не больно, но ощутимо. Тревога поднимается волной. Я вспомнила, с кем рядом и на чьей территории стою.

Разговоры по душам, откровения у камина — это не про перемирие. Это не про сближение. Это, возможно, была просто передышка. А не новое правило игры.

Мансур всё ещё Мансур. Жёсткий. Хищный. Суровый. И всё, что я говорю, должно проходить сквозь фильтр. Многослойный. Надёжный.

Но это думает голова. А внутри — хаос. Эмоции будто бунт устроили. Под кожей всё щекотно и живо.

Хочется говорить. Болтать. Шутить. Втыкать иголки своей язвительности просто, чтобы посмотреть, как он на это реагирует.

Хочется играть с его гранями, трогать за острые края.

Я не понимаю, откуда это. Что это. Но сдерживать себя становится всё труднее.

Всё внутри реагирует на Мансура не как на угрозу, а как на защиту. И это бесит.

Потому что в этом очень легко потеряться. Слишком легко утонуть в иллюзии.

Я не имею права забывать, где нахожусь. И с кем. Я не могу позволить себе расслабиться. Нужно держать фокус. Всегда. Искать выход.

— А нам не опасно здесь находиться? — спрашиваю, когда мы поднимаемся на эскалаторе. — Учитывая перестрелку…

— Игорь не твоя забота, Мили, — чеканит Мансур. — Лучше подумай, что тебе нужно купить. Такие вылазки не будут часты.

— Ох… Боже!

Впереди — магазин для художников. Огромный. Светлый. Яркий. Сквозь стекло видны полки с холстами, акрилом, карандашами.

Что-то внутри взрывается радостью. Чистой. Почти детской. Я забываю, что хотела сказать.

Желание зайти вспыхивает мгновенно. Жарко, почти отчаянно. Я чувствую, как перехватывает дыхание.

— Мы можем зайти туда? — поворачиваюсь к Мансуру. — Если ты выделил какой-то бюджет на вещи, то я лучше скетчбук куплю или…

— Бюджета нет, — перебивает он. — И да, можем зайти.

Я чуть не взвизгиваю от радости. На самом деле — всхлипываю от избытка эмоций и хватаю его за руку, прежде чем успеваю сообразить, что делаю.

Всё внутри меня — огонь, вихрь, свет. Я почти бегу к витринам. Глаза разбегаются. Всё тянет, всё хочется потрогать.

Я вдыхаю аромат бумаги, чувствую шершавую поверхность холста.

Так давно я не была в таких местах. Всегда не хватало денег. Надо было покупать еду, платить за жильё, отсылать родным.

Себя — на потом. Мечты — на паузу.

Я едва не с визгом хватаю стопку скетчбуков, разной толщины, цвета, с мягкими и плотными обложками.

Краем взгляда ловлю, как Мансур стоит у входа. Его руки в карманах, осанка расслабленная, на губах — ухмылка.

Но не та, хищная, с поддёвкой. Тёплая. Почти ласковая. Он просто смотрит.

И я сразу чувствую, как щёки вспыхивают. Смущение захлёстывает. Я веду себя как ребёнок, прыгающий от конфет.

— Погоди, — выдыхаю, когда до меня доходит. Губы распахиваются от осознания. — Этот магазин в самом конце ТЦ.

— И? — Мансур поднимает бровь.

— И рядом нет ничего особенного. Мы шли только сюда. Я шла за тобой. А ты сразу направлялся в этот конец… Ты целенаправленно вёл меня сюда.

Мансур ничего не отвечает. Только его улыбка становится чуть шире.

Внутри всё вспыхивает. Как фейерверк. Благодарность подступает к горлу. Восторг клокочет в груди, обжигает.

Он знал. Он помнил. Он привёл меня именно сюда. Ради меня.

Я сжимаю в руках блокнот и прижимаю к себе. Не скрывая улыбку. Не пряча слёзы в уголках глаз.

Просто стою посреди магазина, наполненного запахом бумаги и краски, и впервые за долгое время чувствую, что кому-то не всё равно.

— Спасибо, — шепчу. — Это очень важно для меня. Спасибо.

— Развлекайся, — Мансур чуть кивает и взмахивает рукой. — Возьми всё, что тебе нужно. Я в таких вещах не шарю.

— Ох, да я только карандаши. И скетчбук. И, возможно, одну кисть…

— Тамила. Когда я говорил об отсутствии лимитов — я это и имел в виду. Возьмёшь всё, что захочешь.

И в этот момент внутри будто вырастает солнце. Жаркое. Настоящее. Лёгкое и пьянящее.

Сердце ударяется о рёбра, дыхание сбивается. Я не могу поверить, что это происходит со мной. Что кто-то — вот так — просто разрешает мне взять не «самое необходимое», а всё, что я хочу.

Начинаю ходить между рядов. Осторожно. Сначала беру только нужное: карандаши, маркеры, ластики, бумагу. Потом — кисти. Несколько. Акварель. Перо. Пастель.

Кажется, мои руки сами тянутся, будто в голоде. Я сдерживаюсь. Стараюсь не терять контроль. Но хочется всего.

Я даже не представляла, что столько всего может быть в одном магазине.

Вручаю покупки одному из охранников. Потом — другому. Смущённо. Они принимают всё молча, без комментариев. И я иду дальше.

Когда подхожу к кассе и вижу гору, которую мы собрали… Господи. Я едва не теряю сознание.

Я столько всего взяла? Но я ведь почучуть. Но ведь Мансур разрешил, правда? Он не будет против.

Я бросаю взволнованный взгляд на мужчину, желая проверить. Но он не выглядит раздражённым.

— Я скоро вернусь. Развлекайся тут, — бросает Мансур, доставая телефон. — Да. Докладывай.

Мужчина отходит в сторону, не глядя на меня. Часть охраны двигается за Мансуром.

Я вижу, как они переглядываются и в одно движение становятся чуть ближе к нему, словно прикрывая.

Любопытство моментально поднимает голову. Зудит внутри. Что-то случилось?

Но я заставляю себя не отвлекаться. Нужно добрать всё, что нужно. Потому что второй такой возможности может не быть.

Вручаю всё охраннику, который остался при мне, стараясь не смотреть в сторону кассы. Это уже неприлично.

— Всё. Всё, точно, — шепчу себе. — Больше не брать. Не брать!

Но краем глаза замечаю, как сотрудники магазина возятся у служебной двери.

Через неё затаскивают коробки, тяжёлые, заклеенные скотчем. На них — логотип поставщика, что-то с маркерами и акрилом.

А вдруг там что-то интересное? Что-то редкое? Новая поставка бумаги или лимитированные скетчбуки?

Может, дождаться? Или хотя бы заглянуть одним глазком — ну просто…

Я будто сама не замечаю, как приближаюсь. Тихо. Просто посмотреть.

А после замечаю, что находится за дверью. Это не склад. Это коридор. Серый, с ровным линолеумом и техническим светом.

Это коридор сотрудников. И на девяносто девять процентов я уверена, что там могут быть все сотрудники ТЦ.

Такой себе соединительный коридор между всеми магазинами. И тогда…

Я сглатываю. Горло сухое, будто глотнула пыль. Всё внутри сжимается в плотный узел — где-то под рёбрами паника начинает строить себе гнездо.

Второй выход. Запасной. Служебный. Металлический, с табличкой только для персонала, и — главное — без охраны.

Я делаю вид, что рассматриваю краски. Протягиваю руку к какой-то банке, не глядя. Всё внимание — на эту чёртову дверь.

Если через неё можно выйти… Если она не заперта…

Сердце колотится, в ушах стучит, ладони мокрые. Я незаметно вытираю их о джинсы.

Мансур где-то позади. Или его люди. Они как тени — всегда где-то рядом. Мне нельзя оборачиваться. Нельзя даже дышать неровно.

Если они заподозрят — конец.

Но если всё рассчитать… Если я просто сделаю шаг… Ещё один… То я смогу сбежать!

Свобода. Близко. Так близко, что кружится голова.

Но вместе с этой мыслью — страх. Я чувствую, как тело стягивает изнутри. Будто мышцы отказываются слушаться. Всё дрожит. Пальцы немеют.

А если не получится? А если Мансур узнает? А если кто-то из его охраны поднимет тревогу?

Я дрожу. Я боюсь. Я не знаю, как он поступит.

Бежать или нет?

Я стою, будто вросла в пол. Не решаюсь. Не знаю, что делать.

Мысль о побеге была яркой, как вспышка. Была. Но теперь — только густой туман в голове. Растерянность. Сомнения. Боль.

Мансур ведь не сделал мне больно. Он не ударил. Не орал. Не закрыл в подвале.

А если я сбегу — он озвереет. Я это знаю. Он превратится в того, кем может быть.

И всё равно…

Всё внутри тянет. Странно, больно, будто что-то сжимает грудную клетку изнутри.

Сердце не просто стучит — оно скребётся, как раненый зверёныш, который не знает, спасаться ему или сдаться.

Я прижимаю ладонь к груди, будто это поможет унять этот комок. Что со мной? Почему я колеблюсь?

Глаза щиплет. Я моргаю, быстро, резко, пытаюсь глотать слёзы, но они всё равно подступают.

Я закрываю глаза. Секунда. Только секунда тьмы, чтобы собраться. Чтобы не сломаться.

— Всё в порядке? — раздаётся сзади голос охранника.

— Да, — хрипло говорю я. — Я… Я должна…

— Что?

— Взять ещё этот блокнотик!

Выпаливаю я и резко хватаю первый попавшийся с витрины. Красный, в цветочек. Ужасный. Даже не мой стиль.

Но я не солгала. Я должна. Должна сбежать. Это не просто желание. Это обязанность.

Я стискиваю зубы. Челюсть сводит от напряжения.

— Я хочу это и это, — голос звучит ровно, почти спокойно. Я даже улыбаюсь. — Отнесите, пожалуйста, на кассу.

Охранник кивает, забирает у меня товар и уходит. Я разворачиваюсь почти сразу.

Полка рядом с тетрадками, ручками. Я хватаю ещё пару — наугад, первая попавшаяся мелочь. Ничего не нужно, просто повод.

— И это тоже. Отнесите, пожалуйста, — говорю уже другому охраннику.

Он молча берёт и уходит. Сердце стучит, как бешеное. Кажется, его слышно в ближайшем радиусе.

Мне кажется, меня сейчас рассекретят. Но охранники просто уходят, и я остаюсь одна.

У меня появляется шанс.

Кассы в другом конце магазина. А здесь — лабиринт из стеллажей. Много ярусов, ниш, поворотов.

Магазин огромный. И у меня есть несколько минут. Да и они не найдут сразу. Они подумают, что я просто отошла.

Меня трясёт. Я задерживаю дыхание.

И бросаюсь в сторону.

Всё происходит за секунду. Я скольжу вдоль стеллажей, поворачиваю за угол и выскакиваю в приоткрытую дверь.

Коридор. Узкий, свет тусклый, лампы мигают. Пол бетонный, стены в пятнах.

Пути назад нет.

Я бегу. Дыхание тут же сбивается. Ноги гулко стучат по полу. Шаги звучат громко, как удары сердца.

Я несусь, не разбирая дороги. Мимо складских дверей, ящиков, мусорных баков. Внутри всё рвётся от страха. Меня душит паника.

Я сделала это. Я сбежала. Боже, я СБЕЖАЛА.

Но если они уже заметили? Если бегут следом? Если сейчас сработает сигнализация, вспыхнут лампы, и меня вытащат, как крысу из норы?

Я задыхаюсь. Воздуха мало. Его не хватает. Он режет горло, как ножами. Но я не останавливаюсь.

Я не могу.

Поворачиваю за угол — лестница. Я хватаюсь за холодный металл перил и лечу вниз. Шаг. Прыжок. Ещё.

Спотыкаюсь, почти падаю, но не останавливаюсь. В голове — секундомер.

Тик. Они ещё не поняли.

Тик. Касса отвлекает.

Тик. Ты между этажами.

Тик. У тебя всего один шанс. Один.

Адреналин взрывается под кожей. Всё будто размыто.

Я выбегаю из здания. Свет ударяет в глаза, ветер хлещет по щеке, будто пощёчина. Всё расплывается.

Я бросаюсь к машине с шашечкой такси. Заваливаюсь в салон, задыхаясь от нехватки кислорода.

— Куда, девушка? — водитель даже не поворачивается.

Я называю адрес. Сбивчиво. Голос хриплый. Я кашляю, чтобы не задохнуться.

Сжимаюсь в салоне, испуганно выглядывая в окно. Каждая фигура кажется преследователем. Каждое движение — ловушкой.

Машина трогается. Плавно. Как в кошмаре, когда ты бежишь, а ноги ватные.

В ушах — звон. Слышен стук собственного сердца. Грудная клетка будто вот-вот лопнет.

Ладони всё ещё трясутся. Я прячу их между бёдер, стискиваю. Пальцы ломит от напряжения.

Воздух внутри машины душный, но я боюсь просить открыть окно. Боюсь издать хоть звук. Как будто если я сейчас заговорю — всё рухнет.

Господи. Я сбежала. Машина едет по дороге. Улица за окном меняется. Люди, вывески, здания — всё плывёт, будто не настоящее.

Они не едут за нами. Ни рации, ни гудков, ни визга шин. Никто не выскочил на дорогу. Никто не схватил меня за руку. Я сбежала.

Мысль звучит в голове, как гром среди тишины. Повторяется. Бьётся эхом. Сначала восторженно, потом всё тише, глуше…

Я сбежала… Я правда сбежала…

Только вместо радости и восторга в груди разрастается пустота. Глухая, тянущая, как воронка.

Где-то под рёбрами что-то ломается. Переворачивается. Щёлкает. Больно.

Я сбежала от Мансура. Я снова его предала.

Грудь сдавливает. Комок в горле становится камнем. Глаза жжёт. Но ведь правильно же? Правильно!

Я должна была это сделать! Это мой шанс! Это мой выбор! Это моя свобода!

Но почему тогда так тянет внутри? Почему будто что-то выдрала из себя сама?

Почему больно так, будто не кожу, а душу содрала?

Машина едет. Город живёт. А у меня внутри — пустошь. Всё вибрирует, звенит, тело дрожит.

Слёзы резко подступают. Наваливаются. Сдавливают изнутри, и я не справляюсь.

Я всхлипываю. Закрываю рот ладонями, но звук всё равно вырывается — глухой, сдавленный, мокрый.

— Девушка, с вами всё хорошо? — голос таксиста звучит обеспокоенно, тихо, почти по-отцовски.

— Да, я просто… — голос срывается. — С парнем рассталась.

Бросила мужчину, который снова успел привязать к себе…

Таксист довозит меня до нужного почтомата. И с ужасным недовольством выходит вместе со мной.

Я признаюсь лишь после остановки, что у меня нет денег в карманах. Поэтому он плетётся за мной.

Недовольно пыхтит, смотря, как я набираю в почтомате нужный код, чтобы открылась ячейка.

Я чувствую его взгляд. Колючий, недовольный, обвиняющий. Будто я не просто безденежная, а нарушаю какой-то кодекс чести таксистов.

Я достаю пакет. Разрываю его прямо на месте. Пальцы цепляются за пластик. Внутри — кошелёк.

— Вот, — я достаю купюры. — Простите.

Он молча берёт. Суетливо. Грубо. Деньги почти выдёргиваются из моей руки.

— Чтоб я ещё раз без предоплаты поехал… — бурчит он и разворачивается.

Между прочим, я чаевые дала! Мог бы и подобрее быть.

Я возвращаюсь к пакету. Там — не только кошелёк. Ключи. Старенький кнопочный телефон.

Жизнь в бегах учит быстро. Я оставляла себе такие посылки в разных городах. В почтоматах, арендованных на подставные имена.

Иногда с ключами от съёмной комнаты. Иногда с телефоном. Иногда — с деньгами и документами.

На случай если всё рухнет. Если придётся рвать когти, не оглядываясь. Чтобы не оказаться на улице без копейки и в ночной рубашке.

Чтобы выжить.

После почтомата начинается вторая часть плана. Самая утомительная. Самая важная. Самая параноидальная.

Я кружу по городу. Петляю Надо сбросить возможный хвост. Даже если его нет.

Первым делом я сажусь в автобус. Выхожу через четыре остановки. Меняю сторону. Снова еду.

Перехожу дорогу, будто просто гуляю. Переодеваюсь в кафе, надев толстовку, купленную у какой-то бабки.

После автобуса — такси. Но не к цели. В противоположную сторону. К вокзалу. От вокзала — на трамвае.

Два кольца. Туда-обратно. Ещё один трамвай — подальше от центра. Потом снова автобус.

Маршруты закручиваются, как нервный узел. Всё, чтобы сбить ритм. Стереть закономерность. Смешаться с толпой. Раствориться.

Внутри — дрожь. Мурашки. Жар, сменяющийся холодом. Сердце срывается с ритма. Я не до конца верю, что это происходит.

Я сбежала. Господи. Слова крутятся в голове, будто мантра. Горько. Радостно. Страшно.

От одной мысли, что я снова увижу семью — внутри что-то вспыхивает. Расцветает.

Будто солнце пробилось сквозь бетонную тюрьму. Тёплое, родное, настоящее.

Лишь под ночь я подхожу к нужному дому. В темноте переулка натягиваю капюшон сильнее. Толстовка закрывает лицо.

Я больше семи часов провела петляя по городу. Теперь пришло время зайти домой.

Я выдыхаю, прикладывая ключ к двери подъезда. Щелчок, писк. Дверь поддаётся.

Не трачу ни секунды на лифт. Сразу по ступенькам. Один пролёт. Второй этаж. Ритм сердца сбивается, колени дрожат, но я почти бегу.

Потеют ладони. Спина влажная от толстовки. Под капюшоном волосы липнут к шее. Ноги будто ватные. Но я не останавливаюсь.

Я стучу в железную дверь, прислушиваясь к звукам вокруг. Проходит вечность. Тишина.

И вдруг — скрежет замка. Металл. Поворот. Я чуть не оседаю на пол. Волна облегчения такая, что ноги подкашиваются.

Дверь открывается, и я заваливаюсь внутрь.

— Ох, Мила! — всплеск рук, голос, который я бы узнала даже во сне. — Ты вернулась. Я подумать не могла…

— Со мной всё в порядке, — я спешу сказать, прерывая бабушку. — Просто на работе задержалась.

По взгляду бабушки всё ясно. Она не верит. Ни на секунду. Ни в «на работе задержалась», ни в мою показную улыбку.

Её глаза, светлые и цепкие, скользят по мне с тихим укором, с той самой проницательностью, от которой в детстве я пряталась под стол.

Но она ничего не говорит. Никогда не говорила. Не лезла. Не задавала вопросов. Она просто была рядом. Всегда.

Даже не будучи родной. Она — лучшая подруга моей родной бабушки.

Женщина, с которой моя бабушка прошла войну, выстояла голод, похоронила мужа. А потом — вместе растили меня, когда я приезжала на каникулы.

Связь эта никогда не отражалась ни в бумагах, ни в анкетах, ни в делах. Поэтому, когда всё начало рушиться, когда бежать стало вопросом жизни — я пришла к ней.

Она ни разу не отказала. Легко и даже с авантюрой согласилась на побеги по стране. Помогла во всём.

Только ей я могла доверить все свои секреты. Бабушка Люда не раз мне помогала. Спасала.

Без неё я бы не справилась.

Я смотрю на неё — и внутри всё пульсирует от благодарности. От нежности. От боли, что я не могу просто остаться навсегда.

— Но ты в безопасности? — она осматривает меня. — Ох, а исхудала как. Совсем не кормили тебя?

— Кормили, — я слабо улыбаюсь. — Я просто… Неважно. А где…

— Он спит. Только недавно лёг. Идём, накормлю тебя. Всё остальное потом. Ты дома.

Я не спорю. Хоть как же хочется. Хочется сразу в спальню, к нему. К Демиду. Но всё потом.

Я захожу на нашу крошечную кухню. Опускаюсь на табуретку, зная, что бабушка не позволит мне помогать.

Ноги гудят, будто я таскала на себе бетонные плиты. Ступни горят. Плечи ломит. Шея затекла. Даже веки тяжёлые.

— Спасибо, — выдыхаю я, когда бабушка ставит передо мной чашку с чаем. — Как вы?

— А что нам будет? — бабушка цокает, разливая варенье по тарелочкам. — Всё хорошо. Порядок у нас. Демид только интересовался, когда мы снова переезжать будем.

— Скоро. Нужно… — я сглатываю. Горло дерёт. — Боже, какая я идиотка! Вам нужно было уехать сегодня! Без меня! Зачем я… Зачем я потащила вас в это всё…

Идиотка. Я знала, что так нельзя. Знала, что опасно. Знала, что это может стоить им жизни. И всё равно — приехала.

Потому что сердце выло. Потому что я не могла не увидеть их.

Я резко подскакиваю. Тело будто среагировало раньше, чем мозг. Я уже на ногах, кружу по кухне.

В голове — тысячи мыслей, как гудящие осы, ни одной не поймать.

Я кидаюсь к окну. Осторожно выглядываю сквозь занавеску. Затаив дыхание.

Двор. Облупленные качели, кривой асфальт, тень от дерева. Никого.

Только алкаш на лавке, пьёт в одиночку, неторопливо, будто у него впереди вечность.

Это успокаивает. Никого лишнего здесь нет. Всё в порядке.

— С утра уехать можно, — качает головой бабушка. — Ты с нами?

— Нельзя, — я сразу оборачиваюсь. — Нет. Вы уедете утром. Обязательно. А я… Я постараюсь через несколько дней. Подумаю, как это сделать.

— Ох, Милка-Милка, как же ты влипла… — бабушка вздыхает, прижимая ладонь к груди. — Разве никто помочь не может?

— Никто.

Я должна сама. Только сама. Прятаться. Прорываться. Переждать. Пережить.

Первым делом — родные. Надо отправить их как можно дальше. Убедиться, что они в безопасности.

Мансур говорил, что решает вопрос с Игорем. Что разберётся. Что всё под контролем. Но насколько?

Сколько займут разборки? Если мой бывший босс первым найдёт бабушку и Демида…

Меня выворачивает. Внутри всё проваливается, будто под ногами разошёлся пол. Холодное, липкое чувство ужаса накрывает с головой.

— Ладно, — вздыхает бабушка. — Иди отдыхай тогда. Утра вечера мудренее, на свежую голову и подумаешь.

— Хорошо, — киваю я. — Да. Я придумаю, что делать дальше.

— Я в тебе не сомневалась. Ты всегда была умненькой.

Если бы я была умной — не оказалась бы в этом месиве.

Умная бы спряталась. Умная бы молчала. Умная бы не вернулась.

Я направляюсь к спальне, желая выдохнуть. Хоть немного времени отдохнуть.

Но не успеваю сделать и трёх шагов.

БАХ.

Резкий грохот.

БАХ-БАХ-БАХ!

Кто-то долбит в дверь. С такой силой, будто хочет снести её с петель. Звон железа, хруст замка.

Я вздрагиваю всем телом. Горячая волна страха взлетает от живота к горлу. Сердце уходит в пятки.

Бабушка замирает у стола. Я хватаюсь за косяк, чтобы не упасть.

Удары снова. Металл гудит.

— Открывай, Мили! — звучит разъярённый голос Мансура. — Я знаю, что ты там!

Мансур

Тамила

Ужас разрывает меня изнутри. Ноги подкашиваются, грудь сжимается. Я не дышу — я захлёбываюсь воздухом.

Как он нашёл? Как?

Паника захлёстывает с головой. Горячая. Вязкая. Не дающая думать.

Я делала всё правильно! Я сменила маршруты, одежду! Я вела себя, как тень, как пыль, как никто.

Я сама его привела к семье. Своими руками.

— Окно! — шепчет бабушка, хватая меня за руку. — Ты же специально выбирала квартиру низко… Ты сможешь выбраться, Милка!

Я киваю. Автоматически. Неосознанно. Но я почти не слышу её. Мои уши заложило. Как в вакууме. Как под водой.

Я не выберусь. Он наверняка поставил охрану. Он всегда всё рассчитывает. Он продумал каждый шаг.

А если даже нет… Если вдруг я успею выпрыгнуть, убежать, исчезнуть — они останутся. Мои. Самые дорогие.

И тогда весь этот побег потеряет смысл.

Я сжимаюсь, как пружина. Дыхание рвётся, плечи ходят вверх-вниз. Хочется завыть, закричать, ударить себя, вернуть время назад.

Мне так страшно, что хочется исчезнуть. Просто стать воздухом. В груди жжёт, как будто проглотила уголь.

Я обхватываю себя руками — словно это может удержать от того, что рвётся наружу.

И теперь остаётся только глотать эту горечь. Принимать, что я не могу ничего исправить. Поздно.

— Идите в спальню, — говорю я, стараясь держать голос. — И не выходите, пока я не попрошу. Закройтесь.

— У нас нет замков здесь… — бабушка смотрит на меня, вздыхая. Но взгляд у неё такой будто она уже прощается.

— Чёрт. Тогда просто… Просто сидите там. Тихо. Я его уведу. Я что-то придумаю. Главное — не выходите. Пожалуйста. Просто будьте в безопасности.

Она не отвечает. Только смотрит. Долго. Испуганно. Как будто в последний раз.

Мне от этого взгляда хочется свернуться на полу и выть.

Бабушка уходит. Медленно. В дальнюю комнату. Прикрывает дверь.

Я остаюсь одна. Задерживаю дыхание, пока в лёгких не начинает жечь.

И тогда я делаю шаг. Открываю дверь.

Меня трясёт. Внутри будто кто-то хлещет кнутом по нервам — каждый удар вызывает дрожь, каждое движение — болезненное, как будто кожа стала слишком тесной.

Мансур.

Он знает.

Боже.

Он знает.

Мой рот сам открывается, но язык будто прибит к нёбу. Губы дрожат. Я издаю всхлип — первый, жалкий, сырой.

А потом второй. Третий. Слёзы выжигают щёки как соляная кислота. Меня рвёт наизнанку.

— Чей это сын, Тамила? — рычит он.

— Мой… — я выдыхаю, всхлипываю. — Демид мой сын, и…

— Не лепи мне эту хуйню! Отец кто?!

— Он мой! У него нет отца! Нет никого! Только я!

Меня захлёстывает. Воздух. Мне нужен воздух. Но его нет.

Горло сжимается. Лёгкие сворачиваются, как листы бумаги. Я судорожно вдыхаю, но это ничего не даёт.

Нет кислорода, нет воздуха, только слёзы, только паника.

Только дикая, необузданная истерика, что взлетает внутри, как стая ворон.

Мансур всё разрушит. Он уничтожит меня. Он вырвет всё, что я строила. Он заберёт сына. Он сотрёт мою жизнь в порошок.

Я это вижу в его глазах. Там нет спасения. Только приговор. Он уже вынесен. Мне просто ещё не объявили дату казни.

Ноги ватные. Я скольжу по двери спиной, как будто сейчас просто рухну. Как сломанная кукла.

— Пиздеть завязывай! — гремит, как выстрел.

Он ударяет ладонью по стене рядом с моей головой. Доски вздрагивают. Я тоже.

Отскакиваю на миллиметр, но упираюсь в глухой холод дерева. Дальше некуда. Я загнана.

— Ему сколько? — рычит Мансур. — Полтора, сука, года? Математику прикинешь?!

У меня сжимается всё. Как будто внутри сто ртов с криками, но ни один не может вырваться наружу.

Меня трясёт. Тело бьётся, как в лихорадке. Как будто это не страх, а вирус, и он разъедает меня изнутри.

Руки беспомощно висят вдоль тела, я не могу ими пошевелить. Грудь вздымается рывками. Хриплю, как рыба, выброшенная на берег.

Слёзы — горячие, щиплющие, как соль на ране — текут по щекам. Я задыхаюсь от боли.

Больно, что он знает. Больно, что я не смогла всё спрятать.

Столько месяцев я пряталась, делала всё, чтобы защитить мою семью. Чтобы спрятать сына.

А Мансур всё равно добрался до того, что я берегла сильнее своей жизни.

До Демида.

— Отвечай, блядь! — Мансур нависает надо мной. — Или мне по-другому ответы получать?

— Полтора, — всхлипываю, выдавливаю из себя. — Но это ничего не значит. Ты…

— Попробуешь спиздеть сейчас — и пожалеешь. Я в любом случае сделаю тест ДНК.

Это конец. Я чувствую, как из-под ног уходит земля. Как будто весь пол стал зыбким, как болотный мох, и я проваливаюсь.

Я пытаюсь что-то сказать, объяснить, но слова застревают. В глазах мужчины сталь. Решимость. Гнев.

И я знаю: что бы я ни сказала — он всё равно возьмёт это в свои руки. И раздавит.

Я всхлипываю, и вместе со звуком из меня вырывается боль. Не просто ломает.

Внутри будто кость за костью выворачивают наизнанку. Я не глотаю воздух — я глотаю кислоту. Она прожигает всё: гортань, лёгкие, сердце.

Меня выворачивает наизнанку. Горькие рыдания рвутся наружу, липкие, некрасивые, голые.

— Значит так, — бросает зло. — Пацан поедет…

— Нет! — вскакивает из меня.

Я сама не понимаю, как мои ноги сдвинулись. Я бросаюсь к Мансуру и врезаюсь грудью в его торс.

Пальцы сами сжимаются в его рубашку. Сил нет, но я держусь. Сил нет, но я не отпущу. Не дам. Только не это.

Перед глазами всё плывёт. Мир как будто покрыт запотевшим стеклом. Только не от пара, а от слёз.

Они текут, как дождевая вода по оконному стеклу — хаотично, без остановки. Под подбородком уже мокро.

— Ты не можешь… Не можешь забрать моего сына, Мансур… — я хриплю, плачу, давлюсь. — Не можешь… Я тебя предала. Разозлила. Ну мсти мне! По мне бей! Я… Я сделаю, что хочешь… Как хочешь… Хочешь — унижай. Хочешь — используй. Но… Меня забирай. Меня. Только не его!

Я вцепляюсь сильнее. Под пальцами ощущаю жёсткую ткань, тепло его тела. Оно не даёт мне надежды — оно даёт боль.

— Пожалуйста… Прошу… Умоляю… Мансур, не забирай моего сына…

Я поднимаю взгляд, сквозь пелену, сквозь слёзы, сквозь всё, что затуманивает разум — смотрю ему в лицо.

Прошу глазами. Прошу остатками души. Ищу там что-то человеческое. Хоть каплю. Хоть тень.

Я не переживу, если он отнимет моего малыша.

Каждая мышца судорожно сжимается, бьётся, дрожит. Под рёбрами что-то рвётся.

Я не могу вдохнуть. Не могу выдохнуть. Только какие-то уродливые, рваные звуки, что вылетают из моего горла. Похожие на хрип, на вой, на бред.

Истерика душит. Настоящая. Животная. Колени предательски подкашиваются. Мышцы слабеют, как будто кто-то нажал на выключатель.

Я немею. Буквально. Пальцы, губы, мысли. Всё отказывается работать. Речь срывается на полуслове.

Губы ещё что-то шепчут — но я не слышу. Слов нет. Только паника. Паника и тьма.

Я оседаю. Скольжу вниз, и вся жизнь уходит из тела.

— Блядь! — рявкает Мансур.

И резко перехватывает меня. Жарко. Жёстко. Железно. Руки Мансура врезаются в мою талию, как кандалы.

Мужчина подхватывает меня, будто я пёрышко, срывает с пола и прижимает к себе. Плотно. Грубо. Без сантиментов.

Я вжимаюсь в него. Пальцы стискивают его рубашку, ногти впиваются сквозь ткань.

Я дрожу, вся сотрясаюсь от рыданий. Как будто меня лихорадит. Как будто меня ломает.

Слёзы текут по его груди. Солёные, мокрые, горячие. Я ничего не вижу. Только чувствую.

— Пожалуйста… — шепчу сквозь всхлипы. — Не забирай…

Это не просьба. Это крик души, сорванный в шёпот.

— Тамила, бляха, — шипит он мне в волосы. — Ты слышишь меня?

— Пожалуйста.

— Не заберу я его. Твою мать. Посмотри на меня.

Он держит меня одной рукой. Уверенно. Легко. Вторая его ладонь касается моего подбородка. Пугающе нежно.

Пальцы касаются кожи — и у меня перехватывает дыхание. Тепло. Шершавость подушечек. Медленное, чуть надавливающее движение вверх, заставляющее поднять лицо.

Я не хочу. Я не могу. Вся сжимаюсь. Но Мансур давит. Я подчиняюсь. Поднимаю взгляд.

И вижу глаза. Чёрные. Глубокие. Не моргают. В них всё ещё пульсирует ярость. Но под ней… Что-то другое. Новое.

— Я не отбираю у тебя сына, — чеканит он. — Ты слышишь меня?

— Нет? — срывается с губ. — Ты сказал…

— Я не договорил, сука. Пацан поедет вместе с нами. Домой. А там уже будем разбираться со всем.

— Зачем? Не надо… Он…

— Та. Ми. Ла.

Мансур произносит по слогам, нависает надо мной. Взгляд жжёт, как плетью по сердцу. Но руки остаются мягкими

И эта контрастность — пугает больше, чем если бы он заорал, ударил, вытолкал.

Я не понимаю. Мозг не успевает принять, переварить, поверить.

Мансур усаживает меня на табурет. Я оседаю безвольной куклой. А мужчина опускается на корточки передо мной.

Заглядывает в мои глаза. И в его взгляде больше нет холода или ненависти. Нет тех колючек, что кололи меня всю дорогу.

Сейчас он смотрит иначе. Словно сдерживает себя.

— Если он мой сын, — цедит Мансур. — То он здесь не останется.

— Но…

— Хватит, блядь, перебивать. Я не оставлю его в сраной убитой квартире. А тем более без защиты. Если он не мой сын — всё равно поедет.

— Зачем?

— Потому что я сейчас не намерен тебя отпускать. А держать тебя без сына — хуйня собачья. Я так не поступлю. Но первым делом мне нужно во всём разобраться.

У меня в голове — гул. Мысли крутятся, сталкиваются, исчезают. Я слышу его — и не понимаю.

Не верю.

Он был монстром. А теперь — будто человек. Это сбивает. Это ещё страшнее. Потому что в этом — опасность.

В этой «человечности» может быть самая грязная уловка.

Мансур поглаживает мою ладонь. Медленно. Пальцами. Вдавливает свой жар, который сейчас разъедает душу.

Каждое движение его руки — как по оголённым нервам. Меня начинает мутить.

Но можно ли ему верить?

Или всё закончится новой порцией боли?

Выбора у меня нет. Это осознание давит, как надгробная плита. Мансур не даст мне ничего решить.

Поэтому приходится смириться. Проглотить панику. Запихнуть назад крик, что лезет из горла.

Я вытираю лицо. Медленно. Пальцы дрожат. Веки опухли, щёки горят. Нос распух, как у простуженной.

Я заставляю себя встать. Собрать вещи сына, объяснить бабушке то, что нам придётся уехать.

Сам Демид эту новость принимает без интереса. Он уже привык к тому, что у нас частые разъезды.

А вот бабушка смотрит на меня с тревогой. Её взгляд изучает меня, а губы неодобрительно поджимаются.

— Всё хорошо, — улыбаюсь я сквозь слёзы. — Я позвоню скоро. Это временно.

— Не к добру это, Милка, — вздыхает она, выпрямляясь. — Этот мужчина…

— Он не обидит Демида. Никогда.

— Я за тебя волнуюсь.

— Не нужно. Я уже взрослая.

— Взрослая… — повторяет она. — Но кто о тебе волнуется, а? Даже ты сама себя не бережёшь. Мне приходится.

Я встаю. Обнимаю её. Крепко. Как будто в последний раз. Запоминаю тепло её плеча, её нежные поглаживания.

— Всё будет хорошо, — шепчу. — Я обещаю.

Она кивает, но я вижу, как её губы дрожат. Потом беру Демида. Он улыбается как ни в чём не бывало.

Маленькие ладошки обвивают меня за шею. Его тело тёплое. Родное. Такое живое, что у меня всё внутри сжимается.

Господи, как я по нему скучала. Как сходила с ума, не имея возможности быть рядом.

Я прижимаю его крепче. И выхожу из квартиры. На лестничной клетке холодно. Тело будто знает — дальше опасность.

Мансур не сводит с меня взгляда. Следит за каждым движением. От этого взгляда не теплеет.

Он не злой. Не угрожающий. Но он как прожектор — высвечивает всё. Мне кажется, он видит сквозь кожу. Видит страх. Усталость. Ломку внутри.

А потом его взгляд скользит по Демиду. И это — хуже. Потому что в этот момент у меня сжимается сердце.

Мансур не смотрит, как обычно. Не оценивающе. Не хищно. Он будто боится спугнуть.

Взгляд аккуратный. Как будто ребёнок — не просто живое существо, а что-то хрупкое. Бесценное.

Он быстро отводит глаза. Смотрит украдкой. Как будто сам не готов.

Я ловлю его в момент, когда он снова косится на Демида. И его лицо меняется.

Он всё тот же — высокий, тяжёлый, напряжённый. Скулы — острые, как лезвие.

Но глаза… В них появляется что-то новое. Растерянность. Мягкая. Человеческая. Как будто он сам не понимает, что чувствует.

В салоне машины — тишина. Такая глухая, что кажется, будто весь мир вымер.

Демид дремлет у меня на руках. Маленький, тёплый комочек. Его дыхание ровное, щёчка уткнулась в мой воротник.

Я глажу его по спинке, и в груди будто колет. Мансур за рулём. Молчит. Руки крепко сжаты на руле. Плечи напряжены. Не оборачивается.

Атмосфера — как перед бурей. Воздух натянутый. Каждое движение — как шаг по стеклу. Я не знаю, можно ли говорить. Спрашивать. Вздыхать.

Поэтому я сижу тихо. Замороженная. В скафандре из тревоги.

Время летит быстро. Не чувствую дороги, поворотов, даже взгляда из окна.

Когда мы оказываемся в особняке, первым делом я укладываю сына в кроватку. Демид сопит, причмокивая губами.

Я накрываю его, осторожно приглаживаю волосы. Сердце трещит внутри, как от затяжного удара.

Заставляю себя спуститься в кабинет Мансура. Он ждёт меня, и нам нужно поговорить.

Но я чувствую себя так, словно мне просто озвучат приговор.

Мансур сидит в кресле, покачивает бокал в пальцах. Там плещется прозрачная жидкость. Джин? Водка?

Мансуру пить нельзя! Но сейчас мне плевать.

Ужас выедает мышцы. Как кислота. Каждое движение — скованное. Плечи словно прибиты к шее.

Я иду через кабинет, и мне кажется — полы длиннее, чем были. Мансур не двигается. Только следит. Взгляд — тяжёлый, прожигающий.

Я подскакиваю к нему. Не думаю. Просто хватаю бокал.

— Что ты… — начинает Мансур, но я уже опрокидываю содержимое себе в рот.

Залпом. Морщусь заранее. Уже готова к ожогу, к горечи, к огню. Хоть что-то, что прожжёт моё волнение, этот липкий страх, этот зудящий ком в животе.

Мне нужно облегчение. Нужно, чтобы хоть на секунду стало не так страшно. Не так тошно. Не так безысходно.

Пусть алкоголь выжжет мне горло. Пусть затуманит мозг. Я согласна. Я умоляю.

Но… Ничего не происходит. Вообще. Ни вкуса. Ни боли. Ни жара. Просто…

— Вода? — выдыхаю я растерянно. — Обычная вода?

— Одна заноза мне мозги ебала тем, что мне нельзя бухать, — хмыкает он. — Зависимость и все дела.

— Да, но… Все эти дни ты пил просто воду?

— Да. Но если хочешь выпить — ты знаешь, где бар.

Я качаю головой. Медленно опускаюсь в кресло напротив. Спина словно не гнётся.

Только сейчас понимаю, насколько я ничего не знала о нём. Ошибалась даже в таких мелочах.

— Почему не сказал? — шепчу.

— А ты мне о сыне почему не сказала? — цедит он.

— Потому что я боялась, что ты заберёшь его. Я всё могу пережить. Я очень сильная, Мансур! Правда, выдержу. Но его… Если с Демидом что-то случится… Я ведь этого не переживу.

— С ним ничего не случится. Я обещал тебе защиту в любом случае. Но, блядь, защищать было бы проще, если бы я знал кого!

— Мне жаль.

— Не жаль. Ты вообще не знаешь, что такое не врать, да?

Я поджимаю губы. Сердце колотится, как пойманная птица. Но я замечаю: он не говорит это со злобой. Без нажима. Без крика.

Мансур чуть усмехается, качая головой. И я понимаю, что это не был упрёк всерьёз.

И словно что-то лопается внутри. Напряжение стихает, понемногу отступает.

В груди становится легче. Ненамного, но достаточно, чтобы вдохнуть полной грудью.

Я поджимаю к себе ноги. Обнимаю колени, упираясь в них подбородок. Стараюсь сжаться, словно это поможет.

Я слежу за Мансуром. За каждым его движением. Я не знаю, чего ждать

— Мой? — спрашивает он резко.

— Твой, — выдыхаю, понимая, что врать больше нет смысла. — Я узнала после… Когда уже сбежала.

— После предательства. Называй всё своими именами.

— Да. Послушай. Когда я заманила тебя в тот кабинет… Я не знала, что именно планирует твой отец. Он сказал, что ты сорвался. Что ты вышел из-под контроля. Я не понимала. Я…

— Ты уже говорила.

— Нет! Выслушай меня!

Это не крик. Это мольба. Срывающаяся, сдавленная. Больше нет злости. Только желание объяснить. Рассказать всё. Дотянуться.

Я не жду прощения. И не прошу. Я знаю, что он не простит. Но мне больше невыносимо носить в себе всё это.

Я чертовски устала от тайн. От паутины, которую сама же сплела, думая, что так будет лучше.

— Я до ужаса боялась, что ты сорвался, — шепчу. — Я думала, будет просто стандартная проверка. Я не думала, что твой отец… Что он возьмёт у тебя кровь для подставы.

— Но ты поняла это когда? — бросает, закуривая.

— Когда на тебя напали в том кабинете… А ты пообещал мне месть. Когда ты говорил, что отплатишь за подставу… Я уже тогда поняла. Очень быстро. Особенно когда через пару часов тебя выпустили из клиники. Я только не знала, зачем ему кровь, но…

— Он подкинул её на место преступления. Там, где были замешаны разные кланы. Отец сделал так, чтобы в случае чего — в резне винили меня. Это смертный приговор.

Я ахаю. Тихо. Но внутри этот звук — крик. Настоящий. Разрывающий.

Я не верю. Не укладывается. Нет, я знаю, что этот человек — чудовище. Но чтобы так… Холодно. Просчитано. На смерть подставить собственного сына.

А я в этом помогла…

— Я испугалась тогда, — выдыхаю, облизывая пересохшие губы. Они горят от напряжения. — Ты звучал страшно. И я понимала, что не простишь. А твой отец… Он рассказал, каким ты можешь быть.

— Он не лгал, — кивает Мансур.

— И я сбежала. Спряталась. Мне было так страшно и одиноко… И я хотела… Я правда хотела сама прийти к тебе! Готова была к плате. Я думала, что лучше так. Сразу. Чем жить вечно в страхе.

— Ты упоминала это. Но не сказала, почему передумала. Блядь. Из-за…

— Из-за Демида, да. Я готова была сдаться… А потом узнала, что беременна. И всё изменилось.

Воспоминания пронзают, как иглы. Это было утро. Я стояла в крошечной туалетной комнате в дешёвой кафешкой на трассе.

Руки дрожали. Пластиковый тестовый стик торчал из моей ладони, как нож.

Две полоски.

Я смотрела на них, не моргая. Будто от этого что-то могло измениться. Я не знала, плакать или смеяться.

Это был не страх. Это было что-то большее. Ужас? Оцепенение?

Я тогда поклялась, что вытащу своего малыша. Во что бы то ни стало. Что не дам забрать. Что не отдам. Никому.

— Я поэтому и связалась с Игорем, — выдавливаю. — Мне нужны были деньги на ребёнка. А в бегах я не могла заработать нормально.

— Бля, — качает головой. — Я должен был понять ещё по твоему шраму, что ты родила.

— Какому? О. Нет. Мне действительно удаляли аппендикс. Где-то через полгода после родов. Я не… Это не шрам от беременности.

— Хм.

Мансур медленно поднимается из кресла. Я напрягаюсь. Слежу за каждым его движением. Как будто тело само переходит в режим тревоги.

Мужчина подходит к мини-бару. Спокойно открывает дверцу. Достаёт графин с водой, наливает в свой бокал. Потом — во второй.

Я улыбаюсь, а в груди всё подрагивает от этого лёгкого жеста забота. Мелочь, но очень важная для меня.

Но к моему удивлению Мансур не отдаёт второй бокал. Он усаживается на диван.

— Иди сюда, — говорит просто. Указывает подбородком. — Давай, Тамила. Пересаживайся. Сейчас.

Мурашки бегут по коже. Я вздыхаю. Тихо. Почти неслышно. И подчиняюсь.

Сорить сейчас бессмысленно. Мансур не в том состоянии, где мои слова что-то изменят.

Я поднимаюсь, переступаю через край ковра и пересаживаюсь к нему на диван.

Медленно, почти осторожно. Как будто боюсь потревожить невидимую грань между нами.

Я забираю у мужчины бокал. Касаюсь его пальцев на долю секунды — и сердце резко дёргается. А потом Мансур притягивает меня.

Я врезаюсь боком в его тело. Плотно. Он — тёплый. Массивный. Сильный. И почему-то не страшный.

Его ладонь оказывается на моей талии. Большая, уверенная. Пальцы медленно скользят по ткани, едва-едва касаясь.

Трепет разливается по коже. Как будто внутри включился ток. Слабый, но непрерывный. Щекочет, пугает, ласкает. Всё вместе.

Я боюсь его. И при этом укладываю голову ему на плечо.

Словно весь этот день был штормом, а он — единственное твёрдое, что ещё держит меня.

— Какого хуя ты мне не сказала сразу? — рвано выдыхает Мансур. — Дохрена всего можно было бы избежать, если бы ты просто призналась.

— Я не могла… — шепчу. — Твой отец…

— Старый ублюдок знал об этом?!

— Нет! Никто не знал очень долго. Даже мои родители до сих пор не знают. Просто… Я видела, какой он жестокий. И видела, каким жестоким бывал ты. И я не хотела такой судьбы для своего ребёнка.

Слова срываются тяжело. Словно горло сжимает ремень, а я всё равно выталкиваю сквозь этот удушающий зажим то, что столько времени держала внутри.

Годами. Сглатывала, прятала, хоронила под кожей.

— Я не хотела, чтобы моего сына воспитывали жестокие люди, — продолжаю я. — Боялась того, что он будет таким же, как и…

— Как и мы? — цедит Мансур. — Справедливо. Но, выросши с моим отцом… Я бы никогда не дал подобной жизни сыну. Я бы разъебался нахуй, но дал ему нормальную жизнь.

Я закрываю глаза. Глубоко вдыхаю. Становится легче. Не сразу. Не резко. Но словно со спины снимают старую, тяжёлую шинель, промокшую от страха.

— Я этого не знала… — шепчу. — Но это был мой второй страх. Что, узнав о ребёнке, ты решишь его забрать. И я… Я ведь бы ничего не могла поделать, понимаешь? У меня не было ни защиты, ни связей. Я так боялась…

Ладонь Мансура медленно скользит по моей талии. Плавно. Уверенно. Не на притяжение — на спокойствие.

Мансур прижимает меня ближе. Крепко. Настолько крепко, что моё дыхание замирает на секунду.

Я таю. Словно всё напряжение — выжгли. Как будто внутри был ком, и он, наконец, исчез.

Мансур каким-то образом разрывает мои страхи, возвращая телу непривычный покой.

— Рядом со мной, — говорит он глухо. — Тебе больше нечего бояться. Считай, все твои страхи закончились. Я больше не позволю ничему плохому случиться с тобой.

Мансур

В комнате темно. И висит тишина. Только её дыхание — неглубокое, размеренное — да едва слышное посапывание пацана.

Я лежу. На краю кровати. Как ёбаный чужак в собственной жизни. Смотрю. Не могу не смотреть.

Тамила укрыла сына своим телом, как щит. Ладонь — крохотная, тонкая, но прижата к его груди, будто если отпустит — он исчезнет.

И я не знаю, что в этом больше: мать-львица или раненая девчонка, которая боится, что у неё всё отберут.

Грудь стягивает, будто туда ссыпали гвозди. Каждый вдох — со скрипом. Сердце долбит по рёбрам.

Внутри всё клокочет. Яд. Кислота. Мешанина из ревности, злости, растерянности.

Сын. Сын, блядь. Возле которого я лежу и не могу пошевелиться. Нихуя не шарю.

Ни что с ним делать. Ни кто я теперь. Ни как дышать рядом.

Бардак в голове. Как будто туда зашли с кувалдой и разнесли всё к хуям.

Моя жизнь была собрана — злая, выверенная, структурная. Я контролировал. Я карал. Я решал.

А теперь вот лежу, смотрю, как этот мелкий скручивается ближе к её груди, и чувствую, как мне, взрослому мужику, хочется заорать.

Она скрывала. Годы, блядь. Не месяцы. Не недели. Годы.

Выносила. Родила. Кормила. Защищала. Прятала от меня моего сына!

Ярость сидит в костях, трещит по позвонкам. Бьётся в зубах, будто их склеили эпоксидкой.

Хочется разнести всё. Размазать. Крушить. Хочется схватить её, встряхнуть, вжать в стену и спросить: какого хуя?!

Да хули ты её размажешь. И раньше не смог. Не перешагнул грань. Когда ненавидел её, не разрушил.

А теперь? Теперь она мать. Мать моего сына. Тем более не получится.

Нихуя не получится.

Хочется повернуть время. Назад. Протянуть руку. Дотронуться до её живота тогда. Когда он только начал округляться.

Услышать первый крик этого мелкого. Увидеть, как она держит его впервые. Быть рядом, сука.

Просто быть.

Я лежу. Тупо пялюсь в стену. В груди — месиво. В башке — лезвия. Каждая мысль царапает до крови.

Состояние, как будто тебя ебнули по затылку, и ты встал, и вроде идёшь, и вроде даже говоришь, но половина тебя осталась там. Сдохшая.

Всё кажется, что это наёб. Что это не мой пацан. Сука, это какой-то ебучий танец на моих костях.

Я это уже проходил. Я, блядь, уже был отцом.

Совсем недавно. Совсем, сука, недавно.

Думал, что есть дочь. Что три года её жизни прошли мимо меня. Что пропустил, продолбал, что не был рядом.

Меня вывернуло тогда. До дрожи, до срыва, до состояния, когда вены под кожей будто стали горячей проволокой.

А потом…

Потом всё разлетелось к хуям. Оказалось, что это не моя дочь. Что это была ловушка, манипуляция, пелена на глаза.

Херануло по мне так, что я стены ломал. Размазало. Растоптало. Сделало из меня фарш.

И вот теперь?

Теперь снова.

Только хуже.

Потому что ту девочку родила левая тёлка. Было похуй на ту, кого я там мог случайно трахать.

А сейчас… Мать Демида — Тамила.

И это, сука, меня ломает по живому.

Режет. Скручивает. Разворачивает в обратную сторону.

Она не левая. Она — моя. Моя ебучая боль. Моя ярость. Моя зависимость.

Смотрю на сына — и внутри что-то просит: поверить. Принять. Согласиться.

Но я повторяю себе: нихуя. Нихуя не будет до теста ДНК.

Потому что, если сейчас поверю — и окажется ложь...

Переворачиваюсь набок. Медленно, будто каждый мускул весит по тонне. Матрас подо мной чуть скрипит, но они не шевелятся.

Хочу выжечь себе эту картину в мозг как клеймо.

Тамила спит, вытянувшись вдоль сына. Щекой к нему, подбородком почти к макушке.

У неё нос морщится во сне. Пальцы скользят по груди Демида, чуть касаются, мягко, как будто проверяют, что он здесь.

И в этом движении — вся суть матери.

Она, сука, мать.

Тамила, эта девчонка с глазами загнанного зверя, с голосом, что когда-то дрожал от страха, — она стала кем-то большим.

Я вижу в ней воительницу. Которая даже во сне готова защищать.

И если я сейчас потянусь, трону пацана — я, блядь, уверен: она подскочит. Не в силах контролировать. Инстинктом.

Она справилась. Одна, без меня. Тянула, растила, лечила, берегла. Столько дерьма прошла. Не сломалась. Не бросила.

Да, я охуенно уважаю её за это. Глубоко. До костей. Но эта же ебаная правда и жжёт.

Потому что она защищала сына от меня.

От меня, сука.

Но теперь не она будет защищать. Не её черёд. Эта забота теперь моя.

Если кто-то сунется — хоть на миллиметр, хоть взглядом — размажу. Разъебу. Сотру с лица земли.

Как угодно. Кого угодно. Когда угодно.

А теперь у меня причина, блядь, святая. Мотивация, что делает меня зверем без тормозов. Потому что теперь я защищаю своих.

И хуй кто выживет, если полезет к ним.

Кое-как проваливаюсь в сон. Прерывчатый, поверхностный. Под утро всё же встаю.

Выхожу тихо, чтобы не разбудить. Пусть отдыхают. Вчера был пиздецовый день.

Погоня. Бешенство. Разговор, от которого кости трещали. И эта новость… Сын.

Всё перекрутило, разъебало, вывернуло наизнанку. Было не до бизнеса, не до расчётов.

Мозг отлетел, когда понял, что она сбежала. Потом, когда нашёл. Потом, когда узнал. Все мысли — в мясо. Один сплошной удар.

А теперь… Теперь башка чуть остыла. И я хочу знать, что с Игорем. С этой тварью.

Мои люди сработали быстро. Игоря выжгли с улиц.

Вчера не вникал в детали. Не до того было. Но сейчас хочу знать, как всё решилось.

Сижу в кабинете за столом. Листы скользят под пальцами — свежие отчёты. Привычная картина.

Мозг работает чётко, как часы. Рука делает пометки. Папки сменяют друг друга.

Мир снова в порядке. Холодный, структурный. Как я люблю. Но внутри всё равно подспудный гул.

— Мансур! — Тамила влетает в кабинет. — Что ты…

— Стучаться не забывай, — произношу глухо. — Я занят.

— Да-да, конечно. Тук-тук.

Постукивает кулачком по уже открытой двери, как пародия на вежливость.

Пыхтит. Её щёки чуть раскраснелись, брови сдвинуты, губы поджаты. Волосы растрёпаны, а взгляд пылает.

— Что такое? — спрашиваю, не сдерживая усмешки. — Соскучилась?

— Ты видел? Там привезли доставку! — вскидывает руки. — Там вещи для Демида!

— Видел. Не поверишь, я её и заказал. Но это только между нами. Остальные пусть думают, что случайное такое привозят. Мол, вселенная заботится.

— Ты… Ты подшучиваешь надо мной?

Её глаза распахиваются. Губы приоткрыты. Даже ресницы дрожат. Она стоит, будто её ударили лёгким током.

Растерянная. Наигранно обиженная. Но до смешного красивая.

Любуюсь.

Охуенная. Пиздец какая охуенная. Как даже в объёмном домашнем костюме выглядит так, что хочется прижать и трахать.

Ебучая вечная ломка по ней.

— Немного, — киваю, не отрывая взгляда от её лица. — Я заказал самое необходимое для Демида. Если чего-то не хватает, то…

— Мансур! — восклицает, обходят стол. — Там всего слишком хватает. Ты половину детского магазина купил?!

— Хер его знает. Взял то, что предлагали.

— Ты… Боже…

Она выдыхает, словно не знает, смеяться или зарыдать. Она разрывается. Между «зачем ты это сделал» и «спасибо, что сделал».

Я решаю за неё. Тянусь. Обхватываю её запястье — тонкое, как у птицы. Сжимаю, но мягко. Тяну на себя.

Она чуть охает, но поддаётся и падает на мои колени. Я прижимаю её к себе.

Её тело ложится в моё, как часть, которую всё это время вырезали.

— Всегда пожалуйста, — говорю спокойно. — Малой где?

— В одном из четырёх манежей, что ты купил, — пыхтит она, уткнувшись мне в шею. — Четырёх, Мансур!

— Отлично. В разных комнатах расставишь, не будет нужды таскать.

— Но это много…

— Свой подарок не нашла?

Я прищуриваюсь. Тамила замирает. Пауза натягивается, как струна.

Я чувствую, как напрягается её спина. Как будто мозг лихорадочно прокручивает воспоминания.

Она хлопает ресницами, как будто пытается разогнать туман из мыслей. Зрачки широкие, губы приоткрыты. Вдох рваный, поверхностный.

Внутри всё гудит. Прям током.

Накрывает с головой. Возбуждение волной. Каждая её мелочь — это триггер.

Шевельнулась — вспышка. Посмотрела — рвёт крышу. Поджала губу — всё, привет, мозгам пизда.

Каждой жилой чувствую, что она моя. Хочу её. Сейчас. Здесь. Мягко, жёстко — как угодно.

— Значит, не нашла, — киваю. — Там ещё твой пакет с магаза. Что-то не слышал бухтения, что тебе десять кистей не нужно.

— Но это… Погоди, — ёрзает на мне. — Ты купил то, что я вчера выбирала? Но как они запомнили…

— Вчера и купил.

— После побега? Мансур…

Голос её срывается. Она хлопает ресницами снова, как будто не верит, не стыкует. Глотает — шумно. Шея подрагивает.

Видно, как пережёвывает эмоции, как подбирает слова, но не может. И это лучше любых благодарностей.

Потому что в следующую секунду она прижимается. Плотно. Обхватывает за шею. Зарывается носом в кожу.

Гладит пальцами по затылку, нежно. Медленно. Будто боится спугнуть, а на самом деле — успокаивает себя.

И у меня, сука, дыхание срывается. От такого прикосновения внутри рвёт.

— Если бы я знал, что тебя так легко подкупить канцтоварами… — усмехаюсь, глядя в её лицо.

— Это не канцтовары! — фыркает, качая головой. — Ты не понимаешь… Я сбежала. Ты ненавидел меня. Хотел уничтожить. И при этом всё равно купил то, что я выбрала…

Смотрю на неё. Такая разгорячённая, на взводе, глаза блестят, будто слёзы в уголках.

— Хотел, — говорю спокойно. — Но мы оба знаем, что я бы этого не сделал. Ни разу, сука, не получилось. Как бы ни хотел.

— Почему ты говоришь это? — она кусает губу. — А где запугивания?

— Тамила, у тебя есть ребёнок. Запугивания и всплески ненависти закончились бы уже на этой новости. Другой формат.

— Иногда мне кажется, что я тебя поняла. Что ты понятный, проанализированный, разложенный по полочкам. А потом ты снова мужчина, которого я не знаю. Открываешь новые грани.

Я усмехаюсь. Прижимаю её ближе. Плотно, чтобы не вырвалась, чтобы не думала, что уйти — вариант.

Нехуй во мне разбираться. Это сложный механизм. И на его изучение понадобится дохера времени.

И Тамиле придётся быть рядом, чтобы раскусить. Вечность.

Я не дышу. Кажется, с каждой минутой в груди скапливается что-то щемящее, дрожащее, невыносимо трогательное.

То, к чему я не была готова. Не могла быть готова.

Но вот он — Мансур. Сидит прямо на полу в этом своём безупречном костюме, который, кажется, стоил больше, чем моя жизнь в прошлом.

А Демид тем временем устраивает на его груди художественную галерею из розового и голубого фломастера. Творит, как умеет.

Сын размахивает руками, хихикает, снова ползёт за кубиками. И обратно. И снова поверх Мансура, как по батуту.

Мансур даже не шелохнётся. Только чуть наклоняет голову, чтобы не смазать очередной каракуль на подбородке.

Я застываю у стены. Прикусываю губу, едва не до крови. Потому что то, что я вижу — не укладывается в голове.

Мансур, оказывается, умеет быть прекрасным отцом. Всё объясняет, терпеливо помогает.

Мужчина даёт сыну рулить игрушкой по своей ноге — и не дёргается, когда колёсики оставляют след

Я не знала, что так бывает. Что этот мужчина, этот зверь в костюме с оружием под пиджаком, может держать на руках ребёнка с такой нежностью?

Что он не только умеет не причинить вреда — но и быть опорой? Быть тем, кто смотрит с вниманием, с фокусом, с настоящим интересом.

Я не знала, что у моего сына может быть такой отец.

Грудь сдавливает, будто лента затягивается вокруг рёбер. И вместе с этим — как будто тает лёд внутри. По капле. По миллиметру.

— Мама! — взвизгивает Демид, и сердце у меня делает сальто.

Я даже не замечаю, как улыбаюсь, как тепло вспыхивает по щекам, как всё внутри становится жидким, тёплым, липким от любви.

Сын бежит ко мне — топочет своими маленькими ножками, чуть перекачиваясь с боку на бок, будто пингвинчик.

Я опускаюсь на корточки, раскидываю руки — и через секунду он в них. Обнимает, прижимается, хихикает, а я сжимаю его крепко-крепко.

Я зарываюсь лицом в его волосы, утыкаюсь носом в щёку, целую-целую-целую. Не могу насытиться.

Как будто всё это время жила без кислорода, а сейчас — наконец могу дышать.

Я не была рядом всегда. Я знаю. Я спасала, прятала, бежала. И каждый шаг от него — был шагом ради него. Но всё равно…

Всё равно он иногда рос без меня. Без маминых сказок каждую ночь.

Но теперь у меня есть время всё исправить. Мне больше не нужно бежать.

Я поднимаю Демида на руки, он визжит, закидывает голову назад, хлопает ладошками по моим плечам.

— Пошли к папе, — говорю ему тихо.

— Дя! — радостно пищит он.

— Не таскай, — цедит Мансур, глядя, как я усаживаюсь рядом, не выпуская сына из рук. — Тяжёлый, Тамила.

— Лёгкий. Да, малыш?

— Дя!

— Видишь? Два голоса против одного.

— Потому что он вообще не шарит суть вопроса.

Я пожимаю плечами, наблюдая за ним. Мансур снова скалится — показательно, через силу, с этой своей вечной ухмылкой волка.

Он не стал мягким. Не стал добрым мишкой с плюшевой душой, как в сказках. И вряд ли когда-то станет. Это же Мансур.

Жёсткий. Суровый. Упрямый как бетонная плита. Его взгляд режет. Его голос — приказы. Его руки — оружие.

Но, чёрт побери, он умеет быть другим.

Не всегда. Не для всех. Но иногда — для нас. Для меня. Для Демида.

Он может быть внимательным. Настолько, что хочется сжаться в комочек от этого внезапного тепла.

Он может быть заботливым до абсурда. Так, что от его поступков хочется рыдать от счастья.

Он отправил своих охранников — здоровенных, угрюмых — на чёртовы курсы нянь. Чтобы знали, как правильно держать ложку.

И подобрал нормальных нянь через агентство. Не одну — несколько, чтобы был выбор.

Но не допустил ни одну, пока не проверил каждую досконально. Три этапа собеседований. Психологические тесты.

Мансур помешан на безопасности. До маниакальности. И, может, раньше это злило. Бесило. Давило. Но сейчас я на это смотрю по-другому.

— Вот, — Демид протягивает мне два кубика, потерев кулачком сонные глаза. — Туда.

— Вот так? — я аккуратно ставлю один на другой, ловя равновесие башни.

— Дя. Молодетьсь.

— Спасибо, милый.

Он зевает. Щёки уже раскраснелись, реснички чуть склеились, пальцы становятся вялыми.

Я подхватываю сына на руки. Он привычно обвивает мои плечи, прижимается носом к шее.

— Сейчас, мой хороший, сейчас. Всё, мамочка рядом. Тихо-тихо…

Я укладываю его в постель. Одеяло с машинками, любимая игрушка — мятого жёлтого зайца — оказывается под боком.

Демид тянется к нему, и я помогая, вкладываю лапку в ладошку сына.

Я глажу по голове, поправляю прядь. Целую в висок. Смотрю, как подрагивают веки, как крошечный кулачок прижимается к щеке.

Я чувствую взгляд. Мансур. Он стоит рядом. Не вмешивается. Просто смотрит. Внимательно. Почти бережно.

И внутри становится тепло. До мурашек. До щемоты. До того самого странного восторга, когда на тебя не просто смотрят — а видят.

Когда сын засыпает, мы выходим из детской. Одной из. Потому что вещей столько, что они не влезли бы в одну комнату.

Но я не могу и не хочу жаловаться. Потому что в этом доме есть нечто, от чего мне хочется плакать.

Целая комната — только для меня. Настоящая мастерская. Светлая, просторная. Там мольберт. Шкафы с красками. Белые стены, на которые можно лепить эскиз

Это не просто комната. Это жест. Поступок. Обещание.

И, возможно, я никогда не скажу этого вслух. Но внутри меня разрастается ощущение, которое я не могу заглушить.

Мы спускаемся в гостиную. Мансур первым устраивается на диване — вольно, как всегда, с этим своим ленивым хищным видом.

А потом протягивает руку и тянет меня к себе. Я устраиваюсь сверху на нём, колени по обе стороны от его бёдер.

И чувствую, как его руки сразу забираются под подол моего сарафана.

— Что ты делаешь? — хмыкаю я. — Люди…

— Ты прекрасно знаешь, что никто сюда не войдёт, — отрезает он, глядя в упор. — Без моего разрешения.

— Ну всё равно… Демид…

— Он спит. В чём дело, Тамила? Не хочешь со мной трахаться?

— Не знаю как.

Признание падает между нами тяжёлым камнем. Я отвожу взгляд. Щёки горят. Сердце колотится, как у пойманной птицы.

Я не знаю, почему это так сложно. Но это правда. Я не знаю.

— Забыла как? — Мансур усмехается. Я чувствую, как мышцы подо мной напрягаются. — Я могу рассказать. Берёшь член…

— Мансур! Я не это имела в виду.

— Я знаю. Но пояснений, кажется, не дождусь.

Щёки пылают. Становится жарко. Так стыдно, будто я стою на сцене голой. Я сжимаю пальцы в его рубашке. Опускаю лоб ему на плечо.

Это глупо. Это стыдно. Я взрослая женщина. Мать. А сейчас веду себя, как девочка на первом свидании. Только хуже.

Потому что слишком много за плечами. Потому что это — Мансур. Мужчина, который мог бы потребовать. Продавить. Забрать.

Но он не делает этого. Он просто ждёт. И от этого становится ещё тяжелее.

Потому что рядом с ним я не могу быть равнодушной. Не могу играть. Не могу спрятаться за маску. Он её давно сорвал.

Я чуть ёрзаю на его коленях, будто пытаясь найти устойчивость — не физическую, а внутреннюю.

— Раньше всё было иначе, — произношу, стараясь не дрожать. — Ты ненавидел меня. Я тебя боялась. А сейчас я не понимаю, что между нами.

— Всё просто, — цокает он языком, как будто я задала глупый вопрос. — Ты — моя. Я не планирую отпускать тебя. И есть у меня ощущение, что ты и не особо хочешь сбежать.

— Да, но… Твоя как кто?

— Моя женщина.

Я буквально чувствую, как внутри всё распускается. Как горячая волна прокатывается по телу.

Моя женщина.

Не игрушка. Не имущество. Не пленница.

Женщина. Его.

Что-то цветёт в груди. Ярко. Бешено. Слишком живо. Хочется смеяться и плакать.

Хочется обнять его и одновременно убежать в другую комнату, чтобы переварить это в одиночку.

Я пытаюсь не улыбаться слишком сильно, но не получается. Всё внутри кипит от радости.

Я провожу ладонью по его щеке. Смотрю в глаза. Не опускаю взгляд.

Хочется запомнить. Хочется сохранить этот момент — внутри, в рёбрах, в памяти.

— Я мать твоего ребёнка… — выдыхаю почти шёпотом.

— Это другое, — он качает головой. — Никак не связано вообще. Хотя да, ещё более уникальной тебя делает. Но я не планировал тебя отпускать и без этого.

— Нет? — хмурюсь я, вглядываясь в него. — Но ты говорил…

— Что наиграюсь и отпущу. Проблема в том, милая, что нихуя мне тебя не хватает. Ты хуже любой дозы подсадила. Нужно ещё. И ещё. И ещё.

Он наклоняется ближе. Его губы скользят по моей шее — жарко, нетерпеливо.

Как будто он голоден, как будто я — единственное, что может его насытить.

Я всхлипываю, не сдержавшись. Голова откидывается сама собой. Шея подставляется.

Тело, будто на рефлексах, откликается на его касание. Внутри — взрывы. Пульс, жара, ток по позвоночнику.

Жгучее, обжигающее, нестерпимое желание. Его губы будто оставляют следы, отпечатываются не на коже, а глубже.

— Ох, — я почти теряю равновесие. — Нет, погоди. Я хотела поговорить…

— О чём? — он прикусывает кожу у основания шеи. Я дёргаюсь. — Потом.

— Нет, мы не… Мы ничего не обсуждали. Что ты планируешь делать дальше? Где жить…

— Основные вопросы я здесь решил. Могу уезжать. У меня нет привязанности к конкретному месту. У тебя, как я думаю, тоже. Похер где жить.

— Да, но…

— Хочешь вернуться в Австрию? Сделаем. У меня сеть по всей Европе, конкретная страна не имеет значения.

Я застываю. Потому что это не то, чего я ждала. Совсем. Это не приказ. Не угроза. Это выбор.

В голове всё перемалывается, потому что ну не может Мансур добровольно отдать мне управление.

В груди распускается тепло. Такое, что перехватывает дыхание. Я чувствую, как оно поднимается — к шее, к щекам.

Его ладони скользят по моим бёдрам, ниже — к ягодицам. Сжимают. Неторопливо. Основательно.

От его прикосновений поднимается жар. Медленно, тягуче. Между ног — предательски начинает тянуть, нарастает странное давление, пульсация.

Голова лёгкая, мысли спутанные, дыхание сбивается.

— Хочешь туда? — Мансур прикусывает мою нижнюю губу. — Ну?

Я сжимаю глаза, как будто это спасёт от перегрузки ощущений. Но не спасает.

— Не знаю, — выдыхаю. — Я не думала об этом. Но мне там нравилось.

— Значит, поедем туда, — кивает Мансур. — Найдём для Демида охуенный садик.

— Он маленький ещё!

— Для тебя — какую-то ебейшую академию искусств. Будешь вторым австрийским художником, которого я знаю.

— Ты… Ужасный! Боже, какая отвратительная шутка!

Он смеётся, а после сминает мои губы. Выжигает все возмущения своими касаниями.

Грубовато. Не спрашивая. Не медля. Я чуть откидываюсь назад, но он сразу ловит, притягивает.

Его руки — как якоря. Надёжные. Цепкие. Горячие.

Он целует с напором. С ощущением, будто ему было мало. Всегда мало. Я отвечаю ему такой же жаждой.

Мансур углубляет поцелуй, и всё внутри меня начинает пульсировать. Сильнее. Быстрее.

Как будто каждая клеточка тела откликается, требует большего, жаждет быть ближе. Я теряюсь в этом жаре, в давлении его губ.

Пальцы Мансура сжимают край моих трусиков, тянут вниз — уверенно, нетерпеливо.

Я охаю, но уже приподнимаюсь, позволяю. Не потому, что нужно. А потому что хочу. Потому что больше не могу иначе.

Он целует меня, не отрываясь. Горячо, требовательно. А в это время его пальцы скользят по моему лону.

Когда он касается клитора, я вздрагиваю. Сглатываю стон, но он всё равно прорывается между нашими губами.

Волна возбуждения поднимается мгновенно, захлёстывает.

Мансур водит пальцами по кругу, то легко, то сильнее, будто дразнит, будто изучает, как я реагирую.

А я — плавлюсь. Бёдра подаются навстречу. Пальцы сжимаются на его плечах.

Всё тело — как оголённый нерв. Всё внутри — как огонь, охваченный ветром.

Мансур расстёгивает ремень, стягивает брюки вниз, чуть, ровно настолько, чтобы…

Его руки сжимают мои бёдра. Поднимают. Я хватаюсь за него. Тело дрожит. Я чувствую, как он направляет — и как плотное, горячее давление касается моего входа.

Я вскрикиваю, сжимаясь, когда головка члена проталкивается в меня. Мансур медленно опускает меня вниз на себя, сантиметр за сантиметром.

Я ощущаю, как он заполняет. Медленно, жадно. И каждый миллиметр — это огонь.

Мансур прижимает меня к себе, и я чувствую, как член пульсирует внутри.

Ладони мужчины сжимаются на моих ягодицах, двигают, направляют, подстраивают меня под себя.

— Вот так, — выдыхает он хрипло мне в ухо. — Обожаю, когда ты такая: тёплая, влажная, послушная.

Я стону. Не могу иначе. Потому что правда — я расплавлена. Наполнена. Кажется, он заполнил не только тело, но и всё, что во мне было пустым раньше.

Каждое его движение — это жар. Волна. Ток по позвоночнику. Я начинаю двигаться сама.

Плавно, будто пробую вкус запретного. И Мансур не отводит глаз. Смотрит, как я на нём. Как я двигаюсь. Как принимаю его глубоко, чувственно.

— Ну давай, малышка, — цедит он. — Покажи, как сильно ты скучала по мне.

Это ужасно откровенно. Ужасно пошло. И от этого ещё жарче. Я двигаюсь. Выше. Ниже. Медленно. Волнами.

Мансур смотрит мне в глаза. Не моргая. Не отвлекаясь. И от этого всё рушится.

Контакт взглядов — самый страшный. Самый возбуждающий. Я чувствую, как всё сжимается внутри.

Как в какой-то момент я уже не двигаюсь — меня двигает желание. Оно ведёт.

Мансур давит ладонью мне на затылок. Подтягивает ближе, целует.

Его губы требовательные, напористые, будто он не просто целует, а вбивает в меня эту связь, эту зависимость, это «мы».

Он толкается бёдрами, вбивая свой член в меня. С ритмом, от которого у меня перехватывает дыхание.

Каждое движение — резкое, точное, будто нацелено в самую сердцевину меня. Срываюсь в стон. Откликаюсь телом.

Я схожу с ума. Всё внутри — пульс, дрожь, жар. Меня бросает в жар от его слов, от толчков, от его рук, скользящих по моей спине, по бёдрам, по волосам.

Я падаю на его торс, прижимаюсь сильнее. Принимаю каждый бешеный толчок мужчины, разрывающий моё возбуждение.

Я не понимаю, почему желание вспыхивает так резко. То ли из-за его слов, то ли из-за его тела, то ли из-за этой внутренней, жуткой, почти болезненной зависимости.

Он как яд, как наваждение. И от этого только сильнее тянет.

Он прикусывает мою нижнюю губу. Осторожно. И тут же вбивается в меня — резко, глубоко, так, что я выгибаюсь и едва не вскрикиваю.

Толчки идут один за другим. В плотном, уверенном ритме. Я чувствую, как он буквально прожигает внутри. Заполняет. Забирает.

Я вскрикиваю, хватаюсь за него, утыкаюсь лбом в его плечо. Он входит в меня полностью, глубоко, до самого конца.

Всё внутри дрожит. Плавится. Я будто растворяюсь под ним. Тело не моё. Мысли — тоже. Только ощущения.

Только эта жгучая, плотная связь между нами.

Я сжимаюсь. Неосознанно. Инстинктивно. Вокруг него. Глубоко. И чувствую, как его тело дёргается, как вырывается гортанный стон.

Его губы скользят по моей шее, касаются чувствительной кожи под ухом. Я вздрагиваю.

Стоны срываются из груди сами собой. Громко. Без фильтра. Всё перед глазами будто в дымке. Сливается. Горит.

— Моя, — рычит он прямо в губы, сминая их в поцелуе. — Моя, слышишь?

— Твоя, выдыхаю я, и губы дрожат.

Мансур целует — жадно, с напором, с голодом. Будто хочет проникнуть внутрь. Забрать всё. Забрать меня.

Я отвечаю, тону в этом поцелуе, в его запахе, в жаре между нашими телами.

Он ускоряется. Дышит чаще. А я хнычу, не в силах больше держать себя в руках.

Меня трясёт. Я срываюсь от наслаждения. От нестерпимого желания отпустить, отдаться, взорваться.

Мансур ускоряется. Его движения становятся быстрее, резче, глубже. Он будто вбивается в меня с каждой секундой сильнее.

Внутри — пожар. Волна за волной. Жар, что срывает дыхание. Каждое его движение выбивает почву из-под ног.

Я хнычу ему в губы, всхлипываю, цепляюсь пальцами за его шею, будто только так могу удержаться на грани.

Меня трясёт. Мелкой дрожью. И с каждым его толчком всё становится ближе. Острее. Неизбежней.

— Кончи для меня, Тамила, — рычит он. — Давай, милая.

И я не выдерживаю. Оргазм накрывает внезапно. Мощно. Без пощады. Тело выгибается в дугу, мышцы сжимаются, как будто ломаются изнутри.

Всё внутри разрывается — волной, ударом, жаром. Меня трясёт. Я не чувствую ничего, кроме света и огня.

Эйфория обрушивается шквалом. Я теряюсь, утопаю, растворяюсь в наслаждении.

Мансур кончает следом. Я чувствую, как он напрягается. Как замирает внутри.

А потом — как его семя разливается внутри, обжигая.

— Моя, — шепчет он, прикусывая мою губу. — Никогда не отпущу тебя.

И я не хочу, чтобы отпускал.

Мансур

— Пап! — раздаётся крик сына. — А мама тяжести таскает!

Демид летит ко мне навстречу по площади, недовольно хмурится. Щёки горят от праведного возмущения.

Удивляюсь тому, как вырос сын. Только недавно кубики слюнявил, а уже — пацан совсем.

Семь лет. Уже серьёзный. Упёртый, как я. Глаза у него мои. Холодные, прищуренные. Но в них — её тепло. Её свет. Её смех.

Я смотрю на него и улыбаюсь. Невольно. Потому что невозможно не улыбнуться, когда он рядом.

— Да ты что? — хмыкаю. — И ты позволил?

— Я запретил! — он пыхтит, сжимает кулаки. — А она не послушала! Скажи ей, что девочки тяжёлое не носят!

— Обязательно скажу, — киваю.

Потому что нехуй моей жене таскать всё лишнее. Потому что она не должна ни к чему прикасаться, кроме кистей, книги и моего плеча.

Нахуя тогда с ней охрана ходит, если бутылку воды донести не могут? Я зря их на ринге разъебываю?

У меня внутри уже всё гремит. Выискиваю взглядом Тамилу. Она идёт рядом с охраной.

Девушка приближается, смеётся звонко, качая головой, как будто ничего серьёзного сейчас не произошло.

Светлые волосы разлетаются по плечам, касаются скул, щёк, плеч. Ловлю себя на мысли, что даже ветер её целует бережнее, чем можно.

Совсем не изменилась. Нет. Пизжу. Изменилась. Стала ещё красивее.

Ещё желаннее. Ещё опаснее для моего самоконтроля.

Я смотрю на неё — и внутри поднимается то самое: как будто кто-то оголил провода под кожей.

Хочу её. До бессилия. До злости. До зависимости.

— Это просто тубус! — смеётся она. — И я уже отдала. Вот, никаких доказательств.

— А я видел! — подскакивает Демид. — Я всё видел, пап!

— Конечно видел, — рычу, опуская взгляд на сына. — Будем маму наказывать. Придумал как?

— Пап, ты что?! Так нельзя.

Выпрямляется, как в строю. Поджимает губы. Горбится. Встаёт перед ней, будто грудью готов встать.

— Нельзя девочек наказывать, — пыхтит он. — Можно только баловать.

Я смотрю на него. И понимаю: всё. Я всё сделал правильно. Воспитал как нужно.

Демид настоящий мужчина, хотя ещё мелкий. А вырастет — будет ещё опаснее. Защитит свою семью.

— Ты прав, — киваю, ероша волосы сына. — Значит, будем баловать?

— Конечно, — серьёзно кивает Демид. — И меня ведь тоже?

— И тебя, конечно.

— И Мариям тоже?

— И её.

— А Инкогнито?

— Всех побалуем, Демид.

Тамила подходит вплотную, широко улыбаясь. На ней платье, которое слишком хорошо облегает, чтобы я сохранял спокойствие.

Притягиваю сразу. Обнимаю. Вжимаюсь губами. Целую так, будто не видел месяц. С жадностью. С жаром.

Меня тянет к ней как к воздуху. Как к синдрому отмены. Как к самому острому кайфу, от которого ломает в кости, если не рядом.

Потребность — хлёсткая. До злости. До того, что готов был бы разнести всё, лишь бы она снова была в моих руках.

Я вжимаюсь глубже. Целую дольше. Потому что мне мало. Всегда мало.

Хочу. Прямо здесь. На глазах у всех. Потому что нехуй. Потому что это моя женщина.

Возбуждение захлёстывает моментально. Я чувствую, тяжелеет в паху. Как всё вспыхивает.

— Фу, — морщится где-то сбоку Демид.

Отрываюсь, усмехаясь. Притягиваю Тамилу ближе. Обнимаю за талию, прижимаю к себе так, чтобы чувствовать каждое её дыхание.

— Привет, — шепчет она смущённо, трётся щекой о моё плечо. — Закончил с делами?

— Да, — киваю, ладонью скользя по её талии. — А вы?

— Почти. Нужно только Мариям забрать из садика. И… Демид!

Она вскидывает голову, а я уже вижу, как этот мелкий срывается с места, несётся к фонтанам.

Сын орёт что-то, махает руками, как будто за ним не следит охрана из двух мордоворотов.

Охрана моментально двигается за ним. Вот не зря, сука, я их на эти мамские тренинги гонял.

Не просто охранники, а няньки со стволами. Вон как с детьми справляются — будто так и надо.

Тамила смеётся и жмётся ко мне ближе. Жар проходит по позвоночнику, вгрызаясь под кожу.

Внутри всё хуярит, как при перегреве. Как будто кто-то раскалённый лом засунул в грудную клетку.

Пиздец как заводит то, что Тамила сам ко мне прижимается. Сама ищет близости. Давно уже не боится меня.

Больше пяти лет вместе. Пять лет носит мою фамилию и кольцо на пальце.

И мало. Всё равно, блядь, мало. Хочется больше. Хочется сильнее заявить на неё права.

Я всё впитываю. До последней капли. До последнего вдоха. Глаза, жесты, её дыхание.

Хочу её — каждую минуту. Каждый день. Хочу прижать, вжаться, растворить.

И если бы был способ, я б взял её под кожу. Запечатал в кости. Чтобы всегда со мной.

— Тамила, — произношу строго, без улыбки. — Тяжести…

— Боже, да я просто тубус взяла, — смеётся, будто это что-то незначительное. — Сарифов, вы семейка диктаторов. Одна Мариям меня понимает и поддерживает.

— Ей три, милая. Она всех поддерживает.

— Ну, меня больше. Так что считай, пока голосование в нашей семье выигрываю я.

— Почему это? Демид и я, ты и принцесса…

— У меня экстра голос.

Она ухмыляется, сжимая мою ладонь. И укладывает её себе на живот.

Почти плоский. Почти не видно. Но я знаю. Там уже жизнь. Наш третий. Ещё один. Маленький. Мой ребёнок.

Три месяца, как узнали. Три месяца, как внутри у меня всё сорвало с цепи. Как всё изменилось. Опять.

Я схожу с ума. В хорошем смысле. В охуенно правильном смысле. Быть отцом — это как под кожей новый орган вырос.

Неотделимый. Бьётся рядом с сердцем. Не даёт спать. Не даёт забыть, кто ты и ради кого в этом мире просыпаешься.

Я сделаю ради них всё. Я уберу с дороги любого, кто встанет поперёк. Я положу под их ноги города, деньги, ресурсы, армию, если понадобится.

Обнимаю Тамилу за талию. Мы идём по улочкам старого города.

Камень под ногами, солнце ложится на дома золотом, ветер гоняет запах кофе и лепёшек с рынка.

Счастье жжёт нутро. Такое, от которого щемит зубы. Которое в груди давит. Которое колет под рёбрами.

Демид прыгает вокруг, будто заведённый. Кричит что-то, носится за голубями.

Мы так и не переехали в Австрию. Хоть и любим там бывать. Там у Тамила родители, старые знакомые. Там её прошлое.

И это было непросто. Быть для них сначала тем, от кого она пряталась. Тем, кто ломал, пугал, преследовал.

А потом — её мужем. Отцом её детей. Тем, кто держит её за талию у семейного стола и целует в висок, когда все видят.

Переобуться в полёте — задача не из лёгких. Особенно, когда в тебе видят угрозу.

Но я всё решил. Разобрался с этим, закрыл вопросы. Дал понять, что никогда не обижу Тамилу.

В итоге мы с ней выбрали маленький городок в Италии. У моря. Без пафоса и лишнего шума.

Тихо. Спокойно. Никого лишнего. И мне это заходит. Мне это, блядь, надо.

После лет стрельбы, гонки, сделок, нервов, дыма и кровавых салфеток — мне это как кислород

С делами разобрался. Всё порешал. Выкрутил бизнес на чистую воду. А хули?

Логистика и так была отточена. Сети свои. Люди свои. Маршруты под контролем.

Просто теперь — товар законный. Бумаги — чистые. Таможня — молчит. А деньгам пофиг, что ты везёшь, если цифры растут.

— Демид, аккуратно с водой, — предупреждаю, когда мы доходим до моря. — Заболеешь…

— Никакого мороженого, помню! — весело отзывается он и несётся дальше, как комета на турбинах.

Сын носится вдоль берега, пинает пену, кричит что-то в сторону чаек. Растопыренные руки, в волосах песок, лицо светится.

Мы с Тамилой усаживаемся на диван-лежак. Ткань горячая от солнца, но её тело — горячее больше.

Она жмётся ко мне, будто давно ищет этот уголок. Укладывается, подгибает ноги, дышит у шеи.

— Мне это так нравится, — шепчет она, не отводя глаз от воды. — То, что ты бываешь строгим отцом. И я могу быть милой мамой, а не надзорщиком.

— Обращайся, — усмехаюсь. — Так и должно быть, милая. Я воспитываю, ты — балуешь.

— Ну, по поводу баловать, так ты тоже справляешься. Серьёзно? Ты планируешь купить Марьям лошадь?

— Ей нравится верховая езда. Станет взрослее, научится кататься — куплю. Я ебашу на работе не для того, чтобы какой-то еблан получил свой товар. А чтобы моя семья была счастлива.

Она запрокидывает голову. Смотрит на меня снизу вверх. В глазах блеск. Свет. Тепло. Безмерная вера.

И я ловлю этот взгляд. Внутри ебашит. Мотор работает на пределе, выбивая «люблю» без остановки.

Пиздец как люблю её. До того, что в груди будто лопаются сосуды. Такая любовь, от которой, если потеряешь — выжжено останется всё.

— Я тебя тоже люблю, — шепчет она, прижимая губами к моему подбородку.

Сука. Никак не вьебу, как у неё получается читать мои мысли. Чувствовать так.

Точно. Безошибочно. До самой сути.

Это цепляет сильнее любого прошлого. Крючок за крючком. Девчонка сплошной магнит.

Притянула, вцепилась — и держит. Без силы. Без крика. Просто тем, как есть.

Я подсел на неё. На запах. На голос. На то, как щурится от солнца. На то, как смотрит на детей. На то, как целует.

Хочется больше. Всегда больше. Её дыхания. Её тепла. Её взгляда. Её рядом.

Я счастлив.

Пиздец как счастлив. Даже не знал, что так можно. Что таким, как я, вообще что-то подобное полагается.

Через шесть месяцев — ещё больше. Наше «Инкогнито», тот, что был в животе, рождается и становится Авророй.

Дети растут. Дом уже не тихий — а живой. Марьям что-то поёт над пазлами, Аврора раздаёт приказы плюшевым зверям.

Демид отвлекает их и учит сестёр разбирать игрушечный пистолет на скорость.

Тамила рисует. Всё в доме уставлено её охуенными картинами. Она как будто не просто кистью водит — а жизнь вкладывает.

Но есть одна. Главная. Над камином. В центре. Самая простая, на первый взгляд. Никакой яркости.

Только бумага, карандаш и её рука. Набросок.

Мой портрет.

Рисунок, который она сделала вечность назад. Ещё в той чёртовой клинике.

Ещё когда между нами только начинало дёргаться что-то похожее на искру. До слов. До поступков. До того, как всё полетело в пизду.

Я помню, как она его подарила. Смущённо. Пальцы тряслись. Щёки алые, как будто признание какое-то дала.

А потом она исчезла. Предательство. Бегство. А этот рисунок — остался.

Сколько раз хотелось его сжечь. Разорвать нахуй. Оскал на бумаге. Мои глаза. Моё лицо. То, как она меня видела.

Когда искал её. Когда ненавидел. Когда плевался от боли. Этот лист бумаги разъедал.

Как яд.

Он был как соль на кожу — постоянно напоминал. О том, как смотрела. Как верила. Как рисовала.

Врезалась в память и вырвала себя.

Каждый раз, как взгляд падал на него — внутри взрывалось. Я знал, что могу сжечь. Просто взять — и превратить в пепел. Но не делал.

Оставил. Сначала — как якорь. Словно говорил себе: «Найду. Заставлю заплатить. За всё».

Но правда в другом. Я просто не смог. Не мог выбросить то, где она запечатлела меня — настоящего. Её подарок.

Теперь он висит там. Над камином. Как символ. Как пульс прошлого. И этот рисунок — не боль.

Это доказательство, что всё, блядь, было по-настоящему.

С самого начала.

Сука.

Я лечился в клинике от зависимости. От ломки, от яда, от адской тяги, которая разъедала меня изнутри, превращала в зверя.

Меня закалывали, зашивали, изолировали от мира — лишь бы выжег из себя всё, что сжирало.

И знаешь, что в итоге? Я нашёл себе новую.

Светловолосую. Красивую. С глазами, в которых тонешь. С голосом, от которого внутри ломает.

Тамила.

Моя зависимость. Моя ломка. Моя навязчивая мысль. Моя боль. Моя доза. Моя эйфория. Всё сразу.

Одержимость на уровне нервов. Клеток. Крови.

Я могу вытерпеть боль. Голод. Отказ. Потерю. Но если она исчезнет — мне пиздец. Я не выдержу.

Потому что я не просто люблю. Я живу ей. Лучшая, сука, зависимость в мире.

И я никогда не избавлюсь от неё. Ни через два года. Ни через двадцать два.

Всё так же люблю девчонку. Жадно. Без меры. Без границ. С тем же огнём в груди, как и в первый раз.

А она — меня.

И больше мне, нахер, ничего не нужно в этой жизни.

И если для этого пришлось бы вернуться в прошлое и проебаться — я бы сделал это легко. Снова. Раз за разом.

Нажил бы себе врага в лице Варвара, когда полез к его девчонке в пьяном угаре. Пережил бы ад, боль и сломанные кости.

Потому что именно Варвар и вернул мне мою Тамилу.

И ценнее неё у меня ничего нет.