8 января 1940 года. Польша, Люблинское воеводство.

…- Товарищ старший лейтенант — с выздоровлением! И поздравляю с орденом «Красного Знамени». Заслужил!

Старлей невольно засмущался, крепко сжав руку Фотченкова — но, заметив под распахнутым полушубком Петра Семеновича точно такой же орден со свеженькой эмалью, вернул ему улыбку:

— Так и я вас поздравляю, товарищ комбриг!

Петр Семенович, однако, лишь отмахнулся:

— Потом обмоем… Как-нибудь обязательно обмоем, товарищ комбат. А пока, Федор Вячеславович, прошу к столу.

Робкая надежда было промелькнула в душе Чуфарова, удивленного столь быстрым и неожиданным назначением (и чего таить — обрадованного им!), однако она тут же погасла. Над столом, где была расстелена трофейная польская карта, склонился явно напряженный и сосредоточенный начштаба — полковник Дубянский. Он сухо пожал руку новоиспеченному комбату, после чего жестом пригласил его к карте:

— Товарищ старший лейтенант, очень рад, что вы прибыли. Своевременно! А то наш бедовой комбриг собирался уже нарушить приказ… — тут Дубянский невольно поднял к потолку блиндажа указательный палец. — самого товарища Сталина! И готовился сам возглавить остатки третьего батальона в рейде по вражеским тылам.

Фотченков лишь недовольно сморщился — а вот Чуфарова словно ушатом ледяной воды обдали. «Остатки батальона», «вражеские тылы»… Внезапное почетное назначение, по всей видимости, подводило его к «одноразовой» боевой задаче — выполнив которую, подразделение наверняка перестанет существовать. А ведь после танкового тарана во Львове старший лейтенант выжил лишь чудом — и так же чудом не попал в плен. Видать крепко за него родители молились… После госпиталя мечталось все же немного прийти в себя — но, видимо, не судьба.

Мгновение замешательства комбата было коротким, но Фотченков заметил его, нахмурил брови — отчего взгляд его стал необычно серьезным, строгим… Несколько даже суровым:

— Федор, ты можешь отказаться от выполнения боевой задачи. Мне во главе батальона нужен решительный и твердый командир, способный без жалости бить врага! Сейчас в 106-м батальоне осталось четырнадцать исправных Т-26; майор Агафонов был тяжело ранен во время налета британской авиации. Видать, англо-саксы крепко поверили в себя, раз рискнули ввести войска в Польшу… Нужно сбить с них спесь.

Не успел Чуфаров и слово сказать в ответ, как в разговор тут же включился Дубянский:

— Ситуация на фронте сейчас очень сложная, товарищ старший лейтенант — думаю, вы и сами это понимаете. Вот посмотрите на карту… — тут полковник обвел карандашом лесной массив, находящийся километрах в тридцати к западу. — Вот тут сейчас находится кавалерийский корпус комдива Белова. Последний уже два месяца воюет в отрыве от основных сил, громя немецкие тылы — и наносит внезапные для противника удары в интересах наступавших на фронте частей… Германцам не помогли ни остатки их подвижных резервов, ни единственная кавалерийская дивизия в составе вермахта, что была наголову разбита!

Начштаба сделал небольшую паузу, дав старшему лейтенанту проникнуться сказанным — после чего продолжил:

— Однако в настоящий момент, понесший потери корпус испытывает острую нехватку боеприпасов; сейчас их перебрасывают «воздушным мостом» на ТБ-3, в ночное время. Но всех потребностей кавалеристов, понятное дело, поставками с неба перекрыть невозможно… Кроме того, с выходом французской армии к Рейну — и переброске пехотных дивизий вермахта с линии «Зигфрида», а также с момента прибытия британского экспедиционного корпуса на фронт… В общем, сейчас концентрация вражеских частей в данном районе резко возросла. Наше командование приняло решение выводить группу Белова.

Тут Дубянский сделал небольшую паузу, прочистить горло. Затем заговорил уже куда более мрачно:

— Однако штаб фронта получил сверхсрочное разведывательное донесение. В настоящий момент третья дивизия генерала Монтгомери готовится перерезать путь отступления пятого кавалерийского корпуса — и уже двинулась ему наперерез.

Чуфаров просто кивнул, всем своим видом дав понять, что воспринимает полученную информацию, как часть своей боевой задачи.

— Так вот, совершенно очевидно, что враг будет использовать шоссе Люблин-Сандомир для выхода на боевой рубеж — где и планируется остановить продвижение группы Белова. У англичан довольно слабая бронетехника, но достаточно орудий, включая и гаубицы; успеют закрепиться, закопаться в землю — и нашим кавалеристам мало не покажется.

Воспользовавшись короткой паузой в речи начальника штаба, старший лейтенант позволил себе сделать замечание:

— Товарищ полковник, я все понимаю… Но разве одним батальоном можно остановить продвижение целой дивизии?

Дубянский покачал головой:

— Никак нет, товарищ старший лейтенант. Однако этого и не требуется. Задача нашей засады — ударить по механизированному полку британцев, следующему в голове дивизионной колонны. Уничтожить как можно больше танков и прочей техники, включая артиллерийские тягачи… К слову говоря — именно танков у англичан совсем немного, плюсом это довольно слабые, пулеметные машины. Да, пулеметы на них стоят крупнокалиберные — но германским «двойкам» эти танкетки уступают однозначно.

Отвлекшись на мгновение от постановки боевой задачи, начальник штаба тут же собрался:

— Так вот: вступив в боевой контакт с врагом, вы должны тотчас связаться со штабом бригады. А мы, в свою очередь, укажем квадрат и запросим поддержку авиации… На шоссе после удара из засады неминуемо возникнет затор из вражеской бронетехники и грузовиков — вот по ним и отработают наши скоростные бомбардировщики, вернув англичанам должок!

Несколько увлекшегося полковника прервал сам комбриг:

— Федя, я повторюсь — для тебя дело сугубо добровольное. Но ты должен знать — если даешь согласие, я тебя тотчас утверждаю комбатом, а по возвращению жди еще один орден и капитанские шпалы. Если нет… Ну, как только освободиться место кого из ротных, тогда уже… А пока взводным.

Фотченков не стал развивать мысль, а Чуфаров не стал переспрашивать или возражать — озвученные условия были хоть и циничны, но по-своему справедливы… А Петр Семенович уже ловко сменил тему:

— Но сам посуди: большую бронегруппу я на эту задачу послать не могу. Стабильной линии фронта пока нет, наши бригада… наша дивизия заняла пока лишь резервную линию обороны. Вот только участок фронта нам нарезали как полноценной кадровой стрелковой! На наш рубеж сейчас отступает понесшая потери пехота, мы ее понемногу возвращаем в строй, заполняем бреши в обороне… Ну, а впереди пока лишь «слоеный пирог» из перемешавшихся частей. Отступающих, иногда контратакующих наших — и наступающих врага. Так что у батальона есть весомые шансы проскочить незамеченным, одним ночным марш-броском! Но сам понимаешь: чем больше подразделение, тем больше и вероятность, что оно будет обнаружено — и увязнет в боях.

Старший лейтенант согласно кивнул, соглашаясь с доводами комбрига — и тогда тот продолжил:

— Главное что? Главное, что Т-26 — это легкие, малогабаритные танки с не очень-то и шумным двигателем. В засаде маскироваться — самое то! Броневую защиту усилим обвешенными по бортам и на лобовой броне гусеничными траками; можно также закрепить вдоль бортов дубовые бревна. И какую преграду преодолеть сгодятся… И в качестве защиты могут помочь. А уж пушка и пулемет на Т-26 не хуже, чем на «бэтэшке» — сам ведь знаешь.

Чуфаров тяжело вздохнул, понимая, что отказаться от опасной миссии не получится, после чего уточнил:

— Сколько всего машин осталось в 106-м батальоне?

Явно довольный тем, что старший лейтенант не пытается отказаться, ответил ему полковник Дубянский:

— Четырнадцать исправных танков с уже обстрелянными экипажами. И все уцелевшие «сушки» — целых три штуки! — тебе даем. В засаде самоходки пускай бьют прямой наводкой по тягачам с орудиями — это ваш самый главный враг! И конечно, будет пехотные прикрытие — сотни казаков хватит? Мы на эту сотне выделим шесть трофейных германских пулеметов с боезапасам, и пяток противотанковых ружей — два польских трофейных, и три штуки конструкции Дегтярева. Наше новое, мощное оружие пехоты — за триста метров берет тридцать миллиметров брони! А, каково?

При упоминании о бронебойном ружье легкая тень улыбки промелькнула на лице Петра Семеновича. Но за остальное время разговора он улыбнулся лишь раз — встретив Чуфарова. Старший лейтенант невольно обратил внимание на сильную бледность и общий осунувшийся вид комбрига — но списал это на последствие недавнего ранения. Скорее всего, Фотченков-то и долечиться толком не успел…

И конечно, Федор согласился — ведь в конце концов, на войне своей судьбы не угадаешь. Кто-то выживает и на острие атаки, а кого-то случайный снаряд достанет в глубоком тылу… Но поквитаться за товарищей стоит однозначно! А еще на ум невольно приходят жесткие слова комбрига, произнесенные напоследок — в качестве напутствия:

— Британцев бросили на войну большие политики — возможно, даже против их воли. Но в нас полетят пули именно простых солдат… И чтобы они четко поняли, что приехали не на африканское сафари. Что легкой прогулки не будет… Нужно пустить им кровь. Понял меня, старлей? Кровь пустить, не жалея! Врезать покрепче, чтобы очухались — глядишь и поумнеют. Взбунтуются по примеру французов, отказавшихся идти за Рейн…

Воспоминания о разговоре с комбригом было промелькнули перед внутренним взором старшего лейтенанта — и тут же рассеялись. На мгновение оторвавшись от панорамы, он сделал первый глоток чуть поостывшего уже, но все еще горячего, сладкого чая.

Потом еще один, и еще…

Вдруг заныла едва сросшаяся левая рука — чаще правой реагирующая на изменения погоды. Но пусть на небе сегодня и нет солнца, но также нет и низко легших облаков, давящих своей беспросветной серостью и свинцовой хмарью… Нет пока оснований ни для перехода к сильным морозам, ни для скорой метели.

Федор невольно задумался о причинах болевых ощущений — а потом новоиспеченному комбату вдруг показалось, что на удалении ему слышится неясный пока, но все же уловимый шум моторов. Чуфаров поспешил приникнуть к панораме — и тут же увидел две небольшие, внешне какие-то несуразные машины, показавшиеся примерно за километр от засады.

Ну вот и британцы…

Откинув башенный люк танка, старлей отрывисто закричал:

— На дороге англичане, разведка! Прекратить всякое движение, без команды не стрелять! Первый выстрел за мной!

Прежде всего команда была отдана казакам. С танкистами и самоходами план боя обсудили заранее; впрочем, на совещании тогда присутствовал и Астахов… Но повторить команду было точно не лишним.

Чуфаров не сильно боялся того, что англичане разглядят засаду. В Люблинском воеводстве лесные массивы довольно густые — и растущая у шоссе роща, что советские танкисты выбрали для засады, имеет собственный, довольно густой подлесок. А всего за полкилометра к югу от позиции батальона она плавно переходит в уже практически непроходимый лес.

Т-26 заходили в рощу с противоположной стороны от шоссе, по полю — заметая следы гусениц срубленными деревьями с разлапистыми кронами; их цепляли на трос и тащили за собой волком. С воздуха не поймешь, что прошли танки — а с дороги поля-то и не видно… За деревьями же и подлеском ломаный камуфляж танков начисто лишает шанса разглядеть силуэты боевых машин. Замаскировали свои лежки и казаки, насыпав перед ними солидный снежный бруствер.

Старший лейтенант лично проверял то, как засада выглядит со стороны. Так что теперь он беспокоился лишь о том, что британская разведка заметит движение среди деревьев…

Нет, ничего британцы не заметили. Более того — разведка, замерзшая в открытой рубке крошечного БТР, особо-то и не смотрела по сторонам… Разве что кто-то из солдат мазнул по роще усталым, равнодушным взглядом — но и только. Тусклый, не слишком выразительный пейзаж зимней Польши, солдату он казался бесконечно обыденным и серым — и практически неизменным… Таким далеким от дома, где хорошо выпить пинту эля, или хотя бы горячего чая с молоком! Заодно навернув яичницы с сочным беконом, фасолью и сосисками…

Британцы, еще толком не нюхнув пороха, словно и не поняли, что попали на войну. Что даже в тылу может быть опасно — да и с чего бы? Чуйка успевших повоевать и способных почувствовать чужой взгляд из засады, у «томми» еще не выработалась — просто не успела… Впрочем, старший лейтенант все же отметил, что из шаровой установки в лобовой броне БТР торчат стволы несколько более длинные и крупные, чем положено ручному пулемёту.

Но это было так, стороннее замечание. Минут двадцать спустя после прохода разведки, на шоссе показались основные силы механизированного полка британцев. Вновь пара БТР в голове колонны — с таким же вооружением, что и машины разведки. За ними легкие танки — действительно, легкие, если судить по габаритам. В ходовой старлей с горькой усмешкой узнал шасси от Т-26 — точнее, «Виккерса», послужившего основой, как видно, для обеих боевых машин… Танков было немного: штук десять в первой колонне, и еще по девять в оставшихся двух — отделенных друг от друга бронетранспортерами и грузовиками с пехотой, а также артиллерийскими тягачами. Последние тянут небольшие противотанковые орудия, внешне сильно отличающиеся от советских «сорокапяток» и германских 37-миллиметровок; они показались старлею более громоздкими.

Но все равно это был куда более опасный противник, чем легкие английские полутанки-полутанкетки… Чуфаров насчитал восемнадцать легких пушек — после чего со вздохом принялся наводить орудие на один из тягачей с ПТО.

— Андрей, давай осколочный… Миша, после первого выстрела — без рывков, спокойно заводи машину, и жди моей команды. Без команды не дергаться!

— Есть!

Экипаж ответил хором — а старший лейтенант глубоко вдохнул и с силой выдохнул, приводя чувства в порядок… Он расположил четырнадцать своих танков на дистанции в полкилометра — держа под огнем не менее полутора километров пространства шоссе.

При этом Т-26 Чуфарова встала на правой оконечности засады, в самой ее голове, ближней к показавшемуся противнику. Но и сейчас он может достать разве что головной танк в третьей по счету танковой колонне… В то время как крайняя машина с противоположной оконечности засады может поразить уже лишь замыкающий танк в хвосте передовой колонны англо-саксов… В тоже время в глубине рощи развернулись уцелевшие самоходки; старший лейтенант вызвал командира артиллерийской батареи, капитана Сухомлина:

— Граб-один — после моего выстрела открывайте огонь по хвосту колонны. Сперва по танкам — а там и за танками на шоссе что-то показалось…

— Есть.

Коротко, недовольно ответил капитан отдельной артиллерийской батареи — вынужденный принимать приказы от младшего по званию… Но Сухомлин в бою себя еще не показал — да и тяжело самоходу организовать бой засад. У него все же другая задача, более специфическая.

Впрочем, как проведет свой первый бой в статусе комбата сам Чуфаров — это еще тот вопрос…

Как бы то ни было, но когда началась конкретная, настоящая уже «работа», все сторонние мысли покинули голову Федора. Неплохой наводчик, он быстро и сноровисто докрутил маховики поворота башни и вертикальной наводки, совместив перекрестье прицела с замыкающим группу артиллерийским тягачом… После чего выждал еще немного — пока в центре прицела не показалась сцепка, соединяющая тягач с орудием.

И только тогда нажал на педаль спуска…

— Выстрел!

На дистанции в семьсот с лишним метров старлей все же мазнул первым выстрелом. Осколочная граната взорвалась у левого борта компактного грузовичка — неизвестной Чуфарову марки «Куод-Энт». Осколки ударили по шинам — а взрывная волна пусть и не очень сильного снаряда (всего 78 грамм ВВ), крепко тряхнула британский тягач.

Неопытный водитель наверняка даже не успел осознать, что произошло. Ему бы дать газку и вырулить на обочину, рискнув нарушить порядок походной колонны… Но ни сам водитель, ни командир расчёта, разместившегося в кузове грузовика, сориентироваться не успели.

А столь драгоценное время уже ушло…

— Фугасный, быстро!

Несколько худощавый — и не слишком довольный тем, что его отстранили от орудия, наводчик Андрей Грушко уже раскрыл затвор орудия. Он ловко извлек дымящуюся, стреляную гильзу; мгновением спустя казенник с лязгом проглотил новую гранату. А старший лейтенант поправил прицел — с поправкой на движение машины:

— Выстрел!

Вторым снарядом Фёдор нащупал-таки цель. Фугас «сорокапятки» проломил тонкий броневой лист кузова — а град убойных осколков жёстко хлестнул по расчёту. Полноприводный тягач, начавший было движение, вновь замер. Тяжело раненый в спину водитель завалился на руль грудью, ещё не веря, что для него все закончено… А молодой советский комбат всё-таки ударил по орудию — третья граната рванула под станинами, повредив казенник и разбив прицел.

Но бой вёл не только Чуфаров: вся засада огрызнулась выстрелами орудий и ПТР, очередями скорострельных немецких МГ-34. Трассы последних потянулись к бортам грузовиков с пехотой; добротные доски не смогли остановить тяжёлых винтовочных пуль — и вражеский десант понёс первые, тяжёлые потери, не успев даже вступить в бой… Впрочем, так было не везде. Пусть генерал Монгомери и принял дивизию в конце августа, но неплохо погонял своих солдат в последние месяцы. Не случайно третья дивизия считалась лучшей в британском экспедиционном корпусе… Солдаты принялись спешно покидать кузовы грузовиков, залегая в снегу у обочины; защелкали затворы скорострельных винтовок «Ли-Энфилд» — опытный боец может выпустить из неё до тридцати пуль в минуту! А британские пулемётчики принялись нащупывать советские расчёты пока ещё короткими очередями «Бренов» — лицензионной копией чехословацкой «Зброевки»…

Преодолевая растерянность и испуг, уцелевшие расчёты принялись спешно отцеплять станины противотанковых пушек. Но их подвела излишне сложная конструкция лафета… Последний устанавливается на треугольный станок прямо на землю; в боевом положение пушку можно быстро вращать на все 360 градусов! Но необычно тяжёлую «двухфунтовку» (восемьсот с лишним килограмм против пятьсот шестидесяти у «сорокапятки») ещё нужно приготовить к бою.

А это, как ни крути, лишние секунды… В скоротечном бою определяющие, кому жить, а кому сгинуть. Зарядив танковую пушку осколочной гранатой, Андрей азартно приложился по врагу из спаренного пулемета; спустя секунду грянул орудийный выстрел.

— Свалил! Точно свалил!

Грушко очень волновался из-за своего «понижения» — и крепко надеялся лично попасть хоть в одного врага! Ему это удалось — без шуток: полоснув очередью по суетящемуся расчёту, он ранил подносчика, подхватившего двухфунтовую болванку… А следом, чуть левее орудия, рванула граната танковой «сорокапятки» — добив осколками подносчика и ранив заряжающего. Однако Фёдор решился бить наверняка:

— Фугасный!

Кто его знает, повреждён ли откатник ПТО или нет, верно? А пока жив наводчик, пушка ещё может пальнуть… Причём точно пальнуть в цель.

Андрей сноровисто загнал очередной снаряд в зарядную камору; лязгнул автоматически закрывшийся затвор. Федор же, сквозь зубы ругаясь на самого себя, вновь довернул маховики наводки… Сдвинув прицел чуть вправо — и совместив его центр с щитком низкого, приземистого орудия.

В ту же секунду старлей нажал на педаль спуска:

— Выстрел!

Комбат мог бы гордиться собой. Его фугас проломил тонкий щиток пушки у самой панорамы, не оставив наводчику ни единого шанса… Но тут по бортовой броне танка словно зубилом ударили — да как часто! Разбив триплекс заряжающего, в башню влетел горячий, крупный кусок свинца, чудом не задевший голову Андрея. Пуля калибра 12,7 миллиметров сплющилась уже о внутреннюю стенку, ближе к самому Чуфарову…

— Мишка, дай задний ход! Андрюха — бронебойный!

Мехвод, давно уже запустивший двигатель и успевший его прогреть, хладнокровно дал малый задний ход, выводя танк из-под огня… Времени вырыть капониры у советских танкистов не было — да и башня по-любому бы торчала из капонира. Развешенные вдоль корпуса гусеничные звенья и уложенные по бортам бревна боевое отделение также не прикрывают.

Только голая броня! А она у Т-26 всего ничего, пятнадцать миллиметров…

Впрочем, с расстояния в семьсот с лишним метров борт удержал очередь крупнокалиберных пуль британского «Виккерса». Пока удержал! Но ещё пара-тройка очередей — и выщербленный, истончившийся от частых попаданий броневой лист однозначно поддастся… Да и случайные попадания в смотровую щель никто не отменял.

В общем, на бумаге опасный лишь с двухсот метров, легкий британский танк Mk VI сумел здорово огрызнуться. Т-26 комбата пришлось спешно уводить от прицельно бьющих трассеров — и хладнокровный старшина мягко, но уверенно вывел машину с линии огня… Конечно, британцу ничего не стоит скорректировать прицел — но старший лейтенант уже развернул башню в сторону противника:

— Брянцев, короткая!

— Есть!

Голос старшины звенит от напряжения; собранность и сосредоточенность мехвода даются ему ой как непросто… Но Федор уже поймал башню лёгкого танка в перекрестье прицела:

— Выстрел!

Болванка мгновенно устремилась вперёд, опережая звук выстрела. Стремительно разрезая воздух, она добралась до цели в считанные доли секунд… И красный трассер в донце снаряда рассыпался на лобовой броне британца. Во все стороны брызнули искры разбитой брони — толщина которой составляет всего четырнадцать миллиметров.

Ещё удар сердца — и бензиновая свеча ярко полыхнула над моторным отделением подбитого танка…

С некоторым запозданием ударили самоходки. Они целили в сторону Mk VI, развернувшихся в цепочку; два снаряда под двадцать килограмм в каждом рванули с недолетом. Впрочем, одна машина все же замерла на месте — осколки повредили слетевшую гусеницу… Но ещё один тяжёлый фугас ударил точно в лоб вражеской машины — исчезнувшей в яркой пламенной вспышке.

— Ноль десятый вызывает ноль шестого! Повторяю, ноль десятый — вызывает ноль шестой!

Увлекшись перестрелкой, Чуфаров запоздало вспомнил о том, что обязан передать сообщение в штаб дивизии. Дистанция в 25–30 километров является предельной для штатной радиостанции 71-ТК-1, да ещё и с места! Впрочем, после выстрела Брянцев откатил танк вглубь рощи — и уже остановил машину.

— Ноль десятый! Ноль десятый, слышите меня⁈

К вящей радости старшего лейтенанта, в наушниках вдруг отозвался прерывистый, с сильными помехами голос комбрига:

— Ноль десятый… Слушаю.

— Вступил в бой в расчётной точке! Квадрат…

Повторив координаты засады, Чуфаров с облегчением дождался ответного: «Принял». Теоретически, можно сниматься с точки и уходить… Вот только никакой пробки на дороге пока что не получилось. Есть несколько подбитых танков и сгоревших тягачей — но при желании, британцы легко спихнут их с шоссе и пойдут дальше. Кроме того, противник может увязаться следом, навести собственную авиацию… Нет, лучше всего дождаться удара «сталинских соколов» с неба — уж тогда англичане точно забудут про засаду!

Главное, дождаться своих бомберов. Впрочем, дежурная эскадрилья должна подняться в воздух прямо сейчас — а лететь здесь всего ничего…

Додумать свою мысль старший лейтенант, впрочем, не успел. Метрах в тридцати от танка столб взрыва поднял в воздух месиво из снега и земли — а ударная волна сломала ствол растущей рядом сосны.

— Граб-один, они из гаубиц бьют! Пушки прямо на дороге разворачивают! Переноси огонь на шоссе, за танки!

— Принял!

Но одновременно с ответом Сухомлина, по роще пальнули навесом ещё три орудия — британские полевые гаубицы калибра 87,6 миллиметра… Снаряды их ударили с недолетом — но разве долго натренированным, хорошо обученным расчётам поправить прицел?

Старший лейтенант Петр Рябцев ощущал непривычную сухость во рту — а его пальцы на рукоятке управления периодически подрагивали. Простыл, заболевает? Возможно — ведь напряжение и усталость копятся день ото дня. А более мягкая польская зима оборачивается излишней влажность и промозглостью — так что и заболеть можно запросто… Вот только новоиспеченный командир звена и помыслить не смеет о том, что может заболеть.

Как же тогда ребята пойдут без него в бой⁈

Ведь в небе над Польшей по-прежнему тяжело — и после вступления в войну англичан на стороне немцев стало еще тяжелее… Пилоты-то дураки еще радовались, когда германский адмирал сдал своего фюрера британцам — как же, война вот-вот закончится, скоро домой! Ага, аж два раза… Хитрожопые англосаксы только и ждали мгновения, когда смогут выкатить СССР ультиматум. Причем ультиматум озвучили польские политики, успевшие эмигрировать во Францию, и немцы — но свои требования «потерпевшие» выдвинули именно под диктовку английских хозяев.

А ведь руководство Советского Союза не пыталось обострять, как-то нарушать шаткое перемирие — также называемое «режимом прекращения огня». И требования поляков и немцев не были категорически отвергнуты — сами советские дипломаты активно (но безуспешно) пытались договориться о взаимных уступках и возможном перекраивании границ… Правда, прежде всего за счет немцев, как агрессора — но зато советская сторона предлагала полякам отказаться от контрибуций.

Но данные инициативы не поддержало даже вновь сформированное за рубежом польское правительство…

А потом немцы просто ударили по позициям советских войск, обрушив на них ураганный огонь дальнобойной артиллерии. После чего совершили массированный налет авиации на ключевом участке фронта — в полосе наступления группировки комкора Жукова. И хотя славный командир подстраховался, использовав время перемирия для того, чтобы наладить прочную, эшелонированную оборону с разветвленной системой траншей — но последовавшее за тем наступление свежих германских дивизий не выдержал даже герой Халхин-Гола…

Увы, навязанное советам «ноябрьское перемирие» было лишь плохо сыгранным фарсом. Немцы использовали его только для того, чтобы перебросить на восточный фронт стоявшие на линии «Зигфрида» пехотные дивизии. А англичане и французы стремились успеть ввести экспедиционные войска на территорию западной Германии… Лягушатники по сути вновь оккупировали «Рейнскую область» — но дальше их солдаты не пошли. К чести простых французов стоит сказать, что идея возможной войны с русскими (да еще и за немцев!) вызвала у большинства их столь категорическое неприятие, что Гамелен был вынужден доложить о критическом падении боеспособности «отдельных» частей.

В качестве альтернативы было предложено использовать против большевиков иностранный легион — но его, как и марокканские части, решились приберечь для будущей операции в Закавказье…

Конечно, не горели желанием воевать за Германии и простые английские солдаты — но после бомбового удара немцев и начала декабрьского наступления немцев под Люблиным… После всех этих событий бритты не постеснялись обвинить советы в нарушении перемирия со стороны СССР! А свежие выпуски «Таймс» уже утром следующего дня пестрели заголовками о военных преступлениях русских против простых польских жителей и военнопленных.

Тот факт, что на самом деле все военные преступления, описанные в статье, совершили немецкие нацисты, в редакции столь популярной и читаемой в Англии и доминионах газеты предпочли просто проигнорировать…

В общем, британским солдатам крепко промыли мозги — тем более, что большевики в их глазах были врагами ещё с 20-х, когда английская интервенция в Гражданскую кончилась большим пшиком… А в составе экспедиционного корпуса первыми вступили в бой британские «рыцари неба».

Конечно, старший лейтенант Рябцев, командир звена из четверых «ишачков» — разбитых на пары в силу значительных потерь советских истребителей — знал о происходящих событиях далеко не все. Но чего он не знал, о том мог догадываться… Да и масштаб у бывшего донбасского рабочего, конечно, куда как меньше. К примеру, в настоящий момент его мысли заняты лишь тем, как выполнить боевую задачу — и сохранить жизни вверенных ему людей…

А заодно и материальную часть!

Звено «ишачков» довольно быстро добралось до указанного квадрата. А на месте никаких дополнительных указателей не потребовалось — бой на шоссе заметен издалека! Вспышки выстрелов, трассеры пулеметных очередей, фонтаны поднятой взрывами земли… Воевали там крепко — и Пётр, первым заметивший противника, плавно покачал крыльями: «делай как я».

Вот неплохие истребители строит советская промышленность: юркие, маневренные, с отличным вооружением! Но рации в массовом производстве пока не осилили — что конечно, плохо. Ведь и английские, и германские пилоты могут переговариваться во время боя, а советские лётчики вынуждены или повторять за ведущим/командиром звена/эскадрильи, или же слепо придерживаться стандартных схем боя… Которые, увы, не могут подойти для любой ситуации воздушной схватки. Особенно, когда нужна импровизация пары истребителей — и безусловная слаженность действий!

Правда, в некоторые истребительные полки уже начали поступать новые машины с радиосианцией РСИ-3 «Орёл». Вещь очень нужная! Вот и в 69-й ИАП обещают целую эскадрилью «ишачков» с рациями… Правда, уже пошли неясные пока слухи, что в наушниках пилоты слышат постоянный, отвлекающий треск — а переговорам мешают сильные помехи. Но летуны 69-го полка наверняка узнают об этом, лишь получив новую технику.

А пока по старинке — по принципу «делай как я»…

Рябцев рискованно снизился над землёй, заходя в голову колонны британского механизированного полка. Увы, старший лейтенант не может знать наверняка, есть ли у англичан зенитное прикрытие — или нет… Спаренные пулеметы винтовочного калибра в кузовах открытых грузовиков имеются наверняка. Однако на инструктаже предупреждали, что британцы по лицензии выпускают также зенитный чешский пулемёт «Беза» — патроны его калибра 15 миллиметров, практически пушечные снаряды! Есть ли он в войсках, принят ли на вооружение — неизвестно.

Но попади под огонь такого — и лётчику на деревянном «ишачке» точно не поздоровится…

Именно потому Пётр Рябцев и летел первым — пилотируя новенький, единственный во всём звене И-16 Тип 17 с крыльевыми пушками ШВАК. Даже если и есть у врага крупнокалиберные зенитные пулеметы — то ещё посмотрим, кто кого! Остальные «ишачки» вооружены лишь пулеметами винтовочного калибра — впрочем, это для «самообороны» в воздушном бою… Но сегодня звено Рябцева отправлено на штурмовку; каждый самолёт (кроме командирского) несёт по шесть «эресов», снабженных «контактными» взрывателями.

Вот на перетяжеленный пушечный истребитель старлея реактивные снаряды РС-82 монтировать не рискнули. Но трассы ШВАКов опасны для бронетехники сами по себе — опыт боев на Халхин-Гол это ярко продемонстрировал. И пусть боезапас их не столь велик — но ведь есть ещё и носовые пулеметы истребителя! А пушечные трассы сперва станут целеуказателями для пуска «эресов»…

Сделав полукруг над рощей, откуда все ещё ведут огонь по шоссе, старший лейтенант невольно кивнул — молодцы, братцы, продержались! На дороге застыло десятка три единиц подбитой техники — танков, бронетранспортеров, тягачей… Впрочем, несколько вражеских танков и БТР, следовавших в голове британской колонны, уже начали обход рощи.

Хотят ударить в тыл бойцам засады…

— С вас, наглецы, и начнём.

Вот странное дело — на задание старлей отправился с какими-то нехорошими предчувствиями. Да и на пути в заданный квадрат лётчик чувствовал себя не слишком хорошо. Потряхивало его как-то, морозило… Но увидев врага Пётр сосредоточился, сознание его словно прояснилось — а из груди волной по телу пошло согревающее тепло. И то верно — ведь началась настоящая работа… Пусть не слишком привычная — старлей в первый раз отправился на штурмовку, — но все же работа. Ясная, понятная, без всяких лишних заморочек… Рябцева этому долго учили — и он крепко учился, каждый раз поднимая истребитель в небо.

Кажется, он был для этого рождён…

Вновь плавно вильнув крыльями, Пётр потянул ручку управления вперед — твёрдо, но без рывков. Он ещё не очень надёжно освоил крыльевые пушки — да и товарищам лучше бить «эресами» с небольшой высоты, чтобы наверняка. Вот командир и решился максимально снизиться над целью… Ожидаемо замедлившись у земли! Но одновременно с тем, стремительно сближаясь с вражескими танками, Рябцев поймал на точку коллиматора одну из машин — и нажал на гашетку ШВАКов.

— Получай, гад!

Отстучала короткая очередь; потянулись вниз огненные трассеры бронебойно-зажигательных и осколочных снарядов калибра 20 миллиметров, уткнувшись в резко затормозивший танк… А за спиной Рябцева на земле уже рванула первая пара реактивных снарядов.

— Знай наших, гниды!

Сзади вновь крепко бахнуло, и ещё раз — каждый из «ишачков» запустил по вражеским танкам пару «эресов». Пётр мельком взглянул в зеркало, установленном на крыше кабины, над головой пилота — и с удовлетворением отметил мощные вспышки пламени! Заодно проследил за истребителями звена, снизившимися для штурмовки — и чётко выдерживающими дистанцию в полете.

— Молодцы, братцы, просто молодцы!

Два молодых пилота, прибывшие в полк с недавним пополнением, пока все делают чётко, правильно. Хотя обоим чуть больше двадцати лет, ещё мальчишки… Но уже на войне.

Впрочем, ведущий во второй паре истребителей — это же недавний ведомый Рябцева, лейтенант Климов. По возрасту он недалеко ушёл от пополнения! Но неплохо повоевав в последних боях, Саша довёл личный счёт до двух вражеских бомберов — и научился воевать хладнокровно, с умом. Так вот и стал ведущим…

Старлей надавил на рукоять управления, уводя истребитель вправо — разворачивая его ровно вдоль шоссе. Его взгляду открылись сгоревшие или вырулившие на обочину машины — и залегшая в снегу цепочка британской пехоты. Вражеские солдаты не озаботились зимними маскхалатами — и теперь хорошо различимы на белом… Пётр поймал на точку коллиматора начало довольно густой стрелковой цепочки — но не решился сразу нажать на спуск.

С вражескими самолётами и бронетехникой было проще — а тут простые солдаты без всякой брони…

Мгновение нерешительности, впрочем, было недолгим — и помогли Петру сами англичане. Заметив вражеский самолёт с красными звездами на фюзеляже и крыльях, залегшие пехотинцы открыли в его сторону хаотичный — но довольно плотный огонь! Особенно опасный для преимущественно деревянного самолёта с фанерной обшивкой — следующего на небольшой высоте… Пули начали бить по обшивке, несколько раз звонко лязгнуло по мотору; тогда пальцы старлея сами собой легли на гашетку.

И трассеры носовых пулеметов дружно устретились к земле…

Скорострельность носовых, синхронизированных с винтом пулеметов ШКАС — 1650 выстрелов в минуту; пулеметы при стрельбе рычат, словно невиданные звери! И вот под этот рев вниз обрушился вал горячего свинца, поднявший в воздух взвесь снега и крови… А ведь авиационные пулеметы заряжены бронебойно-зажигательными пулями — и даже если человек только ранен, долгое лечение и невыносимые боли ему гарантированы.

Ответный огонь снизу мгновенно ослабел — и старший лейтенант поспешил перенести пулеметные очереди на расчет единственной противотанковой пушки, еще ведущей бой с засадой… Какая-то тень уважения и даже легкого сожаления промелькнула в душе Рябцева — когда очереди ШКАСов перехлестнули орудие и расчет.

Но мы ведь вас сюда не звали…

Впереди показались танки; с каким-то непонятным облегчением (ведь внутри машин также находятся экипажи) Петр нажал на гашетку ШВАКов. Одна, вторая короткая очереди… Кажется, кого-то задел — а позади ударили мощные взрывы «эресов». На мгновение Петру будто бы показалось, что из придорожных посадок дружно кричат «Ура-а-а!» — но разве людской крик с земли можно расслышать сквозь рев мотора?

Хотя кабина все же открытая…

Командир звена продолжил штурмовку. Британцы второй группы, залегшие у самого откоса дороги, в отчаянии принялись разбегаться — и тотчас усилился ружейно-пулеметный огонь засады. Старший лейтенант также положил указательный палец на гашетку — но по какому-то наитию удержался от того, чтобы открыть огонь. Все-таки боезапас пулеметов не безграничен — 650 патронов при таком темпе стрельбы расходуются очень быстро…

А потом сзади вдруг раздался гулкий взрыв «эресов».

Не понимая, что происходит, почему запустили реактивные снаряды без целеуказания командира, старлей поднял взгляд к зеркалу… И отчаянно ругнулся. Отстрелялся ракетами замыкающий группу, уже дымящий «ишачок» — ведомый Сашки. На глазах Петра в хвост ему зашел вражеский истребитель — и повторно ударил из пулеметных батарей, установленных в крыльях… Замедлившийся у земли «ишачок» не смог оторваться от преследования, разорвать дистанцию; также молодой пилот не сумел сманеврировать, уйти от пулеметных трасс. В отчаянии он выпустил «эресы», чтобы те не сдетонировали при посадке — парень надеялся уйти на вынужденную где-нибудь в поле…

Но второй залп пулеметов достал открытую кабину пилота. И спустя всего пару мгновений «ишачок» врезался в грузовую машину, рванув прямо на шоссе.

— Вот ведь… Твари!

Сцепив зубы от напряжения, Рябцев рванул на себя рукоять управления — стараясь как можно скорее набрать высоту. Но в зеркало заднего вида он смог разглядеть как Сашка, перевалившись через правое крыло, зашел на «бочку». Воспользовавшись скоростью вражеского истребителя, он просто пропустил его под собой! Одновременно с тем выполняя маневр с полным переворотом «ишачка» в воздухе… Этот довольно сложный прием они разучивали вместе; в свое время его пытался исполнить и Максим Антонов — бывший командир звена Петра Рябцева, погибший в первом же воздушном бою.

Так вот, на совместных тренировках сдружившихся летчиков, переворот истребителя по спирали с зависанием кабины над землей, давался Климову тяжело. Но сейчас он исполнил «бочку» необычайно легко, даже изящно! А пропустив вражеский истребитель под собой, Сашка зашел ему в хвост — и тут же выпустил оба «эреса»…

Огненные стрелы догнали британца на близкой дистанции; в последний миг вражеский пилот попытался бросить машину в сторону, уходя от удара — но не успел. Реактивный снаряд разнес хвост и заднюю часть цельнометаллического истребителя, мгновенно сорвавшегося в штопор… Вот только в хвост Сашке уже зашел ведомый сбитого им летчика.

И тут же, накоротке ударил из восьми пулеметов разом…

Лейтенант попытался уйти от очередей, плавно опуская самолет вниз — так, чтобы вражеские трассеры прошли выше. И по началу он даже преуспел — вот только до земли «ишачку» Климова осталось уже совсем ничего… Успеет ли обмануть врага — и резко заложить вираж, сманеврировав в сторону⁈

Увы, развязку воздушного боя Рябцев разглядеть не успел — увидел только, что с земли в сторону товарища потянулась вдруг пулеметная трасса…

Набрав высоту, Рябцев четко выполнил «боевой разворот» на полукруге… И бросил свой истребитель в крутое пике — устремившись вниз, на врага. Ведомый повторил маневр за командиром, пусть и с небольшим отставанием — а сам старший лейтенант уже выровнял свой И-16. Внизу он увидел английские истребители с концентрическими кругами-«кокардами» на фюзеляже; последние стремительно набирают высоту, следуя наперерез «сталинским соколам».

А вот самолета Климова нигде не видать… Рябцев в отчаянии закусил губу, предположив худшее — и вдруг вспомнил название вражеских машин: харрикейн. Если перевести на русский — значит, «ураган».

— Твари… Вот же твари английские! Ну, за Сашку вы мне ответите сполна…

Петра буквально затрясло от ярости; он дал полный газ, разгоняя истребитель для «соколиного удара» — а британцы не решились свернуть. Хотя попытка уйти от лобовой схватки на вертикалях ничем хорошим для них бы не кончилась… Во время боевого разворота подставили бы под удар беззащитное брюхо — а маневр к земле позволил бы паре Рябцева расстрелять кабины без всякого для себя риска.

Впрочем, у одного из британцев вскоре заиграли нервишки — явно неопытный пилот слишком рано открыл огонь. Трассы его пулеметов, оставляя в воздухе белесый инверсионный след, до «ишачка» старлея так и не дотянулись… А вот Рябцев, мстительно усмехнувшись, поймал на точку коллиматора вражеский самолет — и нажал на гашетку ШВАКов. Гулко замолотили пушечные очереди, тут же перехлестнувшие харрикейн; все кончилось очень быстро. Осколочно-зажигательные и бронебойные снаряды повоевавшего старлея вдребезги разбили «фонарь» — и оставшийся без летчика самолет начал быстро терять высоту…

Ведомый же попытался поразить своего противника «эресами» — но огненные стрелы неуправляемых ракет пролетели мимо, лишь шуганув англичанина! Впрочем, после пуска РС-82 хваленая британская выдержка изменила пилоту — и неожиданно шустро рванув в сторону, он попытался уйти от боя резким разворотом.

Противник все же подставил под огонь «ишачка» фюзеляж и правое крыло — но очереди ШКАСов до харрикейна так и не дотянулись… Впрочем, ведомый не менее шустро развернул И-16 вслед врагу; преимущество последнего в скорости и скороподъемности нивелировали потеря скорости на развороте — и разгон падающей сверху «моски»… «Сталинский сокол» вновь ударил из четырех пулеметов, сконцентрировав огонь на хвосте харрикейна; вспышки зажигательных пуль заплясали на фюзеляже — и, как кажется, перехлестнули бензобак.

Да, они его точно задели — за харрикейном вдруг потянулся густой дымный след, неожиданно полыхнувший следом за истребителем! Сам Рябцев впервые видел такое, не сумев даже понять, что горит: густая морось бензина из пробитого бака, бензиновые пары — или же все вместе… Но пламенная дорожка устремилась к самолету огненной кометой, неотвратимо догоняя его по дымному следу — и секундой спустя мощный взрыв разнес харрикейн на куски!

— Молодец Пашка, молодец!

Восхищенный невиданным ранее зрелищем, Петр аж хлопнул по приборной панели в избытке чувств — но тотчас вспомнил о Климове. Осмотревшись по сторонам и не увидев больше вражеских самолетов, Рябцев направил «ишачок» к земле — и вскоре увидел место падения товарища… Отдельные куски разбитого вдрызг истребителя — и его горящий корпус; тело летчика, вылетевшего при ударе из кабины, валяется в стороне сломанной куклой.

— Прощай, Саня…

Рябцев с болью вспомнил пулеметную трассу, устремившуюся к товарищу с земли — не она ли стала причиной его гибели? При виде советского истребителя залегшие британские солдаты вновь принялись разбегаться во все стороны — но на сей раз в душе старлея уже ничего не дрогнуло… Когда он нажал на гашетку ШКАСов.

После, пролетев над разбитой колонной британского механизированного полка, Петр вдруг заметил в самом хвосте ее несколько полевых орудий, крушащих рощу с засадой навесным огнем. Прикинув остатки боезапаса, летчик рискнул — и нажал на гашетку ШВАКов, поймав на точку коллиматора ближнюю пушку… Он бил, пока последние снаряды не кончились — а после уполовинил разбегающиеся расчеты из пулеметов; ведомый, Пашка Воронин, последовал примеру командира, добив последние патроны.

Рябцев дождался, когда сухо щелкнут ШКАСы, отстреляв остатки лент — и, покачав ведомому крыльями, стал набирать высоту. Старлею вновь стало не по себе при мысли, что «пустые» истребители перехватит еще одно звено харрикейнов. Потому он решился подняться к легким кучевым облакам; снега там нет — и если что, можно попробовать в них скрыться. Так-то до линии фронта рукой подать — а на передке «ишачков» прикроют советские зенитки…

Впрочем, Петр переживал зря. Основные силы британских истребителей сопровождения (еще три тройки) в настоящий момент дрались с «чайками» И-153, прикрывающими две эскадрильи СБ. Последние успешно отбомбились по пехоте 3-й британской дивизии, следовавшей за механизированным полком; во время налета был смертельно ранен осколком командир дивизии, генерал-майор Монтгомери… Припозднившись, англичане яростно атаковали советские самолеты, надеясь отомстить — и если звено Рябцева справилось с противником, потеряв две машины, пилотам «чаек» и СБ пришлось куда тяжелее.

Хотя еще сырые, спешно принятые на вооружение пулеметы Березина (12,7 мм!), установленные на паре деревянных, но таких юрких и маневренных бипланах, сумели крепко удивить английских «рыцарей неба»… Да и бомбардировщики, вооруженные четырьмя пулеметами ШКАС, без боя не сдались!

10 января 1940 года. СССР, Москва.

…- Ну, что скажите, Иван Данилович?

Плотно сбитый майор с усами-щеточками а-ля «маршал Ворошилов» и легкими залысинами на висках посмотрел на меня столь страдальческим взглядом, что стало совестно.

— Товарищ комбриг, а что мне сказать? Техника вышла из боя, а материальная часть итак не первой молодости. Броня тонкая, противопульная — удары крупнокалиберных пулеметов удержала чудом! Экипаж Чуфарова, вон, только расстояние и спасло… Внутренние повреждения — движки масло гонят, где-то маслопроводы перебиты, где-то коробки шалят. Вот, думаю, снять движок с танка покойного лейтенанта Кулемина; снаряд противотанковой пушки вмял шаровую пулеметную установку, ударил в казенник «сорокапятки» — смял напрочь! А потом еще рикошетить внутри башни стал… Не знаю, как боеприпас не сдетонировал — но у командира и заряжающего шансов не было; механик вон, Гриша Герасимов, поседел аж… Да и саму башню не иначе как от удара заклинило.

Попугин прервался, сосредоточенно закусив губу, затем достал портсигар:

— Закурите, товарищ комбриг?

— Не курю и…

«Вам не советую» едва не сорвались с моих губ — но как-то неуместно говорить об этом без малого сорокалетнему майору. И пусть расхожее мнение о том, что курение снимает стресс в корне ошибочно (никотин лишь кратковременно поднимает уровень дофамина, но тот резко падает минут через десять — после чего курильщик хочет новую «дозу»), бросать курить командиру ремонтно-восстановительного батальона сейчас точно не время. Пусть хоть какая-то, даже вредная разрядка — но на войне она нужна, а ситуация складывается такая… Что загадывать лучше вообще не стоит.

Впрочем, уловив в моем ответе некий намек на неодобрение, портсигар майор все же убрал:

— Танк Кулемина к бою совсем негоден, и без заводского ремонта его башню не восстановить — хотя жалко, эта машина как раз новая была! Вот думаю, снять с нее двигатель, может быть, поменять в одном из танков…

— А если не движок снять, а саму башню?

Майор удивленно поднял на меня глаза:

— А зачем?

— Ну, как зачем… Башню убираем, а в корпус на ее место монтируем треногу с пулеметом ДШК. Вот нам и мобильная огневая точка в 106-й батальон. Точнее, «самоходно-зенитная установка»… А по случаю и тягач.

Иван Данилович с удивлением покачал головой, но резко в штыки принимать мою идею не стал. Робеет послать высокое начальство? Возможно — но во взгляде его я улавливаю не еле сдерживаемое раздражение, а задумчивость… Мой же взгляд упал в сторону двух стоящих особняком машин, сильно пострадавших еще во время бомбежка. Две из них, крепко посеченные осколками, но не сгоревшие, также пригнали в ремонтный батальон. Кивком указав в их сторону, я обратился к майору:

— Что на счет попавших под бомбежку?

Попугин только рукой махнул:

— Там все плохо. Металлолом! На запчасти только и годятся; может, на заводе как поправят — но до завода еще нужно добраться…

— Так и пустите их на запчасти, товарищ майор. Срежьте броневые листы, усильте броню на командирском танке Чуфарова… Да и на других машинах.

Вот тут-то комбат действительно возмутился:

— Да вы что, товарищ кобриг⁈ Это же не полевые работы, тут заводской ремонт… Да и потом, движок Т-26 итак еле справляется с легким танком — куда его еще утяжелять?

Но деланное возмущение комбата ремонтников я проигнорировал, негромко хмыкнув.

— Товарищ майор, вы лучше вспомните о трофейной ремонтной «летучке», что передали в ваше распоряжение — и сделайте то, что от вас требуется. Ибо это приказ… Усилить нужно хотя бы лобовую броню Т-26, чтобы хоть какие-то шансы были под огнем ПТО. В этом случае вес увеличится не сильно, но кого-то из экипажей дополнительный броневой экран обязательно спасет.

— Товарищ комбриг! Да я же…

Я перебил майора, жестко ткнув пальцем в левую сторону его груди — туда, где носятся такие ордена как «Красное Знамя» или «Красная Звезда».

— Ты попробуй, Иван Данилович, попробуй. Если все получится, опишешь сам процесс крепления броневых экранов на Т-26. А мы его в качестве инструкции в войсках распространим от твоего имени… Тогда уж я и орден на тебя выбью — не сомневайся!

Попугин посмотрел на меня как-то потеряно; впрочем во взгляде его уже загорелись заинтересованные огоньки.

— Есть… Выполняю!

Еще раз усмехнувшись, я ободряюще хлопнул комбата по плечу:

— Вот и молодец! Так и надо…

Отправив подчиненного заниматься танками, сам я еще раз, с тоской оглядел уцелевшие Т-26 Чуфарова. В принципе-то могло быть и хуже — с боя вернулось десять исправных машин, а выживший механик перегнал машину погибшего Кулемина… И две уцелевшие «сушки» — одну, увы, накрыл ответный залп английских гаубиц.

Контуженный старший лейтенант (хотя начштаба уже готовит приказ о присвоение геройскому танкисту капитанское звание) сейчас находится в санитарном батальоне, выбитом мною в штат дивизии. С ним же и танкисты, получившие легкие и средние ранения. С ними же три десятка казаков, пораненных во время боя… Увы, еще столько же осталось лежать в засаде — и станичникам ещё повезло, что истребители вовремя начали штурмовку механизированной колонны!

Не рассчитал я с засадой, явно не рассчитал… Да ведь боялся же, что более крупную группу танков и десанта враг засечет — и свяжет группу Чуфарова боем еще до выхода к шоссе! Кроме того, очень надеялся на наши самолеты… Но они хоть и выручили засаду, однако и англичане сопротивлялись крепко, сумев «поклевать» моих бойцов сильным ответным огнем.

Англичане, чтоб их…

Эх, как же я радовался, когда генералы вермахта и флот сдали фюрера! Когда сами немцы быстро раздавили внутри страны отчаянное, но недолгое сопротивление штурмовиков и немногочисленных (по отношению к армии) эсэсовцев… Вот, воплотился в жизнь «план Остера» — пусть и запозданием! «Хитрый лис» Канарис сумел провернуть в этой ветке истории то, что в моем прошлом ему не удалось ни в 43-м, ни в 44-м…

Война кончилась, в СССР спасены миллионы гражданских, миллионы женщин и детей — погибших в известной мне истории! Миллионы взрослых, полных сил мужиков и парней… Мою страну ждет прекрасное будущее — не будет ни демографической ямы, ни безотцовщины 50-х, и последующего за тем роста бандитизма. Огромные людские ресурсы остались внутри страны — да и не только людские!

Вот он, прекрасный новый мир, уже замер на пороге…

Какую же гордость я тогда чувствовал… Да меня в госпитале просто распирало от самодовольства! Радости за свое вмешательство, за то, что все происходящее есть результат моего «попаданства»… И естественно, когда я узнал о внезапном ударе немцев, получивших подкрепления, об объявлении войны СССР со стороны Франции и Англии… Наконец, об разоружении польских частей, в коих начался настоящий бунт! Мой давний знакомец Францишек Сикорский был ранен одним из собственных офицеров, когда обратился к солдатам с требованием следовать данной присяге — и выполнить союзнические обязательства перед Красной Армией. Судьба очаровательной медсестры Марты — возможно, спасшей мне жизнь в эвакуационном поезде из Львова — мне теперь совершенно неизвестна…

К сожалению, еще недавно храбро сражавшегося союзника мы потеряли; после короткого сопротивления польские части были разоружены и расформированы. Из добровольцев создают теперь «Народное войско Польское», но оружие доверяют лишь идейным коммунистам — остальных направляют в тыловые инженерные части.

Честно сказать, когда я все это узнал — то словно бы земная твердь под ногами разошлась. Получается, я не сделал ничего лучше — а только усугубил⁈ Причём жестко усугубил ситуацию…

И как из нее теперь выйти⁈

Готовых ответов у меня, увы, нет. У ноябрьского наступления, активным участником которого я был в самом начале, имелся реальный шанс взломать оборону врага… И нанести ему поражение, пока германские позиции не превратилась в хорошо подготовленный в инженерном отношении «Восточный вал»! «Вал» из нескольких линий траншей с дотами, дзотами, бронированными огневыми точками, продуманной системой пулеметно-артиллерийского огня, минными полями и «зарослями» спиралей Бруно. Пока война из маневренной не перешла в позиционную — и немцы не обновили за зиму свой танковый парк для будущих наступлений…

Но временное перемирие похоронило это наступление — а упорное сопротивление немцев, что продавливалось за счет легких танков и неэкранированных Т-28 привело к тому, что большую часть машин наши потеряли как раз за время рывка вперед. Правда, немцам сумели оформить «Канны» в полосе наступления, и тридцать тысяч зольдат и офицеров попали в плен… Но эти потери врага легко нивелировались подкреплениями, переброшенными с линии «Зигфрида».

И удар даже пехотных частей, подготовленный обстрелом дальнобойной артиллерии и массированным воздушным налетом, позволил немцам опрокинуть вырвавшиеся вперед части РККА. Свою роль, впрочем, сыграл в этом и мятеж в польских частей, кое-где просто обваливших фронт…

Погано… Как же погано я тогда себя чувствовал!

Впрочем, как позже выяснилось, ни французы, ни англичане пока не готовы воевать с РККА всерьез — да и зачем им это? Достаточно послать какое-то количество самолетов и обозначить свое присутствие на фронте парой дивизий экспедиционного корпуса — а там можно воевать хоть до последнего немца, хоть до последнего поляка! Правда, англичане решились на несколько большую активность — и умылись за это кровью… Если слухи о гибели командира третьей дивизии генерала Монтгомери правда — что ж, мне даже немного жаль славного полководца.

Но ведь в этот раз он воевал бы против нас…

Перспективы у нас, однако, намечаются буквально страшные. Ведь немцы сами по себе очень злой, жесткий противник; они итак были сильнее в небе — а теперь, при поддержке британской авиации (пусть даже одной британской!) наверняка смогут завоевать господство в воздухе… И нашим пока нечем на это ответить. Не знаю, как идет дело с доводкой авиационного двигателя на И-180 — а в остальном… Помнится, правда, слышал я одну историю об успешной «кустарной» модернизации И-16. Вроде как в Испании на одну эскадрилью поставили контрабандные американские двигатели — благодаря чему «ишачки» стали высотным истребителем с улучшенными характеристиками. Если это действительно так, может стоит подкинуть идейку нашим летунам? С США мы пока не воюем — может, удастся договориться о поставке оборудования и специалистов? В конце концов, И-16 пусть не на равных, но ведь мог же оборонять от «мессершмитов» продвинутых моделей! Значит, есть какие-то шансы и против британских «спитфайров»?

Впрочем, пока что это все лечение «симптомов». Вот как бы нам справиться с самой «болезнью»…

Проблема заключается в том, что даже разбив немцев (что теоретически, вероятно, если «союзники» не приступят к активным боевым действиям) мы упремся в Рейн — и окопавшейся на западном его берегу, отмобилизованную французскую армию. А уж британцев на их острове вообще не достать… Правда, можно подорвать их боевой дух и всякую решимость драться на поле боя, разгромив часть экспедиционного корпуса — или весь его целиком.

А ещё можно ударить по колониям — в теории, хотя бы через среднюю Азию. На практике, впрочем, в известной мне истории это попытались осуществить итальянцы (в спайке с немцами они добились даже определенных успехов) и японцы.

И те и другие — наши враги; японцы так вообще нелюди, стоит вспомнить «Нанкинскую резню» или опыты «отряда 731»… Впрочем, если не заключать с ними союза — а договориться о твёрдом, реальном перемирии? Заодно поддержав во внутреннеполитической борьбе самураев именно «морскую партию»… Ведь даже если «джаппы» нападут на США, это вовсе не значит, что американцы теперь выступят на стороне Британии и Франции именно на материке. Япония была союзницей нацистской Германии, но в текущем варианте «мировой войны» все сложнее… Можно же скоординировать атаки по британским доминионам, не заключая при этом никаких юридический договоренностей?

Впрочем, все это вообще не мой уровень — и как пойдет большая геополитика в данном варианте истории (созданном, увы, именно с моей подачи!), вообще не известно…

А что известно мне? Я горько усмехнулся… А после неожиданно крепко задумался.

Ведь не так и мало мне известно, если внимательно посмотреть…

Например, мне известно, что легкие танки хороши для развития прорывов и могут показать себя в засадах — но не более того. Смешно звучит? Однако живучесть легких машин можно увеличить путем наращивания брони и экранирования хотя бы лба… Впрочем, лучше также включить в этот список и борта.

И я могу хотя бы попробовать ввести подобную практику в моей бригаде. Да что там — уже ввожу… Это во-первых.

Во-вторых. Я примерно знаю, как выглядит и как действует подкалиберный снаряд, могу описать принцип действия, могу накидать чертеж. Передать его Грабину — а тот разберется, кому направить подобную разработку… Заодно обрисовать прославленному конструктору «технические задания» на ЗИС-2 и ЗИС-3. Это пока что британцы воюют паршивенькими Mk VI — но скоро на поле боя появятся ведь и «Матильды», и французские тяжелые танки… А с подкалиберными снарядами против них шансы появятся даже у «сорокапяток».

Хотя и ей нужна модернизация… И я ведь даже примерно помню, какие изменения внесли в М-42.

Так, с пушками разобрались, что «в-третьих»? Запросить пистолеты-пулеметы отечественного производства в часть — и всячески культивировать их превосходство над обычной стрелковкой? По крайней мере, для десанта?

Так уже попросил.

Предложить ЗСУ или тягачи на базе Т-26? ЗСУ-то опытные образцы построят, но не пустят в серию; в качестве тягачей легкий танк да, поработает… Но еще же ведь были бронетранспортеры на базе Т-26. И последний образец, кажется, вышел даже более-менее удобоваримым… Так почему бы не запросить образец для испытаний в дивизию — а там и продвинуть его производство? Танковый десант на броне боевых машин Великой Отечественной смотрелся, конечно, круто. Но в бою десантников сметала с брони обычная стрелковка… Так почему бы не попробовать исправить ситуацию, пока есть возможность⁈

Да и на счет ЗСУ со спаркой крупнокалиберных пулеметов ведь ещё можно подумать… Хотя бы набросать эскиз.

С ПТРД, слава Богу, повезло — оно уже начало поступать в войска; бронебойному ружью КБ Дегтярева хвалебный отзыв от меня обеспечен! Что еще? Описать карабин СКС и пистолет-пулемет Судаева? Увы, тут просто не хватит знаний… Надеюсь лишь, Симонов вскоре также представит комиссии свое пятизарядное ПТРД.

Кумулятивные снаряды к пушкам и кумулятивные гранаты? По крайней мере, описать их действие, примерную конструкцию… Макет РПГ-43 я даже как-то держал в руках.

Что еще? Про первичные швы я свои мысли медикам изложил, теперь только ждать реакции (если она последует). Про пенициллин, увы, знаю лишь то, что он был… А впрочем, это уже не такой и маленький список нововведений и модернизаций, на которые я могу хоть как-то повлиять.

Попробовать повлиять…

Накинув в уме общий план, я тотчас потянулся за командирским планшетом озябшими на промозглом ветру пальцами. Раз уж поперло вдохновение и в голове начали формироваться дельные мысли о модернизации советского вооружения (лучше поздно, чем никогда!), то лучше сразу занести их на бумагу… И только стоило карандашу коснуться бумаги — как вдруг на душе стало как-то спокойнее что ли.

Возможно, впервые после того, как я узнал о предательстве англичан и французов…

А что касается будущего этой войны — так теперь я на равных со всеми, теперь о каком-либо послезнании и говорить нечего. Буду воевать, как и положено, постараюсь честно выполнить свой долг… Как в поговорке — делай что должно и будь, что будет. По крайней мере, моя дивизия сумела здорово огрызнуться — и англичане умылись кровью…. В следующий раз дважды подумают, прежде, чем сунуться под удар русских! Не говоря уже о французах, не проследовавших даже в восточную Германию…

— Товарищ комбриг! Товарищ комбриг, вас начштаба вызывает! Какой-то приказ важный…

Я только-только закончил оформлять свои записи, когда ко мне подскочил встревоженный — и немного растерянный радист Филатов. Я ведь исполнил свое обещание и вернулся в экипаж Малютина — в уже излюбленный, так сказать, командирский танк…

— Сейчас Женя, иду.

23 января 1940-го года, жудец Сучава, Румыния.

Немцы не заставили долго себя ждать; хищные, акульи силуэты «мессеров» стремительно заскользили вниз, заходя на атаку. Рябцеву осталось только сцепить зубы от напряжения и досады — как бы пригодилась сейчас связь на «ишачках», скорректировать действия советских пилотов! Германские-то летчики быстро сориентировались, обговорили свои действия — и теперь заходят на атаку парами, нацелившись лишь на двух «ишачков» из круга.

Причем одной из целей «асов люфтваффе» стал истребитель Рябцева…

Командир звена чуть промедлил, пытаясь сообразить, как ему действовать дальше. Но бросив еще один быстрый взгляд на зеркало, установленное на крыше кабины, он увидел, что один из пары «мессеров» заходит ему в хвост… А вот второй неожиданно резко развернулся навстречу ведомому! Хуже того, вторая пара заходит на «ишачок» Красикова, ведомому которого вообще нечем встречать врага…

Ну, как нечем? Смелый парень все же успел задрать нос и запустить вторую пару «эрэсов» — и у него ведь был реальный шанс ударить наверняка, подпустив немца поближе! Увы, неопытный и излишне горячий пилот совершил запуск чуть раньше, чем следовало бы — и немец успел среагировать, рванув вверх. Ракеты прошли под самым хвостом «мессера» — но прошли мимо.

Вот теперь ведомый Красикова точно пуст…

Впрочем, старшего лейтенанта Рябцева в этот миг больше волновала собственная судьба — да и пуска ракет он не видел, отчаянно маневрируя! Наверняка уже побывавший в боях пилот «мессера» не пытался зайти в хвост маневренной «крысе», а прицелился ударить сверху — по открытой кабине «ишачка». Угадав замысел врага, Петр рванул ручку управления от себя, срываясь в пике; одновременно с тем он принялся отчаянно бросать самолет из стороны в сторону — в надежде сбить прицел «мессера». Действительно, светлячки трассеров уже потянулись к «ишачку» — раз, другой, третий… Петр действовал скорее по наитию — и ему удалось несколько раз обмануть вражеского пилота, переводя ручку управления то вправо, то влево. Но потом спину старлея обдало смертным холодком; всем своим нутром он почуял то самое мгновение, когда озверевший ганс перестанет экономить патроны — и врежет длинной очередью.

Много ли нужно деревянно-фанерному «ишачку», обтянутому полотняным перкалем⁈

Буквально на секунду, на доли секунд опередив противника, Петр рванул рукоять управления на себя — уйдя от очереди и выровнив полет истребителя в горизонтали! А после, мельком бросив взгляд в зеркало, Рябцев мстительно усмехнулся: разгоряченный погоней фриц слишком увлекся преследованием — и все-таки сел на хвост «ишачка».

Неплохо обученному и получившему боевой опыт, будущему асу люфтваффе казалось, что его жертва уже никуда не уйдет. Что еще одна длинная очередь подожжет «крысу»… Но «крыса» совершенно непринужденно перевалилась через правое крыло — и практически сразу пропала из вида, крутанув «бочку» в воздухе! От осознания происходящего спину летчика обдало морозцем, он спешно рванул рукоять управления на себя, надеясь уйти вверх «горкой», стремительным рывком скоростного истребителя… Но его маневр лишь подставил кабину под очереди ШКАСов. Носовые пулеметы «ишачка» буквально взревели, изрыгая град бронебойно-зажигательных пуль — ровная строчка которых прошлась по фонарю «мессера»… И начавший было набирать высоту самолет на мгновение выровнялся — а после сорвался в крутое пике, устремившись к земле.

Петр отпустил гашетку, проводив взглядом падающий «Эмиль», после чего быстро поднял глаза к зеркалу — и сдавленно охнул: на его глазах загорелся один из «ястребков»…

Увы, Пашка не успел уйти от ударивших сверху очередей, прошивших хвост и фюзеляж — и пошел на вынужденную, отчаянно дымя. А вот его ведомый бросился в отчаянную лобовую атаку, прикрывая товарища — не имея уже патронов к пулеметам и реактивных снарядов… Так уж вышло: на «ишачки» подвесили только по четыре РС-82 — не на штурмовку ведь шли истребители. А лишний вес, как ни крути, снижает их летные характеристики… Отчаявшийся пилот, чье имя вылетело из головы Рябцева, упрямо шел на таран — но очереди противника повредили задымившее крыло. И-16 тотчас клюнул вниз носом, а секунду спустя сорвался в штопор; летчик, впрочем, успел покинуть кабину и полетел к земле, умело балансируя в воздухе. Он словно бы лег на него всем телом, стабилизировав и замедлив свое падение — это необходимо перед раскрытием парашюта, чтобы стропы не запутались.

Молодой летчик отчаянно цеплялся за жизнь в надежде, что немцы не станут бить по куполу парашюта — или же просто не успеют расстрелять его у земли. Но мстительный враг уже бросил свой истребитель вниз на глазах старлея…

— Сволочь!!!

Заложив вираж, Рябцев выполнил боевой разворот и пошел навстречу немцу, прикрывая товарища; понял, что не успевает — и все равно открыл огонь из ШВАКов, переключая внимания на себя! Очереди 20-миллиметровых снарядов на этот раз до «мессера» не достали, слишком велико было расстояние — но дело свое сделали, фриц заметил летящий навстречу «ишачок». Петр надеялся схватиться с ним накоротке — благо, снаряды к авиационным пушкам еще остались… Но противник не рискнул связываться с русским фанатиком в лобовой схватке — и «свечкой», стремительно ушел вверх.

Его примеру последовал еще один вражеский истребитель; третий фриц, дымя, потянул в сторону — однако же в небе нет и «ястребка» Никиты Одинцова… Одна радость — внизу уже расцвел купол парашюта смелого летуна! Коли выживет и хоть немного наберется опыта ведомый Пашки Красикова, то станет немцам грозным противником.

Ключевое сейчас — выжить…

Петр, однако, на собственное спасение уже не рассчитывал. Два против одного, один спикирует сверху — а другой, если догадается, зайдет сбоку и тотчас подрежет «ишачка»… В первый раз — в самом начале боя — этот прием не применялся немцами потому, что враг сделал ставку на внезапность и не знал численность «ястребков» прикрытия.

Сейчас же…

Сейчас же Рябцев глубоко вдохнул, потом выдохнул студеного морозного воздуха… И поспешно развернул свой истребитель навстречу «хейнкелям»; заградительный огонь яростно бьющих зениток повредил два германских бомбовоза. Сбросив «полусотки», а может, и более увесистые фугасы в поле, те развернулись назад — причем один хорошо так, явственно дымит, стремительно теряя высоту!

Но остальные Не-111 ушли от полосы заградительного огня коротким полукругом, и теперь заходят в голову танковой колонны. Вот-вот уже откроются бомболюки…

— Вот ведь сволочи!

Петр яростно заскрипел зубами, раздражаясь на самого себя — потерял все звено в бою с «мессерами», но главной задачи по прикрытию колонны так и не выполнил! А танкисты как назло, столпились на шоссе в ряд — словно и не понимают, что зенитки не успевают развернуться, что нужно как можно скорее сманеврировать самим, рассосредоточиться в поле… Выжимая из «ишачка» максимум скорости, стерлей рванул вперед — надеясь успеть схлестнуться с бомбардировщиками прежде, чем сверху свалятся «мессеры». Возможный «дружественный» огонь зениток в эти мгновения его уже мало беспокоил… Но смелым везет: расчеты трехдюймовок заметили стремительно рванувший навстречу бомбовозам «ястребок» — как и догоняющих его Ме-109. В сторону последних открыла огонь одна пушка, отгоняя стервятников…

Впрочем, несмотря на хорошую скорость И-16, старший лейтенант быстро понял — первый «хейнкель» он перехватить не успевает. Наконец-то поняли это и на земле — головной, кажущийся с высоты таким маленьким танк вдруг шустро рванул влево в поле, покинув шоссе. Его примеру последовали и прочие экипажи — вот только чересчур медленно они ползут… А вот зенитчики воюют с места — и очередной, довольно близкий разрыв осколочного снаряда заставил фрица испуганно шарахнуться в сторону.

Так что первая его бомба легла в стороне от дороги…

Впрочем, пилот быстро выровнял бомбардировщик, вновь заходя на цель — но тут уже трассы ШВАКов потянулись ему навстречу; едва различимые в свете солнца желтые светлячки оставляют за собой хорошо различимый, белесый инверсионный след. На бомбовозе также заметили их — и не рискнули связываться с заходящим в лоб истребителем. Бывалый экипаж еще в Испании успел убедиться, насколько опасны могут быть эти невзрачные с виду, но юркие и зубастые «крысы»… «Хейнкель» вновь ушел в сторону от шоссе — и вниз, мимо цели, посыпались остальные бомбы: если они сдетонируют в самолете, его просто в клочья разнесет!

А между тем, очереди бортового стрелка уже потянулись в сторону «ишачка».

Впрочем, расстояние для точного боя легкого пулемета МГ-15 (винтовочного калибра 7,92 миллиметра) еще чересчур велико. Но не для крыльевых авиапушек И-16… Развернув самолет к противнику, Рябцев поймал борт вражеского бомбардировщик на светящуюся точку коллиматора — и поспешно нажал на гашетку…

Коротко отмолотили свое ШВАКи, потом сухо щелкнуло — кончился остаток боезапаса. Но несколько зажигательных снарядов калибра двадцать миллиметров дотянулись до врага, уткнувшись в фюзеляж «хейнкеля»… В ленте пушки чередовались и осколочные, и бронебойные, они зацепили бензобак — и уже мгновением спустя мощный взрыв разнес немца в воздухе!

Сбив первый бомбовоз, старший лейтенант развернул свой «ястребок» навстречу второму Не-111 — и упрямо повел его в лоб бомбовоза. При этом Рябцев всем своим нутром ощущая, что «мессеры» вот-вот ударят сверху… Однако на сей раз чуйка его подвела — мельком взглянув в зеркало, он не увидел вражеских самолетов за спиной.

Неужели отстали⁈

На самом деле фрицы переключились на расчет зенитки, посмевшей ударить в их сторону. Близкий разрыв дистанционного снаряда трехдюймовки посек осколками хвост одного из истребителей — и тот, потеряв управление в пикировании, неудержимо понесся к земле… Но второй пилот не собирался прощать подобной наглости каким-то славянским унтерменшам — и снизившись, перехлестнул расчет парой точных очередей.

Он мог бы натворить еще много бед, атакуя зенитчиков — но решил сперва покончить с «крысой», вновь стремительно набрав скорость практически вертикальным взлетом…

Между тем, старший лейтенант уже заходил на атаку, стремительно сокращая расстояние до противника — и вновь лоб в лоб, ибо на маневры и набор высоты времени не осталось. Но германский пилот не стал уклоняться в сторону, в отличие от погибшего камрада; нет, он с фанатичной упрямостью заходил на бомбежку, верно угадав, что у русского уже кончился боезапас авиапушек.

Ведь очередь, доставшая первый «хейнкель», была столь подозрительно короткой!

А против винтовочных пуль защитят шестьдесят миллиметров бронестекла кабины — выдерживающее их попадания едва ли не в упор. Кроме того, экипажу Не-111 есть, чем ответить большевику! И действительно, короткие очереди носового пулемета уже потянулись к «крысе» русского, нащупывая вражеский самолет. Затем штурман открыл огонь длинными очередями… И вдруг невольно шарахнулся назад — когда бронебойно-зажигательные пули ШКАСов ударили по кабине, заплясав на стекле диковинными, яркими всполохами!

Впрочем, бронестекло действительно выдержало удар — вот только покрылось при этом множеством трещин и помутнело. А русский уже перенес огонь на мотор в правом крыле «хейнкеля», одновременно с тем уходя от столкновения… Оборвались очереди ШКАСов, кончился боезапас «крысы» — но Не-111 вдруг дернулся от сильного удара, а бортстрелок отчаянно завопил:

— Правый двигатель горит! Горит же, Курт, сбрасывай бомбы!

Германский пилот итак понял, что нужно сбросить груз — но пока он отчаянно пытался удержать в воздухе самолет, стремительно теряющий высоту… Спасая экипаж, обер-лейтенант Курт Петерс заглушил оба двигателя в надежде, что без горючего поток встречного воздуха собьет пламя — но из-за помутневшего, покрывшегося трещинами стекла не смог понять, что уже слишком опасно снизился…

Снижался, теряя скорость, и «ишачок» Рябцева; массивный мотор вновь закрыл пилота от пуль — но после очередного попадания поймал клин. И пропеллер, сделав еще несколько быстро замедляющихся витков, мертво замер… Петр суетливо потянулся к ремням, удерживающим его в кресле — и начал расстегивать их трясущимися от напряжения и страха пальцами, готовясь прыгать. Но, мельком бросив взгляд в зеркало, старлей словно одеревенел — разглядев одинокого «мессера», заходящего для атаки в хвост.

Выходит, оправдались-таки мрачные предчувствия⁈

На несколько кратких по времени, но таких долгих для себя мгновений Рябцев просто оцепенел, не в силах предпринять хоть что-то. Впрочем, мощный взрыв врезавшегося в землю «хейнкеля» вырвал его ступора — даровав скоротечный миг мрачного удовлетворения… И еще раз бросив взгляд вниз, старший лейтенант решился действовать. Он пошел на снижение резким разворотом, заходя на вынужденную посадку в поле — держа при этом курс против съехавших с дороги танков.

Если повезет, если на танках есть зенитные пулеметы — то товарищи могут прикрыть его огнем. Если успеют заметить «ишачок» и его преследование, если пулеметы заряжены…

Если старлею очень-очень повезет.

Петр вцепился в рукоять управления обеими руками, вновь готовясь отчаянно маневрировать… И одновременно с тем неожиданно для самого себя взмолился — одними глазами наложив на себя крестное знамение:

— Господи, прошу! Молю… Господи, смилостивься надо мной! Дай еще хотя бы разок увидеть жену, сына… Родителей. Господи, Пресвятая Божья Матерь — смилостивитесь, защитите… Еще хотя бы разок!

Иосиф Виссарионович Сталин застыл у открытого окна своего кабинета; вошедшему могло бы показаться, что вождь смотрит на стоящее напротив здание Арсенала — но на самом деле взгляд «хозяина» блуждал по внутренней территории Кремля, порой замирая на куполах Успенского собора, превращенного в музей.

Впрочем, сейчас мысленный взор Иосифа Виссарионовича обратился вообще за спину «хозяина» — к высящемуся на Красной площади собору Покрова Пресвятой Богородицы, известному также как храм Василия Блаженного… И расположенному неподалеку от него мавзолею.

— Значит, говоришь, памятники?

Последний разговор с Берией разбередил сердце вождя, заставив его обратиться к своей юности — и застарелому, казалось бы, давно уже позабытому спору, что он некогда вел с самим собой.

Спор этот, что иначе можно было бы назвать «бранью», начался в еще юношеские годы будущего революционера — а там и вождя огромного государства. Он начался еще тогда, когда по-своему наивная, но совершенно чистая детская вера в Бога уступила сомнениям, охватившим молодого семинариста. И сомнения эти казались ему вовсе не беспочвенными…

Непросто было в царской России — непросто и несовершенно в империи, в конце девятнадцатого века сохранявшей классовый строй и какие-то совершенно феодальные пережитки. Впрочем, сперва Джугашвили так глубоко и не копал — однако при поступлении в семинарию его крепко задело то, как выделяются из общего потока дети священников… Достаточно будет сказать, что семьи попов зачастую жили куда лучше простых работяг, крестьян, мещан и бедняков. В чье число можно было включить и семью Иосифа, оставшуюся без отца-кормильца… Порой эта зажиточность вызывала сильное раздражение простых людей.

Что тут сказать? Людская память коротка… Не в таком уж и далеком прошлом остались годы мусульманского владычества в Грузии и эпоха войн персов с турками — а затем и русских войн с турками, с персами, с кавказскими горцами… А ведь в те времена священники порой целенаправленно истреблялись врагом! У соседей осетин, к примеру, в какой-то момент духовенство было полностью уничтожено. И во второй половине девятнадцатого века сей славный и древний народ фактически, пришлось заново крестить… Также позади остались и миссионерские подвиги таких значимых для Церкви отцов — каким, к примеру, был епископ Иосиф Чепиговский, прозванный также «Апостолом Осетии».

Хотя молодой семинарист Джугашвили еще застал его — он ведь поступил в семинарию через четыре года после смерти епископа…

Но уже в семинарии (где царил довольно жесткий, едва ли не армейский порядок) Иосиф Виссарионович столкнулся с тем, что в нее поступали люди, порой совершенно далекие от Бога. Люди, стремящиеся к зажиточностью священнослужителей, в народе с презрением именуемых «попами»… Невдомек им было, что доход священника напрямую зависит от прихода — и в бедном приходе семьи батюшек крепко нуждались наравне со своей паствой.

Впрочем, к началу двадцатого века на Кавказе вряд ли остались приходы, где батюшкам пришлось бы восстанавливать разрушенные турками церкви вместе с прихожанами. Восстанавливать, в том числе и на собственные средства…

В семинарии, где дети священнослужителей крепко задирали нос, хватало несправедливости — но ведь куда больше несправедливости было за ее стенами! Да и веры в людях словно не осталось… Джугашвили порой было тошно смотреть на прихожан, собиравшихся на воскресную службу только потому, что так надо. Не знавшие нужды аристократки наряжались так, словно после службы им предстояло посетить званный обед или отправиться на свидание. А холеные офицеры пусть и украдкой засматривались на дам, позабыв о молитве.

Бунин и Куприн потом довольно емко и честно опишут нравы дворян в «Легком дыхании» и «Поединке» — адюльтеры (то есть измены), развращение гимназисток, убийства на дуэлях, убийства из ревности… А вспомнить бедную жену Булгакова, красавицу Татьяну Лаппу? Под давлением жениха она сделала первый аборт ещё до свадьбы… И второй — когда муж её невольно пристрастился к морфию, отчего ребёнок мог родиться уже больным; более детей у Татьяны не было.

Чудом было уже то, что она смогла забеременеть во второй раз после раннего аборта…

И разве можно здесь говорить о какой-то вере, если люди сознательно нарушали заповеди «Не убий», «Не прелюбодействуй», «Не желай жены ближнего своего»⁈ При этом сами аристократы с презрением взирали на простых крестьян с высоты своих славных в прошлом родов… Ведь крестьяне еще совсем недавно были рабами вельможных господ!

Как, например, мама Иосифа — Като Геладзе (в девичестве), родившаяся в семье крепостного крестьянина, трудившегося садовником у Гамбаровых…

А богатеи-купцы? Те запросто спускали в ресторанах или борделях месячный заработок заводских рабочих — но ведь зажимали для последних лишнюю копейку! А бессовестные чиновники? Их произвол был притчей во языцех — а любое обращение к ним требовало взятки.

Зато деньги и любое иное добро столько легко оседало в липких пальцах чинуш, что впору вспомнить про паучьи сети…

Нет, во всем этом укладе не было справедливости — и то, что по детству молодой грузин воспринимал как данность, в юношестве крепко ожесточило его сердце, ослепило глухим раздражением, а там и злобой… И ненавистью — в конце концов.

Уже не придавался значению тот факт, что большая часть дворян продолжают верой и правдой служить своей стране — в армии или на гражданской службе, неважно. Что это был очень образованный класс, своим интеллектом приносивший стране немалую пользу! Кроме того, к началу двадцатого века многие дворянские семьи банально разорились и были вынуждены влачить довольно скудное мещанское существование — а единственным их доходом была честная служба Отечеству.

Также не было никакой возможности рассмотреть сквозь пелену неприязни, что многие купцы занимались меценатством, вкладывали большие деньги в украшение родных городов, в развитие своей земли — или подконтрольного производства на местах. Хватало среди них и уникумов — вроде семьи Валуйских, создавших из своих работников расчеты огнеборцев! И вместе с ними ходивших тушить пожары… Глухое раздражение и неприязнь не давали гордому семинаристу разглядеть, что среди священников еще хватает горячо и искренне верующих. Тех батюшек, кто борется за свою паству и словом, и делом — как, например, отец Николай Брянцев из далекого Ельца, основавший одно из первых «обществ трезвости».

А ведь изначально церковное движение «обществ трезвости» добилось значительных результатов — серьезно ограничив потребление населением алкоголя, и отвадив многие тысячи мужиков от губительного для них (и их близких!) хмеля…

Нет, душа молодого горца бунтовала — а юношеский максимализм требовал выхода. В других обстоятельствах (случись все лет так тридцать назад) Иосиф Джугашвили наверняка бы выполнил волю матери и стал бы священником, остепенился… А уж там на смену присущей молодости горячности и поиску «истины», наверняка бы пришла мужицкая практичность.

Но будущий вождь учился именно в то время, когда марксистские идеи проникли даже за стены духовной семинарии — и зажгли парня, привлекая его и своей близостью к христианским заповедям.

А ведь если вдуматься, социализм довольно близок к Евангельскому учению по своему духу… Особенно, если не отвергать при этом Бога — а осознать, что именно Иисус Христос первым возвестил о равенстве людей. Но дал им гораздо больше чем просто «равенство» — Он учил любить…

Увы, получив достойное образование Джугашвили (быть может, жесткий порядок в семинарии как раз и был нацелен на то, чтобы семинаристы выпускались людьми образованными?) ещё не научился глубоко мыслить. Сам институт Церкви в его глазах стал казаться уже чем-то совершенно отвратительным, отталкивающим… Ну как же, опора царизма, гнилого самодержавия! В то время как Иосиф видел себя революционером, человеком, способным построить новый — и совершенно справедливый мир!

Царствие Божие на земле… Вот только Богу в этом «царстве» места уже не осталось.

Однако Бог — это и есть Глава Церкви Христовой. В то время как все верующие — это Ее тело. Институт священнослужителей же в нем выполняет роль костяка… Сталин знал учение — и, отворачиваясь от Церкви, он также встал перед тяжкой необходимостью отвернуться от Бога. Хотя, в силу своей образованности, он никак не мог отрицать историчность Иисуса Христа, Его личности — ибо само христианское вероучение, коему уже без малого две тысячи лет, было живым тому доказательством… Столь мощное, фундаментальное (и живучее!) религиозное течение просто не могло появиться на пустом месте, без «истока»! Но тут Иосиф Джугашвили сумел убедить себя, что Иисус Христос был просто гениальным оратором и прекраснодушным идеалистом, чьи идеи также опередили время на две тысячи лет.

И получили, наконец, справедливое и логичное развитие в теориях Маркса и Энгельса…

Впрочем, само решение отказаться от Бога далось Сталину не сразу — было время, когда бывший семинарист надеялся, что в новом мире Церковь очиститься от лишней шелухи и всего напускного, ненужного, вредного… Однако революционеры шли к «прекрасному новому миру» через эксы и теракты, через кровь «защитников царизма», через столкновения на поле боя. Быть убежденным идеалистом-революционером, по собственному разумению способны убивать ради высшей цели… Да им просто невозможно быть, оставаясь также и верным христианином, помнящим о заповедях Божьих.

И в конце концов, Сталин отрекся от Бога, убедив себя в том, что Создателя нет… Ккак нет и жизни для вечной души по завершению земного пути. И даже смерть первой, горячо любимой им жены уже ничего не изменили в его душе… Разве что он лишь сильнее ожесточился — и уверенно пошел к своей цели вместе с прочими революционерами, оставив малолетнего сына на попечение сестры почившей супруги.

А там и революция, и Гражданская война… Кровь полилась рекой с обеих сторон, люди ожесточились до предела — и расправы над теми же попами или монашествующими стали обычным делом. Препятствовал ли этому бывший семинарист Джугашвили? Нет, он был к этому практически равнодушен, считая институт священнослужителей совершенно отжившим свое — а как класс еще и враждебным, поддерживающим «беляков». И если попов убивают под горячую руку — что же, сопутствующие потери гражданской усобицы…

Как ни странно, но уверенность Иосифа Виссарионовича пошатнул расстрел царской семьи.

Стоит сказать, что расстрел этот случился в самое неподходящее для молодой страны время. Ведь в первых числах июля 1918-го левые эсеры подняли восстание в Москве — и убили германского посла Мирбаха. Целью восстания был не только передел власти, но и отказ от позорного Брестского мира… Эсеры надеялись спровоцировать немцев на боевые действия — не стоит забывать, что в тот период германские войска стояли на Украине и уже начали оккупацию родной Грузии.

Ситуация опасно накалилась — и тут вдруг известие о казни Николая II со всеми его домашними! Все-таки царица Александра Федоровна и ее дочери, как ни крути, оставались германскими принцессами по крови и праву рождения, сам же царь был родственником кайзера… Ленин не давал санкции, но как-то легко «проглотил» эту самодеятельность Свердлова.

И уже значительно позже Сталин узнает о том, что казнь царской семьи была устроена как ритуальное убийство — а инициировавший ее Свердлов являлся тайным каббалистом…

Убивать царя, по мнению Иосифа Виссарионовича, было по меньшей мере глупо — и не только из-за обострения взаимоотношений с немцами. Хотя кайзеровская армия тогда была куда как сильнее только что созданной РККА… Нет, тут дело в другом — после семнадцатого года реконструкция монархии в стране, уставшей от затяжной войны и чиновничьего произвола, казалась просто невозможна. То же «белое» движение, к слову, не было представлено монархистами — с точки зрения политических течений оно было крайне разношерстным, а единственным убежденным в нем монархистом был разве что Михаил Дроздовский.

Нет, на взгляд Сталина, после событий 1917-го года царь был если не политическим банкротом, то точно близок к этому — и мог опираться разве что на часть крестьянства и незначительную долю офицеров… Это если бы Николай II все же получил бы свободу и захотел бы начать войну. Конечно, теоретически из него могли бы ещё сделать «знамя старого мира» для всех недовольных большевиками — однако есть большие сомнения, что «белые» рискнули бы это знамя поднять.

Ибо среди верхушки их хватало ещё предавших царя в 1917-м — вроде генерала Алексеева…

Но тайное убийство — да еще и со всей семьей! — а не публичный (пусть и однозначно предвзятый) суд, которому Романова хотели предать… Ведь это подлое, тайное убийство рано или поздно сделает из царя мученика в глазах многих людей — преданного подлецами и ставшего жертвой «красного режима». И речь здесь идёт лишь о «политическом мученичестве» — помимо которого есть сам факт реальной жертвы царской семьи… В конечном итоге, это создаст реальные предпосылки для возрождения монархии в будущем!

Особенно, если коммунистический строй будет предан и падет…

Впрочем, ритуальное убийство Романовых стало лишь отправной точкой сомнений Иосифа. Сама приверженность революционера Свердлова к каббалистическим учениям заставило Сталина глубоко задуматься… Выходит, бывший семинарист Джугашвили отказался от своей веры ради марксистских идеалов. А кто-то наоборот, шел к своим тайным и не совсем ясным целям, лишь воспользовавшись революцией — и прикрывшись званием революционера?

Причем этот человек верил не в Бога, а в полную Его противоположность…

Правда, Яков-Аарон Моисеевич Свердлов как-то подозрительно быстро умер после расстрела царской семья… Неужто кара Господня? Зато его товарищ Лев Давидович Бронштейн, известный также как Троцкий, в тоже самое время пытался сдать Балтийский флот финнам и германцам… И расправился с адмиралом Щастным лишь за то, что тот спас корабли, совершив знаменитый «Ледяной поход». Также Троцкий (вместе со Свердловым!) стал идеологом и проводником бездумного и совершенно ненужного уничтожения казачества… Между прочим, изначально вполне лояльного к советской власти и не поддержавшего выступления Каледина в основной своей массе. Но из-за действий Льва Давидовича казаки переметнулись в стан «белых», что послужило причиной затягивания гражданской войны — и ее многочисленным жертвам.

Интересно, мстили за еврейские погромы — или здесь было что-то более тёмное и глубинное?

И ведь это лишь одни из немногих преступлений Троцкого против советской власти и молодого социалистического государства! Однако, куда опаснее были его чаяния и стремления к мировой революции, в которой СССР была уготована лишь роль спички… Ну пусть не спички — факела, что должен был разжечь революционный костер по всему миру.

Революцию на экспорт!

Причем в случае воплощения этих планов, Троцкий видел Советскую Россию лишь в качестве сырьевого придатка, источника дешевой рабочей силы для «пресвященной» социалистической Европы. Ведь центр «третьего интернационала» по мнению Троцкого должен был «продвинуться» на запад: в Берлин, Париж, Лондон… Иосиф Виссарионович же хотел построить справедливое и честное социалистическое государство в отдельно взятой стране — и противопоставить коммунистический строй гнилой западной буржуазии.

Он и начал строить государство в противовес революционерам, ведущим за собой коминтерн — и согласным с идеями Троцкого о «пожаре мировой революции». Они не были союзниками Лейбе — но по удивительной случайности, первыми лидерами коминтерна были Овсей-Гершен Аронович (который Зиновьев) и Лев Борисович Розенфельд (который Каменев). Удивительно, что мировую революцию хотели делать прежде всего те представители партии, чья национальность тождественна религии… В тоже время сам Сталин, не бывший ни самым талантливым оратором или писателем, ни бывший также самым авторитетным революционером или экономистом, начал столь виртуозно бороться за власть — то сталкивая своих противников между собой, то поддерживая одного против другого — что в конце концов стал «вождем»… К тридцатому году.

Уничтожив своих политических соперников или изгнав их из страны…

Впрочем, чистки партии приняли невиданный масштаб и фактически вышли из-под контроля — теперь вот Лаврентий пытается вернуть в строй тех, кто попал под раздачу, но еще может послужить стране. Однако тот факт, что под каток репрессий попали убийцы царской семьи, случайностью или ошибкой вовсе не было…

Но пока шла суровая борьба за власть и Сталин словно бы танцевал на лезвии клинка, все глубже погружаясь в омут борьбы за власть, лилась кровь — кровь священников, монашествующих, прихожан. Троцкий, будучи видным деятелем комиссии по «проведению отделения Церкви от государства» одной рукой грабил храмы (декрет об изъятии Церковных ценностей от 1922 года) — что инициировало очередную волну физического насилия… Вроде расстрела верующих в Шуе от 15 марта 1922 года. А вот другой рукой Лейба Бронштейн старался расколоть Церковь изнутри путем «обновленчества», автором которого он сам и был. По-сути, Троцкий шел проторенной еще иезуитами дорожкой — сумевших расколоть православную шляхту Речи Посполитой «унией» с латинянами в 16-м веке… Впрочем, первая волна репрессий, проводимых при Сталине Енохом Иегудой, также жестко ударила по верующим — и сменивший Ягоду Ежов, увы, маховик репрессий не остановил, а раскрутил лишь сильнее.

В этом, увы, была вина самого Иосифа Виссарионовича, вдохновившегося опричниной Ивана Грозного… С другой стороны, видя в лице Грозного масштабную историческую личность, близкую к себе по духу, Сталин готов был сохранить некоторые свидетельства его эпохи. Как, например, красивейших храм Василия Блаженного на Красной площади (что вождь запретил трогать Кагановичу) или собор Святого Архистратига Михаила (Архангельский собор) в Кремле, где и покоится «Грозный» царь.

Кроме того, озаботившись строительством государства, Иосиф Виссарионович запретил аборты, разрешенные самим Лениным! Что позволило увеличить рождаемость в городах на пятьдесят с лишним процентов…

Впрочем, в свое время сам Сталин поддержал такую дерзость, за которую в прошлом его наверняка бы отлучили от Церкви! Хотя саму идею о сохранении забальзамированного тела Ленина сперва выдвинул Леонид Красин — а официально озвучил ее уже Михаил Калинин. Но Иосиф Виссарионович поддержал мумификацию бывшего лидера в пику Троцкому — прекрасно понимая, что хранящийся в мавзолее «нетленный» труп станет аналогом мощей святых. Что таким образом из Ленина лепится «пророк» — вот только пророки обычно проповедуют от лица Бога… А если Бога нет, тогда кем становится «пророк»⁈

Правда, вскоре после строительства первого мавзолея, канализационные стоки затопили его вместе с мумией — о чем метко высказался патриарх Тихон: «по мощам и елей»… Конечно, документальные свидетельства такого «конфуза» не сохранились, а рабочим сделали «серьёзное внушение» — но слухи все равно пошли по Москве.

С другой стороны, ведь не только же «мощи» Ленина были частью новой «религии» — сама идеология Марксизма-Ленинизма, использующая христианские заповеди как фундамент, была призвана подменить собой Православное вероучение в России. И до поры до времени Сталин был ярым поборником этой идеи — свидетельством чему послужило уничтожение храма Христа Спасителя в Москве… И амбициозный план строительства монументального колоса на его месте: стоэтажного (!) «дворца советов» с огромной фигурой Ленина на шпиле! Его высота по изначальному проекту была 495 метров; для сравнения, высота разрушенного храма Христа Спасителя составляла всего 103,4 метра…

В душе Иосифа Виссарионовича не осталось места для веры, для Бога — но сердце его порой все же терзали сомнения. Однако он гнал их мысленно, гнал усилием воли — убеждая себя, что если бы Бог был, то разве позволил бы свершиться крушению царской России? Разве позволил бы Он победить «красным», а не «белым»? Нет, никак нет… Думать о том, какая же кара ждет вождя в посмертии (если оно все же есть) за все грехи, им совершенные, за всю пролитую по его вине кровь… Хоть во время Гражданской войны, хоть во время репрессий или коллективизации! Нет, уже немолодому вождю (шестьдесят два года, как никак) об этом было настолько страшно думать, что он старательно гнал от себя эти мысли.

Но буквально на днях вождю доложили — некая блаженная по имени Матрона, почитаемая даже монахами, а в народе именуемой «старицей», изрекла следующие слова: если народ теряет веру в Бога, то его постигают бедствия. А если не кается, то гибнет и исчезает с лица земли.

Эти простые слова произвели на Сталина огромное впечатление; еще со времен Горийского духовного училища он знал, что Бог оставил человеку право выбора и свободу воли. И вот, когда он услышал изречение блаженной Матроны, то очень многое стало на свои места… Выходит, народ Российской империи, сохраняя внешнюю религиозность, потерял веру в Бога еще тогда, когда сам Иосиф был молод. Люди, пользуясь свободой воли, грешили неисчислимо — и вот пришли беды на Русскую землю. Русско-японская война, первая революция, затем Мировая война…

Но даже эти беды не привели к общенародному покаянию. Русско-японскую в европейской России словно не заметили, революцию «перебедовали» (благо, что масштаб ее был не очень велик по сравнению с Гражданской). А в годы «Второй Отечественной» (как называли Германскую войну при царе) народ разделился на меньшинство патриотов, сражавшихся на фронте или помогавших фронту — и большинство тех, кто жил так, словно никакой войны нет… Храмы тогда так и не наполнились верующими, молящимися за своих сыновей, отцов и мужей.

Молящихся за победу России…

Хотя ведь в той войне случались даже явления Пресвятой Богородицы сражавшимся на фронте. Как например, перед битвой под городом Августовым в 1914-м году и последующей Варшаво-Ивангородской операцией, закончившейся крупной победой Русской Императорской армии…

Возможно, предательство царя со стороны генералитета, желавшего видеть на престоле Николая Николаевича с одной стороны, и либералов, вошедших во временное правительство с другой, как раз и стало последней каплей — Николай II, как ни крути, был «помазанником Божьим».

А возможно этой «каплей», разделившей «бедствия» и «гибель», стали гонения на православных в СССР… И если Гражданская война была еще бедствием — то не станет ли начавшаяся теперь война с Германией, Францией и Британией началом того конца, той самой гибелью, о которой говорит Матрона?

В конце концов, Господь ведь очень долго терпел грехи жителей Содома и Гоморры — пока еще оставались праведники, искренне молившиеся за людей, их помилование и исправление. Но когда и десяти праведников не нашлось, ангелы вывели праведного Лота с семьей, и тогда Бог пролил на эти города дождь из серы и огня… Ныне же библейская притча оживает на глазах — особенно если вдуматься, сколько праведников погубили большевики, придя к власти.

Неужели именно теперь настал тот предел, за которым идут уже не бедствия, а неотвратимая гибель⁈

Впрочем Сталин, озаренный внезапной догадкой, в тот же день отогнал от себя страшные мысли усилием воли. Ведь если Бог есть, то разве могут проститься вождю и его народу все те преступления и грехи, что свершились за последние двадцать лет⁈ А если нет, то и думать об этом не стоит… Но разговор с Берией вновь вернул Сталина к мыслям о Церкви и Создателе. И хотя доводы Лаврентий привёл вполне разумные и практичные, причём далёкие от теологии — но что-то мешало Иосифу Виссарионовичу согласиться с ними.

Что-то или кто-то…

Мягкий стук в дверь вернул вождя к реальности. Обернувшись, Сталин увидел Поскребышева, тихо вошедшего в кабинет:

— Иосиф Виссарионович, к вам Шапошников на доклад.

Вождь коротко кивнул:

— Пусть заходит…

Минутой спустя Борис Михайлович вытянулся перед хозяином кабинета во фрунт — и короткими, рубленными фразами докладывал:

— Немецкие и румынские силы нанесли контрудар. Авиация ударила по батальонам конно-механизированной дивизии на марше. Истребители прикрытия понесли большие потери, повреждено или уничтожено не менее десяти процентов материальной части… Включая и тяжёлые танки.

Сталин лишь недовольно дёрнул щекой, в и время как Шапошников продолжил:

— В свою очередь, головная группа дивизии в настоящей момент отражает атаку превосходящих сил врага. А именно первой лёгкой дивизии вермахта — и первого танкового полка румынских войск. Все вместе они представляют собой мощный кулак из более, чем двухсот чешских танков Т-35…

…Майор Акименко спешно отводил потрепанные бомбежкой батальоны по шоссе. Конечно, фрицам не дали шибко разгуляться во время налёта — четыре «ишачка» дрались в воздухе до последнего, уронив одного «мессера» и ещё пару «хейнкелей», вынужденных сбросить бомбы в поле. Кроме того, довольно эффективно отработали крупнокалиберные пулеметы, мешавшие немцам снизиться для точного удара… Наконец и сами «бэтэшки», лёгкие и верткие машины активно маневрировали, сбивая гансам прицел.

Так что по итогам налёта точных попаданий немцы так и не добились…

Увы, тонкой броне «быстрых танков» многого и не нужно — тяжёлые удары пятидесяти или стокилограмовых фугасов с такой силой били по лёгким «коробочкам» взрывной волной, что глушило двигатели, контузило экипажи, наносило повреждения маслопроводам. А летящие во все стороны осколки надрывали гусеницы, порой пробивая броню — особенно крупными фрагментами.

Больше же всего досталось мотострелкам; в отличии от танкистов, их не прикрывала броня — пусть даже и противопульная. Кроме того, не все бойцы имели боевой опыт, и потому начали разбегаться во время бомбежки — с предсказумыми для бегущих последствиями… Наконец, вышедшие из боя «мессеры» на прощание врезали уже по залегшим у дороги пехотинцам.

Общие потери в колонне составили до роты мотопехоты убитыми и ранеными, две разбитые взрывами «сорокапятки» — и девять неисправных танков, что не удалось сходу запустить. Сгорела также одна из мобильных зениток, попавшая вместе с полуторкой под очереди «худого»… Из её расчёта спаслось лишь двое бойцов.

Потери тяжёлые, хоть и не критичные — но увы, это ещё не все. Поставленный во главе штурмовой группы капитан Боев Игорь уже получил какой-никакой боевой опыт, неплохо дрался в осенних боях. Посланная вперёд разведка доложила о приближении могучего танкового кулака — но, понятное дело, не смогла определить точное число панцеров. Капитан рискнул и промедлил, надеясь уточнить силы немцев — но разведчиков догнали пушечные броневики, завязался бой… И Боев позволил втянуть себя в ненужную драку; штурмовая группа отбила наскок летучих сил противника — но капитан не догадывался даже, что его успели обойти. На отходе же Игорь попал в засаду ПТО — и последним его сообщение было о кулаке не менее, чем в две сотни панцеров, преследующих его отряд…

В итоге заместитель комдива по строевой части потерял половину приданной ему противотанковой артиллерии, две трети мотопехоты и две роты танков ещё прежде, чем вступил в бой! Не такого начала боевых действий ожидал для себя Кирилл Акименко… Однако в сложившихся обстоятельствах он также рискнул — и дал приказ на отход.

За такое самоуправство (временно пропала связь с колонной 106-го батальона и начальником штаба, а там и с Фотченковым) майора могли бы отдать под трибунал. Но Кирилл Дмитриевич, успев повоевать с Петром Семеновичем плечом к плечу давно уяснил, что комбриг ценит солдатские жизни и старается поберечь людей — за что бойцы его крепко уважают и любят… Кроме того, ветеран Испании воюет нестандартно, и мыслит не шаблонами. Так что, если нужно нужно отступить, чтобы принять бой на более выгодных позициях, то Фотченков такой маневр наверняка одобрит.

… — Ноль шестой! Ноль шестой, слышишь меня⁈

Отчаявшись связаться с Дубянским, Акименко вызывал Чуфарова. Сперва новоиспеченный комбат также молчал, что навевало совсем уж тоскливые мысли… Но майор упрямо звал снова и снова, пока наушники вдруг не ожили хриплым и трескучим от помех голосом капитана:

— Ноль шестой, слушаю.

Кирилл Дмитриевич и сам уже не ожидал, что ему наконец-то ответят — и потому промедлил секунду прежде, чем скороговоркой заговорить:

— Ноль шестой, это ноль первый. Отходим по шоссе, попали под удар авиации. На хвосте солидный кулак панцеров, штук двести… Есть потери. Вызывай ноль десятого, пусть ускоряется — и разворачивай свои «коробочки» да конников к бою.

— Понял. Вызываю.

Чуфаров ответил сухо, устало; чего-то такого следовало ожидать от немцев — уж больно лихим выходил рывок дивизии по дорогам Румынии! Но вот и контрудар — хорошо продуманный, комбинированный, на земле и в воздухе…

Группу тихоходных Т-26 прикрывало в небе единственное звено И-153 «Чайка» из трех «ястребков». Те сделали все, что смогли — но противостоять немцам на равных, как иногда получается у наиболее опытных пилотов И-16, не получилось. В итоге собственное истребительное прикрытие, тщетно пытаясь отбиться от «мессеров», никакой помощи с бомбовозами не оказало — а счетверенные «Максимы» против двухмоторных «хейнкелей» были просто неэффективны… Куда лучше себя проявили зенитные трехдюймовки, крепко подковавшие три бомбовоза — один из которых попал под удар осколочного снаряда, весьма эффектно взорвавшись в небе!

Но зениток было всего четыре штуки — и два ДШК на базе Т-26. Они также проявили себя с лучшей стороны — вложив точную очередь в нос рискованно снизившегося Не-111, сбили сорвавшийся в штопор бомбардировщик. А затем крепко ударили и в борт пошедшего на штурмовку «мессера»… Пилот вздумал погоняться за казаками — но напоролся на очередью бронебойно-зажигательных пуль калибра 12,7 миллиметра! Задымив, «худой» тщетно пытался набрать высоту, но не преуспел; германский ас рухнул за перелеском под отчаянное «ура» станичников, едва не ставших его жертвой.

Однако невезучий 106-й батальон вновь понёс большие потери. Сказалось и слабое зенитное прикрытие, и тонкая броня лёгких танков, и их меньшая (по сравнению с БТ) подвижность под бомбежкой… Досталось и штабному броневику Дубянского, контуженного близким взрывом. А всего из строя выбыло до трети машин — часть из которых, впрочем, еще можно «поставить на гусеницы».

Вот Чуфаров и занялся ремонтом да оказанием помощи раненым — и тут вдруг вызов Акименко… Среагировал комбат, впрочем, быстро:

— Срочно рыть капониры! Оставшиеся танки второй роты разделить между первой и третьей, машины рассосредоточить в две линии под углом к шоссе! Танк командира второй роты, огнеметные танки и ЗСУ в резерв; казачью артиллерию разместить в посадках на левом фланге, развернув к дороге! Казакам рыть стрелковые ячейки позади «коробочек», метрах в пятидесяти. Если успеете, соединить их ходами сообщений; «Максимы» на флангах. Самоходки, зенитки и зенитные пулеметы развернуть в тылу…

Распоряжения были толковыми, грамотными. Вторая рота потеряла больше половины машин — а выводить казаков вперёд, значит, подставить станичников под пулеметно-пушечный огонь германских панцеров. Акименко ничего не сказал по поводу немецкой мотопехоты — но если что, кубанцы и так отсекут саперов, заставят залечь дружным ружейно-пулеметным огнём… Главное — успеть вырыть капониры.

А там, если времени хватит, и запасные…

К сожалению, времени не хватило. Сперва показалась колонна Акименко, преследуемая тихоходным разведчиком-хеншелем; последний не рисковал снижаться, справедливо опасаясь очередей ДШК. Но упреждающий огонь зенитных трехдюймовок отогнал немца — тем не менее, позиции 106-го батальона он вполне рассмотрел… Акименко быстро поздоровался с Чуфаровым, мимоходом похвалив комбата:

— Молодец, успел окопаться. Я уцелевших мотострелков и «сорокапятки» на флангах разверну — боевым охранением. Гаубичный дивизион же расположим в тылу — рядом с «сушками». Что там комбриг, идёт?

Капитан коротко кивнул:

— Связывались, спешит как может. Но ударный батальон также под раздачу попал, да и скорость у «тяжей» невысокая… А про движки их и трансмиссию ты и сам все знаешь.

Майор невесело усмехнулся, после чего добавил:

— Значит, полагаемся пока только на себя… Вот что: «бэтэшки» я пока в общую линию ставить не стану. Разведчик с неба наверняка рассмотрел твой «укрепрайон» — а немцы дуром под снаряды «сорокапяток» не попрут. Руку на отсечение даю — гансы попробуют обойти нас на флангах… Я рискну хотя бы часть «бэтэшек» спрятать в посадках — и вышлю разведку.

— Добро, товарищ майор… Дубянский контужен, не может пока в себя прийти. Общее руководство боем замкнешь на себя?

Чуфаров и Акименко друг друга знали давно, ещё по довоенной службе; первый был командиром отдельной разведроты, другой комбатом. Оба считались добросовестными служаками, без гнили — и наедине могли общаться без козыряний… Сейчас Кирилл Дмитриевич просто кивнул, но после добавил:

— Общее руководство на мне — но оборона на шоссе под твоим началом. Ещё неизвестно, как пойдёт бой, быть может, придётся маневрировать, защищаясь от флангового охвата…

Майор Кириил Дмитриевич Акименко был прав лишь отчасти. Немцы, зная уязвимость брони своих лёгких танков, действительно предпочитали избегать лобовых атак — там, где можно нанести фланговый удар. Но вот союзники-рымыны в их глазах являлись не более, чем пушечным мясом — и беречь их никто не собирался… Командир первой лёгкой дивизии, генерал-майор Фридрих-Вильгельм фон Лепер, получив данные авиаразведки, сходу набросал план действий — план простой, но от того не менее эффективный. Подтянуть километра на два к большевикам лёгкие гаубицы-стопятки, обрушив на позиции окопавшихся красных град тяжёлых снарядов… Дивизион выпустит не меньше полусотни мощных фугасов в минуту! Затем по фронту ударят румыны — даром что ли вооружены пушечными панцерами чешского образца⁈ В то время как танки первой лёгкой дивизии обойдут связанных боем большевиков с фланга — и нанесут мощный удар в тыл.

И неважно, что у румын полк, а в дивизии числится лишь батальон — панцеров у «союзников» лишь немногим больше, чем у генерал-майору…

Сыграло на руку фон Леперу и то, что русские решились обороняться — они сами отдали инициативу в его руки. Используя неограниченный (на его взгляд!) запас времени, генерал развернул гаубичных дивизион, прикрыв его батареями ПТО на случай возможной контратаки лёгких советских танков. Он даже разрешил артиллеристам окопаться, хотя тяжёлые орудия вполне могли защитить союзники-румыны; ещё одна потеря времени.

Наконец, пятнадцатикилограмовые фугасы начали рваться вблизи русских окопов и танковых капониров…

Генерал не стал рисковать и выдвигать артиллерию вперёд; она ударила с закрытых позиций, корректирруемая артиллерийской разведкой — и сперва фугасы полетели с недолетом. Но Фридрих-Вильгельм не мог знать, что командующий советским гаубичным дивизионом капитан из «бывших», впервые стрелял из орудия французской фирмы Шнейдер ещё под Гумбиненом, в 1914-м году… И прошёл всю Германскую.

Тогда, в необычно жаркий августовский день русские артиллеристы вели огонь с закрытых позиций — приём, в Европе в 14-м году известный лишь русской армии! — выкашивая шрапнелью густые боевые порядки немцев. Отчаянная же попытка германцев развернуть конную батарею под русским огнём кончились лишь тем, что немецкие артиллеристы были поголовно перебиты…

Михаил Павлович Панин попал в артиллерию вольноопределяющимся, успел повоевать наводчикам в Восточной Пруссии — и едва выбрался из окружения после второго Мазурского сражения… Затем дрался в Люблин-Холмской битве, дослужился до старшего фейерверкера, и был награжден солдатским Георгиевским крестом. После чего Панина направили в школу прапорщиков в Петрограде, затем он воевал под началом престарелого генерала Куропаткина — и неплохо воевал, получив уже офицерского Георгия! К 1917-му Панин дослужился до капитана.

А затем монархия пала, страну захлестнул хаос, в армии же начались самомуды… Михаил, однако, был для солдат «своим» — офицером военного времени, вчерашним солдатом. Представитель обедневшего дворянского рода, он никогда не козырял своим «благородным» происхождением. Это его и спасло…

В гражданскую Михаил дрался на стороне «красных» на севере в качестве военспеца. Крепко повоевал против англичан, финнов, американцев, отточив навыки командира артиллерийского дивизиона… После гражданской, правда, уволили из армии — ведь элемент неблагонадежный. Но ничего, образованности хватало, работал на заводах мастером, считался ценным специалистом. Во время чисто, понятное дело, арестовали — бывший же! Но приобретенный на войне (и особенно в окружение) стержень пригодился капитану и в заключение — до последнего держался, не оговорил себя. Надеялся вновь увидеть семью — да и подписанный приговор слелал бы из близких членов семьи «врага народа»… Мурыжили Михаила года полтора, но выпустили с приходом нового наркома — а там и в армию вернули, перед самой войной.

Восстановив в старом звании и должности…

Сейчас хорошо повоевавший капитан после первого же, гулкого и слитного залпа германских гаубиц довольно точно определил расстояние, с которого враг открыл огонь. Звук их залпа был довольно отчётливо различим за два километра, а рванули фугасы ровно через шесть секунд — три секунды на километр… Когда раздались первые взрывы, Михаил Павлович также смог верно вычислить азимут по компасу — после чего на позициях дивизиона раздался чёткий приказ командира:

— Азимут сто семьдесят, расстояние две тысячи, угол возвышения двадцать! По моей команде, осколочными… Огонь!

Хорошо натренированные артиллеристы командира дивизиона не подвели — не имея возможности толком корректировать огонь, они ответили все же довольно точным залпом, выполнив все указания капитана… Конечно, попасть первым залпом не попали — но снаряды их легли довольно близко к батареям «стопяток». В частности, перебило кабель связи и ранило двух человек из расчёта прикрывающих гаубицы ПТО…

Следующий удар немцев был точнее — осколками посекло один из танков, погиб наводчик; другой Т-26 завалило землёй прямо в капонире. А ведь земля не только приборы наведения закрывает, но попав в ствол, при выстрел выводит пушку из строя… Про ударную волну, глушащую экипаж за тонкой броней, и говорить нечего — очухаются танкисты не скоро.

Досталось и казакам — в заваленных взрывами ячейках сгинуло не меньше отделения… Но капитан Панин, чувствуя, что не достал врага первым ударом, внёс корректировки в прицел:

— Азимут и расстояние прежние, угол возвышения двадцать один! Осколочными, по команде… Огонь!

Грянул дружный залп 122-миллимировых гаубиц, спустя шесть секунд послышались разрывы тяжёлых, 23-килограмовых снарядов… А за ними ещё один, мощный взрыв — рванул немецкий боеприпас в снарядном ровике! Грибовидную пламенную вспышку было видно даже за два километра… Что послужило отличным ориентиром для советских батарейцев:

— Азимут, расстояние и угол возвышения прежние, пятнадцать снарядов на ствол — беглыми, огонь!!!

Германская пропаганда последних лет делала из славян (особенно из русских) этаких недолюдей, «унтерменшей». Грязных, тупых, неорганизованных и необразованных, с большой примесью азиатской крови — не иначе как после монгольского завоевания.

После сдачи фюрера и разгрома полков «эсес», нацистская пропаганда попала под официальный запрет — но установки в отношение русских остались прежними… Так проще было видеть в них будущих слуг и рабочих на новых германских латифундиях — что немецкие колонисты должны были получить на Украине и в Смоленщине, на Дону и Кубани.

Так проще было истреблять гражданских, зачищая жизненное пространство — или обрекать сотни тысяч ограбленных крестьян на голодную смерть… Кроме того, в Великую войну Восточный фронт считался для немцев второстепенным; молодым офицерам и зольдатам русские казались довольно слабым, «проходным противником». Между собой «красных» презрительно клеймили «иванами»…

Словно и забыта была Испания, где советские военспецы дали прикурить нацистам из «легиона кондор». Забыто было и то, что в Первую Мировую русские сражались не только с Германией, но и с Австро-Венгрией, и Турцией… Впрочем, генерал фон Лепер не страдал подобными иллюзиями. В «Великую» он честно тянул лямку простого офицера, не обремененного связями — и встретил 1914-й год лейтенантом, за шесть лет службы не продвинувшись в звании ни на ступень.

Не сильно вырос Фридрих-Вильгельм и за время войны — добравшись лишь до капитана… Зато он повоевал на Восточном фронте в 15-м, а затем и в 16-м году. И потому не понаслышке знал, насколько исскусны и точны русские артиллеристы, коим вечно не хватало снарядов… Впрочем, когда боеприпасов было в достатке, русские умели обрушить на позиции противника вал разрушительного огня! Как во время Луцкого прорыва в 16-м… На взгляд генерал-майора, артиллеристы «иванов» были куда точнее их французских союзников.

Кроме того, русские имели склонность к риску, к импровизации на поле боя, умели проявить инициативу. Но особенно страшными были их штыковые атаки — когда противник, наплевав на все риски, упрямо шёл вперед под огнём винтовок и пулеметов… Если их не удавалось остановить на подходе и дело доходило до рукопашной, то русские буквально зверели, умело орудуя страшными гранеными штыками в ближнем бою! А заодно прикладами, шашками, саперными лопатками…

Да, после 17-го года с русскими перестали считаться. Но сейчас, когда мощные фугасы начали рваться на позициях гаубичного дивизиона, фон Лепер срочно затребовал связь с командиром румынского танкового полка:

— Господин колонель! Начинайте атаку, пока русские гаубицы разносят наш дивизион! Грохот выстрелов и взрывы заглушат шум ваших моторов, вы успеете подобраться поближе… А там, я уверен, доблестные румынские солдаты проявят свои лучшие качества.

Последние слова прозвучали со скрытой издевкой, от которой полковнику Алеку Йоану Сиону стало не по себе. Ему вообще претил союз с немцами, против которых он воевал в 17-м в Молдавии — между прочим, воевал успешно, сумев отличиться в битвах при Мэрэшти и Ойтузе. И там румыны дрались против немцев вместе с русскими… Впрочем, то были «старые» русские, продолжавшие выполнять союзнические обязательства даже тогда, когда их монархия пала. Большевиков же полковник крепко недолюбливал за предательство Брестского мира… Сейчас, впрочем, речь шла вовсе не о личной неприязни.

Нет, сейчас дисциплинированный полковник обязан был выполнить приказ старшего офицера, в подчинение к которому был определён. Потому он лишь коротко ответил на довольно сносном немецком:

— Слушаюсь!

После чего передал приказ уже командирам батальонов:

— Полный вперёд! За Румынию и короля!

Загудели моторы, лязгнули гусеницы… И переименованные в R-2 чешские танки Т-35 двинулись вперёд, под грохот гаубичных выстрелов — и многочисленных взрывов. Не желая спешиваться, 6-й полк рошиоров последовал за танками — но шагом, на удалении от боевых машин… Впрочем, последних более сотни — мощнейший броневой кулак, краса и гордость румынской армии!

Первый королевский танковый полк существовал ещё с 20-х годов — и сперва был укомплектован французскими Рено ФТ-17. Даже сейчас пушечные модели их могли бы составить конкуренцию лёгким немецким танкам — вроде Т-1 или Т-2. Впрочем, за двадцать лет эксплуатации материальная часть боевых машин, ветеранов Великой войны, была сильно изношена — и негодна для боевых действий.

Тем не менее, полк считался элитным соединением с устойчивыми традициями, экипажи получили неплохую подготовку… Но не один из них не имел реального боевого опыта. Предполагалось, что столь многочисленный танковый кулак просто сомнет оборону врага единственным тяжёлым ударом! К тому же в довоенной европейской теории (но не германской) танкам отводилась роль машины поддержки пехоты — а их основным противником считалась противотанковая пушка. Опыт встречных танковых сражений Первой Мировой был крайне скуден — единственный не бой даже, а стычка произошла у Виллер-Бретоннё 24 апреля 1918-го. А испанский опыт применения бронетехники изучали лишь в СССР и Германии…

Да и командир полка, хоть и начинал службу артиллеристом и умел неплохо стрелять, все же не сумел организовать атаку сбившейся в кучу бронетехники.

Нет, начали румыны неплохо — в том смысле, что сумели приблизиться к позициям 106-го батальона едва ли не на километр, избежав обстрела русских гаубиц на подходе. Впрочем, закончив контрбатарейную борьбу, дивизион 122-миллиметровых пушек капитана Панина итак затих… Практически кончился отпущенный запас снарядов — а тыловики не сумели вовремя организовать подвоз боеприпасов. Осталась по пяток фугасов на ствол на случай, если вражеские танки прорвуться…

Однако, когда капитан Чуфаров увидел одновременно и скученность румынских боевых машин, и оценил число прущих в атаку танков, он тотчас вызвал командира дивизиона:

— Товарищ капитан, не жмитесь, выпускайте последние снаряды! Смотрите сами, какая орда прёт — если прорвутся, не отобьетесь!

Капитан из «бывших» и сам уже понял ситуацию. В ином другом случае он отбрил бы зарвавшегося, молодого танкиста — равного ему по званию. Впрочем, Михаил Панин носил капитанские погоны ещё тогда, когда Фёдор Чуфаров только-только родился… Да, в любой другой ситуации командир дивизиона сослался бы на отсутствие снарядов — но сейчас, видя многочисленность атакующие, лишь коротко отозвался:

— Есть.

А танковый комбат уже вызывал казачью батарею, укрывшуюся в посадках:

— Огонь откроете, только когда танки пройдут мимо и подставят вам корму, ввязавшись в перестрелку! Только тогда! Броня с кормы у них слабая, всего шестнадцать миллиметров — можно бить фугасами из полковушек.

Когда Чуфаров прервал сеанс связи, позади уже раздался первый залп гаубичного дивизиона — а навстречу врагу устремились тяжёлые осколочные снаряды… Капитан Михаил Панин не ставил перед собой цели поразить панцеры точными попаданиями — при навесном-то огне! Но удары 23-килограммовых снарядов способны повредить легкий танк, даже если рванут рядом, в нескольких метрах… Когда во все стороны летят крупные осколки, поражая уязвимые борта и смотровые щели — а ударная волна с такой силой бьёт по корпусу, что внутренние клепки выстреливают внутрь боевого отделения, раня экипаж не хуже осколков! Это не говоря уже о ходовой — вмятых взрывами катках, сорванных гусеницах…

И действительно — застыл один, другой чешский панцер, чей экипаж был ранен и оглушен. Развернуло на смятой гусенице третью машину — а четвёртая вдруг полыхнула ярким бензиновым костром! Бензин-то первосортный, родной румынский…

Полковник Йоан Сион, видя происходящее, отдал запоздалую команду:

— Разойтись в стороны, развернуть фланги! Что вы скучились, словно овечий гурт⁈

Танкисты и сами понимали, что нужно рассосредоточиться — без начальственного окрика. Но одно дело понимать это, и совсем другое успеть разойтись на танках, в движении смешавших порядки подразделений… Это вам не парадный, чётко отрепетированный марш на мощеной брусчатке Бухареста, господа румыны! В атаку шли вдоль дороги, стараясь развернуть роты в несколько линий — но высокие кочки, ямы, местами труднопроходимые посадки заставляли танкистов маневрировать, нарушая боевые порядки. Кроме того, кто-то спешил вырваться вперёд, надеясь проявить себя в бою и заслужить орден — вон, какая силища прёт, победа неизбежна! Другие же наоборот, жались в задние ряды — отчётливо представляя, как трассеры бронебойных снарядов летят именно в их машины с противопульной броней…

Сейчас, однако, спасения не было и в тылу полка — русские гаубицы били именно по скоплению танков в задних рядах, где не успели ещё толком развернуться, разъехаться в стороны. На флангах сделать это было куда проще — да и следующие впереди смельчаки шустро рванули вперёд, расходясь широким веером.

И вновь ударил очередной залп гаубиц…

А по фронту открыли уже огонь танковые сорокапятки Т-26. Одно попадание, другое, третье… Красные трассеры болванок рассыпаются искрами на лобовой броне румынских панцеров; искры эти есть осколки броневых листов, пышущих жаром от страшного удара… Небольшие болванки же, сработанные из добротой уральской стали, также раскаляются до малинового свечения, проходя сквозь броневую преграду — и преодолев её, с легкостью сминают тонкие перегородки моторного отделения, мгновенно воспламеняя первосортный румынский бензин.

Другие таранят башни — и лишь изредка рикошетят, или застревают в орудийной подушке. Советские танкисты целятся в шаровые пулеметные установки — и вмяв её внутрь, болванка начинает рикошетить внутри танка, калеча, убивая экипаж, воспламеняя порох в снарядных гильзах. Тот вспыхивает с леденящим сердце шипением — и тогда у уцелевшего мехвода остаются считанные секунды (доли секунд!) прежде, чем рванут снарядные головки фугасных выстрелов… Детонация их приводит к тому, что башню срывает с погон взрывом; впрочем. после первого залпа советских танкистов лишь один румынский танк эффектно взорвался с подрывом боеукладки.

Ещё с дюжину машин чешского производство замерли в поле, славно налетев на какое препятствие — впрочем, некоторые танки получили лишь повреждения ходовой. Неточно летевшие болванки могли выбить, смять или расколоть ведущее колесо, рвануть гусеницу… На самом деле, открыв огонь за 850 метров — на предельной дистанции боя танковых «сорокапяток» — советские экипажи добились лишь немногих попаданий.

Но они были, разом притушив боевой задор румынских смельчаков…

Конечно, румыны открыли ответный огонь — благо, что чешская пушка «Шкода» А7 калибра 37 миллиметров будет посильнее однокалиберной с ней германской ПТО. За километр пробивает 29 миллиметров брони — под 90 градусов к нормали, но все же! У «сорокапятки» этот показатель примерно равен чешскому орудию. Однако линзы танковых прицелов Т-26 не пропускают достаточно света — и позволяют поразить цель на предельной дистанции боя именно в 850 метров… У «чехов» оптика будет получше. Но никто из румынских экипажей и помыслить не мог, что они начнут бить за километр в сторону врытых по самую башню в землю Т-26! Вот и теперь танкисты первого королевского полка открыли совершенно неэффективный огонь на ходу — скорее отгоняя свой страх, чем реально куда-то целясь.

А между тем, полуавтоматика танковых «сорокапяток», работающая именно с бронебойными снарядами, позволила перезарядить их в считанные секунды. И второй залп 106-го батальона, ударивший пусть и «разноголосно», вразнобой, был куда эффективнее. Пристрелялись — да и румыны ведь успели хоть и немного, но приблизиться… На этот раз замерло уже около двадцати панцеров — большая часть которых полыхнули яркими бензиновыми свечами!

Конечно, полковник Сион не мог примириться с подобным головотяпством:

— Первый батальон — открыть огонь с коротких остановок! Цельтесь же, глупые ослы! Второй и третий — разойдитесь на фланги, попробуйте охватить большевиков!

Сам полковник, демонстрируя пример своим подчинённый, лично встал к прицелу — и уже вторым выстрелом всадил болванку точно в лоб рванувшего Т-26. Базовый артиллерист и ветеран Первой Мировой, он действительно умел стрелять — а противопульная броня самого массового советского танка составляет всего пятнадцать миллиметров…

Приободрившись, румынские экипажи последовали примеру полкового командира. С коротких остановок действительно неплохо подготовленные наводчики стали попадать, и бой пошёл уже на равных.

Однако «господин колонель» как-то подзабыл, что во время флангового маневра его машины подставят большевикам тонкостенные борта. И что силуэты развёрнутых боком панцеров станут более удобными целями для советских наводчиков. Кроме того, полковнику ещё только предстояло узнать расхожую истину: непровижный танк — это мертвый танк…

Батарея капитана Панина дала свой последний залп — кончились снаряды. Действительно кончились… Учитывая же, что румынские машины успели рассосредоточиться по полю, этот залп был наименее эффективен.

Но именно сейчас мощный осколочный снаряд рванул всего в пяти метрах от танка полковника; взрывная волна и осколки ударили по машине одновременно… Отчаянно вскрикнул от боли и неожиданности наводчик — крупный осколок пробил броню и застрял в ней. Но от сильного удара уже от броневого листа откололось ещё несколько частиц металла, расцарапавших лицо танкиста.

Впрочем, наводчику повезло — мелкие осколки так и не добрались до глаза и не представляли сейчас угрозы его жизни. А вот Йоану Сиону повезло меньше… Ударная волна, что пришлась на ближний к нему левый борт машины швырнула полковника на казенник пушки с такой силой, что сломало ребро! Кроме того, выстрелившая от удара заклепка ударила под ключицу, словно пуля — и застряла в теле командира полка, глухо охнувшего от боли…

Растерявшийся мехвод попробовал было завести заглохший танк, но лишь вхолостую зазвенел стартер — словно натянутая струна. Тяжёлый удар по R-2 что-то повредил в движке, перебил маслопроводы… А заряжающий с наводчиком уже потянули тело командира сквозь открытый башенный люк:

— Сейчас господин полковник, сейчас мы вас перевяжем!

Йоан, впрочем, находился в сознании — и болезненная рана да крупный кусок железа, застрявший в теле, беспокоили его меньше всего. Куда страшнее было то, что полк погибал буквально на его глазах! Две дюжины танков были повреждены или уничтожены гаубичным обстрелом, первые залпы большевиков выбили ещё порядка тридцати машин… Хотя бы командиры батальонов успели сориентироваться — и остановили опасный фланговый маневр, потеряв ещё с десяток панцеров!

Таким образом, число румынских и советских танков практически сравнялось — после бомбежки и первых потерь в перестрелке, в 106-м батальоне осталось около тридцати Т-26. Плюс небольшой резерв самого комбата, включая химические машины… Но у Чуфарова был ещё один козырь в рукаве — десятиорудийная казачья батарея, замаскированная на фланге, в густой роще в стороне от дороги. Всего четыре противотанковые «сорокапятки» — но ведь фугасы шести короткоствольных «полковушек» вполне способны взять тонкую кормовую броню… Как, впрочем, и борта румынских панцеров.

Словно кожей почуяв переломный момент боя, Чуфаров вызвал комбатра казаков — благо, телефонный кабель бросили и замаскировали заранее, успев срастить жилы после немецкого обстрела:

— Давай, станичники, пришло время! Огонь!

Вообще-то румыны только поравнялись своим правым флангом с батареей… Но приказ есть приказ, а капитану срочно требовалось переломить ход боя в свою пользу. Уж больно точным оказался огонь противника с коротких остановок…

Казаки, впрочем, не подвели — панцеры чешского производства хоть и вытянулись в ломаную линию — но ведь кто-то вырвался вперёд, кто-то наоборот, отстал. А комбатры, несмотря на срочность приказа, немного повременили открыть огонь — зато успели распределить цели между орудиями и согласовать их друг с другом… Чуфаров хотел уже было вновь вызвать засаду — но тут из посадок ударил слитный залп. И ещё шесть панцеров на правом фланге вспыхнули яркими кострами… Словно поленицы сухих дров, облитых бензином.

Первосортным румынским бензином…

Это был переломный момент боя — и все же враг ещё пытался огрызнуться. Среди повреждённых гаубичным огнём машин остались танки с исправными пушками, способными вести огонь с места. Вот они и открыли его в сторону рощи по приказу раненого полковника — переключив внимание артиллеристов на себя… Кроме того, заметил залп из посадок и смелый командир рошиоров, потомственный дворянин. Он отчаянно жаждал помочь своим товарищам танкистам — но не представлял маневра конницы под огнём советских танков и гаубиц.

И тут вдруг такая лакомая цель! А лихой, но вполне продуманный кавалерийский охват с фланга позволит рошиорам ворваться на вражескую батарею — и перебить русских артиллеристов. А уж там можно будет развернуть вражеские пушки против самих большевиков…

Полковник Раду Корне был потомственным румынским аристократом, отличным кавалеристом и ветераном Первой Мировой — хлебнувшим лиха в мясорубке боев 1917-го. И, несмотря на природную храбрость, честолюбие и склонность к риску, он действовал не совсем уж сгоряча. Кавалерийская атака на казачьи батареи с фланговым её охватом действительно имели шансы на успех… Как никак, кавалерия была элитой румынской армии задолго до танкистов и летчиков — а 6-й полк 5-й кавалерийской бригады, ведомый им в бой, был отлично обучен.

Тем более, что советские артиллеристы были связаны перестрелкой с уже поврежденными, но все ещё способными вести бой чешскими панцерами…

— Вперёд, солдаты! За Румынию и короля!

— За Румынию и короля!!!

Рошиоры пошли в атаку с боевым кличем — что впрочем, тут же затих, когда румыны приблизились к полю боя, где дымили их танки. Тут полковник Корне повёл своих людей вправо, нацелившись обойти рощу и казачьи батареи с тыла. Грохот выстрелов скрыл удары множества копыт — а дым сгоревших, густо чадящих танков неплохо замаскировал маневр эскадронов…

И все же риск рошиоров был неоправданно велик. Русские не могли оставить пушки без пехотного прикрытия — да и не оставили. А возглавляющий его капитан выставил в тылу рощи «секрет» — пост из десятка кубанцев с ручным пулеметом и ракетницей. «Пластуны» затаились метрах в двухстах от орудий — и, в отличие от артиллеристов, услышали приближение вражеской кавалерии.

Старшина, командир «секрета» промедлил всего миг, заметив движение плотных рядов вражеских всадников. Рошиоры как раз переходили с лёгкой рыси на тяжёлый галоп, стремясь одним лихим рывком ворваться на батареи — и порубить обслугу пушек до того, как пушки развернут в их сторону!

Тем самым повторяя приём, что нередко удавался русским казакам в годы Великой войны…

Старшина ясно понял, что, запустив ракету и открыв огонь, он обрекает свой «секрет» на уничтожение. Очереди ручного ДП не остановят вражеской атаки, а убежать от разогнавшихся всадников не удастся… Зато можно залечь на дно окопов в надежде, что румыны пролетят мимо — не обратив внимание на горстку казаков.

Казаков… Сколько раз предки-кубанцы гибли в «секретах» в годы Кавказских войн — гибли в неравных схватках с горцами, успевая упредить все же станичников о набеге⁈ Нет, мгновение сомнений заняло даже не секунду, а считанные ее доли. Делай что должно и будь что будет! В казаках с детства воспитывалось внутренне достоинство, самоуважение, воинская честь. Это пестовалось столетиями — и не могло выветриться за два десятка лет советской власти, запретившей само слово «казак».

— Открыть огонь! Бей длинными очередями, на подавление!

Такой же старшина, командир расчёта, согласно кивнул — а командир поста уже пальнул в воздух красной ракетой… Тотчас зарокотал ДП, рассеивая веер пуль в сторону приближабщихся рошиоров, нестройным залпом грянул залп трехлинеек.

На батарее также заметили новую опасность. Гулко зарычал один из двух станковых «Максимов», перехлестнув ровной строчкой пуль фланг приближающегося эскадрона. Вдогонку ударил ещё один ручной Дягтерев, послышались трескучие выстрелы винтовок… А следом грянули гранатные разрывы — надеясь напугать румынских лошадей, отважный старшина из секрета приказал использовать имеющиеся гранаты.

Вдруг обойдут их всадники, вдруг кони уведут в сторону от окопов?

Смелым везёт, но сегодня смелые сошлись с обеих сторон… Взрыв нескольких «эргэдэшек» и пары мощных «лимонок» не только напугал лошадей, но и ранил нескольких коней со всадниками, полетевшими наземь. Небольшая заминка выиграла время пулемётчикам сменить диск — и новая очередь ДП ударила уже в упор, сметая прорвавшихся к окопу румын…

Смелыми были и рошиоры — отчаянно смелыми кавалеристами, разогнавшимися на скаку! Они даже не думали сворачивать в сторону — пули косили товарищей, но выжившие были уверены, что их самих точно не заденет… Тем более, что атаку возглавил сам полковник — также рискнувший поставить свою жизнь на кон!

И ведь судьба до поры хранила его… Но Раду Корне не учёл, что русские будут разворачивать в его сторону не тяжеленные «трехдюймовки» весом свыше тонны — а лёгкие и маневренные «сорокапятки», весящие всего 560 килограмм… Не учёл он также и того, что в выстрелах лёгких орудий, по определению не имевших сильных осколочных снарядов, есть также и картечь.

Но именно картечь приказал зарядить командир батареи ПТО, потяревший в перестрелке уже два орудия… У него осталось всего две пушки — и потому артиллерийский лейтенант расчётливо (пусть и отчаянно волнуясь в душе!) выждал, когда враг приблизиться на сто пятьдесят метров… За это время его «сорокапятки» как раз успели развернуть к противнику — и нацелить в сторону румын.

После чего над батареей раздалась отрывистая команда:

— Огонь!

Град смертносных пуль хлестнул навстречу рошиорам — и практически сразу с фланга по эскадронам ударил второй «Максим»! А следом, с небольшой заминкой огрызнулись и «полковушки» — ударив залпом шрапнели, что также поставили «на картечь»…

Румыны отходили, потеряв три четверти подбитых танков — и два начисто выкошенных эскадрона рошиоров, ведомых погибшим полковником Корне. Однако и в капонирах горело не менее половины Т-26, начавших бой. Пусть первый королевский полк дрался и не очень умело, но отважно — отстаивая статус лучшего, самого боевого соединения румынской армии… С коротких остановок, продвинувшись метров на пятьсот, наводчики R-2 стреляли действительно метко.

Кроме того, до последнего вели огонь экипажи обездвиженных в самом начале боя машин…

Тем не менее, капитан Чуфаров выиграл свой первый бой как комбат, организовав и хорошо продумав систему огня окопавшегося батальона… Но атака румын стала лишь эпизодом жестокого танкового боя. Главная же схватка развернулась в пяти километрах правее позиций 106-го батальона — где разведка засекла движение немцев, и куда майор Акименко повёл свои «бэтэшки» и самоходки СУ-5.

Сейчас же, судя по мощной артиллерийской канонаде, сражение на правом фланге перешло в активную фазу — и Фёдор Вячеславович, вызвав уцелевших комбатов, коротко приказал:

— Всем танкам, что на ходу, покинуть капониры. Пополняем боекомплект — и идём на выручку к нашим…

…- Идут.

— Жди.

Старший лейтенант Белик надеялся, что столь короткий сеанс связи с майором Акименко не насторожит немцев, даже если те засекут переговоры. Впрочем, это была излишняя перестраховка — советские и германские радиостанции работают на разных частотах, и немцы вряд ли могли бы услышать командира дозора… Но береженого, как говорится, и Бог бережет.

Даниил Белик приподнялся из открытого люка, махнув рукой командирам машин, все еще торчащим из башен — прячьтесь мол, теперь ждем! Оставшиеся два танка разведки не радиофицированы, но экипажи взвода итак знают — огонь открывать только после выстрела командира.

Ну, или когда немцы сами начнут бить по роще…

Конечно, островок голых в зимнюю пору березок — таких родных сердцу русского человека, но также растущих и в Румынии — не является особенно надежным укрытием для трех танков БТ-7 с наваренной лобовой броней. Но крепко выручает зимний камуфляж боевых машин разведки с его «ломанной» полоской — благодаря чему силуэты танков среди берез действительно ломаются… Да и само число «бэтэшек» невелико — вот и мотоциклетный взвод немецкой разведки проскочил мимо. Впрочем, командир его внимательно осмотрел рощу в бинокль, словно почуяв в нем присутствие русских… Но ничего толком разглядеть так не смог — и укатил дальше, загибая крюк в тыл сражающейся на шоссе бригады.

Увы, взвод старшего лейтенанта Белика понес потери — у одной перетяжеленной машины прямо на марше полетела трансмиссия, другая пострадала во время бомбежки, теперь чинят… Но именно его взвод стал первым в бригаде, где танки БТ попытались усилить срезанной с германских панцеров броней — с помощью сварки и гужонов. Лоб башни вырос практически до тридцати миллиметров (правда, без учета маски орудия), лоб корпуса местами до тридцати пяти миллиметров. В общем-то, танк остался все также уязвим для пушек чешских панцеров на дистанции в пятьсот метров и ближе, но на большем расстоянии уже появился шанс выжить…

Проблема в том, что по приказу майора Акименко разведка никак не должна выдать себя до появления основных сил первого и второго батальонов. Расстояние в пять километров те пройдут за четверть часа — может, немногим больше.

Вот только немцы осилят полтора километра до засады значительно быстрее…

Как нередко это бывает на войне, время замедлило свой ход, едва в зоне видимости показались чешские панцеры — вернее сказать, германские панцеры чешского производства. Эх, братья-славяне, братушки! Отважились бы защищать родную землю от немцев, и наверняка бы сумели отбиться. Только свалка трупов в шинелях серого, «мышиного» цвета осталась бы разлагаться на линии укреплений Судетской области — вперемешку с остовами легких германских танков, сгоревших до основания… Но нет. Видно, слишком долго чехи были под немецкой пятой — раз добровольно побежали в рабское стойло, лишь стоило хозяину раздраженно щелкнуть стеком по сапогу!

Да еще эта унизительная привычка беспрекословно слушаться важно надувших щеки британцев — словно собачонки дрессировщиков… Н-да, не помнят чехи своей истории, не чтят ратных подвигов последователей Яна Гуса — и сторонников Яна Жижки. Впрочем, эта славная страница ратной истории чехов едва ли не единственная, когда моравские братья-славяне отважились за себя постоять…

Кажется, последние слова любитель истории Даниил Белик озвучил вслух — он учился в городе и закончил полную десятилетку, в отличие от прочих бойцов экипажа. Впрочем, это не мешало танкистам дружить со своим командиром — но сейчас никто не обратил внимания на его слова. Напряжение целиком захватило мехвода, чьи чуть подрагивающие пальцы уже легли на рычаги передач, оно сковало заряжающего — уже успевшего загнать в казенник бронебойную болванку и теперь беспокойно крутящего в руках второй снаряд.

Лишь радист внешне спокойно замер внизу, на своем месте — вот только с его носа, несмотря на холод, вниз сорвалась и упала капелька пота…

Даниил Владимирович Белик также приник к панораме перископического прицела, забыв о славных гуситах — все его внимание сейчас было приковано к приближающимся германским панцерам, следующим по полю в трех колоннах. Вперед немцы также выслали небольшой отряд численностью до роты танков — те развернулись в линию боевого охранения.

Сосчитать число вражеских машин пока еще не представляется возможным — но даже навскидку их больше, чем в обоих батальонах Акименко. А между тем, на шоссе уже вовсю загремела канонада; значит, 106-й батальон точно не придет на помощь 101-му и 102-му…

Прошло еще несколько томительных минут бесцельного ожидания. Германская танковая колонна уже миновала посадки, где укрылись танки разведки — но следом за панцерами идут грузовики с пехотой и легкими противотанковыми пушками на прицепах. Очевидно, немцы делают крюк вслед за разведкой, заходя в тыл сражающейся на шоссе бригады.

Вот только ничего у вас, голубчики, не получится… Белик рискнул еще раз вызвать Акименко и в двух словах обозначил маршрут движения фрицев — после чего обратился к заряжающему:

— Тимофей, ты в казенник болванку загнал?

— Так точно, товарищ старший лейтенант…

Красноармеец Казанцев от напряжения перешел на строгий официоз, что в экипаже не особенно приветствовалось; впрочем, командир хорошо понимал его состояние.

— Отложи болванку. Готовь осколочную гранату — и не забудь снять колпачок!

— Сейчас…

Тимофей Казанцев принялся возиться со снарядами — а у старлея невольно захолодело в груди. Он пошел в разведку без пехотного прикрытия — хотя «бэтэшки» могли бы взять на броню до взвода десантников с ручными пулеметами. Так хоть какое-то прикрытие от германских саперов было бы в наличии… Но не решился старлей просить мотострелков; думал ведь, что придется уходить под огнем немецких танков, отчаянно маневрируя и набрав максимум скорости. И в этом случае десант выступил бы лишь в роли балласта — попробуй, дождись под огнем, когда весь взвод мотопехоты разместиться на танках! Тем более, что бойцов с брони сметет даже хорошая, прицельная очередь — а при быстрой езде по кочкам запросто потерять людей на резком развороте или даже просто набрав скорость…

Как назло, воевать придется именно с пехотой — а против пехоты легкие осколочные гранаты «сорокапятки» будут куда менее эффективны, чем снаряды тех же «полковушек». К тому же полуавтоматика танковых пушек работает лишь с бронебойными болванками… Есть правда, по три-четыре картечных заряда на ствол — но применять их стоит лишь в крайнем случае.

— Василий! Возьми-ка ты трофейный автомат, пару-тройку «лимонок» и вылезай наружу. Схоронись немного позади танков; увидишь немецких саперов — резани очередью, кинь в их сторону гранату, прижми к земле… И сразу к нам в машину, предупредить. Боем не увлекайся — ты меня понял?

Красноармеец Василий Родионов ответил не сразу — сама мысль о том, чтобы покинуть показавшуюся ему вдруг такой прочной броню и таким уютным танк, была настолько чудовищна, что слова про «боем не увлекайся» прошли вообще мимо его внимания. Тогда Белик обратился к нему уже чуть громче — и более жестким тоном:

— Товарищ радист, слушай боевой приказ! Взять трофейный автомат, две гранаты Ф-1, покинуть танк, сесть в засаду позади машин; оборонять взвод с тыла и с флангов от саперов врага — при появлении которых открыть огонь и метнуть гранату! После чего вернуться в машину и предупредить экипаж о появлении германской пехоты… Приказ понятен?

— Да!

Родионов — или Родя, как прозвал его экипаж — завозился на своем месте, готовясь покинуть машину… Белик же вновь приник к панораме, понемногу придя в себя; он повысил голос на радиста — но выплеснул раздражение на собственную нерешительность.

Три танка засады — это очень мало в сравнение с мотопехотным батальоном, следующим на машинах. Одной противотанковой артиллерии у фрицев полнокровная рота из двенадцати орудий; успеют разбить их прежде, чем ответный огонь накроет «коробочки» старшего лейтенанта? До ближайшей грузовика «Крупп Протс» с натянутым над кабиной тентом и пушкой на прицепе всего-то три с половиной сотни метров — целиться, конечно, удобно, но на таком расстоянии сами «бэтэшки» не спасет и усиленная броня…

Правда, у танкистов есть и иной выход — избежать самоубийственной для взвода драки, или же ударить под конец боя, когда определится победитель столкновения. Но это не просто трусость, это предательство — и трибунал за отклонение от боя! Кроме того, еще неизвестно, кто станет победителем. У немцев никак не меньше сотни машин (и еще рота ПТО), а у Акименко не более шестидесяти «бэтэшек» — среди которых половина танков ранних серий с откровенно картонной броней… Старший лейтенант Белик успел неплохо повоевать, приняв боевое крещение еще во Львове. Горел, едва успел выбраться с помощью заряжающего — а во встречных боях с немцами в Польше уцелел лишь чудом. Тогда командир роты на долю секунды опередил с выстрелом германского наводчика, уже поймавшего на прицел машину комвзвода!

Так вот, Даниил Владимирович давно понял цену боевому братству на войне и настоящей дружбе — и ставил эти понятия в один ряд с присягой. Впрочем, ее торжественные слова, некогда произнесенные курсантом танкового училища были сколь торжественны, столь же и оторваны от реальности — пока в один черный день не пришлось на своей шкуре испытать, что же это такое: «не щадя своей крови и самой жизни»… И хотя мысль о спасительном молчании его взвода вызвала острую борьбу в душе старшего лейтенанта, а едва стоило ему коснуться ногой педали спуска, как внутри все захолодело от непривычно сильного волнения — все же Белик твердо решил драться…

Приникнув к панораме, старлей принялся аккуратно работать маховиком поворота башни, ведя прицел в сторону проезжающей мимо машины с орудием на прицепе. Помня, что танковая пушка заряжена бронебойным, Даниил решился бить прямо в ПТО в надежде, что болванка не только щиток разворотит, но и казенник сомнет, сделав 37-миллиметровку бесполезной для врага… Одновременно с тем Белик напряженно прислушивался, ожидая, когда же рванет в голове немецкой колонны.

Но звука орудийный выстрелов пока еще не слышно…

Бросив короткий взгляд на часы и отметив, что с момента первого сеанса связи прошло всего тринадцать минут, старший лейтенант закусил губу от волнения — грузовики с противотанковыми пушками практически миновали засаду. Уже вскоре их загородят собой обычные машины с пехотой, после чего достать пушки и расчеты будет куда сложнее — да и сами немцы наверняка успеют развернуть орудия и открыть ответный огонь… Нужно было решаться — и Белик, еще сильнее закусив губу, резко довернул башню, ловя грузовик на прицел:

— Выстрел!

— Откат нормальный!

Опережая выкрик командира и сам звук выстрела, сработанная из добротной уральской стали болванка мгновенно разрезала воздух, устремившись к цели… Даниил уже в последнее мгновение осознал, что нужно бить не в пушку, а в орудийный передок — и, несмотря на спешку, не промахнулся… Болванка разнесла ящик, смяв несколько орудийных гильз разом и разбила крепление передка с орудием; с шипением занялся порох, подожженный искрами при ударе. А болванка, изменив траекторию полета, оторвала левое заднее колесо грузовика «крупп» — и благополучно зарылась в шипящий от жара снег…

— Осколочный!

С небольшой задержкой, вразнобой грохнули еще два выстрела — командиры машин поддержали взводного. Лейтенанты верно оценили, что сейчас наибольшую опасность представляют германские ПТО — и били в сторону тягачей и пушек. Впрочем, с заранее заряженными бронебойными болванками, они не добились особых результатов: один трассер махнул вообще мимо цели, другой врезался в кузов грузовика. Внутри, правда, буквально пополам разорвало германского артиллериста — и еще один получил тяжелое ранение руки… Но неплохо обученные водители резво рванули вперед при первом же ударе командирской пушки.

— Выстрел!

Осколочной гранатой Белик и сам махнул мимо цели. Мехвод колесного тягача, выбранного старлеем для второго удара, словно почуял опасность — и резко вильнул влево. Осколочный снаряд рванул на дороге; впрочем, несколько крупных осколков ударили по тут же зашипевшим шинам…

— Осколочный!

Германскому водителю крепко повезло угадать, что именно он будет целью — и уйти от попадания советского снаряда резким маневром… Однако он спасал прежде всего свою жизнь а не зольдат артиллерийского расчета. И теперь вместо того, чтобы затормозить и дать им возможность покинуть машину, развернуть пушку к врагу (хотя бы попробовать ее развернуть!), он проехал вперед и в сторону еще десяток-другой метров на спущенных шинах, перегородив путь водителю-камраду… Эти самые секунды могли бы стать форой для немцев — пока Казанцев отжимал замок в крайнее положение, пока извлекал стрелянную, тухло воняющую сгоревшим порохом гильзу… Пока вышвырнул ее в открытый люк — и, наконец, загнал в казенник свежий снаряд.

Да, эти секунды могли бы стать форой… Но не стали: механик чересчур поздно остановил машину — и тотчас покинул кабину, рванув в сторону.

Вовремя рванув! В крытый тентом кузов, откуда только-только полезли наружу зольдаты, уже ударила артиллерийская граната — выкосив расчет осколками… Мгновение спустя рванул и подбитый ранее орудийный передок — огонь добрался до снарядных головок. Гулкий взрыв и яркая огненная вспышка на мгновение отвлекли сражающихся — но в голове германской танковой колонны уже послышались первые выстрелы… И гулкие взрывы гаубичных снарядов.

Вот и майор Акименко добрался до врага…

— Осколочный, быстрее!

Сам старлей приложился по кузову очередного грузовика из пулемета, лихо высадив разом полдиска. Свалил нескольких артиллеристов, но двое успели спрыгнуть — и даже отцепить станины пушки от передка… Удар осколочный гранаты под самое ее основание здорово тряхнул легкое орудие; досталось и уцелевшим зольдатам расчета.

Бой, однако, начал принимать уже довольно скверный оборот. Да, танковый взвод довольно шустро повыбил роту ПТО из засады; оба лейтенанта также пристрелялись к противнику — а осколки догоняют вражеские расчеты за пятнадцать метров, даже если граната рванет в стороне… Но экипажи упустили из внимания германскую пехоту. А ведь молодых, спортивных и идейно замотивированных зольдат на совесть готовили унтера, прошедшие еще Великую войну. И теперь, спешно покидая грузовики, пехотинцы сразу кидаются в снег и ползут в сторону рощи; короткими перебежками в ее же сторону побежали саперы… Среди них два расчета с польскими ПТР, гранатометчики, сжимающие в руках связки тола и ручных гранат; некоторые прихватили с собой круглые, похожие на сковородку мины. Но особую опасность представляет собой огнеметчик с ранцевым огнеметом — последний способен поджечь любой танк на расстоянии до сорока метров… Хотя последний пока держится позади группы — отчетливо понимая, насколько опасна химическая смесь, булькающая за его плечами.

Белик же, увлекшись расстрелом грузовиков с пушками и расчетов, пытающихся изготовить орудия к бою прямо под огнем из рощи, пропустил момент, когда саперы приблизились к танкам на полсотни метров!

Об этой оплошности ему напомнил сильный удар бронебойной пули, пришедшийся в лобовую броню корпуса. По слухам, польские ПТР за сто метров берут до трех сантиметров броневого листа — и если бы не усиление лобовой брони, экипаж бы точно остался без мехвода… Сейчас буквально побелевшего от ужаса.

Однако, если зевнул старший лейтенант, то приближение саперов не пропустил радист Родионов, «Родя». Бойцу было крайне страшно отходить от танка на расстояние большее, чем пара-тройка метров. И хотя он держался чуть позади танка, но также и немного сбоку — так, чтобы машина не наехала на него при сильном рывке назад. Ведь если Сашка Антюфеев будет уходить из-под снаряда, то про товарища в этот миг вряд ли вспомнит! Василий хорошо видел происходящее впереди, в поле — и пусть с запозданием, но засек фигуры стремительно приближающихся саперов…

Удивительно, но при виде их радист испытал не сколько страх, сколько азарт и злость. Он мог бы сразу нырнуть в открытый башенный люк — но решился выполнить приказ командира… Правда, из трофейного автомата «Бергман» Роде еще не доводилось стрелять — и теперь, утопив деревянный приклад в плечо, Васька сгоряча саданул длинной очередью в полмагазина! Естественно, ствол задрало — и пули сильно рассеивались, летя выше немецких голов… Впрочем, первая пара «маслин» все же легла точнее, зацепив опытного унтера, возглавлявшего атаку. Унтер упал наземь — и остальные саперы также залегли на землю, хотя им и остался один хороший рывок! А из рощи уже вылетела «лимонка», рванув метрах в тридцати впереди самого Родьки; впрочем, пара осколков также свистнули в воздухе над головами саперов — явно не добавив им энтузиазма…

Радист же, разгоряченный коротким боем, ловко запрыгнул на кормовую броню, не обращая внимания на полетевшие в ответ пули — и мгновенно нырнул в открытый башенный люк:

— Командир, саперы сюда ползут! Чутка пострелял в них, но гансов много!

Но старший лейтенант уже и сам резанул пулеметной очередью по залегшим в снегу зольдатам, пытаясь нащупать расчет ПТР:

— Да уже понял… Тимофей, заряжай картечь! Саня, давай полный назад, но не разворачивай танк — лоб у нас самый крепкий, а борт противотанковое ружье точно прошибет!

Мехвод молча дал малый, ровный газ, медленно и без рывков попятившись назад; лязгнул казенник, принимая новый снаряд — а командир уже поймал на прицел группу саперов, вскочившую для короткой перебежки:

— Выстрел!

Грохнула танковая пушка, выплюнув разом 137 пуль — накрывших храбрых, но опасно приблизившихся к засаде саперов. Яркой вспышкой полыхнул рванувший баллон огнесмеси — и как же отчаянно завизжал раненый огнеметчик, вскочивший на ноги, пытаясь сбить с себя химическое пламя! Нет, камрад, не собьешь его, не притушишь — останется от тебя лишь съежившаяся головешка, отдаленно напоминающая человеческое тело…

Казалось бы, короткий, не самый значительный эпизод боя. Но взвод Белика отвлек на себя германскую мотопехоту и практически выбил роту ПТО — способную натворить бед при грамотном использовании врагом противотанковой артиллерии. Впрочем, можно не сомневаться — немцы использовали бы ее исключительно грамотно! Ведь даже сейчас, под огнём из засады, враг смог подбить в борт мгновенно полыхнувшую «бэтэшку», стоявшую справа от командирской машины.

Но и Тимоха Казанцев уже загнал в казенник осколочную гранату. А Белик, развернув башню, ударил чуть правее и позади немецкой пушки — достав-таки принявший бой расчет градом осколков…

Да, короткий эпизод масштабной драки, лишь набирающей обороты. Вон, пушечные выстрелы в голове немецкой танковой колонны бьют уже столь часто, что канонада их гремит пулеметной очередью.

Хотя со стороны немцев в бой вступила пока ещё только половина панцеров…

…Взводу германской мотоциклетной разведки крепко не повезло — немцы на массивных «цундаппах», с пулеметами в колясках и даже легкими ротными минометами, они умели нанести быстрый, внезапный удар и столь же быстро отступить. Но сегодня они выскочили на открытое пространство между посадками — и внезапно для себя столкнулись с передовой группой танков, высланных вперед в ожидании мотоциклетчиков.

Спасибо старшему лейтенанту Белику, вовремя предупредившего майора Акименко — тот успел правильно среагировать и подготовить немцам встречу…

Экипажи взвода «быстрых танков» даже не использовали пушки — с расстояния в три сотни метров хватило спаренных пулеметов, прицельно ударивших по германским разведчикам. Три мотоцикла накрылись сразу, еще два экипажа попытались уйти от огня русских на вираже — но от скоростной «бэтэшки» уйти непросто, а опередить прицельно бьющие в спину очереди так и вовсе невозможно… Неизвестно, правда, успели мотоциклетчики сообщить о столкновении с русскими или нет — но даже если и сообщили, не велика беда. Разведка была атакована заслоном всего из взвода «микки-маусов» — и в горячке короткого боя вряд ли успели разглядеть основные силы двух батальонов, прижавшихся к перелеску…

Вскоре после перестрелки, Белик второй раз вызвал майора, сообщив о маршруте движения германской танковой группы — и ее численности. После чего Акименко погнал свои «бэтэшки» навстречу немцам на максимум скорости — доступной для «быстрых танков» на пересеченной местности! Гремящая в тылу, на шоссе канонада все равно маскирует лязг гусениц, да и звук пулеметных очередей наверняка погасила… И все же Кирилла Дмитриевича начало понемногу трясти от напряжения; буквально на днях еще бывший комбатом, он нередко воевал вместе с экипажами — и не раз бывал в переделках. Впрочем, попробуй отсидеться в тылу, когда сам комбриг на передке воюет! Конечно, майор был бы рад руководить боем из теплого и надежного блиндажа, укрытого бревнами в три наката… Или хотя бы из штабного броневика где-нибудь во втором эшелоне.

Увы — заваривается такая каша, что если немцев сейчас не остановишь, то и в тылу не уцелеешь; сейчас каждый орудийный ствол на счету.

Нельзя винить майора в нежелании вновь рисковать собой на новой, высокой командирской должности. Акименко много чего повидал за последние месяцы, хлебнув лиха полной ложкой… Легкие танки с противопульной броней горят как спички (вернее сказать, как скирды соломы, политые бензином), а экипажи нередко остаются в подбитых машинах — оглушенные, контуженные ударами болванок, раненые осколками брони… Хоронят после лишь горсть пепла с фрагментами костей — весь экипаж в одной плащ-палатке помещается.

Жутко…

Конечно, у советских танкистов неплохо получалось драться с легкими германскими панцерами Т-1 и Т-2 — все же броня «бэтэшек» на расстоянии в полкилометра нормально держала мелкие бронебойные снаряды калибром двадцать миллиметров. Ну, как мелкие? Относительно болванок родной «сорокапятки» или трехдюймовых фугасов Т-28 — это да. А вот ежели сравнивать с патронами винтовочного калибра… Да впрочем, что их сравнивать? Хорошо жгли «бэтэшки» германские не танки даже, а танкетки. Но пушечные панцеры — это совсем другое дело… И хотя помощник комбрига по строевой ведет в бой мощный кулак в полсотни машин — но у фрицев, судя по докладу разведки, их вдвое больше!

Одна надежда — успеть перехватить врага за изгибом посадок, приблизившись метров на семьсот; тогда «бэтэшки» сравняются с «чехами» по прицельной дальности боя. А главное — успеют встретить врага на развороте, болванками в уязвимый борт… О том, что будет дальше, Акименко старался не задумываться — итак понятно, что бригаду ждет встречный и непредсказуемый бой.

Это не продуманная оборона с зарытыми по башню танками и заранее подготовленными артиллерийскими засадами, как у Чуфарова. Попробовать перегруппироваться, охватить с фланга сильными группами — как это делал комбриг, воюя танками на манер тяжелой средневековой конницей? Нет, также не пойдет — и машин мало по сравнению с немцами, и бой придется принимать на пересеченной местности, где открытые участки поля перемеживаются с рощами и прочими посадками… Какой тут маневр и фланговый охват? Одна надежда, что сам Петр Семенович успеет на выручку — выслушав доклад майора, Фотченков обещался вырваться вперед с группой более быстрых, неэкранированных Т-28 и пушечными броневиками.

Кончено, броневикам в танковом бою делать нечего — но, учитывая превосходство немцев в численности, воевать придется всем, даже штабным…

«Бэтэшка» майора шла в бой с открытыми башенными люками — так заряжающему проще выбрасывать стрелянные гильзы. Да и эвакуироваться, когда счет идет на секунды, так значительно легче… И грохнувший неподалеку, слева от батальонных колонн выстрел «сорокапятки», а следом и еще два выстрела танковых пушек, Кирилл Дмитриевич расслышал вполне отчетливо. Значит, немцы где-то уже совсем рядом… Недолго думая, майор поочередно вызвал своих комбатов по радиосвязи:

— Разворачиваемся перевернутым клином, как немцы. Первый батальон — правый фланг, второй бат — левый. На острие идут сушки и командирские машины…

После чего Акименко вызвал и комбатра самоходок СУ-5:

— Граб-один, ты на острие перевернутого клина. Огонь сразу, как только увидишь немцев; должны вскоре показаться из-за перелеска.

— Вас понял, ноль третий!

Бэтэшка Акименко идет впритирку с самоходками, на острие клина. Мудрить майор не стал, решился повторить тактику немцев — умеющих сосредоточить максимум танков на узком участке поля так, чтобы каждый был способен вести огонь… Но его машины только начали разворачиваться, когда впереди показались германские танки.

И тотчас грянул гаубичный выстрел «сушки» комбатра, ударившего с короткой остановки…

Передовая группа чешских панцеров была уничтожена в считанные секунды. На дистанции метров в семьсот с небольшим, три штуки Т-35 были подбиты мгновенно — и заполыхали чадными, дымными кострами! Еще одну машину германских мехвод кое-как успел отогнать назад; в заклинившей от удара башне живых камрадов не осталось… Но четыре панцера — совсем не тот результат, которого хотел добиться Акименко первым ударом! Его клин практически закончил перестроение, в ожидании врага — но сходу получив по зубам, враг не спешит вылетать на открытый участок, подставив уязвимые борта.

Генерал-майор Фридрих-Вильгельм фон Лепер (как и многие другие генералы вермахта) ценил жизни своих зольдат и по возможности старался их беречь. Грамотный, эрудированный и в меру инициативный, сегодня он получил жесткий приказ остановить и разгромить передовую группу русских, идущих к нефтепромыслам… Выиграв время румынским войскам подготовить прочную оборону на подходе к столице — а британцам перебросить свои механизированные части из западной Польши, включая спешно формируемую танковую дивизию.

Внезапного удара в тыл противника не получилось — это Фридрих-Вильгельм понял отчетливо. Сперва танковая засада большевиков, что генерал по началу принял за действие основных сил противника, и уже начал перегруппировку… А ведь обер-лейтенант взвода мотоциклетной разведки прошляпил засада в посадках — и теперь пойдет под трибунал!

Впрочем, его группа вообще не выходит на связь. Следовательно, она уже столкнулась с «микки-маусами» — и, по всей видимости, высшая мера обер-лейтенанту теперь не грозит…

Неплохо русские обставили встречный контрманевр, весьма неплохо! Фон Лепер ненадолго задумался о дальнейших действиях дивизии. Выяснив от мехвода подбитого танка (единственного выжившего в экипаже), что за перелеском на его правом фланге скрыты основные силы противника, Фридрих-Вильгельм внимательно осмотрел посадки. За стеной деревьев панцеры большевиков разглядеть невозможно — но растут они не столь густо, как могло бы показаться на первый взгляд. Да и древесные стволы в большинстве своем тонкие — не иначе как молодые лесонасаждения… Молодой лес?

Не столь это и важно… Соваться вперед опасно: русские сосредоточили свои танки в кулак — и в случае непродуманной атаки их концентрированный, кучный огонь быстро «избавит» первую легкую от численного превосходства!

Но что тогда?

Генерал-майор на секунду предположил, что можно ударить из батальонных минометов, провоцируя русских на атаку продолжительным навесным огнем… Конечно, мины «восьмидесятки» не очень эффективны против панцеров, даже легких — но близкий разрыв способен порвать гусеницу. А угодив в моторное отделение мина способна и жалюзи над двигателем проломить, и поджечь его… Но сколько потребуется вести такой огонь, отдав инициативу в руки русских?

Еще можно пустить сквозь посадки саперов. Кто знает — вдруг зольдатам с трофейными польскими ПТР удастся подбить несколько легких машин «красных» с их противопульной бортовой броней? Но саперы пока заняты в тылу, пытаясь справиться с засадой — куда фон Лепер уже послал роту танков на выручку… А с другой стороны — ведь чешским панцерам хватит веса (10,5 тонн) и броневой защищенности (25 миллиметров лоб), чтобы на малом ходу проломить просеку прямо сквозь посадки.

Если так, то уже немецкие танки окажутся на фланге русских!

Фридрих-Вильгельм понимал риск своих подчиненных, но не видел для себя другого выхода… Конечно, генерал продолжил искать более результативные варианты, но роту панцеров сквозь посадки все же отправил — и ведь они прошли! Но естественно, чешские Т-35 были вынуждены сбросить скорость и маневрировать — стараясь не задеть наиболее крупные деревья в самой глубине перелеска. Так что маневр врага не стал неожиданностью для советских экипажей второго батальона… Майор Николай Иванович Богодист вовремя развернул свои «бэтэшки» (первых выпусков) навстречу немцам — и открыл огонь, когда панцеры еще только продирались сквозь перелесок на открытую местность! Дистанция боя неожиданно сократилась до пятисот метров — и пока выбирающимся на опушку фрицам мешали целиться деревья, советские наводчики принялись выбивать чешские танки один за другим…

Видя, как яркими, пламенными свечами вспыхивают панцеры, мешая камрадам продвинуться вперед — и как следом загораются деревья, закрывая стеной огня дальнейший путь немцам! — Акименко невольно возликовал, упустив из внимания, насколько жесткий ему достался враг… Но разве можно в этом винить вчерашнего комбата, в первый раз ведущего бой столь крупными силами — да против еще более крупных сил немцев⁈

Фон Лепер очень быстро среагировал на изменение обстоятельств. Передовую группу расстреляли из-за поворота, за изгибом перелеска? Значит, пойдем сквозь него… Русские встретили на выходе, развернувшись к посадкам? Прекрасно! Пусть уцелевшие экипажи проявят больше активности, ведя огонь с места — и отвлекая внимание большевиков на себя. Можно послать сквозь посадки еще хотя бы один взвод… В конце концов, густой чадный дым подбитых папнцеров и занявшихся огнем деревьев мешает целиться обеим сторонам.

А сам генерал сосредоточит камфгруппу из тридцати танков в голове колонны… И бросит ее в бой, как только механики будут готовы к стремительному рывку за полосой дыма, тянущегося густым шлейфом от первых трех панцеров, попавших под удар!

Правда, черные столбы дыма постепенно слабеют и источаются — но ведь можно добавить также дымовых мин…

Немецкое танкостроение сделало довольно интересный ход, создав командирские машины, не имеющие пушечного вооружения. В какой-то мере это ослабило германские танковые подразделения… Но командиры панцерваффе не перегружены личным участием в перестрелке. И потому способны умело провести бой из радиофицированных танков с круговым обзором и отличной цейсовской оптикой — стоит отдать им должное… Советские же командиры, если участвуют в бою, то сражаются наравне со всеми — а отсутствие командирских башенок очень серьезно ограничивает видимость из танка.

Впрочем, майор Акименко, вынужденный лично встать к панораме, сам в немцев практически не стрелял. Не вполне доросший до уровня военачальника-стратега, он давно сформировался как танкист — и, наблюдая за перелеском, точно поймал момент, когда немецкий наступательный порыв ослаб. Заметно ослаб… Пытаясь подстегнуть немцев на продолжение губительной для себя атаки сквозь лесополосу, Кирилл Дмитриевич приказал самоходам обстрелять противника за посадками.

Да, огонь самоходов вышел слепым — но заместитель комбрига не сомневался, что тяжелые гаубичные снаряды найдут свои цели… Грохоты редких, но гулких взрывов ударили на той стороне посадок — и оба батальона развернулись к перелеску, когда среди деревьев показались новые панцеры. Идут на прорыв, гады, идут! А вот мы их тут и встретим; две легкие «бэтэшки» уже горят — но разменяли их, считай, на полнокровную роту германцев!

Майор Акименко лишь бегло, на всякий случай осмотрел местность с помощью перископа — просто проверить обстановку на флангах… И его внимание неожиданно привлекли густые серые дымы, что обычно дают дымовые снаряды — но никак не огонь, пожирающий подбитые танки в хвосте перелеска. Кирилл Дмитриевич быстро понял, что происходит:

— Ноль первый! Разворачивай свои машины на одиннадцать часов! Немцы дымы ставят — обходят нас с фланга!

— Понял, ноль трет…

Договорить комбат-один, капитан Попов Михаил Тимофеевич уже не успел — ударный клин из тридцати панцеров стремительно преодолел завесу, заходя во фланг советской танковой группе. Немцы сходу открыли прицельный огонь с коротких остановок — поражая советские машины в незащищенные борта…

— Ноль второй, разворот! Немцы обошли посадки!

Огромное преимущество фрицев заключается в том, что все их панцеры изначально радийные. А вот у советский машин, дай Бог, если треть танков оснащены рацией… И именно это сейчас сыграло злую шутку с экипажами обоих батальонов — сгорающих в подбитых машинах и не успевающих даже понять, откуда прилетело…

Десять машин — непривычно точная, круглая цифра — были потеряны в первые секунды вражеского обстрела. Но ведь и развернувшиеся уже танки несут потери от немецкого огня — наводчики не успевают еще поймать фрицев на прицел, когда как сработанная братьями-славянами болванка уже вскрывает тонкую броню «бэтэшки»…

— Выстрел!

— Откат нормальный!

— Бронебойный, Леша, давай!

На эмоциях Акименко мазнул первым выстрелом — но усилием воли подавил волнение, унял дрожь в руках… И прицелился более тщательно — после чего спешно нажал на педаль спуска:

— Выстрел!

Второй раз майор не промахнулся. Болванка проломила шаровую пулеметную установку — попутно пройдя сквозь тело заряжающего — и врезалась в боеукладку чешского танка Т-35, явственно дернувшегося от удара. Мгновенно вспыхнул, зашипел порох в гильзах — а уцелевшие члены экипажа суетливо, толкаясь бросились к люкам… Спустя всего пару секунд сдетонировали снарядные головки — и мощный взрыв сорвал башню с погон, осколками и ударной волной горячего, спрессованного воздуха догнав разбегающихся танкистов.

Кирилл Дмитриевич стал одним из первых, кто открыл точный ответный огонь; за ним последовал удар комбатра СУ-5 Елизарова Антона — вложившего фугас весом в двадцать два килограмма в лоб чешского панцера. Тонкая, пусть и усиленная в лобовой части броня Т-35 не выдержала удара — а мгновенная детонация еще полной боеукладки и бензиновых паров в наполовину опустошенном баке, разнесли машины на куски…

Необычно высоко — на несколько метров — взлетела сорванная взрывом башня и куски человеческих тел; гибель камрадов невольно сбила спесь с немцев… И наоборот, подбодрила советские экипажи.

Танки обоих батальонов начали разворачивать к врагу перевернутым клином, осуществив изначальную задумку Акименко. Вот только майор напрасно счел, что в настоящий момент его главная обязанность — это вести точный огонь по врагу… Увы, нет — в конечном итоге кулак из тридцати панцеров стал лишь еще одним отвлекающим маневром. Потеряв суммарно две дюжины панцеров, немецкий генерал-майор отвел назад еще с полсотни танков, уводя их из-под гаубичного обстрела… Но этот же маневр подсказал ему и следующий ход: вновь прорваться сквозь перелесок — но зайти не во фланг русским, как он пытался атаковать изначально, а выбраться на открытое пространство в тылу врага.

Таким образом, уже поредевшая группировка большевиков окажется зажата между двух танковых групп — и будет расстреляна в считанные минуты! К сожалению, сам майор Акименко чересчур увлекся перестрелкой с первой кампфгруппой — не имея возможности разглядеть за дымовой завесой, что в бою участвуют лишь часть вражеских сил…

Ситуацию, однако, спасли танки разведки. Отступив из березовой рощи, Белик повел уполовиненный взвод вслед основным силам обоих батальонов. Когда же наперерез его «бэтэшкам» из посадок вдруг выскочил первый чешский панцер — сломав по пути тонкоствольную березку! — старлей не растерялся, отчаянно закричав:

— Короткая!

Мехвод послушно затормозил; экипаж выручило и то, что заряжающий успел загнать в казенник именно бронебойный снаряд — танкисты ведь слышали гремящую впереди канонаду и понимали, что придется столкнуться с панцерами… Обе «бэтэшки» взвода Белика ударили разом, с семисот метров — ударили практически одновременно. Неизвестно, правда, чья болванка зарылась в снег в нескольких шагах от «чеха» — однако вторая ударила точно в тонкий борт, прикрывающий двигатель. Т-35 мгновенно вспыхнул яркой бензиновой свечой…

Следом, однако, из перелеска выбрался уже второй чех, развернувший башню в сторону «бэтэшек» разведки — и до Белика дошло, что происходит:

— Родя, вызывай Акименко! Передай, что немцы обходят с тыла!

— Есть, товарищ старший лейтенант…

Ответа радиста, впрочем, Даниил Витальевич уже не расслышал, напряженно ловя на перекрестье прицела борт чеха… Немецкий наводчик опередил командира разведки с выстрелом на долю секунды — но одновременно с тем поспешил: чешская болванка ударила по башне вскользь, оставив на броне лишь глубокую, светящуюся от жара борозду… Но тотчас упал побитый осколками заряжающий — увы, советской броне не хватает никеля для вязкости, так что от сильных ударов она просто крошится внутрь.

Впрочем, у чешских танков заклепки срывает внутрь боевого отделения — порой бьющих экипаж не хуже, чем пули…

Командир второй машины, лейтенант Дмитрий Азаров, умело вложил болванку в башню германского панцера, выручая командира от добивающего удара. Белик же, чуть оклемавшись, зарядил пушку оброненным Казанцевым снарядом — и вновь опустился на сидение наводчика.

— Командир, уходим⁈

— Нет, Саша… Уходить нам некуда… Короткая!

Приказ старлея остановил маневр мехвода, уже начавшегося пятиться задом; Белик поймал на прицел еще один танк, показавшийся из посадок — но оглушивший его удар дал о себе знать… Выпущенная командиром взвода болванка прошла впритирку к немецкой машине, ударив по башне лишь тугой волной сжатого воздуха. Впрочем, это сбило прицел германского наводчика — и ответным выстрелом он также мазнул мимо второго «микки-мауса»… Лейтенант же Азаров попал — но его удар пришелся на ходовую: болванка смяла подкрылок и расколола ведущее колеса, сорвала гусеницу. Однако наводчик обездвиженного Т-35 уже поправил прицел — готовясь ответным выстрелом поквитаться с большевиком…

Он опоздал всего на удар сердца — успев навести пушку и уже потянувшись к спуску… Но вдруг вспучило лобовую броню, мгновенно налившуюся багровым! И тотчас светящаяся от жара болванка порвала ее, мгновенно пройдя сквозь тела наводчика и командира — разбрызгивая во все стороны ярко мерцающие осколки брони… Она срикошетила от задней стенки — и сбила с ног заряжающего, оторвав ему руку по локоть.

Да, Белик не промахнулся очередным выстрелом — но ответный удар достал его танк; впрочем, он пришелся на толстую орудийную подушку. И хотя чешская болванка срикошетила вверх, саму башню заклинило от удара — а оглушенного командира сбросило с сиденья наводчика… Старшего лейтенанта в очередной раз спас мехвод, уводя танк из-под обстрела.

Отстреливаясь на ходу, отступал и Азаров — но после очередного выстрела лейтенанта, прилетело в усиленную броню его собственной «бэтэшки». Танк дернулся, заглох; болванка не проломила композитной брони — но оглушенный ударом мехвод не смог сразу завести машину… А там еще два сильных удара сотрясли ее до основания — и тотчас снизу явственно потянуло дымом.

— Покинуть танк!

Командир с заряжающим успели выбраться наружу из подбитого, уже задымившего БТ-7 сквозь открытые башенные люки — и вовремя! Машина с телом погибшего мехвода занялась в считанные секунды… Но в тоже время дым закрыл уцелевший экипаж от глаз германских наводчиков — как и пятящийся назад командирский танк. А выигранное Беликом время позволило Акименко развернуть часть своих «бэтэшек» и самаходок навстречу новому врагу…

Кирилл Дмитриевич уже не надеялся победить или даже просто выжить — он понял, что немцы переиграли его, и остатки батальонов сгинут в германских клещах… Нет, майор решился продать свою жизнь подороже, как и жизни своих экипажей — да выиграть еще немного времени для Чуфарова и Фотченкова.

Он не знал, что Чуфаров в эти самые мгновения уже ведет остаток своих Т-26 на выручку товарищам. И что сам Фотченков, заслышав вдалеке яростную канонаду, оставил позади более тихоходные Т-28… Отчаянно рванув вперед во главе небольшой бронегруппы из собственного танка — да десяти пушечных броневиков.

Плохо, что придется нарушить приказ верховного — но впереди гибли его товарищи, его подчиненные… И поступить как-то иначе Петр Семенович просто не мог.

…Снег пошел неожиданно. Небо как-то внезапно затянула непроницаемая серая пелена, не пропускающей солнечного света — но почему-то казалось, что это привычная облачная хмарь, и что осадков в ближайшие часы не предвидится. Однако сверху посыпались сперва редкие, легкие снежинки, на который мы толком и внимания не обращали — но потом вдруг повалило всерьез! Как-то резко и внезапно зарядил настоящий буран, бьющий прямо в лицо… Никогда бы не подумал, что в южной Европе, на самой границе Балкан возможны столь сильные снегопады.

Сейчас снежный вихрь гонит ледяную взвесь мне в лицо, что я пытаюсь прятать за меховым воротом командирской бекеши. В теплое и кажущееся таким уютным нутро танка, однако, я нырять не спешу — даже в командирской башенке германской «тройки» сейчас мало что можно разглядеть. А вот снаружи больше шансов заметить опасность; выстрелы гремящей впереди канонады раздаются все более гулко и отчетливо… Таким макаром мы можем влететь на танке в самое пекло — и быть расстрелянными болванками с обеих сторон! Конечно, мы пытались вызвать Акименко или кого из его комбатов — но никто из наших не отвечают. То ли не слышат в горячке боя, то ли связь из строя вышла; о том, какие еще варианты «то ли» возможны в настоящих обстоятельствах, думать не хочется…

Обернувшись назад, я едва разглядел ближний к нам броневик комиссара, следующий всего-то в полсотни метров позади. Не сказать, что Макаров прямо-таки рвался в бой — особенно против танков, да на машине с противопульной броней! Но и не рискнул уклоняться от боя, когда передовую бронегруппу я возглавил лично… Конечно, броневикам в танковом бою делать нечего, это факт — и экипажи их я подвергаю огромному риску. Но ситуация патовая, и сейчас даже столь малый резерв способен переломить ход драки… В конце концов, сильные «сорокапятки'не уступают вражеским орудиям — и способны проломить лобовую броню 'чехов» на предельной дистанции боя. А сами броневики — невысокие, легкие и верткие — имеют хорошую маневренность на схваченной морозом земле, пока что присыпанной лишь неглубоким снегом… Однако прислушавшись к все усиливающейся канонаде (орудия бьют где-то совсем рядом, полкилометра самое большое), я все же решил поберечь экипажи — и на мгновение скрывшись в утробе танка, обратился к радисту:

— Женя, вызови комиссара.

— Сейчас…

Радист быстро и четко выполнил мое поручение — и спустя всего несколько секунд в наушниках послышался голос полкового комиссара:

— Ноль-одиннадцатый, слушаю.

— Сбавьте скорость и разорвите дистанцию… И ждите — скоро вызову.

— Понял.

Я вновь высунулся в открытый люк, быстро оглянувшись по сторонам. Выполняя приказ, мехвод Макарова сбросил скорость — а следом должны затормозить и оставшиеся бронеавтомобили группы… Расчет мой прост — раз закрутившая метелица столь серьезно ограничивает обзор, то и немцы не рискнут сходу открыть огонь по показавшейся вдруг «тройке». Благо, красные звезды на бортах сейчас не разглядеть… Вряд ли враг даже поймет, откуда взялся еще один панцер — и вполне возможно, немцы примут нас за подкрепление; по крайней мере, я на то надеюсь… Так вот, если выгорит, я успею осмотреться, нацелить броневички — и нанести удар первым.

А если и нет, то немецким наводчикам все равно потребуется время поймать нас на прицел — так что наверняка успеем сдать назад, скрывшись в снежной пурге…

Такова была моя изначальная задумка. Но стоило мне развернуться на звуки орудийной пальба, а нашему танку продвинуться еще немного вперед, как справа сквозь пелену снега мне почудилось какое-то неясное движение… И обострившаяся на фронте чуйка резанула по натянутым нервам пугающей догадкой: враг.

— Короткая!

Чуриков беспрекословно выполнил мой приказ — хотя затормозил он и без резкости, плавно, увеличив тормозной путь. В сердцах захотелось рявкнуть, но я сдержался — мехводу виднее, он наверняка сейчас прав. А то ведь могли бы и застрять… Или занесло бы.

Интересно, а танк вообще может занести?

Додумать эту бестолковую сейчас мысль я не успел — сквозь вьюгу уже вполне явственно проступили очертания грузовых автомобилей; звук работы моторов до того заглушала близкая канонада. На краткое мгновение я растерялся — водители немецких машин наверняка заметили наш танк, но ведь родная же «тройка»… Может, и пронесет — и не придется устраивать демаскирующую нас пальбу⁈

Нет, не пронесет… Я разглядел на прицепе машины легкую противотанковую пушку — такую цель никак нельзя упускать. Да и следом, кажется, еще одна машина катит…

— Илья! Наводи башню на грузовики, но открывать огонь из орудия только в крайнем случае. Попробуйте справиться из пулеметов… Женя — ты снова вызови комиссара и передай, что столкнулись с немцами и работаем только стрелковым оружием, без пушек! Может, в этом случае нас и не услышат…

Последние слова я произнес негромко, уже себе под нос — одновременно с тем снимая ДТ с предохранителя и спешно разворачивая пулемет на турели… Нас, конечно, заметили: грузовик сбросил итак небольшую скорость — а из наполовину открытого окна высунулся офицер, сопровождающий машину. Приглядывается… Малютин опередил меня на долю секунды. Очередь одного из двух спаренных МГ-34 (а их на раннем Т-3 стоит целых две штуки) ударила по кабине грузовика; ровная строчка пуль разбила стекло напротив мехвода… И тотчас потянулась к офицеру, не успевшему даже скрыться внутри.

Еще не замолчал трофейный машиненгевер, как загремел танковый «Дегтярев»; густо пахнуло порохом. Давно приноровившись к пулемету, я щедро приложился по кузову — целя вдоль борта так, чтобы очередь легла пониже лопаток сидящих рядком артиллеристов… Одна, вторая, третья! Я аккуратно нажимаю на спуск, утопив приклад в плечо; благо, крепление на турели заметно снижает отдачу — и пули летят туда, куда целишься. Чересчур длинными, конечно, не бью, опасаясь перегреть ствол — но ведь и сильно короткими, отщелкивая по два-три патрона, стрелять необязательно. Каждое нажатие на спусковой крючок отправляет во врага смертельный веер из десяти-двенадцати «маслин», дробно выбивающих щепу из борта — и рвущих тела «доблестных» германских зольдат.

Нет, засевшим в грузовике артиллеристам сейчас точно не позавидуешь…

Все же кто-то из зольдат покидает кузов — но первого я догоняю парой-тройкой пуль, перехлестнувших артиллериста чуть повыше поясницы. А вот второй резко шарахнулся в сторону от пушки, мгновенно скрывшись за стеной снега.

— Чуриков, разворот! Идем ко второй машине!

Отдав приказ, Малютин одновременно с тем начал разворачивать башню; я обеспокоено глянул вниз, опасаясь, что лейтенант сгоряча врежет заряженной в пушку болванкой. Но нет, Илья большой профессионал — и вместе с заряжающим приник к пулемету… Водитель второго грузовика оказался парнем расторопным — и одновременно с тем дисциплинированным. Он дал артиллеристам время выгрузиться и отцепить пушку вместе с передком — и только после резво рванул в сторону, на лихом вираже выбросив из-под задних колес фонтан снега.

Смелым на войне везет — немецкий мехвод успел уйти с линии огня, в какой-то мере замаскировав даже камрадов; по крайней мере, на пару-тройку секунд пушка совершенно пропала из вида… Артиллеристы успели воспользоваться форой, развернув ПТО в нашу сторону — и кажется, успев ее даже зарядить! Но Чуриков не хуже германского «коллеги» рванул танк в сторону, уходя с линии огня — в то время как Малютин вновь довернул башню, наводя спаренные МГ-34 на цель.

Впрочем, я на этот раз оказался быстрее…

Очереди зарычавшего над ухом ДТ достали наводчика; щиток малогабаритного орудия скрывает расчет лишь от фронтального огня, а мы успели зайти сбоку. И какой бы легкой ни была германская «колотушка», все же расчет не успел развернуть ее вслед разогнавшейся «тройке», оказавшейся так близко к пушке… Следом резанули из машиненгеверов мои танкисты — рухнул на окровавленный снег и заряжающий, и командир орудия. А Чуриков погнал танк прямо на пушку, заставив заряжающего испуганно шарахнуться в сторону, выпустив из рук болванку!

— Аким, стой! Стой, твою…

Крик Малютина оборвался неожиданно тяжелым толчком — вошедший в раж Чуриков уже начал тормозить, но без резкости, одновременно с тем выруливая в сторону от снарядных ящиков. Наедешь на них — и осколочные снаряды рванут под гусеницами и тонким днищем; даже если танк не сгорит, обездвижен будет точно… Да и мехвод наверняка выйдет из строя.

Аким же вильнул в сторону, сбив бортом кого-то из артиллеристов; столкновение с человеческим телом тряхнуло танк с неожиданной силой, отчего лейтенант едва не прикусил язык. И тут же еще толчок! Заскрипело, заскрежетало металлическим под гусеницами — «тройка» раздавила станины, и едва не зацепила казенник кормой… Но механик водитель уже развернул танк — и рванул встречным курсом в сторону, откуда показались грузовики.

На виражах Чурикова меня и самого бросило грудью на край люка; я невольно зашипел от боли, едва сдерживая рвущийся с языка мат. Ну ничего, Акимка, уцелеем — ты заново будешь сдавать вождение танка у самых придирчивых инструкторов! Это я тебе гарантирую…

Впрочем, раздражение на мехвода быстро отпустило; я вновь вглядываюсь вперед, приникнув к пулемету — готовый в любой момент нажать на спуск. Кажется, впереди что-то есть — или кто-то? Буран вроде немного успокоился — и вместо грузовиков или готовых уже к бою орудий я различаю фигурки бегущих навстречу пехотинцев в серых, мышиного цвета шинелях.

Пехота, обычная пехота… Без массового вооружения ее противотанковыми ружьями, противотанковыми же гранатами, фаустпатронами, гранатометами вроде «Офенфора» или магнитными минами. Сейчас не 1941-й и уж тем более не 1944-й… Впрочем, какое-то число трофейных польских ПТР у врага может найтись — да и гранатную связку с толовыми шашками увязать недолго. Но противник вполне посильный для экипажей броневиков…

— Филатов, связь!

Я вовремя нырнул вниз — над головой, открытым люком в командирской башенке уже засвистели пули; со стороны германских зольдат дробно замолотил МГ-34. Кто-то отчаянный ударил по танку, целя в смотровые приборы — какой-то смысл в этом действительно есть… Но ответные очереди Малютины быстро угомонили смельчака прежде, чем фриц лишил бы нас оптики.

Впрочем, со стороны залегших в снег зольдат уже взвилась в воздух красная ракета…

— Ноль-одиннадцатый, слушаю!

— Бери еще один броневик, зачищай германскую пехоту. Близко не суйтесь; в крайнем случае разрешаю использовать орудия. Остальные броневики за мной, пусть расходятся веером в стороны!

— Понял, ноль-десятый…

Я стараюсь говорить коротко и по существу, опасаясь, что долгие переговоры могут насторожить немцев; впрочем, ракета уже должна была предупредить врага о новой опасности. Значит, фактор внезапности нами окончательно утерян… И следовательно, нам осталось лишь подойти к фрицам поближе, развернув броневики в линию, широким фронтом — и подбить столько чешских «панцеров», сколько успеем.

— Все Илья, теперь твой выход. Не мешаю…

…- Товарищ комбриг, разрешите снять бинты с вашей руки? Её нужно обработать.

Смутно знакомый голос доносится до меня, словно из-за приглушающей звуки ватной пелены. Хреновато мне, что тут скажешь… И подставился ведь по глупому: высунулся из люка под самый конец боя, осмотреться получше — а неподалеку от нас вдруг рванули снаряды в горевшем «чехе». Взрыв вспучил броню панцера изнутри, вспоров её по швам — а меня зацепил по касательной шальной осколок, все же рванувший мясо… И загнавший в неглубокую вроде ранку (что мы быстро, наспех перебинтовали) несколько коротких ниток.

Результат, однако, вышел самый поганый — началось воспаление…

Бывает же, да? Моя бронегруппа из одного танка и восьми пушечных броневиков атаковала немецкое подразделение, в котором осталось штук семнадцать Т-35. Первым ударом сожгли шесть машин, но уцелевшие панцеры начали разворачиваться — и дали нам бой… Да все же фактор внезапности был на нашей стороне: пока немцы очухались, разглядели опасность, потеряли ещё четыре машины — ведь перезарядить «сорокапятку» дело нескольких секунд! Вот и Малютин успел сходу подбить ещё один вражеский танк, указанный мной в качестве цели… Однако потом началась отчаянная карусель из маневрирования, коротких остановок и быстрых выстрелов, в которой я ориентировался уже очень плохо. Впрочем, ещё одну цель дать все же успел…

А ведь если вдуматься — бой шёл накоротке, и усиленная броня нашей «тройки» вряд ли бы спасла, прилети болванка нам в лоб! И уж тем более, если в борт… Тогда вражеский снаряд прошёл впритирку к башне, хлопнув по ней тугой волной сжатого воздуха. Так меня аж швырнуло головой на внутреннюю часть командирской башенки — к моему счастью, обитую резиной… Отделался сильным ушибом и на пару минут выпал из боя — но опытный экипаж успел спрятаться за дымами от подбитого и чадно горящего Т-35. Так Малютин сбил прицел опасно пристрелявшемуся «чеху» — а затем подловил германский экипаж, дернувшийся было вперёд, уже собственной болванкой… Зарядив её точно в люк германского мехвода, что у «чеха» расположен в лобовой проекции корпуса.

Как, впрочем, и на большинстве современных 40-му году танков… А вот после я как раз и высунулся наружу, оглядеться — на свою голову! Вернее, впрочем, все же сказать про руку…

Илюха в этом бою настрелял на очередное «Красное Знамя» — подбив четыре вражеские машины. Отличился, кстати, и комиссар — чего я совсем не ожидал от Макарова. Но отогнав германских зольдат пулеметно-пушечным огнём, он с оставшимся броневиком поспешил в драку с панцерами. А экипаж полкового комиссара уже вторым выстрелом закатил болванку в борт не заметившего новую опасность «чеха»… Все равно мы потеряли в этой свалке шесть броневиков — а уж про общие потери дивизии даже думать страшно. По существу, нет уже никакой дивизии — батальон лёгких танков остался, и тот неполный.

Собственно, высокое командование решило точно также — касаемо дивизии. Ватутин одним лёгким росчерком пера переподчинил «ударный» тяжёлый батальон Катукову… Теперь уже его бригада возглавляет острие прорыва к Плоешти — где по данным разведки, срочно крепится румынская оборона. И где танкистам Катукова придётся столкнуться со вторым румынским танковым полком — вооружённым французскими R-35.

Неплохая, кстати, машина — одна из лучших в предвоенном французском танковом парке. Имеет солидное бронирование в 40 миллиметров и лба, и борта… Но вооружён сей танк очень слабенькой пушчонкой калибра 37 миллиметров, созданной ещё в Первую Мировую… И имеющей крайне посредственные показатели бронепробиваемости.

В целом же, противник вполне «посильный» и для экипажей, воюющих на БТ-7 — и вообще не конкурент нашим тяжёлым и средним танкам! Это вам не «Сомуа» С-35, лучшая из предвоенных французских машин…

Остатки же моей дивизии отошли на переформировку в Сучаву; сюда же эвакуировали подлежащие восстановлению танки и те машины, что ещё можно пустить хотя бы на запчасти… Включая и подбитые Т-35, что не выгорели до основания и не сдетонировали, «пораскинув башнями». Зато в казачий полк, к слову, я вцепился зубами — едва не поругавшись с командующим армией Ватутиным! Слава Богу, что Николай Фёдорович услышал мои аргументы в пользу того, что Сучава — это вовсе не «тыл», что город можно оказаться на пути движения румынских войск, отступающих с северо-восточной и восточной границ… А без требуемого количества пехотного прикрытия (пусть и ездящего на конях), да ещё и в городе, танки могут стать очень уязвимы.

С другой стороны, крепкий опорный и перевалочный пункт в тылу наступающей армии точно лишним не будет. В крайнем случае, передовым частям куда отступить — а так, прикрытие коммуникаций. Ведь для ушедших в прорыв подвижных частей бесперебойная логистика есть залог успеха!

У Николая Фёдоровича, конечно, была своя логика — не желая снижать темпов наступления, он хотел дополнительно усилить бригаду Катукова мобильной пехотой, создав из его подразделения крепкий кулак прорыва. Но в итоге мы сошлись на том, что я передал Михаилу Ефимовичу уполовиненный батальон мотострелков, две уцелевшие самоходки — и восемь штук трехдюймовых зениток на базе грузовиков, оставив себе только три уцелевших орудия. Не пожалел я отдать также и оба импровизированных ЗСУ на базе Т-26! Это все помимо тяжёлых танков «ударного» батальона; тут как в поговорке — хорошо не жили, нечего и начинать… В общем, Катуков остался доволен — но и я придержал при себе казаков, с коими мы уже довольно долго воююем плечом к плечу.

Не так все и плохо, в обшем-то: часть наших танков мои ремонтники обещали восстановить, некоторые можно переделать в ЗСУ. Да и чешских Т-35 обещают вернуть в строй штук пять… Румыны без немцев никаких активных действий не предпринимают, а германская авиация пока бездействует — непогода. Но все же по периметру города установлены казачьи блок-посты, ограничивающие движение на въезд и выезд, а ближайшие высотки заняты опорниками разведки. В свою очередь, в планах на ближайшее будущее — развернуть сеть прикрывающих друг друга опорников на ближних подступах к Сучавам, дабы было на что опереться в случае обороны.

И все бы ничего — но неожиданное осложнение дала, казалось бы, пустяковая рана… Едва ли не царапина! И друг резко скакнула вверх температура, перманентно — и очень сильно мне хочется пить. А ещё мысли разбегаются во все стороны, словно стайка мальков от забежавших в реку детей… Я уже понял, что непростительно долго тянул с тем, чтобы обратиться в санбат — да командирская работа организационно-хозяйственного плана никак не отпускала.

Начштаба ведь ещё раньше выбыл с сильной контузией…

— Товарищ камбриг, вы слышите меня?

Я с трудом поднял болящие от движения глаза на медсестру — и на мгновение опешил. Совсем молоденькая, выглядящая лет на 16–17 девушка (коей, конечно, должно быть никак не меньше 18 лет) показалась мне удивительно похожей на супругу. Удивительно похожей на молодую Настю из моего мира…

С будущей женой мы познакомились, когда она была ещё школьницей, переходила из десятого в одиннадцатый класс — а я как раз заканчивал технарь. Не сказать, что был записным ловеласом (пикапером, ага) — но уже успел победить врожденную застенчивость и мог нормально поддержать разговор с девушкой, умел шутить и делать комплименты. Да и женщины у меня уже были, чего уж греха скрывать… Кстати, в прямом значение этого термина — блуд же является грехом, разве не так?

Но все, что было до Насти, было очевидной ошибкой — и одновременно с тем мгновенно забылось и улетучилось на первом же свидании. Серьёзно, уже тогда каким-то десятым чувством я понял, что это моя будущая жена… Наверное, когда ждал у остановки рядом с местным кинотеатром — и с глупой улыбкой на лице следил за тем, как ко мне приближается девчушка в сиреневом платье, чью изящную фигурку словно просвечивают солнечные лучи… Я полез целоваться на первом же свидании — весь какой-то пьяный от близости этого сгустка девичьего изящества и женского обаяния.

Конечно, это было не совсем правильно, но… Но возможно, именно моя решительность (что можно было бы принять и за испорченность, и за ненужную раскованность) произвела на девушку (общавшуюся до того с одноклассниками-мямлями) неизгладимое впечатление… Да, между нами было всякое — даже расстались на какое-то время, и был я крепко из-за неё бит сворой подлецов и дегенератов. Недельку полежал в травме с закрытой черепно-мозговой… А все же суждено нам быть вместе — начав вновь встречаться, где-то через месяц я уже тихо шептал: «люблю… люблю тебя!».

К слову стоит сказать, что эти слова реально имели для меня весомое значение — можно сказать даже, что сакральное, и разбрасываться ими я был не намерен. А тут вдруг начали рваться из груди, тихо срываясь с губ…

У Насти очень необычная внешность — вернее сказать, запоминающаяся. Чёрные, как смоль, волосы — волнистые, лёгкие, шелковистые на ощупь… Без всяких шампуней они пахли пряными степными травами — по крайней мере, это первая ассоциация, что приходила мне на ум.

Глаза — большие, карие, очень выразительные. Глянет иной раз — и словно солнце встало, согрело своими лучами… Очень живые глаза, легко передающие эмоции. Иногда — трогательно взволнованные, едва ли не испуганные, но гораздо чаще с весёлой, смешливой хитринкой. А порой и бездонные омуты, в коих пропадаешь, забывая себя… В сочетание с изящно изогнутыми бровками и опахалами длинных ресниц, одни только глаза её могли влюбить в себя — стоило лишь один раз поймать взгляд Насти.

Но я не случайно называю её сгустком изящества — изящным был овал лица, изящной была тонкая шея, как и длинные, стройные ножки с кожей персикового цвета… А ее полные, красиво очерченные и чувственные губы ведь словно созданы для поцелуев! Моих поцелуев — только моих.

Да так у нас и было — я стал её первым парнем, с котором она впервые начала встречаться, впервые поцеловалась… А после я стал и её мужем, венчанным мужем. И хотя в жизни моей порой встречались еще женщины, будившие не только здоровый, вполне естественный мужской интерес, но также и более сильные эмоции… И более того, сильные симпатии к самим личностям этих женщин! Но все же к Насте никто и близко не мог приблизиться по тому урагану чувств, что разбудила во мне супруга… Нет, прав был, тысячу раз прав был отец, когда говорил — жениться нужно только тогда, когда не жениться уже просто не можешь!

А уж когда появились дети, то даже мысли о сексе с другими женщинами воспринимались мной, словно кощунственные. Ведь это было бы предательство не только жены и наших общих чувств — это было бы также предательство и по отношению ко всей нашей семье, к детям…

Неудивительно, что любые, пусть и случайные знакомства в новом мире не могли заставить меня позабыть о жене… Но вот, сейчас передо мной стоит девушка, один в один похожая на Настю — причем молодую Настю в период самого начала наших отношений! Именно тогда, когда в голове моей родилось выражение — «сгусток изящества»… Невольно чаще забилось сердце — да и взгляд, как кажется, прояснился. Я молча протянул перебинтованную руку медсестре, после чего запоздало уточнил:

— Простите… Но я могу узнать, как вас зовут?

Девушка, начав снимать повязку, лишь удивленно вскинула изящные дуги своих бровок, после чего опустила взгляд — и негромко, явно застенчиво отозвалась:

— Настя.

— Как-как⁈

— Анастисией меня прозвали родители, товарищ комбриг…

Руку мне почистили, сделали прививку от столбняка, дали обезболивающее с жаропонижающим — выделив палату в местной больнице, где я разместил свой импровизированный госпиталь. Из окна палаты мне видна даже Тронная крепость — наследие Сучавы как стольного града Молдавского княжества… И древняя резиденция молдавских господарей.

Вот как — древняя столица Молдавии, а город принадлежит Румынии.

Непорядок? Безусловно! Впрочем, историческая ценность древнего архитектурного памятника, ровно как и хитросплетения истории Молдавии и Румынии, некогда зависимых от Османской Порты, меня сейчас волнуют крайне мало. Совсем другое дело — медсестра Настя, так явственно похожая на мою жену, что просто мистика какая-то! Мне сперва подумалось, что в воспаленном бреду просто показалось, что девушка лишь похожа на мою супругу… Но нет, нет же! После операции и жаропонижающего с обезболивающим, мне полегчало — но ещё раз взглянув на девушку, я только утвердился в том, что молодая медсестра и тезка моей жены один в один и есть моя молодая супруга!

А сердце при этом забухало так тяжело, словно из груди готово вырваться…

Вот, мне вроде физически полегчало — однако мысли роятся в голове пуще прежнего. Потому как… Потому как волнуюсь. Да не просто волнуюсь, как боюсь, нет — тут и волнение от близости женщины, о встрече с которой я и мечтать не мог! Тут и совершенно естественное томление мужчины, не бывшего с женщиной уже несколько месяцев — и подавлявшего естественные во время опасности инстинкты… Например, инстинкт размножения, что очень ярко просыпается на войне.

Тут же и совершенно безумные догадки на тему того, что эта девушка — никакая не медсестра, а натурально моя жена, ставшая как и я, попаданкой… И тут же страх — ведь если так, то с ней, выходит, также что-то случилось⁈ А кто тогда остался с детьми?

Нет, это совсем уже бред воспаленного мозга…

Но есть и другой страх, страх совершенно иного толка. Как бы объяснить… Если медсестра Настя — это точная копия моей молодой жены, то я-то… Я совсем не похож на молодого себя, вернувшегося к жене из армии — поджарого и тренированного «воина-спортсмена» на пике своей физической формы. Нет, я ничего скажу, Пётр Семёнович мужик импозантный — и в отличие от многих больших начальников лишним жирком не оброс. А уж последние месяцы мы и вовсе не жировали…

Но как бы сказать — 38 лет, уже не молод, уже не мальчик. А как-то следить за собой, поддерживать физическую форму в последнее время было просто нереально. Не дистрофик, безусловно — но про какой-то рельеф или наоборот, выдающуюся мышечную массу говорить не приходится.

Так вот, для молодой девчонки практически сорокалетний мужик — не пара. Я для неё практически старик; и если в душе моей сперва ворохнулась надежда, что у меня и в этом мире может сложиться семейное счастье, и что я могу быть не одинок, что не только война будет наполнять мою жизнь… Конечно, командир дивизии — это величина, это высокий чин, грудь в орденах, опять же. Можно вскружить голову, можно использовать… Да что там использовать? Превратить понравившуюся девушку в походно-полевую жену против её воли и желания, как это делали многие большие командиры в ВОВ?

Нет, это точно не выход… Для меня — не выход.

Вот только куда тогда деть весь каскад чувств, ярко полыхнувших в груди при виде копии моей жены — да ещё и в самом расцвете её девичьей красоты? Как унять щемящую боль в сердце, как не думать о девушке, разбудившей в моем сознании столько ярких эмоций и воспоминаний… И находящейся при этом так близко⁈ Не просто в одном времени со мной, одном измерении и пространстве — но и буквально за дверью больничной палаты⁈

Отвлекая меня от сумбура роящихся в голове мыслей, в эту самую дверь осторожно постучали — после чего, не дождавшись ответа, в палату вошла медсестра.

— Пётр Семёнович, вы не спите? Вам велено сейчас как можно больше пить, а если нужно…

Тут девушка замялась, бросив красноречивый взгляд на судно, лежащее на дне небольшой тележки — и невольно покраснела. Но судя по тому, как загорелись мои собственные щеки, я блин раскраснелся куда сильнее — а ведь не мальчик же, право слово! Я и в том мире-то был по возрасту куда ближе к Петру Семеновичу, разница всего три года… Сейчас же ответил резко — куда резче, чем следовало:

— Не потребуется!

Впрочем, девушка не обиделась, а молча подкатила тележку к моей койке:

— Вот, компот сварили на кухне. Сухофрукты, сахар…

Компот из сухофруктов я не могу терпеть со времен школьных столовых — но сейчас промолчал, просто протянув раскрытую ладонь. Настя вложила в неё кружку, наши пальцы случайно, всего на краткое мгновение соприкоснулись… И мама дорогая — да у меня по руке словно электрический разряд прошёл!

Я молча выпил компот — залпом, даже не почуяв вкуса… И ведь пил, не отрывая взгляда от девчонки — только сердце забухало в груди, словно молот в руке матерого кузнеца, да по наковальне! Всего на мгновение представив, что я коснусь этих упругих и полных губ нежно-розового оттенка (вновь коснусь или впервые — кажется, что уже все равно), я просто не мог оторвать взгляда от девчонки… Словно загипнатизированный кролик перед удавом.

Или наоборот — подобно голодному волку, настигающему выбившуюся из сил, но такую грациозную косулю…

— Очень вкусный компот. Спасибо.

Я поблагодарил хриплым, севшим от напряжения голосом — на что смущенная медсестра тихонечко ответила:

— Мы старались…

Даже голос, голос как у моей жены! Ну ведь точно же она! Повинуясь наитию, я неожиданно для самого себя спросил:

— Настя, это я, Саша Белых. Муж твой. Мы с Валеркой в пруд свалились на «Паджерике», и в общем…

Я замялся — выражение лица медсестры стало тревожно-испуганным, и та быстро положила мне на лоб узкую, прохладную на ощупь ладошку.

Как же приятно это прикосновение…

— Странно… Сильного жара нет. А почему тогда бредит?

Настя убрала ладонь не сразу — так что я успел насладиться бархатной нежностью девичьей кожи, отчего совсем потерялся… И когда девушка попыталась убрать ладошку, я перехватил её, прижал к губам, на что медсестра лишь испуганно ойкнула — и только мгновением спустя вырвала руку из моих пальцев.

— Пётр Семёнович, вы что творите⁈ Так нельзя!

Нет, не жена… Но возмущается ровно также. Двойник, копия? Странный выверт судьбы — или моего воспаленного (буквально воспаленного после ранения) сознания? Или же это просто кто-то из родственниц Насти, живущая в годы ВОВ?

Последняя мысль несколько поумерила мой пыл — это что же, получается, кто-то из прабабок жены? Но нет, нет, не бьётся, знал я её родственников, живших в Великую Отечественную, не было там никакой тезки-Насти у неё в роду… Однако, пока я размышлял, возникла уже совсем странная пауза — и тогда я выпалил вообще первое, что пришло мне в голову:

— Настя, выходите за меня.

У девушки глаза округлились от удивления… После чего со сдавленным, каким-то совершенно неуверенным смешком она отступила назад:

— Вы не в себе, Пётр Семёнович. Вам нужно поспать, набраться сил…

Но я лишь упрямо покачал головой — после чего быстрой скороговоркой затараторил:

— Я совершено точно в трезвом рассудке, Настя… А теперь выслушайте меня, внимательно выслушайте!

Видя, что девушку все же растерянно замерла на месте, я чуть более уверенно продолжил:

— Послушай, Настя, у меня за последние месяцы это уже вторая или третья рана — сам сбился со счета. Точнее это как раз не рана, царапина — да видишь, даже царапина на войне убить может, если её запустить… Так вот, моя дивизия — она всегда на острие, под огнём и бомбежками, в прорыве или на контрударе. А война… Она ведь не про убивать — она про умирать, понимаешь? Завтра не только я сгинуть могу в бою, завтра и санбат может попасть в засаду отступающих румын или немецкую бомбежки… Погнимаешь⁈

Девушка только неуверенно кивнула:

— П-понимаю…

Я же заговорил ещё жарче, ещё увереннее:

— Тогда послушай: я ребёнка хочу. У меня детей нет, а хочется, чтобы после меня хоть кто-то остался… Если согласишься стать моей женой, если забеременеешь, я тебя тут же в Союз отправлю. Получишь и генеральскую квартиру, и генеральский паек… А если погибну — то вы с ребёнком ни в чем нуждаться не будите: и генеральская пенсия вам обеспечена, и товарищи мои в больших чинах обязательно помогут…

Что я несу? Вот что я несу⁈ Какой к хренам паек, какая на хрен пенсия⁈ Склоняю девку к сожительству, шантажируя тем, что в санбате её убить могут! Ну, твою дивизию, и галантный кавалер…

Да елы-палы, а что ещё мне делать, как понравиться⁈ Это тогда у меня было время очаровывать жену серенадами, цветами и конфетами, и демонстрацией навыков повара при приготовлении французского сырного супа и жульенов. Это тогда у меня было время гулять с ней часами напролет, бесконечно шутить, веселиться, носить на руках через мост — и делать прочие романтические шалости, влюбляя в себя молоденьку девчонку пусть и мелкими шажками… Но какие сейчас-то аргументы можно привести⁈ Вот и приходится говорить всякую чушь про генеральский паек и квартиру — а есть ли она вообще⁈ Приходится говорить, коли близнец моей жены есть плоть от плоти этого времени… Все же чувствуя себя совсем паскудно, я попытался исправить ситуацию:

— Впрочем, на большую землю я могу отправить тебя — и отправлю! — вне зависимости от того, какой ответ ты мне дашь. И буду ходатайствовать, чтобы тебя в медицинский институт приняли — если голова светлая, обязательно станешь врачом… Просто меня сейчас вылечи. Побудь ещё немного здесь, пока не оклемаюсь — о большем и не прошу… И никаких вольностей себе больше не позволю — слово советского офи… Командира.

Девушка немного пришла в себя, оттаяла — и даже позволила себе застенчивую, но такую необычайно обворожительную улыбку из арсенала моей жены:

— Я вам кого-то напомнила, Пётр Семёнович, так?

— Ну… Не совсем так… Вернее будет сказать, что ты — та самая девушка, о которой я мечтал всю свою жизнь… Которую представлял себе в самых сокровенных фантазиях… Которой грезил, закрывая глаза все последние месяцы.

— Как… Красиво вы говорите, товарищ комбриг. И многим дурочкам так голову вскружили? Язык у вас хорошо подвешен, ничего не скажешь!

Девушка неожиданно замкнулась, взгляд её явно заледенел — да и что она должна была ещё подумать⁈ Все верно… И все же я ответил уже в спину развернувшейся от меня медсестры:

— Всё, что я сказал — правда.

На этот раз мне подарили уже чуть более лёгкую, мягкую улыбку:

— Спите, Пётр Семенович. Вам сейчас нужно поспать. Я через пару часов принесу ещё попить и обезбаливающее.

— Так точно! Буду вас ждать!

…К своему собственному удивлению, я уснул — несмотря на то чрезвычайно сильное волнение, что охватило меня при общение с Настей. Не знаю, правда, поверила она мне или нет — но говорил я от сердца, искренне… А проснулся от мягкого прикосновения нежных девичьих пальчиков к небритой щеке:

— У вас снова жар, Пётр Семенович. Вот, выпейте аспирин и компот.

Я с жадностью выпил предложенное питье, ибо вновь очень захотел пить — на вкус, кстати, компот показался мне очень даже… О чем я не применул заметить:

— Очень вкусно. Самый вкусный компот из сухофруктов, что я когда-либо пил!

— Ну скажите тоже…

Девушка смущённо улыбнулась — но вот глаза её как-то особенно ярко свернули в полумраке палаты. Солнце за окном уже село, но из-за обилия снега на улице не так, чтобы совсем уж темно. А вот лампочку в палате девушка не включила… Светомаскировка по приказу начальника батальона? Но неужели нечем закрыть окна?

Девушка, между тем, аккуратно села на край кровати, стараясь не коснуться моих ног — и неестественно весело спросила:

— Ну что, не передумали на мне жениться, товарищ комбриг?

Я ответил мгновенно севшим голосом, едва выдавив от волнения:

— Нет… Не передумал.

— А кто же нас по вашему распишет?

Спрашивает вроде в шутку — но я среагировал мгновенно, поскольку успел подумать над этим вопросом:

— Начальник санитарного батальона. Он твой непосредственный командир — а я, пока нахожусь на лечение, не могу выполнять свои функции как комдива… И также временно нахожусь в подчинение госпитального начальства! Пусть формально, но юридическую силу справка от начальника санбата иметь будет. Её заверит начштаба, со всеми полагающимися печатями — а я дополнительно приложу к справке и документ-завещание, в котором буду просить признать тебя своей вдовой… Ну, на случай, если меня…

Я замялся под конец речи — и окончательно оборвал её, когда медсестра резко встала с кровати:

— Глупости говорите, товарищ комбриг!

Мне уже не нашлось, что ответить — но девушка, убрав пустой стакан на тележку, неожиданно (и явно волнуясь) спросила:

— Неужто я вам так понравилась⁈

Я вновь хрипло, вновь сдавленным от волнения голосом ответил:

— Очень. Очень понравилась… До безумия!

— Хахахах… Оно и видно, что до безумия… Дайте я ещё раз ваш лоб проверю.

Девушка неожиданно быстро наклонилась ко мне, коснувшись лба… Губами. Невольно обдав едва уловимым ароматом духов — и молодого женского тела, что пьянит куда сильнее самого крепкого абсента… А когда она попыталась отстраниться, то я невольно подался следом! После чего поймал узкую талию испуганно пискнувшей девчонки в объятья — и жадным поцелуем впился в ускользающие, полуоткрытые губы жены…

В этом мире или ином — но моей жены. Моей единственной по-настоящему любимой женщины… С которой я буду в любом теле, в любом обличье — и которую я никому не отдам! И пусть здесь и сейчас она меня ещё не знает… Ничего — придет время, и тогда и узнает, и полюбит.

Дайте мне лишь немножко времени…

На мгновение оторвавшись от как-то совсем уж мягко сопротивляющейся девушки (лишь уперевшейся ладонями мне в грудь), я поймал взгляд совершенно шалых, округлившихся то ли от изумления, то ли от волнения глаз — и жарко выдохнул ей в самые губы:

— Только моя будешь! Слышишь⁈ Только моя!!!

— Да…

Горячий, такой знакомый — и такой волнующий шопот, от которого волосы на загривке вздыбились, а по всему телу словно электрические разряды побежали… Вновь крепко-крепко прижав девчонку к себе, я нашёл её губы своими губами — но теперь начал целовать их без прежней жадности… Однако с той нежностью, что мог испытывать и дарить лишь этой совершено невероятной женщине!

Для которой, как кажется, даже граница миров оказалась вполне преодолима…

Проснувшись, я скосил взгляд направо — и невольно улыбнулся, ощущая приятную тяжесть Настиной головы на руке. Зарывшись же лицом в её волосы, я с удовольствием вдохнул их чуть пряный, сладковатый аромат… И также невольно скользнул рукой по обнажённой спине, наполовину прикрытой тонким одеялом — практически невесомо гладя девушку.

Все же я не решился будить жену — после нескольких дней, проведённых вместе, нет особой нужды куда-то спешить… Так что я позволил себе насладиться лишь легкими, практическими невесомыми прикосновениями — и одновременно с тем предался воспоминаниям, перебирая в памяти каждый кусочек тех счастливых мгновений, что вновь тесно связали меня с любимой женщиной…

В ночь нашего первого поцелуя я не позволил себе ничего большего, чем эти самые поцелуи. Не позволял даже вольностей своим рукам — лишь обвившим гибкий стан медсестры, да зарывшимся в ее волосы в особенно жаркие мгновения невинной ласки… Настя сперва невольно поддалась моему нежно-стойкому натиску — но после, опомнившись, сбежала из палаты.

Думала, что я просто так добиваюсь молодую девчонку, захотев поразвлечься с красивой медсестрой? Да отнюдь! Утром мой экипаж уже достал мне цветов, конфет и одеколон, проведя рекогносцировку на местности — благо, в фактически нетронутом войной городе все это было нетрудно достать. Я же, чувствуя себя гораздо лучше, оделся по форме, в очищенный китель — и на груди моей рядком со старыми, испанскими наградами Фотченкова, теперь тускло блестело эмалью заслуженное уже лично мной «Красное Знамя».

Вот, с цветами наперевес, я и двинулся прямо к командиру санбата с требованием расписать нас с его медсестрой… Надо сказать что последний даже пытался артачиться и отнекиваться, потом ссылался на недостаток полномочий. Но его сопротивление пало, когда я натурально потянулся к кобуре — и буквально зашипел от ярости, перехватившей горло:

— Ты что, глаз на мою жену положил⁈

В общем, вызвали к начальству отсыпающуюся после ночного дежурства медсестру — округлившую глаза при виде меня с цветами. Ну, так я позволил себе еще и небольшую провокацию:

— Что, так и будешь столбом в дверях стоять? Или думала, что я вру на счёт предложения? Так ведь все серьёзно, Настя… Ну и ты, помнится, ночью сказала мне «да». Аль забыла⁈

Мгновенно залившаяся краской девушка хотела отступить — но ей помешали это сделать медсестры, замершие за дверью командирского кабинета. Говорил я нарочито громко, отрезая своей женщине путь к отступлению — и вот, со стороны девок уже послышались обидные, ехидные смешки… В общем, пунцовая от стыда Настя, застигнутая мной врасплох, сонной, запнулась в дверях, замерла — сослуживицы её не спешили расходиться в стороны, дав девушке дорогу.

Наверное, это был самый опасный момент, когда будущая жена могла просто психануть и сбежать… Так-то у моей Насти характер сильный! Но все же осталась, отвлеченная негромким полуприказом, полупросьбой начальника санбата:

— Фролова, подойди ко мне…

Девушка сделала пару неуверенных, нетвердых шагов, вернувшись в кабинет.

— Настя, скажи — ты хочешь выйти замуж за товарища комбрига?

Девушка мельком бросила на меня растерянный, испуганный взгляд — на что я ободряюще кивнул ей, улыбнулся… И поспешно произнёс:

— Товарищ командир, ежели что — то на вопрос, хочу ли я жениться на медсестре Фроловой Анастасии, я безусловно отвечу Да!

— С вами все понятно, Пётр Семёнович… Товарищ Фролова, вы-то что ответите?

К моему вящему облегчению, девушка негромко и неуверенно, но все же утвердительно промямлила:

— Д-да…

После чего моя жена (теперь уже официально!) дрожащей от волнения рукой расписалась в наспех подготовленной справке вольной формы… И в её дубликате, предназначенном для меня.

С нетерпением дождавшись, когда бумаги будут готовы, я подошёл к жене, крепко поцеловав девчонку на глазах у экипажа и медицинского персонала — после чего приказным тоном позвал её за собой:

— Поехали!

— К-куда…

Тут я невольно улыбнулся, заговорщески подмигнув:

— Увидишь!

На самом деле поехали мы в церковь Святого Георгия в Сучавах, Мирэуць — старейший храм города и бывший кафедральный собор Молдавского княжества постройки аж четырнадцатого века! Пока ехали в реквизированном у кого-то из местных богачей престижном «Mercedes-Benz 770», ели конфеты, пили шампанское и непринуждённо шутили, разряжая обстановку — и с интересом просматривая по сторонам. Все же древний европейский город со своими архитектурными памятниками…

Среди которых оказался и собор Святого Георгия. Совершенно непривычный для меня храм скорее похож на каменную крепость, собранную из больших и малых башен — да возможно, он когда-то и послужил крепостью для православных, отбивавшихся от турок… Но на сей раз в действующем православном храме просто венчались.

Нет, ну а что⁈ Разве может какая-то спешная роспись у какого-то санбатовского командира сойти за полноценную свадьбу? Нет, никак не может! С другой стороны — Настя сто процентов крещенная: практически все поколение двадцатых годов ещё крестили, пока не стали уже массово закрывать храмы… А крестики мы купили в иконной лавке храма; более того, там же нашлись и настоящие обручальные кольца, из золота! Тот факт, что они подошли обоим, я лично воспринял лишь как знак свыше… Что же касается самих Церковных таинств — то между Русской Православной Церковью и Румынской Православной Церковью существует евхаристическое общение.

По крайней мере, оно точно существовало в 40-е годы двадцатого века!

Как позже выяснилось, в Румынии вплоть до семнадцатого века даже богослужения велись на церковнославянском… Жаль батюшка, что вел чин обручения и сам чин венчания, не знал церковнославянского. Но по моей просьбе вел богослужение не на румынском, а на греческом — так получилось куда как торжественнее. Невольно мне вспомнилось про послов князя Владимира, побывавших на ромейской литургии и заявивших, что они и не знали, где находятся — на Небе или на земле…

Венец над моей головой нес Илья Малютин, над головой супруги — её подружка из санбата. Пораженная и ошарашенная всем происходящим супруга к концу таинства смотрела по сторонам совершенно круглыми от восхищения и изумления глазами! Неудивительно: таинство это действительно поражает своей красотой и необыкновенной торжественностью — и запоминается на всю жизнь… Есть, чем восхищаться.

А после храма был и хороший ресторан, где мы пили церковный кагор — чей сладкий густой вкус меня буквально поразил во время венчания, и ели шашлычки-фригаруй, и колбаски-мититеи, заедая мясные блюда рулетиками из кабачков с брынзой и помидорами… И, наконец, сладкие пончики-папанаси в белой глазури с вареньем в качестве десерта.

К слову сказать, большинство моих командиров встали на постой прямо в местной гостинице, охраняемой взводом казаков и парой уцелевших броневиков. Там же нашёлся и «номер для новобрачных» с большой двуспальной кроватью — да под балдахином с резными деревянными опорами старинной выделки… Обескураженная моим совершено кавалерийским напором и стремительно развивающимися событиями, девушка все же немного дичилась, зайдя в номер — не вполне осознав, что стала полноценной женой. Но ведь Настя не выспалась толком после ночной смены, а выпитое за застольем вино уже тянуло её в сон… И я не спешил — потому как спешить теперь было уже некуда. А потому, лихо подняв испуганно пискнувшую девчонку на руки, я лишь нежно опустил её на брачное ложе — не пытаясь снять одежду с девушки, не пытаясь раздеться.

Просто прижал её к себе, насколько возможно нежно — и гладил… Гладил по шелковистым копнам волос, по тонким плечикам и худой девичьей спине — стараясь каждым своим прикосновением сказать: я люблю тебя.

Я люблю тебя…

Кажется, в какой-то момент я сказал это вслух, думая, что жена уже задремала и не слышит моих слов — но когда признание сорвалось с моих губ, девушка подняла голову, очень внимательно, изучающе посмотрев мне в глаза… Следующий ее вопрос меня действительно обескуражил:

— Почему у меня такое чувство, что я знаю тебя всю свою жизнь?

Я лишь коротко усмехнулся:

— Про то не знаю… Но точно знаю, что именно ты мне предназначена… А я тебе.

Легкая, но уже без робости улыбка тронула губы моей жены… А потом она сама подалась вперёд — и уже мои губы обожгло прикосновение её сперва легкого, но затем все более настойчивого, требовательного поцелуя… А потом, отстранившись, девушка замерла на мгновение, словно в нерешительности — однако затем каким-то отчаянным движением начала расстегивать на груди форменную гимнастерку.

Все же таки в медсанбате не работают, а служат — да и белого платья по размеру мы сыскать просто не смогли, не успели…

— Подожди… Подожди, Настя… Просто знай — я никуда не спешу, и вообще… Не надо торопиться.

Однако девушка в ответ усмехнулась с такой родной и знакомой, счастливой хитринкой — и так жарко прошептала мне в самые губы, что у меня аж мурашки по спине поползли:

— Иди ко мне… Муж.

Последнее слово было произнесено с естественной женской игривостью — и я понял, что пришло время извечной любовной игры между мужчиной и женщиной. Время, когда все условности остались позади, когда все запреты уже не имеют значения… Я вновь прижимал к себе девушку, вновь жарко целовал её — теперь уже жадно, без остановки, то лаская краешек ее губ нежными касаниями, то кусая их от еле сдерживаемой страсти, одурманенный горячим, прерывистым дыханием любимой женщины… Затрещала совершено ненужная сейчас одежда, небрежно сорванная и отброшенная в сторону! Но все же я смог сдержаться, не причиняя девушке боль. Нет, в какой-то момент я остановился, прислушался к себе — и своей второй половинке, уже без всякого стыда раскинувшейся на брачном ложе… А когда вновь потянулся к ней, на сей раз отчётливо и громко произнёс — пьяный от переполняющего меня счастья:

— Я люблю тебя!

Признался я совершенно не ожидая, что Настя ответит мне какой-то взаимностью — все же она не могла знать меня по «прошлой» жизни… Но девушка счастливо засмеялась — и ответила совершенно естественно, без рисовки и наигранной фальши:

— А я, кажется, уже и сама люблю тебя, суженый мой…

Ох, как же сладко и нежно прозвучали её последние слова! Меня ведь словно током пробило от одной только ее интонации…

Несколько дней в Сучавах прошли в каком-то любовном дурмане, в забытье страсти на границе реальности и сна — впрочем, про остатки своей дивизии я не забывал, и на командование вверенным подразделением, что называется, не забил.

Шел ремонт наших танков, экранирование уцелевших «коробочек». А из множества полуразбитых германских машин, словно из конструктора, собирали исправные чешские панцеры — закрашивая на бортах тевтонские кресты… Послужат в качестве командирских машин.

Также прибыло небольшое пополнение из двух десятков БТ последних моделей, включая взвод артиллерийских танков — и неожиданно, опытный образец Т-34 для войсковых испытаний! Я ведь когда-то уже запрашивал его, заодно предлагая изменения в конструкцию… И хотя на граненой, сварной башне танка отсутствует командирская башенка — но ствол орудия заметно длиннее, чем Л-11. Кажется, конструкторы меня все же услышали — и поставили на танк удлиненную трехдюймовку Грабина Ф-34!

«Тридцатьчетверку» я с некоторым сожалением отдал Малютину — все же заслужил орденоносец, вместо «Знамени» получивший «Красную Звезду». Но танк с таким мощным орудием буквально требует наводчика-снайпера! В свою очередь сам я, получив от командования очередной нагоняй (хотя ругали для проформы — победителей не судят!), пересел на командирский «лимузин» БА-11, один из немногих уцелевших.

Трофейная «тройка» же, верно послужившая моему экипажу столько времени, ушла Кириллу Акименко — контуженному в последнем бою. Нечего моему заместителю драться на простой «бэтэшке» со слабенькой броней и ограниченным обзором… Его, кстати, повысили за «Снежную битву» до подполковника и вручили от командования — ведь явно мне в пику за «не послушание» — целую «Звезду Героя»… Точнее сказать, медаль «Золотую Звезда» — высшую награду СССР.

Меня же наоборот, демонстративно обошли поощрением — хотя ведь мой собственный удар в тыл немцам сыграл в бою свою роль…

Слышал я, что также наградили и летчика-аса, прикрывавшего мою колонну в тяжелом воздушном бою… Пётр Рябцев — а ведь мне знакомо это имя. Один из первых советских пилотов, совершивших в известной мне истории Великой Отечественной воздушный таран — в небе над Брестом, 22 июня 1941-го… Его потом сбили в конце июля, во время налёта на советский аэродром — просто не дали взлететь. Однако в новом варианте истории смелый лётчик воюет уже четвёртый месяц…

Ну а помимо получения наград, новых машин и пополнения парка боевой техники, помимо лечения обожженных и раненых танкистов в импровизированном госпитале, мы спешно пополняем израсходованный боезапас, распределяем пополнения по экипажам. По прежнему не дивизия конечно — вернее сказать, не танковый полк, являющийся ее ударной частью — но пару батальонов я в поле точно выставлю.

Что ещё?

Катуков, естественно, пробил не успевшую толком выстроиться оборону румын у Плоешти — и занял нефтяные месторождения. Британцам и прочим немцам ответить пока и нечем — действия авиации сильно ограничивают погодные условия. А флот в Средиземное, а затем и в Чёрное моря наглосаксы перебросить просто не успели… Зато наши моряки неожиданно для всех провели молниеносную десантную операцию в Констанце, захватив главный румынский порт! Умеют, однако, показать зубы морпехи адмирала Кузнецова!

Похоже, в этой реальности история «кондукэтора» Антонеску будет явно короче… Теперь, однако, ход за нашим противником — вернее сказать, за нашими врагами.

…Я попытался было вновь уснуть, зарывшись носом в волосы жены — но аккуратный стук в дверь заставил взбодриться; сердце кольнуло нехорошее предчувствие. И точно, за дверью раздался негромкий голос посыльного:

— Товарищ комбриг, вас начальник штаба вызывает! Говорит, что срочно!

— Да понял я уже, понял…

В «нумере» Дубянского, уже вполне пришедшего в себя, развернут наш импровизированный штаб — карты на столе и стенах, проводной телефон; здесь же квартирует пара штабных командиров. Василий Павлович сухо поприветствовал меня, неприязненно мазнув взглядом по лёгкой, самое большое двухдневной щетине… Старый служака на самом деле обижается, что такое большое дело как свадьба, я встретил не в присутствии старших командиров дивизии — а лишь с экипажем. Не догадавшись позвать этих самых старших командиров… И что я так много времени провожу в кампании молодой жены, начштаба также не одобряет — хотя обстановка ведь позволяла, и руку я держал на пульсе происходящего.

Ну и шут с его обидами и придирками! Стараясь все же не выдавать собственного раздражения, я как можно более участливо уточнил — пусть и не скрыв лёгкого пока волнения:

— Что случилось, Василий Павлович? Румыны отступают с Бессарабии, идут на нас?

— Хуже, Пётр Семёнович, хуже. Британский экспедиционный корпус заходит в Румынию со стороны Словакии — вместе со словацкими войсками. На острие вражеского удара — только что сформированная англичанами танковая дивизия и словацкие механизированные части… Идут на Сучаву, товарищ комбриг, заходят с северо-запада.

— Вот ведь… Наглосаксы поганые!

Едва сдерживаясь, чтобы не выругаться в голос, в сердцах, я быстро дал указание:

— Готовь штаб, Василий Павлович. Будем думу думать, как встречать врага…

…Тимоха Сотников приник к снежному брустверу, старательно расчищая и приминая рукавом ватника бойницу для ПТРД. Старшина Алексеенко, возглавляющий отделение бронебоев, взял молодого парня в собственный расчёт вторым номером; длинное, как кочерга, и тяжеленное (17 кг!) ПТР после выстрела само «выплевывает» гильзу, а затвор замирает в крайнем положение. Нужно только вложить в казенник новый патрон… Но самому стрелку, в момент боя ловящему цель на мушку, и вынужденному очень жёстко упирать приклад в плечо (иначе отдача его просто «убьёт»), неудобно самостоятельно заряжать ПТР. Вот и ввели второго номера — заодно помогающего носить бронебойное ружье на марше.

Обстоятельный старшина оборудовал сдвоенный окоп-ячейку на совесть, утоптав снежный бруствер ногами и залив его водой так, что снежный бруствер стал снежно-ледовым, невысоким, но очень толстым — до полуметра. Одновременно с тем в бруствере сделали пять относительно узких бойниц с углом «горизонтальной наводки» примерно в 10 градусов — два по фронту и ещё два по бокам, для фланкирующего огня. Понятное дело, что при необходимости можно ПТРД взгромоздить прямо на бруствер — но так все же есть дополнительная защита, лишний шанс выжить…

Хотя Тимоха, например, был уверен — хоронись не хоронись, а будет все равно так, как на роду написано. Но мысли эти при общении со старшиной держал при себе! Потому как они будут расценены в качестве предлога увильнуть от работы… С соответствующими для казака последствиями.

Между тем, в последние полчаса вновь закружил, завьюжил снег; бойницы в ледовом бруствере необходимо было расчистить — и казак их расчищал, одновременно с тем прислушиваясь к гремящим впереди, метров за восемьсот, взрывам:

— Ох и долбят! Не жалеют снарядов — да, товарищ старшина?

Алексеенко только хмуро кивнул, стряхнув снег с дерюги, коей прикрыл ПТРД. Оружие нужно держать в целости и сохранности, тщательно следить за ним… Тем более, что на пушкарей сегодня надежды мало.

Нет, в умелых артиллеристах, развернувших батарею ПТО на фланге и привычно замаскировавших пушки (с прицелом бить в борта вражеской бронетехнике), старшина не сомневался. Но всего четыре противотанковых орудия разве сыграют значимую роль, когда во множестве попрут немецкие или англицкие танки? Да и на батарею «полковушек», развернутую метров за сто в тылу траншей, надежи немного. Больно короткий ствол этих трехдюймовок бронебойный снаряд не разгонит — а поставленная на удар картечь лобовую броню может и не взять…

Лучше бы «полковушки» разместили бы на фланге! Но на сей раз командование решило иначе — надеясь прикрыть редкой цепочкой полковых орудий всю протяжённость линии обороны полка.

Вернее сказать, двух батальонов, занявших позиции по обе стороны от шоссе. Третий, неполный, остался в резерве в Сучаве, вместе со взводом артиллерийских танков…

Вот грохнул впереди очередной разрыв гаубичного снаряда — и, наконец, все стихло. Старшина не сразу поверил, что все закончилось — вражеская артподготовка длилась без малого сорок минут! Вот и помощник, второй номер расчёта, только языком цокнул:

— Крепко нам досталось бы, если нас таким количеством железа накрыло бы! Верно говорю, товарищ старшина?

И, не дожидаясь ответа старшего товарища, Сотников утвердительно протянул:

— Э-э-х, здорово же придумал комбриг с ложными позициями? Верно говорю, товарищ…

— Да верно, верно.

Оборудовать впереди, по обе стороны от шоссе передовую линию траншей, кои нарочито не маскировали, было действительно толковой идеей. Хотя саперы, собиравшие из бревен макеты «ложных» пушек, плевались, как могли… Но, как выяснилось, труд их был вовсе не напрасен! Сработала задумка комбрига, действительно сработала…

Тем более, что среди ложных макетов ещё утром затесалась одна настоящая «полковушка». И когда к переднему краю подобралась британская разведка, её активно обстреляли осколочно-фугасными гранатами… Да ещё из двух ручных пулеметов ударило боевое охранение. Палили, не жалея патронов, добавили из винтовок — создав видимость хорошо подготовленной линии обороны.

Вот её британцы и обстреливали из своих гаубиц, не жалея снарядов — наверняка израсходовав имеющийся под рукой боезапас… В то время как боевое охранение давно уже отступило — так что бритты лупили по пустым траншеям, «из пушки по воробьям»! А когда дело дойдёт до второй, главной линии обороны, артподготовку сходу провести уже не удастся… Ну, а если боеприпасов все-таки хватит? Что же, казаки вырыли также длинные ходы сообщений, ведущие в тыл — и ещё одну, резервную линию траншей метров за триста пятьдесят от основной.

Ежели что, можно отступить туда и переждать очередной артналет… Хотя старшина слабо верил в его возможность.

— Теперь у нас небольшая фора есть. Сейчас немчура поганая вперёд попрет, обнаружит брошенные окопы — а там их пушками и накроют…

Сотников согласно покивал — но сам старшина мало верил в свои слова. Потому как если враг попрёт вперёд всеми силами, то огонь замаскированных в тылу гаубиц все одно не остановит всю массу вражеских танков. А если бросят в бой сперва небольшую группу машин, то из гаубиц их и трогать не станут.

— Товарищ старшина, а почему немцы? Англичане же вроде на нас идут, не германцы… Или я что неправильно понял?

Алексеенко зло плюнул прежде, чем ответить на запоздалый вопрос казачка:

— Англичане, германцы… Все они немцы — саксы, стало быть! Один у них, поганый корень! Да и в старину немцами кликали всех, кто по нашему баять не мог, то бишь разговаривать, языка нашего не знал… Вроде как немые.

Немного помолчав, Владимир Михайлович добавил:

— Ладно, пойду посмотрю второй расчёт. Чую, скоро уже начнётся…

Чуйка не обманула бывалого солдата. Вскоре на горизонте показались медленно наступающие, лёгкие танки — в небольшом, впрочем, количестве. Но их сопровождают также несколько пулеметных танкеток и пехота, идущая вслед боевым машинам равернутой цепью.

Британцы ожидаемо пустили вперёд словаков из «туземного батальона». Впрочем, на самом-то деле это были остатки моторизованной группы «Калинчак», успевшей крепко повоевать… Последняя понесла серьёзные потери в осенних боях с РККА в Польше. А уцелевшие, более современные панцеры Т-35 немцы изъяли для себя — спешно восстанавливая численность машин первой лёгкой дивизии… Ныне разбитой.

А у словаков осталось лишь с десяток исправных танков «Т-34» (LT vz.34), внешне похожих на Т-35 — но с более слабым бронированием и меньшим весом… Впрочем, пять лёгких танков Mk-VI, как и десяток бронетранспортеров с немногочисленным английским десантом следуют второй волной вслед за словаками, на незначительном удалении.

Вроде как обозначили свое присутствие, ага…

Словаки приближаются к перепаханным снарядами траншеям в напряженной тишине, готовые открыть огонь в любой момент. То, что было первой линией советской обороны, более всего походит теперь на перепаханный снарядами лунный пейзаж, где все ещё густо дымит сгоревшая солярка… Да, командиры не пожалели несколько канистр для создания более убедительной картинки!

И все же абсолютная, мертвая тишина над позициями русских крепко взволновала словаков. У кого-то сдали нервы — и в сторону разбитой ложной батареи открыл огонь один из танков… Мгновением спустя вся цепочка приблизившейся к траншеям бронетехники огрызнулась выстрелами из пушек и пулеметов! И словно в ответ им за спиной казаков загрохотали «полковушки»; заранее пристреляв подступы к ложному переднему краю, они ударили шрапнелью… Теперь же облачка разрывов раскрываются над землёй на высоте всего в полсотни метров — и спастись от густо бьющих вниз пуль практически невозможно. Они выкашивают разбегающуюся в сторону словацкую пехоту, словно хорошо наточенная крестьянская коса свежую траву! Да и британцам досталось — один из шрапнельных снарядов рванул ровно над «Universal Carrier» с открытым десантным отсеком.

Исправный БТР вдруг сбавил ход и остановился на месте, разом потеряв весь экипаж…

Понимая опасность для своих товарищей, словацкие и британские танкисты спешно набрали скорость, рискнув на полном ходу проскочить ложный передний край. Собственно, им это вполне удалось — учитывая, что он не был занят казаками!

Да, план больших командиров отсечь пехоту от бронетехники и заставить «коробочки» врага продвинуться вперёд, вполне сработал — вот только старшина Алексеенко был тому не шибко рад. По его мнению, лучше бы артиллеристы просто пожгли бы вражеские танки на дальней дистанции… Но кто его мнение будет учитывать, верно?

Впрочем, стоило противнику миновать передний край, как расчёты «полковушек» принялись обстреливать танки шестикилограммовыми фугасами… В теории, фугас способен проломить пятнадцать миллиметров лобовой брони лёгких «коробочек». Проблема лишь в том, что дальность точного прямого выстрела «полковушки» составляет всего 440 метров… Более того, это орудие имеет крайне небольшой угол вертикальной наводки — и чтобы достать врага той же шрапнелью, позиции полковых трехдюймовок пришлось оборудовать специальными ровиками под хоботовую часть станка… Возможно, эффективнее было бы вести огонь осколочными гранатами — больше шансов повредить ходовую вражеских машин, сорвать гусеницы крупными осколками. Но ведь в этом случае танки с исправными орудиями вели бы ответный огонь на дистанции, превышающей дальность эффективной стрельбы ПТР!

А демаскировать позицию противотанковой батареи командиры пока не желали…

Все же один фугас влетел точно в лоб башни чешского танка. Орудийную подушку он не пробил — но сам пушечный ствол повредило осколками и погнуло; вышел из строя спаренный пулемёт. Ещё один танк замер на месте — граната взорвалась у самого борта. Близкий взрыв вмял пару катков и сорвал гусеницу; некоторое время спустя танк задымил и экипаж покинул повреждённую машину… Наконец, прямым попаданием разметало тонкие броневые листы лёгкой чешской танкетки, полыхнувшей ярким бензиновым костром!

Но в целом, дружную атаку врага неприцельный огонь «полковушек» остановить не мог… Зато ответная пальба словаков уже достала два из шести расчётов частыми выстрелами своих мелких, 37-миллиметровых осколочных гранат.

Старшина Алексеенко быстро понял расклады — и старательно утопил приклад ПТРД в плечо. Отдача, как у коня копытом — и если тыльник плотно не прижать, будет совсем худо… Тимоха уже загнал в казенник бронебойно-зажигательную пулю Б-32 способную взять 20 миллиметров вражеской брони за триста метров. У лёгких танков она вряд ли сильно больше — хотя у «чехов» Т-35 лоб составляет все 25… О том, что на позиции батальона наступают более лёгкие машины с противопульной броней, старшина не знал и знать не мог. А потому готовился бить туда, куда наставляли бить инструкторы новоиспеченных бронебоев — в шаровую пулеметную установку, где броня послабее, в смотровые щели или в гусеницы.

Впрочем, в тонкую гусеницу «чеха» ещё попробуй, попади! Да и не сорвет траки удар единственной пули… Попытавшись выпустить охватившее его напряжение, старшина коротко напомнил Сотникову:

— Тимофей, помнишь, что я тебе говорил? Держи патроны чистыми, если на них попадёт грязь или снег, сразу протирай. Понял?

— Так точно, товарищ старшина… Я помню.

Алексеенко коротко кивнул, одновременно с тем нервно сглотнув. Второй номер — боец старательный, исполнительный, не подведёт. Напоминание было нужно самому старшине, чтобы отвлечься от тяжких дум… Танки придётся подпускать метров на триста — расстояние, на котором враг будет вести прицельный пулеметно-пушечный огонь. И если от пуль винтовочного калибра ледяной бруствер спасти ещё способен, то взрыв фугаса его наверняка разметает… Да и попробуй прицелиться, точно попасть под ответным огнём танкистов! У длинноствольного ружья Дегтярева отдачу компенсирует дульный тормоз — большой плюс. Вот только каждый выстрел его будет поднимать облачко снежной взвеси, что обязательно демаскирует расчёт.

Это не говоря уже о том, что ствол ПТРД торчит из окопа, словно какая кочерга! Нет, выход тут один — нужно попасть точно в цель, первым же выстрелом. Тогда, если удастся подбить прущий по фронту танк, можно будет и выдохнуть… Вражеская бронетехника ведь атакует редкой, растянувшейся вдоль позиций цепочкой — и следующий танк можно попробовать достать в борт.

Старшина успел наметить свою цель — и с бешено забившимся сердцем вёл её, тщательно целясь в шаровую пулеметную установку в корпусе танка. Она показалась ему более удобной целью, чем узкая смотровая щель мехвода… Между тем, словаки здорово прибавили ход — из-под узких гусениц танка фонтаном вылетают комки снега. Сам же Алексеенко вдруг ощутил явную дрожь земли…

И это легкий танк⁈

Да безусловно, легкий — всего 7,5 тонн. Вот только если эта «лёгкая» машина доберётся до окопа и начнёт месить его гусеницами, она гарантированно раздавит и расчёт…

Спина первого номера промокла насквозь от напряжения. Скрипя зубами, старшина выжидал, когда машина поравняется с кустом-отметкой в триста метров… Вот только противник заметил окоп бронебоев чуть раньше.

Видать, разглядели-таки длинный ствол-«кочергу» ПТРД…

Резанула одна, вторая короткая, пристрелочная очередь курсового пулемета — а следом бахнул выстрел короткоствольной пушки «чеха».

— Господи, помоги…

Одним губами шептал короткую молитву старшина Алексеенко; LT vz.34 стрелял на ходу, неприцельно — хотя расстояние до окопа ведь плевое… Ну, второй раз не промажут — особенно, если пальнут с короткой остановки. Владимир Михайлович понял это очень чётко, одновременно с тем положив указательный палец на спусковой крючок…

А курсовой пулемёт «чеха» уже нащупал окоп бронебоев, ударил длинными очередями. Утрамбованный бруствер покуда спасает — хотя толчки пуль ощущаются сквозь полметра льда всем телом… Да и случайная «маслина» в любой момент влетит в бойницу в бруствере — и ударит точно в лицо.

Наконец, грохнул выстрел ПТРД; дульный тормоз ожидаемо поднял взвесь снега — а «нащечник» больно хлестнул старшину по щеке… Но тщательно прицелившийся казак не промазал. Мощная бронебойно-зажигательная пуля калибра 14,5 миллиметров вмяла шаровую установку, прошила насквозь тело радиста! И сумела пробить также тонкую, трехмиллиметровую перегородку моторного отделения… Сыграло свою роль то, что у чешского «Т-34» лобовая броня куда слабее, чем у Т-35.

Но хоть пулеметный огонь и оборвался, экипаж ещё не понял, что танк серьёзно повреждён. В конце концов, пуля не снаряд — движок может и не зажечь… Отчаянно закричал мехвод, рядом с которым завалился на днище мертвый радист. Изо рта его густо потекла кровь — а командир танка, чех по национальности, коротко приказал:

— Тормози!

Мехвод едва справился с рычагами управления отчаянно трясущимися руками; танк и сам почему-то сбавил ход, и тормозил рывками. А из-за спины словно бы потянуло горелым… Грянул выстрел короткоствольной 37-миллиметровки — и легкий (всего 650 граммов) снаряд ударил в бруствер сдвоенного окопа бронебоев.

Он бы снёс его, если бы сработал фугасом — но чересчур лёгкая осколочная граната лишь выбила ледяное крошево… А вот ответная пуля старшины, выпущенная им за мгновение до того, как крупный осколок вспорол щеку и выбил сразу несколько зубов, уже ударила в лоб танка — напротив сидения мехвода. Последний умер мгновенно — а из моторного отделения замершего «чеха» явственно повалил дым…

— Уходим!

Командир танка понял все, и спешил покинуть подбитую машину сквозь широкий башенный люк. У него и заряжающего была небольшая фора во времени, пока машина как следует разгорится… Но прямо на броне LT vz.34 их обоих догнала длинная очередь пулемётчика, входящего в отделение старшины Алексеенко.

Сам же старшина распластался на дне окопа, отчаянно загребая мерзлый снег скрюченными от боли пальцами… Голова его горела огнём; Владимир Михайлович был уверен, что рана смертельная — и отталкивал бледного как поганка, но все же бинтуюшего его Тимофея… Наконец, старшина немного пришёл в себя — и жестом указал Сотникову на ПТРД, перехватив бинт неслушающимися руками.

Тимоха сразу понял, что хочет от него Алексеенко — благо, что также учился из него стрелять. Быстро осмотрев ствол бронебойного ружья, казак смахнул налипший снег — вроде все цело… Загнать новый патрон было делом секундным — зарядив же ПТР, Сотников аккуратно приподнялся над бруствером, осмотреться.

Подбитый старшиной танк уже вовсю дымил, стремительно разгораясь — а вот второй расчёт бронебоев молчит… Ведь в его сторону длинными очередями содит крупнокалиберный пулемёт английского танка! На небольшой дистанции его огонь будет поэффективнее малокалиберных чешских снарядов… Возможно, ледяной бруствер и удержал первые пару пуль — но длинная очередь расколола его, словно гигантский ледоруб! Неизвестно, пострадали уже сами бронебои или ещё нет, но англичанин быстро катит вперёд — готовый обрушиться на сдвоенный окоп всей многотонной массой боевой машины…

Танк находится уже вне зоны обстрела из боковой бойницы, Тимофей это понял сразу. С усилием подняв ПТРД на бруствер, он принялся спешно вминать в него сошки; неожиданно для казака вруг раздался глухой взрыв… Мины, ну конечно, мины! Последние редкой цепочкой (сколько было) саперы замаскировали на ближних подступах к окопам — метров за двести пятьдесят… Расчёт был прост — не подпустить вражеские танки к траншеям, чтобы те не подавили казаков гусеницами. И в тоже время, чтобы бронебои могли наверняка достать вражеские машины, если те сохранят боеспособность… Собственно, так случилось и на сей раз — сработавшая под задними катками мина вырвала два из них, сорвала гусеницу. Но легкий пулеметный танк не загорелся — и более того, башня его начала стремительно разворачиваться в сторону высунувшегося из окопа Тимоху…

Наверняка вражеский командир разглядел русского бронебоя из удобной командирской башенки с круговым обзором!

Сотников видел все это лишь краем глаза; внутри его все замерло, спину обдало смертным холодком. Но, тщательно сместив вынесенную на боковой кронштейн мушку с целиком на дульном тормозе в единую плоскость, он навёл её на борт танка у самой кормы… Взял чуть пониже, чтобы ударить наверняка — и спешно, на выдохе нажал на спуск! Не видя, что раструб крупнокалиберного башенного пулемета уже полыхает ответным огнём…

Тимоха так спешил, что толком не утопил приклад ПТРД в плечо — и он ударил крепкого, широкого в плечах казака с такой силой, что того швырнуло назад! Потеряв равновесие, сквившийся от боли в плече бронебой рухнул на дно окопа — не поняв даже, что ошибка спасла ему жизнь… Догоняющий на развороте башни густой пучок трассеров прошёл над самым бруствером! А из-под жалюзи моторного отделения уже показались первые, пока ещё невысокие языки пламени.

За тот час с небольшим, что враг условно говоря, «подарил» казакам, Тимоха Сотников успел немного прийти в себя. Отбитое ударом приклада ПТРД, ушибленное плечо болело — болело ноющей тупой болью… Но рукой Тимрфей все же мог работать — и старшина Михаил Тюрин попросил остаться его с бронебойным ружьем.

Ситуация в отделение сложилась аховая: был тяжело ранен командир, старшина Алексеенко — не пришедший в себя от болевого шока. Погиб второй бронебой, командир расчёта — а помощника после того, как голову старшего товариша разворотила тяжёлая пуля крупнокалиберного пулемета, трясло крупной дрожью.

В отделение бронебоев по штату два расчёта с ПТРД — и один с ручным «Дегтяревым». Командир последнего, опытный пулемётчик Михаил Тюрин (ему довелось пострелять из ручного «Мадсена» ещё в прошлую войну с германцами) определил своего второго номера в помощники к Сотникову, умудрившемуся поджечь легкий английский танк. А сам забрал себе трясущегося бойца и его ПТРД, кое-как привел бронебоя в чувство:

— Всем тяжело, паря, на то она и война… Но ты плохого о себе не думай — от ваших пуль немецкие машины вон как хорошо горели! И ещё будут гореть, сейчас новая атака начнётся… Ты не бойся, патрон успевай заряжать, и все нормально будет — понял меня?

Боец вроде чуть успокоился, кивал; старшину Тюрина Михала Михайловича в отделение любили и уважали. Старый по меркам молодых казаков (уже за сорок), умный с хитринкой мужик относился к товарищам совершенно по-отечески. Беспощадно высмеивая косяки и залеты сослуживцев-срочников, он в тоже время умел и старался их поддержать, находя для кого-то доброе слово утешения… А для кого-то свежий, хрусткий сухарь.

Вот и Тимохе он не приказывал, хотя имел право — а именно просил его, чуть прищурив раскосые глаза. А когда тот согласился остаться, Михал Михалыч по-доброму улыбнулся:

— Ты сейчас плечо не беспокой, обожди пока. Может, сегодня больше не пойдут… А если пойдут, ты хотя бы пару выстрелов сделай — покажи Андрюхе, как с вашей «кочергой» воевать.

Андрюха, такой же казак из недавно призванных, с готовностью кивал — но Сотников видел, что старшина надеется именно на него… Подводить Михал Михалыча не хотелось, да и плечо уже вроде не так сильно ныло.

Конечно, устройство и теорию стрельбы из ПТРД Тимофей Алексею подробно рассказал — но все больше упирал на его обязанности второго номера:

— Патроны всегда чистыми должны быть, сухой тряпкой обязательно протирай… Да и затвор, понятное дело, тоже.

Взяв один из «снарядов» к ПТРД, Сотников продолжил:

— Патроны у нас разные. Вот этот, с черным носиком и красной окантовкой, наша основная пуля, Б-32. За триста метров берет двадцать миллиметров брони, за сотню может и сорок взять… Лучше всего бить в борт конечно, ближе к корме. Но если танк лбом на тебя прёт, и броня толстая, можно врезать в шаровую пулеметную установку, там броня слабее, в смотровую щель. Ещё можно в стык башни и корпуса — коли попадёшь, есть шанс, что попоротный механизм заклинит… Ну и гусеницы — перебьешь трак, развалится лента, катки её сомнут! А там и танк развернет, и двигаться он уже не сможет с забившимися между катками, смятыми траками.

Андрюха важно кивал, пока Сотников пытался вспомнить все, что рассказывали ему инструкторы, о чем рассуждал старшина Алексеенко. Вспомнив о старшем товарище и немного помолчал, Тимоха потянулся уже ко второму патрону:

— А вот это БЗТ, бронебойно-зажигательно-трассирующая. Носик малиновый, окантовка красная — а вот трассер у нас зелёный. Полетел зелёный «светлячок», а ты смотришь, куда… БЗТ используется для корректировки стрельбы, но сам патрон послабее будет — из-за меньшей массы сердечника. Чтобы двадцать миллиметров брони взять, нужно за сто метров бить, не дальше! Считай, первый выстрел с БЗТ только пристрелочный… Вот старшина хорошо стрелял, находил цель без трассеров. Да и я, вроде как…

Положа руку на сердце — Тимохе очень хотелось бы, чтобы слова Михал Михалыча оказались вещими, чтобы очередной атаки сегодня не состоялось. Однако примерно через час с небольшим после того, как первая волна вражеских машин и остатки словацкой пехоты отступили, в зоне видимости вновь показались британские танки. Те ползли вперёд очень медленно, и издалека казались словно бы игрушечными… Но по мере приближения «коробочек», Сотников отметил про себя, что те выглядят более массивно и кажутся более тяжёлыми, что в них угадывается прочная, толстая броня.

Сможет ли её взять «кочерга» ПТРД пусть и за сто метров?

Тимофей как-то совсем по-детски шмыгнул простуженным носом, после чего криво усмехнулся:

— Видишь, коробки ползут вперёд? А ведь из пушек-то по нам сперва не били… Значит, не успели наглы долбанные подвезти снаряды своим гаубицам!

Алексей согласно кивнул, одновременно с тем лихорадочно считая те самые «коробки». После трех десятков окончательно сбился со счета — на позиции батальонов ползёт настоящая стальная орда! И много ли теперь навоюют уцелевшие бронебои, в роте которых изначально было всего двадцать расчётов ПТРД? Много ли навоюет всего лишь четырехорудийная батарея «сорокапяток»⁈ Пытаясь унять нервную дрожь, второй номер умыл снегом раскрасневшееся от волнения лицо, схватил губами ледяное крошево… Вроде чуть полегчало.

А потом ударили гаубицы…

Но то были не британские тяжёлые орудия — а полнокровный дивизион советских 122-миллиметровых гаубиц. Пусть устаревших, но пристрелявшихся к полосе ложного переднего края, с коим поравнялись английские танки… Заряжение у гаубиц раздельное (снарядная головка и гильза с мешочками пороха), но тренированный расчёт способен сделать до шести выстрелов в минуту.

А батарея выпускает за это же время шестьдесят-семьдесят снарядов…

Но не только гаубицы начали бить по врагу; дали огня и тяжёлые полковые миномёты равного им калибра, и уцелевшие «полковушки»… От частых ударов тяжёлых снарядов земля вздыбилась — толчки за километр ощущаются! А в воздух поднялась густая взвесь из снега и дыма… Тяжёлый вес британских машин обернулся против них — танки не смогли быстро пройти сквозь полосу заградительного огня. И какими бы мощными, бронированными по меркам 1940-го года не были бы британские «Матильды», но крыша башни и кормы зачастую уязвимы у всех танков — а над двигателем и вовсе жалюзи, что вполне проломит гранатная связка. Или же мина полкового миномёта… Впрочем, точные попадания при навесном обстреле крайне редки; вспыхнула одна, другая «коробочка», чадно задымила третья. Но куда больше танков беспомощно замерли на месте — «разутые», с катками, выбитыми близкими взрывами… А уж про британскую мотопехоту, вновь отважившуюся атаковать на лёгких, открытых сверху БТР, и говорить не приходится!

Но именно уцелевшие после первого залпа бронетранспортеры дружно рванули вперёд. Расчёты «сорокапяток» их пропустили, ожидая танки — и рассчитывая, что с британской мотопехотой справятся сами казаки… Тимоха считал также — для его ружья цель вполне подходящая. Броня у английских «универсальных бронетранспортеров» в лобовой проекции не более сантиметра. Её и метров за четыреста вполне реально пробить, а то и на большей дистанции.

Разве что попасть точно в цель будет уже сложнее…

Старшина Тюрин не пытался командовать огнём второго расчёта, бить с Сотниковым залпами, нет. Они с Тимофеем условились, что откроют огонь по готовности — а первый выстрел Михал Михалыча стал сигналом и для Тимохи. Сосредоточившись, бронебой тщательно прицелилься в легкий БТР, идущий в сторону окопов — и нажал на спуск… Отдача тряхнуло тело, спазм боли отдался в плечо; впрочем, казак думал, что будет ещё хуже.

А вот в цель, подобравшуюся к окопам метров на четыреста, казак или не попал, или пуля на этой дистанции не смогла пробить тонкой брони. БТР как пер вперёд, так и продолжил переть, не сворачивая в сторону и не сбавляя хода!

Хуже того, фонтанчик снега, поднятый дульным тормозом, демаскировал позицию бронебоев. Тотчас в сторону расчёта Сотникова потянулись трассы курсового пулемета, захлопали выстрелы скорострельных магазинных винтовок «Ли-Энфилд». Пока, впрочем, враг бьёт не очень прицельно, пытаясь нащупать расчёт короткими очередями — да и ледовый бруствер крепко выручает казаков… Сам же Сотников, отчаянно кляня себя за промах, отрывисто рявкнул:

— БЗТ! Трассирующую давай!

Андрюха, едва-едва не вложивший в казенник винтовки обычный патрон Б-32, за считанные секунды сменил его на трассирующий; лязгнул затвор, дослав патрон в ствол — и Сотников тщательно приник к прицелу…

Выстрел!

На сей раз Тимоха даже не почуял отдачи, словно слившись с ПТРД в единое целое. Мгновением спустя плечо все же напомнило о себе тупой болью — но казак не обратил на неё внимание… Пристально следя за светлячком трассера, прошедшим всего сантиметрах в двадцати левее корпуса БТР.

— Зарядил! Зарядил я — стреляй, Тимофей! Стреляй!

Андрюха ловко загнал в казенник новый патрон, догадавшись, что после трассера нужно использовать стандартный боеприпас с более мощной пулей. Он не рискнул тряхнуть первого номера за плечо, боясь сбить тому прицел — но крик его итак вывел Сотникова из лёгкого оцепенения… Подав рукоять затвора вперёд и дослав патрон, Тимоха быстро скорректировал прицел — и невольно затаил дыхание при очередном ударе пули о бруствер.

После чего вновь нажал на спуск…

На самом-то деле бронебоев спасла ямка, оказавшаяся на пути БТР, нырнувшего в неё — отчего прицел курского пулемета был сбит на пару секунд. Последний способен стрелять лишь прямо по курсу движения с крошечным юзом по горизонтали… Машина нырнула вниз — а длинная очередь, что должна была стегнуть по двойному окопу Сотникова, лишь бесцельно вспорола снег у ледяного бруствера.

Торопливые же выстрелы английских стрелков на ходу, ещё не отошедших от обстрела русских гаубиц, особой точностью не отличались!

Зато сам Тимоха третьим выстрелом не промахнулся — и картонная броня британского бронетранспортера не удержала пулю Б-32, ударившую в левую часть корпуса. Коротко вскрикнул смертельно раненый мехвод, машина быстро потеряла скорость — и десант, предчувствуя худшее, принялся спешно покидать БТР…

Опытный, умелый пулеметчик, Михал Михалыч также быстро приноровился к ПТРД, попав в свою «коробочку» вторым или третьим выстрелом. Но ведь отделению старшины Алексеенко крупно повезло сохранить оба бронебойных ружья… Остальным повезло меньше — после первой атаки в строю осталось процентов шестьдесят бронебоев, и поредевшие расчёты спешно дополняли рядовыми казаками; было разбито или повреждено шесть ружей. Все это неминуемо сказалось на возможностях отдельной роты… Не говоря уже о том, что сопровождая 7-й батальон королевского танкового полка, в атаку двинулось не менее сотни бронетранспортеров! Треть их, впрочем, накрыли выстрелы гаубиц — но остальные прорвались вперёд, поливая траншеи казаков плотным пулеметным огнём… При других раскладах БТР высадили бы десант, подобравшись поближе к траншеям — но путь назад отрезали частые разрывы гаубичных снарядов, частая цепочка которых встала на пути танков.

Так что экипажам и десанту была только одна дорога — вперёд, на окопы…

Тимоха дважды продырявил борт «коробочки» с десантом, наступающей правее его окопа. Попадал точно, зелёные трассеры мелкими искорками рассыпались по броне десантного отсека, проломленной бронебойно-зажигательными пулями… Эти попадания вывели десант из строя — но мехвод, поняв, откуда прилетело, успел развернуть машину к окопу и мгновенно резанул первой, второй очередью. Бил длинными на развороте, вроде и не прицельно — но пули засвистели прямо над головой казака, вынужденного прятаться за бруствером… Что ни говоря, но внешне просто чудовищная рана старшина произвела на Сотникова неизгладимое впечатление; он очень боялся разделить его участь. И хотя Тимоха крепко боролся со своим страхом, сейчас все же дал слабину — пригнулся, схоронился в окопе… Оставив ПТРД на бруствере. Правда, тотчас потянулся за ружьем, но потерял несколько драгоценных мгновений; следующая очередь подбросила оружие, а удар пули вмял казенник.

Обезоруженный Тимоха со страхом отпрянул назад…

Англичане, возможно, рискнули бы добраться на БТР до самых траншей — одним лихим кавалерийским рывком. Однако, на подходе к ним, неплохо разогнавшиеся бронетранспортеры нарвались на мины — взрыв, второй, третий! Мощные удары начиненной взрывчаткой «блинов» (восемь килограмм тротила!) рвут гусеницы, вскрывают кормовую часть десантных отделений — даже если взрываются позади БТР… Лёгкие пехотные «коробочки» замерли на месте, британский десант посыпался на землю — но даже неподвижные машины продолжили вести огонь, прикрывая свою мотопехоту! И под прикрытием плотного пулеметного огня английские, уэльские и шотландские пехотинцы ринулись вперёд, сцепив зубы от напряжения и страха — в надежде, что противотанковые мины не рванут под ногой человека… И что противопехоток на их пути нет.

Их расчёт во многом оказался верен — однако ожили на флангах станковые «Максимы», замолотили по фронту ручные «Дегтяревы», зачастили выстрелы трехлинеек. Окончательно же наступательный рывок британцев «погасили» густо полетевшие из окопов «лимонки»… Комбриг требовал, чтобы приданные ему казаки твёрдо освоили навык метания «ручных бомб», и многочисленные учения дали свои плоды! Лишь несколько небольших групп англичан сумели прорваться к траншеям…

БТР, с которым вступил в бой ещё Сотников, добил Михал Михалыч — но потерял время. Когда на их участке вперёд рванула группа десанта человек в пятнадцать с двумя ручными «Бренами» (один сняли с подбитой «коробочки»), старшина успел свалить лишь пару человек. В ответ ударили ручные пулеметы — достаточно лёгкие, чтобы стрелять с плеча. А под прикрытием их плотного огня, в сторону окопа старшины полетели гранаты… Сотников и его второй номер также стреляли из карабинов в сторону англичан — возможно, даже успели кого-то свалить. Но в ответ прилетела очередь офицерского автомата «Ланчестер», копии германского МП-28 — а за ней ударили частые выстрелы скорострельных винтовок. Андрюху, вынужденного приподняться над бруствером, зацепило — он упал на дно окопа с отчаянным вскриком, судорожно зажимая пальцами прострелянное плечо.

Тимоха принялся лихорадочно перевязывать товарища, всем своим нутром ощущая, что англичане уже нырнули в ход сообщения — и направляются в сторону его сдвоенного окопа. В подтверждение его догадки чуть в стороне часто ударили выстрелы трехлинеек, кои тотчас заглушил рокот автомата, послышались крики боли — и властная команда на незнакомом языке:

— Come on, soldiers, hurry up!

— Прости Андрюха, дальше сам…

Товарищ понятливо кивнул — и тотчас скрививился от боли, когда Тимоха рывком перетащил его к дальней стенке окопа. Сотников потянулся было к карабину — но вспомнил про автомат в руках английского офицера, и снял с ремня «эргэдэшку». Поколебавшись всего мгновение, он быстро застегнул на ней оборонительную рубашку — и сдвинул предохранительный флажок, открыв красный маркер… И как же гулко при этом забилось сердце Тимофея, не ощущающего даже, что все его тело бьёт крупная дрожь!

Уже явственно слыша шаги приближающихся врагов, Сотников отчаянно встряхнул гранату — и швырнул её за угол изгиба траншеи… Сам казак схоронился за этим изгибом, ожидая приближающихся британцев. Но прежде, чем впереди грянул бы взрыв, из-за поворота выскочил солдат с винтовкой! Вернее сказать, первым показался длинный ножевой штык, венчающий короткий ствол винтаря — а уже следом и сам британец.

А может и шотландец, или даже ирландец, призванный в британскую королевскую армию…

Столкновение стало неожиданностью для обоих — но Тимоха успел среагировать, когда враг уже разворачивал винтовку. Шагнув навстречу, он перехватил её ствол голыми руками — практически у самого штыка, толкая от себя… Ударила пуля, не задевшая казака — а за спиной британца грянул взрыв; осколок достал его сослуживца в спину. Да, второй враг уже показался в ходе сообщения и вскивнул винтарь к плечу — добить Андрюху. Но нажать на спуск англичанин не успел, сдавленно охнув и осев на колени, прогнувшись при этом в спине… На мгновение отвлёкся и противник Сотникова, чуть ослабив давление на свой «Ли-Энфилд». А Тимофей, из последних сил удерживая левой рукой ствол вражеской винтовки, правой рванул из поясных ножен «нож пластуна».

По сути-то это была сломанная в бою и укороченная до размеров охотничьего ножа шашка; сей клинок появился в окопах ещё Первой Мировой — и в целом, боевым ножом мог считаться лишь условно. Нет гарды — а значит, и возможности наносить короткие колющие удары в тесной окопной схватке… Так-то казаки в ближнем бою предпочитали традиционные бебуты или прямой кинжал-кама — входящий в состав парадной армейской формы кубанцев РККА. Вот только «парадки» в воюющем на фронте полку не было — зато имелась потребность в коротком клинке ближнего боя!

Тем более, что самих кубанцев в ножевом бою учили не только колоть, но и «пластать»… Возможно, термин «пластун» именно так и появился на свет. Да и необычный нож из перекованной шашки мог стать оружием самых первых пластунов — вынужденных воевать пешими из-за банальной бедности переселенцев…

Сейчас же Тимоха вспомнил, чему учил дед — и подался вперёд с шагом, наваливаясь на противника. Выхваченным ножом он не мог пока ни колоть, ни даже резать… Противник ведь в толстой куртке, а левая рука мешает быстрому, скольщящему удару; слишком для него тесно. А потому казак просто прислонил лезвие ножа к шее британца, надавив на него, что есть сил — и тотчас рванул клинок от себя и вбок, скручивая корпус! Так, чтобы лезвие ножа глубоко вгрызлось в плоть англичанина, глубоко «пластая» её в резком режущем движении… Противник с рассеченным горлом упал на колени, а Тимоха шарахнулся назад — подобное смертоубийство ещё не вошло в привычку молодого казака и откровенно пугало своей неприглядностью.

Но винтовка осталась в левой руке Сотникова. И когда впереди по траншее он уловил движение очередного врага, то выронив окровавленный нож, Тимофей быстро перехватил трофейный винтарь… Передернуть затвор времени не осталось — и когда за изгибом траншеи показался враг с компактным автоматом в руках, казак быстро и резко уколол с «возвратом», пропоров длинным штыком бок британского офицера.

Тот резанул очередью в ответ, пуля вырвала клок ватника и царапнула бок Тимохи — заставив отшатнуться назад. Но и укол казака рассек печенку англичанина… Смертельный удар, после которого человеку остаётся жить считанные секунды — и силы его стремительно покидают. С каждой каплей крови покидают… Очередь оборвалась, а раненый офицер завалился на дно траншеи, безрезультатно зажимая рану рукой. Его можно было бы спасти, лишь если бы клинок штык-ножа остался бы в ране, закрывая раневой канал. Если бы его быстро перевязали и доставили в госпиталь, на стол умелого хирурга… Но помочь офицеру никто не мог. Одного из его пулеметчиков достала-таки очередь контуженного взрывом Михал Михалыча — как раз когда британец спрыгивал в окоп. Второго же солдата с ручным «Бреном» свалила пуля русского — ударившая в упор в короткой траншейной схватке.

Офицер, впрочем, стремительно переломил её ход парой автоматных очередей. Но затем бегущих впереди его солдат встретил взрыв осколочной гранаты, дополнительно облаченной в рубчатую «оборонительную рубаху». Множество осколков выкосило половину отделения на сравнительно прямом отрезке траншеи — а с тыла на прорвавшихся англичан уже насели опомнившиеся русские… Замыкающую группу солдаты вступили с ними в перестрелку — но чудом уцелевший при взрыве «эргэдэшки» офицер счел наиболее опасным вражеского гранатомётчика.

Возможно, он оценил ситуацию вполне верно — но русский подловил его ударом штыка за изгибом траншеи… Как же горько и обидно умирать молодым! Британец аж взвыл от отчаяния — совершенно позабыв, что всего парой минут назад он хладнокровно перебил двух ещё более молодых казаков экономными очередями «Ланчестера»… И лишь презрительно сплюнул в сторону смертельно раненых бойцов.

Чего жалеть этих угрюмых русских — примитивных азиатов и недочеловеков, место которых на скотном дворе, в роли грязной прислуги?

Впрочем, враг оказался более милосердным. Страдания англичанина погасил близкий выстрел родной винтовки «Ли-Энфилд»… Немного придя в себя Сотников разобрался с затвором трофея — а оглянувшись на частые хлопки небольших орудий, раздающихся за спиной, обескураженно замер на месте.

Английские танки всё-таки прорвались сквозь заградительный огонь, оставив позади едва ли не половину обездвиженных или сгоревших машин. Но боезапас гаубиц, выпустивших за десяток с лишним минут боя полуторную норму снарядов, подошел к концу… Да и британские «Матильды» уже довольно опасно продвинулись вперёд — есть риск, что новые залпы накроют собственные окопы.

Следуя замыслу комбрига, в бой вступила замаскированная батарея «сорокапяток». Однако, не смотря на заявленную табличную бронепробиваемость свыше шестидесяти миллиметров за триста метров, пробить борта английских машин расчёты так и не смогли… По команде комбатра артиллеристы перенацелились на ходовую — но англичане уже открыли ответный огонь.

И стреляли в сторону батареи не только пулеметные «Матильды» первой модели, но и самые современные пушечные танки британцев…

Тимоха в отчаянии потянулся к упрятанной в нише бутылке с зажигательной смесью — остро ощущая, что огромные, тяжеленные танки просто раздавят траншеи, если доберутся до них сквозь полосу минного заграждения… Что не получится никакого умелого и точного броска на жалюзи над двигателем, когда танк пройдёт вперёд — молодой казак будет погребен массой обрушившейся на него земли!

Возможно, бронебой был не совсем прав — все же боевая масса «пулеметной» Матильды составляет лишь одиннадцать тонн, что для танка не столь и много. Впрочем, вражеский мехвод при желании однозначно обвалит стенки окопа, крутанув танк над ним — и вряд ли противотанковое ружье способно нанести «Матильде» хоть какой-то значимый вред… Но в тылу англичан и на флангах уже послышались новые орудийные выстрелы.

В бой наконец-то вступили советские танкисты!

…- Короткая!

Чуриков резко тормознул танк, зарывшийся гусеницами в свежий снег — испещренный, впрочем, следами гусеничных траков британских машин. Илью дернуло вперед, он едва не врезался переносицей в панораму — но удержался на ногах, спешно наводя пушку на цель.

Однако, пока Илья ловил в перекрестье прицела борт разворачивающегося в сторону его танка, вражеский наводчик спешно доворачивал башню навстречу опасности… Да и механик крутил машину на сорванной гусенице, разворачивая ее крепким лбом к «тридцатьчетверке» старшего лейтенанта (звание присвоили буквально на днях). И эти усилия дали свой плод: непривычный к новой машине и необычно нервничающий Малютин поспешно нажал на педаль спуска: его болванка задела вражескую машину лишь вскользь, отставив на бортовой броне светящуюся от жара полосу… Более того — толчок удара, как кажется, помог массивному британскому танку закончить разворот! И в ответ тотчас звонко хлопнула противотанковая двухфунтовка…

Удар!!!

Английский наводчик не рискнул бить в башню, лоб которой дополнительно защищен массивной орудийной подушкой. Нет, он пальнул по корпусу, надеясь, что болванка, за триста метров прошивающая свыше сорока миллиметров брони, осилит новый русский танк… Как осилила до того горящую неподалеку «бэтэшку» — несмотря на экранирование лобовой брони русского «Микки-Мауса».

Снаряд последнего, к слову, не смог пробить даже кормовую броню пушечной «Матильды»…

Точный выстрел англичан заставил закричать от страха оглушенного радиста, чья рация приказала долго жить от сильного удара по броне. А мехвода буквально швырнуло на кресло, выбив рычаги из рук; танк Малютина продолжил стоять на месте… Однако же британская болванка взять не смогла скошенной брони толщиной в сорок пять миллиметров, установленной к тому же под рациональными углами наклона — на стыке она достигает едва ли не девяти сантиметров! Нет, болванка просто срикошетила вверх, оставив на броне глубокую борозду.

Что же касается заглохшего было мотора — то это сыграло лишь на руку командиру… Разозлившемуся — и пришедшему в себя:

— Ваня, бронебойный!

Заряжающий, впрочем, уже выбросил в открытый люк стрелянную, воняющую тухлым гильзу — и загнал в казенник очередной снаряд. Илья же чуть поправил прицел, упрямо наводя его на башню «Матильды» — и прежде, чем раздался бы второй выстрел англичанина, быстро нажал на педаль спуска:

— Выстрел!

— Откат нормальный, командир!

Сработанная из добротной уральской стали болванка ударила туда, куда старлей и целился — вмяв внутрь спаренный пулемет… Английский танк тряхнуло так, словно какой великан ударил по башне гигантским молотом! Отчаянно закричал раненый заряжающий, швырнуло назад командира и наводчика… Впрочем, толстенная лобовая броня самого тяжелого на момент британского танка (практически 27 тонн) достигает 75 миллиметров — и удар первой болванки она выдержала.

Вот только экипаж вышел из строя на несколько столь драгоценных в бою секунд…

Обездвиженный танк — мертвый танк. Расхожая, известная всем солдатам истина — и хотя сейчас неподвижно замерли обе машины, но преимущество нового выстрела было именно за русским экипажем… Очередная болванка Малютина вновь ударила в орудийную подушку в точку, где раньше торчал пулеметный ствол — и на этот раз проломила ослабленную броню британца; раскаленный от удара кусок стали врезался в боеукладку, мгновенно воспламенив порох в гильзах… Рядом рухнул смертельно раненый осколками командир машины — а снарядный порох начал искрить и гореть с пугающим шипением, заполняя боевое отделение густым запахом гари. Понимая, что все кончено, уцелевший наводчик и мехвод полезли наружу в страхе, что уже собственные болванки начнут рикошетить внутри… И в тоже время облегченно выдохнул Илья Малютин — убедившись в том, что и пушечные британские машины можно жечь! И что они посильный противник детищу Харьковского конструкторского бюро:

— Аким, полный вперед! Выбиваем новые английские танки! Об остальных позаботятся Богодист и Чуфаров…

На самом деле даже экранированные «бэтэшки» и танки Т-26, что комбриг Фотченков определил в засаду, оказались не особо эффективны даже против пулеметных «Матильд». Ведь последняя имеет броню в шестьдесят миллиметров по кругу, включая борт и корму — против них танковые «сорокапятки» зачастую просто бессильны… Даже при стрельбе в упор.

Впрочем, несколько выстрелов в одну и ту же точку дают результат — но куда эффективнее работают огнеметные танки на базе Т-26. Хотя их в дивизии столько же, сколько было в бригаде (всего восемь штук) — но ведь и экипажи обездвиженных пулеметных танков также бессильны против медленных русских машин… Машин с необычно высокой и продолговатой прямоугольной башней — что делает их столь похожими на «родной» Виккерс-шеститонный! Химические танки с неотвратимостью палачей подбираются к обездвиженным «Матильдам» метров над тридцать пять — в то время как товарищи прикрывают их пулеметным и иногда пушечным огнем… На случай, если обреченные британские экипажи пытаются выбраться — и встретить врага гранатами.

Ну, или просто убежать…

Нет, все кончается одинаково — неподвижный танк, значит мертвый танк. И после заряда огнесмеси, вылетающей из сопла огнемета с температурой под тысячу градусов, эта мрачная истина неумолимо воплощается в жизнь…

Собственно, с пулеметными «Матильдами» комбаты Богодист и Чуфаров вполне могли справиться самостоятельно — «бэтэшки» разбили бы ходовую, а химические танки сожгли бы их в ближнем бою… Комбриг ведь так и планировал! Вот только Фотченков не знал, что англичане уже успели переправить на материк первую партию «Матильд» второй серии. Не знал, что в атаке участвуют двадцать три пушечных английских танка — а ведь даже обездвиженными они представляют опасность! Так, подбитая экипажем Малютина «Матильда» сперва сожгла огнеметный Т-26, вспыхнувший ярким пламенным факелом… А затем уделала в лоб полезший в атаку БТ-7Э.

За время артобстрела у ложного переднего края неподвижно замерло семь штук новых британских машин, получивших повреждения ходовой — и еще две все-таки сгорели. Кроме того, часть экипажей были истреблены в самом начале боя с советской засадой — когда замаскированные в посадках танки Фотченкова зашли в тыл врага… И пока занятые починкой ходовой танкисты возились с сорванными гусеницами, их неплохо так проредили пулеметно-пушечным огнем! Однако сейчас в контратаку ринулась полнокровная рота модифицированных «Матильд», повернув от позиций казачьего полка…

И реальный отпор им может дать лишь «тридцатьчетверка» Малютина.

— Бронебойный!

В очередной раз грохнула трехдюймовка Ф-34 — длинноствольная по меркам «сорокапяток» и прочих танковых орудий, она обладает отличной убойной мощью и дальностью выстрела. И все же от семидесяти пяти миллиметров лобовой брони «Матильды» (в лобовой проекции корпуса установленной под рациональными углами наклона), орудие «тридцатьчетверки» способно взять метров за четыреста… Сейчас же старлей рискнул ударить за полкилометра — но на сей раз Малютин целил в борт неподвижного танка с выбитыми катками, в район кормы. А там броня все-таки потоньше, пусть всего на пять миллиметров…

Илья опередил вражеский экипаж с выстрелом на долю секунды — и тем спас комбата Чуфарова, воюющего на экранированном Т-26. Тяжелый удар сотряс танк, сбив прицел британскому наводчику — а сквозь жалюзи над движком потянул чадный дымок медленно разгорающегося дизельного топлива… Почуяв запах дыма англичане решили не геройствовать, бросились наружу; отыгрываясь, Федор Вячеславович сгоряча приложился по врагу бронебойной болванкой, лишь зарывшейся в снег. Но и Семенов Ванька, не желая отпускать законную цель, дал одну и другую длинные очереди из спаренного пулемета… Расстояние для прицельного огня было великовато — но пучки трассеров, рассеивающихся на дистанции, все же зацепили кого-то из британцев.

— Семенов, отставить! Бронебойный!

Довольный собой и весело улыбающийся, заряжающий уже загнал в казенник новый снаряд — и тут в борт башни ударили, будто огромным поленом…

Вражеская болванка не проломила советской брони. Установленные под наклоном башенные бронелисты толщиной в сорок пять миллиметров, британская двухфунтовка возьмет своим калиберным снарядом метров с двухсот — да и то не факт… Однако советской броне не хватает вязкости — и отколовшиеся с внутренней стороны осколки вонзились в шею закричавшего заряжающего.

— А-а-а-а…

— Женька, бинтуй его! Аким, ходу, разворот!

— Сейчас!

От сильного удара танк заглох, а при повторной попытке завести его, стартер отчаянно зазвенел — словно натянутая струна… Немного пришедший в себя радист уже разорвал индивидуальный пакет, целиком прижав его к ране товарища, в то время как второй он использовал в качестве повязки — через левую руку зафиксировав первый пакет на шее заряжающего. Еще и скользящий тампон также сместил к ране…

— Женя, кончай с перевязкой, готовь бронебойный!

Илья лихорадочно работал маховиками наводки, разворачивая башню навстречу опасности — и ловя британский танк на прицел. Получалось, увы, откровенно плохо — из-за застилающего обзор дыма и относительно узкого поля зрения перископа. Двадцать шесть градусов — не так и много; впрочем, у штатного телескопического прицела он составляет всего-то пятнадцать градусов… Вот бы где пригодилась командирская башня с хорошим обзором — и комбриг в качестве командира машины!

Уж Петр Семенович сходу дал бы целеуказание…

Удар!

Старлею показалось, что очередная болванка зацепила борт — но нет, она прошла рядом, лишь крепко тряхнув танк тугой волной сжатого воздуха. Зато прорезавший дым огненный трассер, молнией мелькнувший рядом с «тридцатьчетверкой», показал Малютину направление — откуда прилетело.

Парой секунд спустя старлей поймал в перекрестье прицела двигающийся сбоку пушечный британский танк, развернутый лбом к борту «тридцатьчетверки»…

Расстояние до противника — метров четыреста.

Британский наводчик допустил ошибку — он целил в башню, хотя толщина скошенного борта русского танка составляет сорок миллиметров. За четыреста метров двухфунтовка могла бы ее взять… А уж ходовая уязвима у всех без исключения боевых машин! Впрочем, Т-34 старшего лейтенанта частично закрывал снежный бугор и перепад высоты на местности — и англичанам также мешал дым… Теперь все это уже неважно.

— Завел, командир!

В подтверждение слов мехвода, утробно заурчал движок — но старлей зло бросил в ответ:

— Стоять!

Малютин уже поймал цель — и пусть «Матильда» покатила вперед, но слишком тяжелый и не очень быстрый танк плохо подходит для маневра. Мехвод погнал его прямо вперед, подставив под удар крепкий лоб — и секундой спустя поймал в него болванку… Вернее сказать, стрелок-снайпер Илья Малютин умудрился угодить в сочленение башни и корпуса вражеской машины — на самом деле очень уязвимую, хоть и труднодоступную цель! Был сломан поворотный механизм, да и саму заклинившую башню перекосило, сорвало с погон; «Матильда» заглохла от удара…

— Филатов, бронебойный! Чего замер⁈

Женька же не мог оторвать взгляда от хрипящего, истекающего кровью товарища, повязка на шее которого уже густо пропиталась красным… Тяжелая рана — и если быстро не доставить танкиста в госпиталь, он просто умрет. Но Ванька, поймав взгляд радиста, коротко кивнул: экипаж сражается — и пока за броней бушует пламя и летят трассеры бронебойных болванок, «тридцатьчетверка» не может выйти из боя… Покрепче зажав индивидуальный пакет на шее, Семенов едва просипел:

— Заряжай…

Старший лейтенант Малютин часто гонял своих подчиненных на взаимозаменяемость. Радист и заряжающий пробовали водить, мехвод и радист также учились управлять с пушкой; Семенова дополнительно учили вести огонь из орудия и правильно целиться на случай, если последнему придется встать к панораме. Не пришлось… Однако сейчас эта взаимозаменяемость сыграла большую роль — оставшийся без рации Филатов сноровисто загнал снаряд в звонко лязгнувший казенник:

— Выстрел!

— Откат нормальный!

Женя выбросил сквозь открытый люк стрелянную гильзу — а Илья с удовлетворением мазнул взглядом по оставшемуся без башни вражескому танку… Вряд ли кто в боевом отделение «Матильды» выжил после нового удара! И тотчас старлей едва не прикусил язык — настолько быстро рванул вперед Чуриков, уводя танк в сторону, от очередной болванки…

Но как быстро не разгоняйся, от снаряда ты не убежишь. Конечно, можно сбить прицел противнику — уходя от очередной болванки, вспоровшей воздух за кормой. Как ушел сейчас Чуриков… Однако же тренированный наводчик вполне способен рассчитать траекторию танка, движущегося боком — и, взяв верное упреждение, достать противника в борт.

Тогда от вражеского снаряда способна спасти лишь чуйка мехвода — и у Акима Чурикова эта чуйка весьма развита! В очередной раз резко сманеврировав, он развернул «тридцатьчетверку» лбом к наступающему противнику — а летящий в борт снаряд бессильно прошел стороной… Очередной раз тряхнув машину динамическим ударом сжатого воздуха.

И тут же «тридцатьчетверку» вновь тряхнуло — но уже куда крепче; тяжелый удар почувствовал весь экипаж… Английская болванка ударила в правое ведущее колесо — расколов его и сорвав гусеницу. К сожалению, когда по танку ведут огонь сразу несколько вражеских машин, подобный результат практически неизбежен… Мехвод негромко, с затаенным ужасом прошептал:

— Приехали…

Однако старлей, мгновенно оценив ситуацию, принялся быстро командовать:

— Чуриков! Бери Семенова — и покинуть танк! Попробуйте добраться до засады — там остались наши санитары, вам помогут… Женя, мы с тобой до конца.

Филатов только сдавленно кивнул; понять, про какой такой «конец» ведет речь командир, было несложно… Ведь неподвижный танк — мертвый танк, это известно всем солдатам.

— Бронебойный!

…Контратакующие «Матильды», ведя огонь с довольно удобной для себя дистанции метров в четыреста, принялись поджигать один за другим экранированные — и уже не столь резвые и маневренные советские танки. Также один за другим вспыхивают и химические Т-26 с их тонкой, практически противопульной броней… Комбат Чуфаров, лично всадив две болванки в башню британца, не добился никаких зрящих результатов — разве что сбил прицел врагу, и ответный выстрел ушел в молоко! Видя бесполезность борьбы с «Матильдами», капитан быстро приказал заряжающему:

— Используй дымовые шашки! Ставь дымы…

После чего вызвал своих взводных:

— Ставим дымы и уходим! Бьем только по ходовой, их броня наши болванки держит!

Радист комбата попытался вызвать и экипаж Малютина — но тот молчит; впрочем, танковая пушка тридцатьчетверки часто и гулко ухает в ответы на звонкие хлопки британских двухфунтовок. Видя же, что Т-34 неподвижно стоит на месте, не пытаясь маневрировать, Федор Вячеславович болезненно закусил губу:

— Продержись еще немного, Илюха. Нам без твоего прикрытия никак не уйти…

Впрочем, старший лейтенант Малютин понимал это не хуже бывшего командира. По его танку открыли огонь сразу три или даже четыре «Матильды»; прочная, на совесть сработанная броня Т-34 теперь искрит от частых попаданий, выбивая внутрь крошево осколков! Целиться в таких условиях практически невозможно — да и цилиндр перископа с крыши снесла очередная болванка… Остался только телескопический прицел — и старлей все же смог поймать в его перекрестье верх корпуса вражеской машины.

Броневой лист там установлен строго под прямым углом…

— Выстрел!

Крик Ильи потонул в грохоте удара; правая нога, только что нажавшая на педаль спуска, перестала вдруг слушаться — а сильный толчок сбросил старлея с кресла наводчика… Он не видел, как трассер его снаряда уткнулся в корпус «Матильды», рассыпавшись багровыми искрами на броне. Не знал, что точным выстрелом проломил ее — и болванка разорвала вражеского мехвода пополам… Заодно пробив перегородку моторного отделения.

Дымом, однако, потянуло уже из собственной машины — вражеский снаряд, ударив в нижнюю часть башни, срикошетил со лба ее вниз, проломив тонкую крышку корпуса…

— Товарищ старший лейтенант, помогите! Ну же, чуть-чуть помогите мне…

Радист Филатов с отчаянием тянул тело раненого командира наверх — сквозь единственный, путь и широкий люк. Все одно тот мало подходит для того, чтобы пролезть наружу вдвоем… А дымом потянуло уже вовсю — и глотнув его, Женька отчаянно закашлялся; от звука этого кашля старший лейтенант пришел в себя. И тут же застонал от острой боли в правой ноге — осколки практически срезали стопу, разорвав плоть до костей… Сдерживая собственный кашель, Малютин сдавленно прохрипел:

— Женя, бросай меня… Вдвоем сгинем…

— Нет, товарищ старший лейтенант! Сейчас, чуть помогите мне, я вас вытащу…

Но внизу уже загудело быстро разгорающееся пламя — и стремительно теряющий кровь Илья из последних сил оттолкнул радиста:

— Филатов, это приказ! Выполнять!

Женька на мгновение опешил от окрика — и не смог удержать тела командира, с неожиданной силой оттолкнувшего его от себя… А в лицо Филатова уже ударил плотный столб черного и горячего, едкого дыма. Натужно кашляя и понимая, что вот-вот потеряет сознание, радист все-таки выбрался из люка и спрыгнул с танка — после чего сделал несколько неуверенных шагов в сторону… Перед глазами Женьки все двоилось, бессильные слезы застилали его взгляд.

А позади уже вовсю заревело пламя, быстро заглушившее отчаянный вскрик…

Радиста привела в себя пулеметная очередь — желтые трассы прошли всего в полуметре от его тела. Впрочем, дым горящей «тридцатьчетверки» мешал английскому пулеметчику целиться — а Филатов наконец-то вспомнил об оставшихся в боеукладке снарядах, что вот-вот рванут! И тогда он побежал назад — побежал отчаянно, что есть сил, размазывая по лицу злые слезы:

— Твари… Твари!!! Да я вас за старшего лейтенанта буду голыми руками… Кха-кха… Голыми руками буду давить…

…- Да вы что, издеваетесь⁈

Я не смог сдержать глухого стона, наблюдая за тем, как мост через Сучаву спешно минует переброшенное нам подкрепление. Единственный батальон пехоты — едва ли не на всех имеющихся в стрелковой дивизии полуторках… И с ним на прицепах — одна батарея дивизионных орудий из восьми пушек.

Если бы это были длинноствольные Ф-22, что я запрашивал у Ватутина, никаких вопросов бы не осталось. Но командир дивизии, идущей к Сучавам с севера, выделил нам старые «порт-артуровки» — дивизионные трехдюймовки, воевавшие ещё в Русско-японскую… И естественно, Первую Мировую.

Конечно, комдива, получившего приказ перейти к обороне и ожидать возможного наступления британцев на север, как и удара с запада — его можно понять. Британцы вошли в Румынию большой частью своего экспедиционного корпуса — и его единственная танковая дивизия лишь венчает «острие меча». Что было нацелено на шоссе, соединяющее Сучаву с Сиретом, а там и с Черновцами… Ту самую транспортную артерию, вдоль которой и ведётся наступление Белова на Плоешти и Бухарест.

Так вот, моя собственная дивизия боевой задачи не пропускать британцев к этому самому шоссе, не выполнила… Вот вдуматься, да? Несколько единиц уцелевших у британцев средних танков переломили ход нашего сражения — а заодно и снизили темпы боевой операции по наступлению на Бухарест… Ещё немного — и можно уже говорить про «влияние на ход войны»! Причём подвижное соединение британцев имеет возможность ударить не только на Сучаву — но и развернуться на север, атакуя вдоль шоссе… Так-то выходит, что у пехотного комдива имееющаяся батарея (может, две) пушек Ф-22 есть едва ли не единственное средство борьбы с танками.

Вот только и у нас другого эффективного средства ПТО нет от слова совсем…

Проблема в том, что 122-мм гаубицы 1910 года (хоть и модернизированные), практически неэффективны против бронетехники. За исключением обстрела на приличной дистанции да по её скоплению… Но неподрессоренный колесный ход сильно ограничивает подвижность орудия, а устаревшая конструкция лафета делает максимально неудобной горизонтальную наводку. К примеру, когда англичане вышли к огневым позициям прикрывавшей отступление батареи (и за десяток минут выпустившей практически весь подвезенный боезапас) — то последними снарядами удалось добиться лишь единственного прямого попадания во вражеский танк… Правда, башню пулеметной «Матильды» от удара сорвало с погон — но пулеметные очереди остальных машин уже доставали расчёты.

Спасти людей удалось только благодаря своевременному приказу на отход — забрав панорамы и подорвав орудия, артиллеристы ушли на полуторках, доставивших им снаряды. Благо, что скорость британских танков по снегу достигает едва ли десять километров в час…

Оставшиеся у меня две батареи гаубиц мы развернули на высотах Сучавы, контролирующих подступы к мостам через одноименную реку. Конкретно на отрогах холма Шептиличи, вблизи руин крепости Шкея. И в развалинах Тронной крепости на холме Шипот; там же развернули полковые миномёты, максимальная дальность стребы которых составляет пять с лишним километров (5700 метров). В свою очередь, старые гаубицы образца 1910-го года бьют на чуть менее, чем девять километров (8910 метров)… Вот только британские 87,6-миллиметровые полевые пушки/гаубицы могут достать и за десять с половиной километров — и за двенадцать с лишним, если ударят усиленным зарядом.

Как бы то ни было, наша оборона строится на защите двух мостов. По льду «Матильды» не пройдут — а переправившуюся через реку пехоту на любом участке встретят мобильные группы танкистов и кавалеристов. Тут у бриттов, мягко говоря, без шансов… Но мосты я хотел прикрыть именно дивизионными орудиями.

В надежде, что даже две полубатареи Ф-22 выбьют уцелевшие пушечные «Матильды» врага за километр. По крайней мере, по заявленным ТТХ это возможно…

Ещё могли бы очень сильно выручить мои оставшиеся зенитки — чья болванка по заявленным характеристикам прошибает 85 миллиметров брони за километр (правда, под прямым углом). Но, в отличие от зенитки Лендера (в Первую Мировую монтируемую на бронированный грузовик Руссо-Балт!), новое орудие ПВО использует снаряды с особой бутылочной гильзой… И у соседей таких снарядов не оказалось; Ватутин обещал перебросить их по воздуху, как только погода позволит задействовать авиацию.

Правда, если погода позволит летать, англичане могут и не «постесняться» разбомбить и сжечь Сучаву — на манер Дрездена образца 1945-го…

Так вот, несмотря на перестраховку командира пехотной дивизии, бритты наверняка попробуют добить именно нас. Атаковать соседей, когда есть вероятность пропустить контрудар подвижного русского соединения во фланг и тыл? Неразумно. Проще выставить заслон на пути именно пехоты — и главными силами штурмовать крупный город. Здесь хотя бы есть теплые зимние квартиры (британская солдатня наверняка мечтает о теплом сне!) — и здесь же располагаются мосты через реку.

Сами по себе великой роли они не играют, при желание можно навести переправу и без мостов — разве что морозы и снегопады будут сильно мешать саперам. Но пока у меня есть мосты, я в любой момент могу переправиться на северный берег и ударить — и планирую это, как только подойдёт «тяжёлый» батальон! Таким образом, у меня есть свобода маневра — и это наверняка должно нервировать англичан… Сесть в жесткую оборону на шоссе, просто перерезав нашу транспортную артерию и дождаться подхода своей пехоты, британцы также могут. Но тут время будет играть против них — ведь как только я получу обратно свои «Клим Ворошиловы» и экранированные Т-28, то устрою британцам кровавую бойню… Сгоревшего в танке друга я им никогда не прощу.

И всё-таки я практически уверен в том, что англичане будут наступать — и наступать именно на мою побитую дивизию. У меня ведь тоже есть уязвимое место — мосты! Мосты, крайне важные как для свободы маневра, так и для дальнейшего снабжения группировки, наступающей на Бухарест; без особой необходимости взрывать их мы не станем. И если враг успеет захватить их в целости, не дав моим саперам взорвать опоры… В таком случае противник просто задавит нас массой, получив возможность беспрепятственно маневрировать собственным силами. Ведь судя по полученной от разведки информации, в прошедшем бою участвовало лишь одно из двух танковых соединений, входящих в состав дивизии.

И пусть во втором уже нет пушечных «Матильд», масса вражеской бронетехники все равно впечатляет…

Причем я допускаю как классическую атаку — после солидной артподготовки и рывка бронетехники с десантом под прикрытием «вала огня». Как, например, атаковали немцев русские полки генерала Брусилова в 1916-м — разве что танков и БТР у них ещё не было… И вот в случае такой атаки мне бы очень пригодились именно Ф-22!

Но возможен также и дерзкий ночной удар в духе британских «коммандос» и «САС»… Что появились на свет как раз во время Второй Мировой.

Впрочем, советские армейские разведчики и бойцы штурмовых групп, партизаны и «осназ», морпехи и те же пластуны на Восточном фронте проворачивали операции и покруче! Только британцы своих коммандос распиарили, как могли — а за плечами советских спецназовцев столько больших и малых подвигов, что они стали привычной «рутиной», словно бы и не требующей восхваления… В общем, меры предосторожности приняты и на случай внезапного удара врага — включая и ночную атаку диверсантов.

— Ну что? На безрыбье и рак… Мясо? Пойдём, встретим подкрепление?

Я согласно кивнул начштаба, отвлекшему меня от размышлений:

— Ага. Заодно уточним, какая у «порт-артуровок» бронепробиваемость… Если у них вообще есть болванки в боезапасе к пушкам.

…- Каковы результаты воздушного налёта на Плоешти, товарищ Шапошников?

Глава генерального штаба РККА выпрямился во фрунит, начав доклад немного хриплым, простуженным голосом:

— В налете участвовало более сотни английских бомбардировщиков, половину которых составляли новые двухмоторные самолёты «Виккерс-Веллингтон». Прикрывали бомбардировочную авиацию противника несколько звеньев истребителей «Харрикейн».

Сделав короткую паузу, негромко покашлять в кулак, Шапошников продолжил:

— С нашей стороны, товарищ Сталин, нефтяную инфраструктуру прикрывали три дивизиона трехдюймовых зениток, а также две полнокровные эскадрильи истребителей И-16.

Вновь покашляв, командарм извиняющимся тоном добавил:

— Конечно, противовоздушная оборона Плоешти не была огранизована на должном уровне в силу определённых причин… Но в целом, инфракстутуре нефтехранилищ и заводов был нанесен минимальный ущерб — при условии, что британские истребители довольно храбро и умело дрались в воздушном бою, и что орудий ПВО явно не хватало для отражения удара… Так вот, «точность» английской бомбардировки и погрешность разброса упавших бомб позволяют говорить о крайне низкой подготовке экипаже — а также об отсутствии эффективно работающих прицелов. Да и бомбовая нагрузка противника, с учётом участия в налете довольно значительно числа самолётов… Явно недостаточна! Безусловно, британцы сделают выводы из своей неудачи — но и мы дополнительно усилим ПВО Плоешти.

Иосиф Виссарионович едва сдержался, чтобы не высказать главе Генштаба за его промах в плане организации обороны с воздуха румынских нефтепромыслов — но сдержался… Во многом потому, что грозный налёт англичан обернулся банальным пшиком.

— Как обстоят дела в воздухе, мы уже поняли, товарищ командарм первого ранга… А что в настоящий момент происходит на земле?

Шапошников только кивнул, шагнув от стола к карте Румынии, развешенной на стене:

— В настоящий момент мы, условно, проводим две боевые операции. Кавалерийский корпус комдива Белова и танковая бригада полковника Катукова в настоящий момент штурмуют Бухарест. Верные диктатору и самые боеспособные части отчаянно сражаются в уличных боях… А сам Антонеску взял в заложники короля Михая — при этом приняв титул «кондукэтора», вождя нации. Но сей вождь крепко рассчитывает на помощь англичан… Однако после того, как Фотченков нанес контрудар под Сучавой силами «ударного батальона» и разбил британскую танковую дивизию, экспедиционный корпус бриттов перешел к обороне.

Сделав короткую паузу, глава Генерального штаба продолжил:

— К сожалению, резервов для проведения масштабного наступления в Трансильвании мы пока не имеем. Так что 28-й стрелковый корпус вместе с дивизией Фотченкова вынуждены занять оборону западнее шоссе Тернополь-Черновцы-Сучава… Однако жёсткая оборона на этом участке позволяет Белову завершить операцию в Бухаресте — и склонить румын к миру. Кроме того, наступающие от границы полевые части в настоящий момент уже заняли территорию Бессарабии и Северной Буковины. А располагающиеся на этом участке фронта подразделения румынской армии частично выбиты в боях, части рассеяны и дезорганизованы… В свою очередь, действия британских ВВС на фронте в настоящий момент носят лишь эпизодический характер — и не могут повлиять на ход боев на земле, как это делали германские «люфтваффе».

По завершении доклада Шапошникова Берия бросил в сторону вождя красноречивый взгляд — в котором ясно читалось: «бей первым».

Бей первым, пока враг к этому не готов…

— А что скажите на счёт Турции, товарищ Берия?

Всесильный нарком внутренних дел СССР как-то криво усмехнулся хозяину кабинета:

— Турки усиленно проводят мобилизационные мероприятия, совершено не скрывая присутствия в армии немецких и британских военных специалистов. Предложение нашего МИДа объявить о нейтралитете и закрыть приливы для флотов всех воюющих сторон, османы с присущим им лживым дружелюбием спускают на тормозах… Их дипломаты умеют совершенно искренне заверять в дружбе и добрососедском уважение — но за приветливыми улыбками турки прячут наточенные клинки.

Сделав короткую паузу, Берия закончил довольно жёстко:

— Нужно принимать решение, и принимать его в сжатые сроки — пока англо-французские авианосцы не миновали проливы в сопровождении конвоя боевых кораблей! И в этом вопросе я поддерживаю наркома ВМФ Николая Герасимовича Кузнецова — тут последовал кивок в сторону скромно кивнувшего в ответ флагмана флота. — Нужно минировать выход с Босфора, и не давать врагу делать проходы в «минных банках».

— Это же нарушение конвенции Монтрё, Лаврентий Павлович. Вы помните, что её подписала и советская сторона? А ещё Япония, Франция, Британия, Румыния, Болгария, Греция…

Берия с открытой насмешкой посмотрел на Вячеслава Михайловича Молотова — после чего ответил не без иронии в голосе:

— Согласно этой самой конвенции турки в случае участия в боевых действиях, вольны распоряжаться проливами по своему усмотрению… И пропускать военные корабли своих союзников. Так вот, если кто из товарищей позабыл историю… Не такую и давнюю, кстати, историю Первой Мировой — свидетелями которой все присутствующие и являются!

Тут Берия скромно умолчал ещё и про «участников» — он хоть и не дрался на фронте, но ведь служил техником гидротехнического отряда в Одессе и румынской Пашкани… Впрочем, Шапошников на фронте как раз воевал — и заслужил на поле боя шесть царских орденов!

— Так вот, товарищи — Турция вступила в Первую Мировую с «Севастопольской побудки». Это когда бывшие немецкие крейсеры «Гебен» и «Бреслау», а также несколько вспомогательных турецких судов внезапно обстреляли Севастополь, Одессу, Феодоссию, Новороссийск… И только после турки объявили войну России! В этот раз ситуация повторится совершенно зеркально — разве что турецкий флот укрепит уже не два крейсера, а мощная эскадра врага с авианосцами.

Припертый к стенке Молотов все же предпринял слабую попытку отбиться:

— Лаврентий Павлович, но ведь это же война…

— Война уже идёт, Вячеслав Михайлович. И время в ней работает против нас — особенно с турками… Обратите внимание, товарищи! Начав наступление в Румынии, мы без особого труда разгромили не завершившую мобилизацию армию противника, уничтожили сильное бронетанковое соединение немцев и румын — и оттянули из Польши весь британский экспедиционный корпус… На фоне мобилизации в СССР сухопутные силы англичан уже очень скоро перестанут играть хоть сколько-то значимую роль! И да, я считаю, что нам необходимо начать наступление против Турции прежде, чем «османы» отмобилизуют миллионную армию — и бросят её через Армению на Баку.

Под конец своей речи Лаврентий Павлович сменил тон с насмешливого на глубоко убежденный, даже горячий — несколько повысив голос… Но негромкое замечание хозяина кабинета несколько притушило огонь наркома:

— А какими силами товарищ Берия предлагает наступать? Территориальными армянскими дивизиями, не имеющими боевого опыта? Или парой-тройкой казачьих полков?

Лаврентий Павлович недовольно поежился, нахмурился — но ответил не без вызова:

— Ну почему же только армянами и казаками? Есть ещё местные резервы из грузин, осетин… Но главное — на острие удара должна находиться сильная танковая часть, способная проломить оборону врага и выйти к его тылам, дезорганизовав противника.

Сталин, закуривая свою неизменную трубку, с лёгкой хитринкой в глазах уточнил:

— И кого же Лаврентий Павлович видит во главе действующей на Кавказе танковой части? И откуда эту самую часть взять?

Нарком твёрдо ответил:

— Речь идёт о дивизии Фотченкова.

Услышав последние слова наркома, Шапошников аж изменился в лице — но хозяин кабинета предупредил его возмущение жестом руки, с лёгким налетом иронии уточнив:

— И как же товарищ Берия видит перевод дивизии Фотченкова на Кавказский фронт?

— Ну, прежде всего стоит говорить об остатках дивизии Фотченкова, Иосиф Виссарионович… В строю ведь остался лишь ветеранский костяк, как я понимаю? Ведь после контрудара Пётр Семёнович и батальона лёгких танков не наскребет? Ну, так и оставить их для пополнения потерь танковых батальонов кавалерийских дивизий Белова! А тяжёлый батальон вернуть Катукову… В свою очередь, личный состав танкистов и кавалеристов Невинномысского полка мы можем перевести на Кавказ даже морем — а уже на месте разбавить пополнением и выдать новую материальную часть… В конце концов, Белов и Катуков уже не раз проявили себя как инициативные и умелые командиры наступления — но зачем нам держать в Румынии и третьего столь же способного тактика и мастера наступлений?

Иосиф Виссарионович не ожидал столь логичного и взвешенгого ответа — и взял паузу, обдумать услышанное… Наконец, он обратился к Шапошникову:

— Борис Михайлович, а что там Фотченков? Как там поживает наш непослушный комбриг — посмевший ослушаться моего прямого приказа⁈

В последних словах Иосифа Виссарионовича на мгновение звякнула сталь гильотины — так что глава Генштаба счел необходимым говорить в совершенно нейтральных тонах:

— Пётр Семёнович фонтанирует идеями. Набросал эскиз новой башни-«гайки» для танка Харьковского конструкторского бюро, с дополнительной командирской башенкой — как на немецких и чешских танках. Также Фотченков просит увеличить длину танкового орудия до 42–45 калибров — чтобы наши экипажи могли достать британские «Матильды» вне зоны досягаемости вражеских орудий… И одновременно с тем призывает внедрить в войска дивизионную пушку с явным противотанковым уклоном — в том числе с маховиками наводки по одну сторону от ствола! Пока же такого орудия нет, комбриг настаивает на модернизации «сорокапятки» с удлинением ствола её хотя бы до трех метров — заодно описывая подкалиберный снаряд с улучшенными характеристиками бронепробиваемости… И также усиленный патрон для ПТРД с металлокерамическим сердечником карбида вольфрама — по типу усиленных пуль британских ПТР.

— Может, мы потеряли в лице Фотченкова талантливого конструктора?

Лев Мехлис прокомментировал речь Шапошникова с явной издевкой в голосе — но Борис Михайлович ответил с ледяным спокойствием:

— Может, и так… Однако именно Фотченков первым начал экранировать лёгкие танки, что повысило их выживаемость, кустарно переделал подбитые Т-26 во вполне рабочий образец пулеметного ЗСУ… И предлагает вновь вернуться к концепции пушечного ЗСУ на базе Т-26, способного также эффективно бороться с тяжёлой вражеской бронетехникой.

На мгновение прервавшись откашляться, Борис Михайлович продолжил:

— Кроме того, Пётр Семёнович всячески отстаивает производство БТР на базе Т-26 — и да, ПТРД было разработано именно с его подачи. Фактически, комбриг не только предложил техническое задание для КБ Дегтярева, но и подробно описал будущую ПТР, предложив также его схему. Потому я могу без шуток утверждать, что Фотченков действительно мог бы стать очень дельным и толковым конструктором… Но также я рад, что в строю РККА есть столь талантливый и умелый командир.

Борис Михайлович закончил свою речь, явственно обозначив свою позицию в отношение комбрига — на что Сталин, задумчиво постучав пальцами по столу, негромко уточнил:

— Товарищ Шапошников, что вы скажете на счёт Турции? И возможности перевода дивизии Фотченкова на будущий Кавказский фронт?

Глава генерального штаба думал недолго:

— Товарищ Сталин, до настоящего момента Кавказский участок фронта считался второстепенным направлением. А все планы по развертыванию территориальных дивизий и возможной войны с Турцией носили исключительно оборонительный характер… Но если турки действительно способны отмобилизовать миллионную армию и с помощью англичан и французов совершить рывок к Баку — что же, в этом случае превентивный удар действительно имеет смысл.

Сталин вновь задумчиво побарабанил пальцами по столу — как кажется, забыв о вяло дымящей трубке… И не мудрено: ему предстоит принять очень непростое решение.

К сожалению, в сложившихся обстоятельствах «простых» решений не осталось. И пусть вождь сопротивлялся рискованным шагам во внешней политике — но сейчас ему придётся выбирать «меньшее» из зол…

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.