С самого утра меня пригласили в малую светлицу. Князь сидел на том же месте, что и вчера вечером, когда сделал мне серьёзное и крайне выгодное предложение.

— Ну, Дмитрий, — едва я переступил порог начал он без предисловий, — вижу по глазам, ночь ты провёл в раздумьях, но решение принял верное.

Получив разрешение, я сел напротив.

— Да, Андрей Фёдорович, — ответил я спокойно. — Я всё взвесил. Для меня большая честь породниться с вашим домом и домом Шуйских. И я согласен.

— Вот и славно! Я знал, что ты парень неглупый. Тогда давай к делу, не будем тянуть кота за хвост.

Он пододвинул ко мне лист пергамента, исписанный мелким, но разборчивым почерком.

— Смотри, — ткнул он пальцем в верхнюю строку. — Это приданое. Я дочь свою не в чём попало отдаю. За Алёной пойдёт, во-первых, сундуков десять с добром: ткани, меха, утварь серебряная, жемчуга… Мать её, Ольга, с рождения собирала, так что стыдно не будет.

Я кивнул, пробегая глазами по списку, и он внушал уважение.

— А, во-вторых, — продолжил князь, — земли. Я даю за ней деревеньку Сосновку и пустошь за оврагом, что аккурат к твоим владениям примыкает.

Я поднял на него глаза. Это был щедрый жест. Сосновка была небольшой, дворов на пятнадцать, но крепкой деревней.

— Земли — это серьёзно, Андрей Фёдорович, — с уважением сказал я. — Благодарю.

— То-то же, — усмехнулся он. — Я понимаю, что тебе сейчас люди нужны и прокорм. Сосновка тебе в этом подспорьем будет. Но и ты, зятёк будущий, не плошай. От тебя требуется, чтобы дочь моя жила в достатке, чтобы терем у неё был не хуже моего, и чтобы слуг хватало.

— С этим проблем не будет, — заверил я. — Терем уже стоит, но, если понадобится, я перестрою. Благо денег у меня на это теперь хватает.

Князь кивнул, соглашаясь.

— Да, хватка у тебя есть, это хорошо. Теперь о сроках. Тянуть не будем, но и спешить негоже. Сейчас лето в разгаре, страда на носу. Думаю так… сыграем свадьбу после сбора урожая, на Покров*(14 октября по новому стилю). Как раз закрома полные будут, пива наварим, медов наставим. Да и дороги подмёрзнут, гостям ехать сподручнее, чем по осенней распутице. Что скажешь?

Покров… Октябрь. У меня было около двух месяцев. Времени, с одной стороны, вагон, а с другой, катастрофически мало для всего того, что я задумал и к чему уже приступил. Но, разумеется, спорить я не стал. Всё-таки осень традиционное время для свадеб на Руси.

— Разумно, — согласился я. — Как раз успею закончить основные работы по строительству и подготовить всё к приёму молодой хозяйки.

— Вот и договорились, — князь откинулся на спинку кресла, и официальный тон в его голосе сменился на более тёплый, почти отеческий. — Что со сватами? Отца пришлёшь или…

— А так можно? Без родителей? Просто, я уже говорил, что Григорий в Москву отправился, и сколько он там пробудет неизвестно.

— Да… — задумался князь. — Ладно. Уверен, что отец твой против не будет. Так что скажем всем, что вместо себя он попросил сговориться моего брата. Я с ним сам позже поговорю.

— Хм, — задумался я. — Андрей Федорович, а не подумают ли что наша спешка слишком подозрительна? Тем более, наш брак неравный… — я сделал паузу, давая додумать князю.

— Я понял, о чём ты говоришь. И меня радует, что ты печёшься о чести своей будущей жены. И да, ваш брак выглядит поспешным, но что нам мешает сказать, что мы сговорились о нём сразу после возвращения из Москвы? Когда ты только получил дворянские грамоты. И мы не спешили об этом объявлять, решив подождать, когда ты встанешь на ноги. Это будет звучать вполне правдоподобно. Но, если найдутся глупцы, то… — пожал он плечами. — Одним кнутом брехло не отделается.

Я кивнул, поняв, что у князя всё под контролем.

В этот момент мне в голову пришёл вопрос, который вертелся на языке с самого начала разговора. Всё-таки мы тут судьбы вершим, земли делим, а главный «объект» договора вообще в курсе?

— Андрей Фёдорович, — спросил я, — а Алёна… она уже в курсе нашей договорённости?

Князь на мгновение замер, потом уголки его губ дрогнули в улыбке.

— Да, — просто ответил он.

— И как она отнеслась к этой новости? — подался вперёд я. — Не было ли… слёз? Всё-таки я не княжеский сын, не ровня ей по крови.

Князь Бледный прищурился, и в его взгляде была какая-то хитринка.

— А сам как думаешь? — вопросом на вопрос ответил он.

Я пожал плечами, вспоминая наши встречи, её взгляды на охоте, недавний случай с серьгами.

— Эм… я не знаю, — честно признался я. — Женская душа потёмки, а уж княжеская тем более.

Раздался раскатистый смех князя.

— Ох, Дмитрий, Дмитрий… Воин ты справный, купец хваткий, а вот в девках, видать, пока не особо разбираешься, — он вытер выступившую от смеха слезу. — Скажу тебе так: Алёна, хоть и постаралась скрыть свою радость, воспитание всё-таки, но от меня это не укрылось. Глаза-то сияли, как те изумруды, что ты ей подарил.

Я выдохнул, чувствуя, как с плеч свалился невидимый груз. Вдруг князь перестал улыбаться. Он подался вперёд, и лицо его стало серьёзным.

— Вот только имей в виду, Дмитрий, — произнёс он, чеканя каждое слово. — Дочь мою обидишь, хоть словом, хоть делом, хоть взглядом косым… и…

Он не договорил, но угроза повисла в воздухе. И несмотря на обстоятельства он всё же оставался отцом.

Я поспешил перебить его, не дожидаясь продолжения угрозы.

— Этого не произойдёт, Андрей Фёдорович. Даю слово. Алёна ни в чём не будет нуждаться. Я буду уважать её и беречь.

Несколько долгих секунд князь внимательно, сверлящим взглядом смотрел на меня. Но я легко выдержал этот взгляд.

Наконец-то князь откинулся назад и кивнул.

— Вот и славно, — уже мягче сказал он. — Верю. Дочь у меня, хоть и с характером, вся в мать, но воспитана правильно. Она станет тебе верной опорой, если ты будешь ей добрым мужем. Ну, — он хлопнул ладонями по коленям, поднимаясь, — дело сделано.

Пребывание в Нижнем Новгороде растянулось не на несколько дней, как я планировал, а на полторы недели. Сначала продажа драгоценностей, потом эта внезапная помолвка, перевернувшая все мои планы с ног на голову… Потом пир, где нужно было показать себя, запомнить нужные лица и не ударить в грязь лицом перед будущей родней. В общем, я просто не мог уехать из Нижнего раньше. Меня бы просто не поняли. А оскорблять будущую родню — чревато.

Но наконец-то я возвращался домой.

Обоз у нас был небольшой, но тяжелый. Телега, груженная закупленным добром, скрипела на ухабах, а в седельных сумках покоилось то, ради чего всё и затевалось — серебро.

Настроение было превосходным! Мысленно я был далеко от этого места: мечтал о том, как налажу производство железа, потом пушек, как увеличу свою дружину, как… в общем, было очень много «как…»

День стоял солнечный. Дорога вилась среди густого смешанного леса, где березы перемежались с вековыми елями. Птицы щебетали, кузнечики стрекотали… идиллия, да и только.

Рядом со мной ехал Семён. Он выглядел расслабленным, поводья держал одной рукой, а другой поправлял шапку, сдвинутую на затылок. Он смотрел по сторонам с ленивым интересом и что-то тихо насвистывал себе под нос. Мелодия была незнакомая, но простая и прилипчивая.

Казалось, что моё настроение передалось всем, но вскоре понял, что ошибался.

— Что такое? — спросил я у него, заметив, как он вдруг прервал свист и чуть нахмурился, глядя в чащу.

— Не знаю… — ответил он, не поворачивая ко мне головы. Его взгляд шарил по верхушкам деревьев. — Тихо как-то стало. Вроде бы…

Договорить он не успел.

Метрах в ста от нас, с шумом ломая сухие ветки, тяжело захлопал крыльями и поднялся в небо глухарь. Огромная птица рванула вверх так резко, словно её ошпарили.

И в ту же секунду я почувствовал, как Семён железной хваткой вцепился мне в плечо.

— Вниз! — рявкнул он.

Рука десятника с силой дернула меня на себя, буквально выкидывая из седла. Я не успел ни сгруппироваться, ни понять, что происходит. Земля ударила в бок жестко, выбивая воздух из легких. Я покатился по траве, глотая пыль, и только собирался разразиться отборной нецензурной бранью на своего ретивого подчиненного, как услышал влажный, тошнотворный хлюп.

Я поднял голову.

Молодой дружинник, ехавший чуть позади меня — кажется, его звали Федька, — вдруг странно дернулся. Его глаза расширились от удивления, он открыл рот, чтобы что-то сказать, но вместо звука изо рта хлынула кровь. Он медленно, как мешок с зерном, осел на шею лошади. Из его груди, ровно напротив сердца, торчало оперение стрелы.

— НАПАДЕНИЕ! — заорал Семён так, что у меня заложило уши.

Он даже не пытался встать в полный рост. Резко наклонившись вбок, почти касаясь земли, он пропустил мимо своего лица еще одну стрелу.

В следующее мгновение Семён уже стоял на одном колене. В его руках, словно по волшебству, оказался лук. Мне показалось, что он даже не целился и в следующую секунду его тетива сухо хлопнула.

— А-а-а! — раздался вопль откуда-то сверху, из густой листвы старого дуба.

С ветки, ломая сучья, мешком свалился человек. Он рухнул в траву и затих, а из его горла торчала стрела моего десятника.

— Спешиться! — закричал я, с трудом поднимаясь на ноги. Адреналин ударил в голову, смывая боль от падения. — Отходим под прикрытием лошадей в лес! Живее!

Но стоило мне это прокричать, как лес ожил.

Из того самого подлеска, куда я хотел увести людей, на нас с воем выбежали вооруженные люди. Их было много — десятка два, не меньше. Одеты кто во что горазд: рваные кольчуги, стеганки, простые рубахи. Разбойники. Или наемники, косящие под разбойников.

— «Видимо, кто-то польстился на деньги, которые я везу в Курмыш», — пронеслись мысли у меня в голове. Слухи о разбогатевшем дворянине разлетелись быстро, и видимо всё-таки тот взгляд слуги на пиру… не показалось.

Размышлять было некогда.

Я рванул с седла свой щит, висевший на луке, и вытащил из ножен саблю. Клинок хищно звякнул, покидая металл.

— К бою! — скомандовал я и бросился навстречу врагам, закрывая собой телегу.

Первый противник, вооруженный топором, налетел на меня с разбегу. Он не фехтовал, он просто хотел разрубить меня пополам одним ударом сверху.

Я принял удар на щит. Дерево затрещало, рука отозвалась гулом, но я устоял. Не давая ему опомниться, я крутанулся на пятке, уходя с линии атаки, и с разворота ударил.

Моя сабля вошла в его незащищенный бок, как в масло.

— Хэк! — выдохнул он, и топор выпал из его рук.

Я пнул его в колено, отбрасывая прочь, и тут же присел.

— Вжих! Вжих! — две стрелы пролетели рядом со мной, одна чиркнула по шлему, высекая искру.

Я огляделся. Мои парни дрались, прикрываясь от стрел крупами лошадей и телегой, но нас теснили. Слишком много их высыпало из леса.

— Семён! — заорал я, перекрывая лязг железа и крики раненых. — Избавься от лучников! Они нас так всех перещелкают!

— ДА! — крикнул он в ответ.

Я мельком глянул на него и невольно скривился. Семён стоял, прислонившись спиной к колесу телеги, и методично, с пугающей скоростью посылал стрелу за стрелой в сторону деревьев. Но его левая нога была неестественно вывернута, а из бедра, выше колена, торчала стрела с черным оперением. Кровь темным пятном расползалась по штанине.

Из-за разгорающегося сражения и суматохи я даже не видел, когда его ранили. Но он продолжал стрелять.

В этот момент я услышал голос, от которого по спине пробежал холодок узнавания.

— Ну что, щенок!

Я резко обернулся, едва успев принять на сколотый край щита шальной удар какого-то оборванца в стеганке. Взмах сабли, и он упал.

И вскоре я увидел его.

Василий Жуглин. Тот самый боярский сын, что весной пришел в Курмыш с Богданом и другими воинами, ищущими лучшей доли. Ему не понравились мои слова о том, что придётся подчиняться тем, кого он выше по рождению. В итоге он ушел, даже не успев толком въехать в крепость.

Теперь же он стоял передо мной в добротной кольчуге, явно не с чужого плеча, с кривой саблей в руке. Лицо его было перекошено от злобы, а глаза горели безумным азартом.

— Сейчас я тебе покажу твое место! — воскликнул он, шагнув ко мне через труп одного из моих парней. — Кишки свои жрать будешь!

И он попер на меня, как бык.

Первый удар был размашистым, казалось, что Жуглин вложил в него всю свою ненависть. Я принял его на плоскость клинка, уводя в сторону, и тут же попытался контратаковать, целясь в открытое бедро. Но Василий был не так прост. Он успел отскочить, тут же возвращаясь с серией быстрых, рубящих ударов.

— Дзинг! Дзинг! — прозвенели наши сабли, а последний удар я принял на щит. — Хрясь!

Он старался давить массой, но в его движениях не было той холодной расчетливости, которой я учился у Степана в Нижнем. Жуглин дрался грязно, эмоционально, и это было его слабостью.

Я не собирался играть с ним в благородство. Времени не было, вокруг гибли мои люди. Мне нужно было кончать с ним, и как можно скорее.

Тогда я усилил натиск. Вместо того, чтобы пятиться, я шагнул ему навстречу, сокращая дистанцию до минимума. Ударил щитом в щит, сбивая ему дыхание, и тут же провел финт — показал удар в голову, а сам резко опустил клинок.

Жуглин купился — дернулся закрыться сверху, открывая корпус. Он подставился слишком явно, потеряв равновесие на неровной земле. Я воспользовался этим мгновенно. Резким, коротким движением кисти я ударил по его клинку у самой гарды.

Сабля вылетела из его рук и приземлилась в нескольких метрах от него.

Василий отшатнулся, в глазах мелькнул страх. Я замахнулся для решающего удара, готовый снести ему голову…

И тут моя интуиция взвыла сиреной. Боковым зрением, на самом краю восприятия, я уловил движение в кустах слева. Блик солнца на металле, характерный щелчок спускового механизма.

У меня была доля секунды. Я даже не успел подумать, тело сработало на рефлексах. Я дернул левой рукой, вскидывая щит не для защиты от Жуглина, а перекрывая сектор слева.

— Т-ТУК! — удар был сильным, но свою задачу щит выполнил полностью. Ведь я остался жив! Но сам щит треснул, и из него торчал толстый арбалетный болт. Но к счастью, он не достал до моей руки, и наконечник торчал с внутренней стороны, в сантиметре от локтя.

Честно, мне повезло. Чертовски повезло заметить стрелка в последний момент и понять по траектории направления оружия, что целится он именно в меня. Еще мгновение промедления и этот болт торчал бы у меня в виске или шее.

— Что, щенок⁈ — голос Жуглина вывел меня из ступора. Я оглянулся. Василий уже успел подхватить свою саблю с земли. Страх в его глазах сменился торжеством. — Ты сделал арбалеты, на них нажился, и от них же и подохнешь!

И он снова кинулся в атаку, занося клинок для удара. Он был уверен, что теперь-то я, ошеломленный и с болтом в щите, стану легкой добычей.

Но… он не добежал до меня двух метров. Вдруг его голова дернулась назад, словно кто-то невидимый дернул его за волосы. Бег прервался. Он сделал еще один шаг по инерции, запнулся и рухнул на колени. А из его левого глаза торчала стрела.

Я быстро глянул в сторону телеги. Там стоял Семён.

— Много болтал! — произнёс он, и следом достал из поясного колчана новую стрелу.

— Вжик! — тетива снова хлопнула.

Из кустов донесся сдавленный вскрик, и вскоре, со стрелой в груди, оттуда вышел человек. Он прошёл пару шагов, после чего упал на землю.

Честно, если бы сейчас меня спросили, кто круче — мечник или лучник, я бы однозначно занял сторону Семёна. Даже раненый, он был опаснее десятка здоровых рубак.

Тем временем бой продолжался. Смерть главаря, которым я считал Жуглина, не остановила нападавших. Враг дрался не за идею, а за деньги, которые, как они знали, лежали в моих седельных сумках.

Бросив быстрый взгляд по сторонам, я понял — наши дела плохи.

Я видел, что несколько человек из моей дружины уже лежали на траве, не двигаясь или корчась в предсмертных судорогах…

Но и силы врага иссякали на глазах. Меткая стрельба Семёна и наша яростная защита сделали свое дело. Их осталось не так много, но они были злы и отчаянны.

— Бей их! — заорал кто-то из разбойников.

На меня бросились сразу двое. Крепкие мужики в кольчугах, явно опытные воины, а не крестьяне с вилами. Один с топором, другой с саблей. Они решили задавить меня числом, пока я остался без прикрытия.

Я отступил на шаг, принимая боевую стойку. Щит с торчащим болтом стал неудобным, баланс нарушился, но бросать его было нельзя.

— Семён! — крикнул я, понимая, что мне не удержать двоих.

Краем глаза я увидел, как десятник попытался развернуться в мою сторону. Он тут же вскинул лук…

— Дзынг! — воин с топором, бежавший первым, ловко подставил щит, и стрела Семёна вонзилась в дерево, не причинив тому вреда.

— Черт! — выдохнул я.

Прикрытие не сработало, и пока Семен перезаряжался, я остался один против двоих. Топорщик замахнулся, метя мне в голову. На что я подставил щит, и в этот момент второй, с саблей, нырнул вниз, атакуя мои ноги. Серия ударов и мне пустили первую кровь. Острая сталь чиркнула по плечу. И будь на мне кольчуга, с большой вероятностью, я избежал бы ранения. Но нападение из засады стало для нас неожиданностью, и мы не успели подготовиться.

Я почувствовал, как горячая волна боли обожгла плечо, словно туда плеснули кипятком. Кость, судя по всему, не задели, ведь рука действовала, но кровавая борозда в мышцах мгновенно дала о себе знать. Рукав кафтана начал намокать.

— Они крадут наши деньги! — истошный крик одного из моих дружинников прорезал шум боя.

Я рискнул на долю секунды отвести взгляд от противников и скосил глаза в сторону телеги. То, что я увидел, заставило кровь вскипеть.

На нашей повозке, где под рогожей были спрятаны кожаные мешки с серебром, уже хозяйничал чужак. Он ловко перебрасывал тяжелые, звякающие грузом мешки своему подельнику, гарцующему рядом на коне.

— Серебро! — снова заорал дружинник, пытаясь прорваться к обозу, но его тут же оттеснили двое разбойников.

Двое воинов, наседавших на меня, были опытными… И увидев, что я отвлекся, они тут же усилили натиск.

— Дави его! — хрипнул тот, что с топором.

Они действовали слаженно. Один делал выпад, заставляя меня закрываться щитом, второй тут же пытался зайти с боку, метя саблей в незащищенные ноги или спину.

Мне приходилось крутиться волчком. Боль в плече пульсировала раскаленным гвоздем, но адреналин пока глушил её, позволяя двигаться.

Я постоянно смещался, уходя с линии атаки, не давая им зажать меня в клещи. Шаг влево, финт клинком, отскок.

Боковым зрением я видел, как двое воров у телеги закончили своё дело. И тот, что был на возу, спрыгнул прямо в седло подведенной лошади. А мешки с моим серебром уже были приторочены к их седлам.

Они ударили коней пятками и, пригнувшись к гривам, рванули прочь, поднимая комья земли.

— «Уходят!» — пронеслась в голове паническая мысль.

Мои же противники, почуяв, что их задача выполнена, начали действовать осторожнее, но хватки не ослабляли.

Я решил рискнуть. Дождавшись, когда воин с саблей сделает очередной выпад, я не стал отступать. Наоборот, я шагнул ему навстречу, принимая скользящий удар на сломанный щит, и вложил всю злость в ответный выпад.

Моя сабля, хищно свистнув, нашла брешь в его защите. Кончик клинка вошел ему в бедро, пробивая мягкую ткань штанов и, кажется, задевая кость.

— А-а-а! — взвыл он, отшатываясь и волоча ногу.

Он начал поспешно отходить, припадая на здоровую конечность, явно надеясь, что его напарник с топором прикроет отход.

Топорщик, действительно, шагнул вперед, занося свое оружие для страшного удара сверху…

Я начал поднимать щит, понимая, что могу не успеть.

— Вжих! — звук был таким близким и резким, что я инстинктивно дернул головой. Кажется, я почувствовал, как жесткое оперение стрелы буквально погладило меня по подбородку, царапнув кожу. Смерть пролетела в миллиметре от моего лица.

В следующее мгновение топорщик, уже начавший движение для удара, вдруг захлебнулся собственным криком. Он выронил топор, хватаясь обеими руками за горло. Сквозь его пальцы, из пробитой шеи, толчками била темная кровь, а сзади торчало оперение стрелы.

Он сделал пару неверных шагов ко мне, глядя остекленевшими глазами, и рухнул лицом в грязь.

Я резко обернулся туда, откуда прилетел этот смертельный подарок, и уже знал, что увижу Семёна.

Его лук был опущен. Когда я увидел рану в первый раз, мне показалось, что нога выгнута, что говорило о том, что стрела сломала кость. Такая рана была бы страшна и не факт, что даже я бы справился с ней. Но сейчас у меня было больше времени, и судя по тому, как стоял Семён, кость осталась цела.

Бой же резко стих.

Оставшиеся на ногах разбойники, увидев, что их главная цель достигнута — деньги украдены, не стали испытывать дальнейшую судьбу.

— Уходим! — крикнул кто-то из леса. Раненый воин с саблей, которого я достал в бедро, уже ковылял к деревьям, поддерживаемый кем-то из своих.

Я огляделся. Поляна была усеяна телами — и чужими, и моих людей. Но мой взгляд был прикован не к ним.

Вдали, там, где лесная дорога делала поворот, уже скрывались в облаке пыли всадники с моим серебром. Они ускакали не меньше чем на километр, и с каждой секундой это расстояние росло.

Ярость, холодная и расчётливая, затопила сознание.

Не раздумывая ни секунды, я сунул саблю в ножны и бросился к Бурану. Мой жеребец, увидев меня, дал себя схватить за повод.

— Дмитрий! — хриплый окрик Семёна заставил меня на миг замереть, уже занеся ногу в стремя. — Стой! Куда⁈

Я взлетел в седло, морщась от боли в плече.

— Семён, ты за старшего! — разворачивая коня крикнул я. — Собери людей, перевяжите раненых!

— Дмитрий, НЕТ! — заорал десятник, пытаясь подойти ко мне. Но боль в ноге не позволяла этого сделать быстро. — СТОЙ! Это безумие! Это может быть засада!

Но я его уже не слушал. Я ударил Бурана пятками в бока, и конь, почуяв настроение хозяина, рванул с места в карьер.

Почему я это делал? Из-за жадности? Из-за денег? Нет. К черту деньги, хоть их и было жалко до скрежета зубовного.

Дело было в другом.

Это серебро было вопросом уважения. Вопросом моей чести. Что я за дворянин, что я за Строганов, если позволю какой-то лесной швали ограбить меня средь бела дня? Если я вернусь в Курмыш побитой собакой, потерявшей казну, как на меня будут смотреть мои люди? Как на меня посмотрит Шуйский? Как на меня посмотрит князь Бледный?

Авторитет зарабатывается годами, а теряется за один миг слабости! Если я сейчас их отпущу…

— ХРЕН ВАМ! — прорычал я. — Достану и с дерьмом смешаю!

Я прижался к шее коня.

— Давай, родной, — прошептал я. — Не подведи. Мы должны их достать…

Погоня вымотала не только меня, но и Бурана. Конь шёл тяжело, храпел, с губ срывались клочья пены, но он держал темп, словно понимая: остановимся — потеряем всё.

Я преследовал их до самого вечера, не давая себе ни минуты передышки. Солнце уже давно скатилось за горизонт, окрасив верхушки елей в багровые тона, а затем и вовсе уступило место сумеркам. Лес превратился в непроглядную стену, и только луна, периодически выглядывающая из-за облаков, давала хоть какой-то ориентир.

Следы на дороге были отчётливыми. Глубокие рытвины от копыт говорили о том, что беглецы гнали лошадей не жалея. Они знали, что за ними идут. Не могли не видеть, как я преследую их.

В какой-то момент я выехал к развилке. Одна дорога уходила обратно к Нижнему Новгороду, другая вела в сторону Владимира. Я спешился, запалил огниво, прикрывая слабый огонёк полой кафтана, и склонился над землёй.

Свежие следы. Грязь ещё не успела подсохнуть. Они свернули на Владимир.

— Ну что, брат, — похлопал я Бурана по мокрой шее. — Ещё немного… Уверен, они устали больше нас.

Я снова взобрался в седло, морщась от боли в плече. Рана, полученная в стычке, отдавала тупой пульсацией болью в руку.

Мы двигались ещё несколько часов, пока ночь окончательно не вступила в свои права. И тут удача, наконец, повернулась ко мне лицом.

Прямо посреди дороги лежала тёмная туша. Буран шарахнулся в сторону, и я натянул поводья, заставляя коня успокоиться.

Присмотревшись, я увидел загнанную насмерть лошадь.

Тогда я усмехнулся в темноту.

— Вот вы и попались, — произнёс я. Враги потеряли одну лошадь. Значит, теперь они вдвоём на одном коне, или один идёт пешком. В любом случае, далеко им не уйти. Скорость их упала в разы. Теперь это был лишь вопрос времени.

Я пустил Бурана шагом.

Через версту лес расступился, открывая небольшую поляну, пересечённую серебристой лентой ручья. И у самой воды, привязанный к кусту орешника, стоял второй конь. Он понуро опустил голову, и даже издалека я слышал, как он тяжело дышит.

Вытащив саблю из ножен, я шагнул на поляну. Я понимал, что враги где-то здесь… Они ждут удачного момента.

— Выходите! — крикнул я. — Неужели вы вдвоём боитесь выйти против меня одного?

Ответом мне была тишина. Я сделал ещё шаг, внимательно всматриваясь в темноту.

— Ты либо храбрый, либо дурак, Строганов, — раздался насмешливый голос откуда-то справа. — Но это неважно. Ведь теперь ты умрёшь.

Я резко повернулся на звук, принимая боевую стойку.

В темноте драться было тяжело. Глаза, даже привыкшие к лунному свету, всё равно с трудом различали силуэты на фоне чёрного леса. Но если не считать численного превосходства мы были в равных условиях — я не видел их, они не видели меня.

Но я не собирался играть в благородство.

Я сунул саблю под мышку, освобождая руки, и быстрым движением выхватил из-за голенища сапога два метательных ножа.

Справа хрустнула ветка. Тень отделилась от дерева. Я метнул первый нож на звук, почти не целясь, повинуясь инстинкту. Тень согнулась пополам и рухнула в траву.

— «Один есть, — отметил я про себя. — Надо будет сказать спасибо Главу за науку».

Второй противник, поняв, что скрываться больше нет смысла, с рыком бросился на меня с другой стороны. Я развернулся и метнул второй нож.

— Дзинг! — промазал я и нож ударился о металл или камень.

— Чёрт! — выругался я, перехватывая саблю поудобнее.

Я парировал удар, и мы закружились в смертельном танце. Он теснил меня к ручью, пытаясь сбить с ног, заставить оступиться на мокрой траве.

— Сдохни! — делая выпад прорычал он.

Я ушёл в сторону, пропуская клинок в сантиметре от бока, и ударил в ответ. Моя сабля нашла цель. Лезвие с тошнотворным звуком вспороло плоть. Враг захлебнулся криком, выронил оружие и схватился за шею. После чего он ещё сделал пару шатких шагов и повалился навзничь, дёргаясь в агонии.

Тяжело дыша, я вытер саблю о вещи убитого мной человека.

— Всё, — выдохнул я.

— Ммм… — услышал я звук в кустах, и тогда я подошёл к первому нападавшему, тому, которого достал ножом. Честно говоря, я надеялся взять кого-то живым. Мне нужно было знать, кто навёл их на меня. Кто тот слуга в Нижнем? Кто заказчик?

Я перевернул тело носком сапога.

Нож торчал из груди, чуть ниже ключицы. Парень, кажется, только что потерял сознание, но был ещё жив, его грудь слабо вздымалась.

На всякий случай я быстро проверил пульс на шее. После чего осмотрел его внимательнее, и я понял, что мне повезло. Нож прошёл мягко, не задев крупных сосудов и, кажется, не пробив лёгкое. Крови было немного. А вот на лбу у него наливалась здоровенная шишка — видимо, падая он знатно приложился головой о выступающий корень дерева.

— Ну, везучий ты, сукин сын, — с некоторым возмущением произнёс я. — Жить будешь. По крайней мере до допроса.

Не теряя времени, я срезал с его пояса верёвку и туго связал ему руки за спиной. Потом перевязал рану куском ткани, оторванным от его же рубахи — не хватало ещё, чтобы он истёк кровью раньше времени.

Закончив с пленным, я подошёл к привязанному коню. Животное пугливо косилось на меня, но стояло смирно, видимо сил брыкаться у него уже не было.

Я проверил седельные сумки. Развязал горловину одного из трех мешков и лунный луч скользнул внутрь…

— Ну, слава Богу, — произнёс я, когда серебро тускло блеснуло в ответ.

Я прикрыл глаза, чувствуя, как отпускает чудовищное напряжение последних часов.

Оглядевшись, я оценил обстановку. Ночь была ещё глубокой и лошадям, как и мне, нужен был отдых.

— Ладно, — решил я. — Подождём рассвета.

Я привязал пленного покрепче к дереву и хорошенько проверил узлы. Но всё было в порядке. И как бы мне не хотелось отдохнуть, но нужно было обслужить коней. Первым делом я собрал хворост и разжёг огонь, после чего подошёл к убитому противнику, стал снимать с него одежду, которой сначала обтёр Бурана, вытирая испарину и разогревая мышцы, после чего проделал это же со вторым конём. И только когда шерсть более-менее просохла я повёл их к ручью напиться.

Минут через тридцать я сам полез в воду и после того, как просох у костра, сел привалившись спиной к стволу дуба и положил обнажённую саблю на колени. Как бы мне не хотелось спать, но я всячески боролся со сном. А когда начало немного светать, и пленник открыл глаза, я начал собираться в путь.

Разговор с ним у меня обязательно будет. Но не сейчас. Мне тоже нужен был отдых, на который я рассчитывал, как только вернусь к своим.

Обратный путь давался мне куда тяжелее, чем бешеная скачка в погоне за серебром. Адреналин, который до этого глушил боль и усталость, выветрился, оставив после ноющую пульсацию в плече и тяжесть во всем теле.

Ночью, у ручья, я сделал всё, что мог в полевых условиях. Без котелка, чтобы вскипятить воду, без моих медицинских инструментов и трав, оставшихся в седельных сумках на другой лошади, я мало чем мог себе помочь. Пришлось действовать по старинке, промыл рану проточной водой, надеясь, что она достаточно чистая, и туго перетянул плечо лоскутами, нарванными из собственной нижней рубахи.

И рано утром, когда дорога стала более-менее видна, я сел в седло, а следом, плелся мой пленник Тишка, привязанный к моему седлу длинной веревкой.

Этот парень оказался на удивление разговорчивым. Видимо, удар головой о корень дуба вышиб из него последние остатки храбрости. Стоило мне только заикнуться о том, что будет, когда мы вернемся к моим людям, как его прорвало.

— Господин, молю! Не губи! — заголосил он, спотыкаясь на каждом шагу и едва поспевая за шагом лошади. — Христом Богом молю, не губи! Я ж не по своей воле, меня заставили!

Я молчал, глядя вперед. Мне даже не нужно было задавать вопросы. Страх лучший дознаватель, куда эффективнее раскаленного железа. Тишка боялся не столько меня, сколько того, что ждет его впереди. Он понимал — за нападение на дворянина по головке не погладят. И его ждёт… смерть.

— Это всё Лыков! — выкрикнул он, и я натянул поводья, заставив Бурана замедлить шаг.

Лыков. Боярин, которого князь Андрей Федорович вышвырнул с пира за оскорбление. Тот самый, что грозил мне войной за переманивание крестьян.

— Лыков, говоришь? — переспросил я.

— Он, господин, он! Истинный крест! — Тишка закивал так усердно, что я побоялся, как бы у него голова не отвалилась. — Он своих людей дал, дружинников, те, что в кольчугах были… А нас, мужиков простых, с деревень согнал. Сказал, дело верное. Говорит, купчишка поедет богатый, без охраны почти.

— Купчишка… — усмехнулся я. — А про то, что этот «купчишка» — дворянин Строганов, он вам не сказал?

— Сказал, — всхлипнул Тишка. — Потом уже сказал. Мол, этот выскочка поперек горла ему встал. Сказал, кто его голову принесет — тому пять рублей серебром даст. А кто живым возьмет — тому и все десять.

— «Значит, это был не просто грабеж. Это был заказ, — сообразил я. — Лыков не простил унижения на пиру. Не простил того, что его выставили за дверь, как шелудивого пса. И решил смыть оскорбление моей кровью, прикрыв это обычным лесным разбоем».

— А ты, значит, решил пять рублей заработать? — спросил я ледяным тоном.

— Да какие пять рублей, господин! — взвыл Тишка. — Мне б хоть живым уйти! Староста наш сказал: иди, Тишка, ты парень ловкий, авось и перепадет чего. А я ж не душегуб какой! Я ж только мешки помочь перекинуть…

— Помощник, — сплюнул я в дорожную пыль. — Твои «помощники» моих людей положили.

Тишка заскулил, что-то бормоча про нечистого, который попутал, и про голодных детей. Но я его не слушал, думая о том, что Лыков перешел черту. Одно дело споры из-за беглых крестьян — это решается в суде, пусть и долго и муторно. Другое дело вооруженное нападение на дороге и попытка убийства. Это уже война. И если он думал, что я сглотну, что испугаюсь и забьюсь в свою нору в Курмыше, то он совершил главную ошибку в своей жизни.

Мы двигались медленно. И Тишка, видя, что я не бью его и не обещаю немедленной расправы, немного осмелел и продолжал изливать душу.

— Он ведь, Лыков-то, злой как черт был, когда вернулся с Нижнего, — тараторил он, стараясь забежать вперед лошади, чтобы заглянуть мне в лицо. — Слуги сказывали, кубки бил, орал на весь терем. Кричал, что изведет тебя, что костьми ляжет, а Строганова в землю закопает. А потом позвал десятника своего, Прохора, и шептался с ним полночи. Вот Прохор-то и собрал нас…

— Прохор? Это тот, который с топором был? — спросил я.

— Не, тот с топором это Кузьма. А Прохор… он на коне был, во время нападения он в лесу остался, наблюдал. — Он сделал паузу. — По началу, когда мы серебро утащили, думали, что это он нас преследует.

— А ты, Тишка, откуда родом будешь? — спросил я.

— С Березовки я, барин. Лыковская деревня, почитай, в двадцати верстах отсюда.

— И много вас таких «ловких» с Березовки пошло?

— Да, почитай, мужиков десять набрали. Кого посулами, кого угрозами. Староста сказал, не пойдете — Лыков подати вдвое задерет. А куда нам деваться? Урожай в прошлом годе плохой был, и так лебеду жрали…

Я покачал головой. Типичная история: боярин самодурствует, а холопы расплачиваются своими головами. Но жалости к Тишке я не испытывал. Он сделал свой выбор, когда взял в руки нож и пошел на большую дорогу.

Лес начал редеть. Знакомые очертания деревьев подсказали мне, что мы приближаемся к месту засады. Когда мы выехали на ту самую поляну, где вчера разыгралась трагедия, я невольно задержал дыхание.

Тела убитых разбойников сложили в кучу прям у дороги. Над ними уже кружили вороны, оглашая лес карканьем. Мои люди не стали их хоронить, видимо не до того было.

Первым я увидел Семёна, он сидел на расстеленном плаще, привалившись спиной к колесу. Нога его была вытянута и забинтована тряпками. Рядом с ним, на корточках, сидел один из выживших дружинников и что-то варил в котелке над небольшим костерком.

Услышав стук копыт, Семён вскинул голову. Его рука инстинктивно дернулась к луку, лежавшему рядом, но, узнав меня, он бессильно уронил её на траву.

По его лицу расплылась слабая улыбка.

— Живой… — выдохнул он, когда я подъехал ближе и спешился, стараясь не морщиться от боли.

— Живой, Семён. И серебро вернул, — я кивнул на лошадь, где висели тяжелые мешки. — И «языка» привел.

Семён окинул его холодным взглядом, после чего приказал воину, что стоял у костра, заняться пленником.

Несмотря на усталость, нужно было осмотреть Семёна. Я сходил за инструментом, откинул край плаща, начал срезать перевязочный материал. Рана воспалилась, став горячей на ощупь.

— Скверно, Семён, — сказал я, глядя ему в глаза. — Если сейчас не почистим, останешься без ноги. А то и вовсе…

Договаривать я не стал. Он и сам всё понимал.

Я поднялся и оглядел выживших. Пятеро. Из них двое на ногах, трое — тяжелые. И я сам, с раной в плече.

— Так, слушать мою команду! — обратился я живым, но уставшим воинам. — На костер котел с водой. Соли и хлебное вино сюда несите.

Пока парни суетились, я тщательно вымыл руки, а затем, когда котел закипел, бросил туда инструменты. Пусть проварятся.

— Ну что, Семён, — я вернулся к десятнику, держа в одной руке кружку с хлебным вином, а в другой — нож, прокаленный на огне. — Будет больно. Очень.

— Не впервой, — подобрался он.

— Пей до дна, — помог выпить своему десятнику, чтобы хоть как-то уменьшить боль. Глаза его заслезились, но взгляд остался ясным.

— Режь, Дмитрий Григорьевич, раньше начнём, раньше закончим.

Я кивнул двоим дружинникам.

— Держите его. За плечи и за здоровую ногу. Крепко держите, если дернется всё испорчу.

Зрелище было не для слабонервных. Входное отверстие от стрелы затянулось коркой, под которой скапливалась всякая дрянь.

Приготовив крепкий солевой раствор, я начал промывать рану.

Семён зарычал сквозь стиснутые зубы, выгибаясь дугой. Парни навалились на него, прижимая к земле.

— Терпи, надо потерпеть! — приговаривал я, старясь работать как можно быстрее.

Вода смывала грязь и сукровицу, открывая истинный масштаб бедствия. Стрела вошла глубоко, но кость, слава Богу, не раздробила — лишь скользнула по ней, содрав надкостницу. Но проблема была в другом.

— Ага, вот ты где… — пробормотал я, увидев в глубине раны что-то темное. Пинцета у меня не было, пришлось действовать кончиком ножа и пальцами. Я подцепил инородное тело и медленно потянул.

Семён взвыл в голос, но я не остановился.

На свет показался кусок грязной, пропитанной кровью и гноем ткани. Обрывок штанины, который наконечник стрелы увлек за собой вглубь мышцы. Вот он, источник заразы. Оставь я его там и через три дня Семёна можно было бы отпевать.

— Всё, вытащил! — выдохнул я, отбрасывая мерзкий комок в сторону. — Самое страшное позади.

Я снова обильно промыл рану солевым раствором, вымывая остатки гноя, а затем щедро плеснул туда спирта, который всегда лежал в сумке с инструментом. И в этот момент Семён дернулся и обмяк, потеряв сознание от болевого шока.

— Так даже лучше, — пробормотал я.

Зашивать рану наглухо я не стал. Нужно было оставить отток для сукровицы. Наложил повязку, пропитанную всё тем же крепким солевым раствором.

Когда я закончил с Семёном, солнце уже коснулось верхушек деревьев, окрашивая лес в багряные тона. Но отдыхать было некогда. Меня ждали еще двое раненых.

Следующие пару часов слились для меня в бесконечную череду промываний, стонов, запаха спирта и крови. Одному пришлось зашивать глубокий порез на боку, другому вправлять вывихнутое плечо. Я работал как автомат, отключая эмоции, оставляя только голый профессионализм.

Когда последний стежок был сделан, на лес уже опустились сумерки. Я выпрямился, чувствуя, как хрустнула спина, и только тогда огляделся.

— Ночевать будем здесь, — объявил я, вытирая руки тряпкой. — Выставьте дозоры. Дров натаскать на всю ночь, огонь поддерживать большой.

Люди, шатаясь от усталости, побрели выполнять приказ.

Я же тяжело опустился на бревно у костра. И теперь моя собственная рана напомнила о себе.

Я стянул с себя кафтан, шипя от боли.

— Эй, Прошка! — позвал я одного из уцелевших, молодого парня. — Иди сюда.

Тот подошел, опасливо косясь на мою окровавленную рубаху.

— Иглу держать умеешь? — спросил я.

— Ну… лапти подшивал, господин, — неуверенно ответил он.

— Сойдет. Руки помой, спиртом протри… иглу тоже. Будешь меня штопать.

Прошка побледнел.

— Господин, да как же я… Я ж не умею, в живое-то мясо… А ну как испорчу?

— Не испортишь, — отрезал я, протягивая ему иглу с вдетой ниткой. — Я буду говорить, куда колоть, а ты делай. И не трясись ты так, не девку на сеновале щупаешь.

Процедура была, мягко говоря, не из приятных. Прошка, хоть и старался, но руки у него дрожали, а стежки выходили кривыми и неравномерными. Каждый прокол кожи отдавался болью, и я сидел, вцепившись здоровой рукой в бревно, словно вымещал свою боль на нём.

— Ближе край бери… Тяни… Теперь узел… Еще один…

Когда он закончил и перевязал плечо чистой тряпицей, я был мокрым от пота, настолько, что казалось будто вышел из бани.

Несмотря на то, что солнце уже спряталось за горизонт, Ратмиру и Богдану было не до отдыха.

Они вошли в горницу примерно через десять минут после ухода Инес. Я как раз разогревал травяной взвар на печи.

— Ну, рассказывайте, — я сел за стол и жестом предложил им присоединиться. — Что удалось вытянуть из нашего «языка»?

Ратмир усмехнулся, и усмешка эта была недоброй.

— Тишка этот, прости Господи, не разбойник, а сущее недоразумение. Пел соловьем, стоило только Богдану нож достать.

— И что напел? — внимательно глядя на своих помощников спросил я. В общих чертах я помнил, что Тишка рассказывал мне, когда мы ехали к месту нападения на меня. Но сейчас, после отдыха, голова соображала лучше, и мне хотелось знать подробности.

— Интересное напел, Дмитрий Григорьевич, — вступил в разговор Богдан. — Оказывается, у Лыкова дружина-то одно название. Десять человек всего, да и те сброд, набранный по окрестным кабакам. Он, видать, на громкое имя да на старые заслуги рода опирается, а казну свою давно пропил или на баб спустил.

— Что ещё?

— Для всех сейчас ситуация выглядит так, — ответил Богдан. — На тебя напали, пощипали и серебро украли. А то, что ты его вернул, да еще и Тишку живым взял, про это ни одна собака не знает, кроме наших.

Я ненадолго задумался.

— Получается, это нам на руку, — я постучал пальцами по столешнице. — Лыков сейчас, поди, локти кусает. Серебра нет, и он будет искать Тишку, чтобы забрать, как он думает, уже свои деньги. Надо думать…

— А чего тут думать, Тишку казнить надо, — жестко произнес Ратмир. — Прилюдно. Чтобы другим неповадно было на твое добро рот разевать.

Я покачал головой.

— Нет. Мертвый он нам сейчас без надобности. А вот живой…

Я встал и прошелся по комнате. В голове начал прорисовываться план.

— Мы его используем, как наживку, — обернувшись к соратникам сказал я. — Лыков жадный и глупый. Он захочет вернуть «свое». Мы пустим слух, что поймали одного из разбойников, но серебра при нем не было. Что он спрятал его где-то в лесу и готов показать место.

Богдан хмыкнул, потирая подбородок.

— Думаешь, клюнет?

— Клюнет, — уверенно ответил я. — У него сейчас положение шаткое. Если я подам жалобу Шуйскому или князю Бледному, да с доказательствами, да с живым свидетелем, Лыкову конец.

— Кхм-хм, — произнёс Богдан. — Извини, Дмитрий, но я с тобой согласен и не согласен одновременно

— Это как?

— А вот так! Лыков БОЯРИН! — поднял он палец вверх. — А Тишка — никто! Он даже дружинником не был, а так, на подхвате. — Он сделал паузу. — Лыков спокойно может сказать, что выгнал Тишку, и чем тот занимался не знает. Прямых доказательства его вины у нас нет, так что князь Бледный, хоть и будет понимать, что Лыков пошёл тёмной дорожкой, но без доказательств придать суду его не сможет. Однако… идея с использованием Тишки в качестве наживки мне нравится. Только надо всё правильно обставить, чтобы Лыков наверняка повёлся.

Немного подумав, я сказал.

— Ладно, я вас услышал. Продолжим разговор завтра, а сегодня всем отдыхать. Людям нужен покой, и мне… — я поморщился от ноющей боли в плече, — тоже.

Богдан и Ратмир переглянулись, кивнув поднялись из-за стола.

— Добро, Дмитрий Григорьевич. Утро вечера мудренее, — сказал Богдан. — Охрану у Тишки я удвоил.

Когда за ними закрылась дверь, я снова остался один. В этот момент дверь, за которой находилась спальня Инес, скрипнула. И я понял, что девушка нас подслушивала, но вреда в этом я не увидел, и спокойно пошёл спать к себе.

Утро выдалось туманным. Но мне было не до погоды. Едва я успел проглотить кусок хлеба с молоком, как на пороге возник Прохор. Он был старшим плотником из церковной артели, которую я «одолжил» у Варлаама.

— Дмитрий Григорьевич, — он снял шапку. — Готово. Каркас собрали, как велено было. Можно принимать работу.

Эта новость прогнала остатки сонливости лучше любого кофе. Я быстро накинул кафтан, стараясь не тревожить ноющее плечо, и вышел во двор.

Мы направились к реке, туда, где уже несколько недель кипела работа. Место я выбирал придирчиво: небольшой рукав, где течение было достаточно сильным, но берег позволял вести земляные работы без риска оползня.

На берегу лежали огромные дубовые брусья, уже соединенные в черновой каркас будущего колеса, которое должно будет вдохнуть жизнь в промышленность Курмыша.

— Ну, гляди, Дмитрий Григорьевич, — Прохор хлопнул ладонью по гладко обтесанному дереву. — Всё по твоим чертежам. Спицы врезали в шип, клиньями расклинили. Ось твои кузнецы сделали хорошую. Правда, тяжелая зараза, вдесятером ворочали.

Я обошел конструкцию, внимательно осматривая каждый узел. Здесь не было места ошибкам. И по первости придётся подгонять всё напильниками и топором. Хотя… если у нас получится всё с первого раза, я точно уверую в то, что мне помогают высшие силы. Вот только я в это не верил.

В общем, центробежная сила штука беспощадная, и если хоть одно соединение будет слабым, колесо и ось… даже страшно представить, что будет!

— Здесь люфт, — я указал на стык обода и спицы. — Клин добить и смолой пролить щедро. Вода дырочку найдет, гнить начнет — не заметим.

— Сделаем, — кивнул Прохор. — А лопатки когда ставить?

— Ковши, — поправил я его. — У нас колесо верхнебойное будет, Прохор. Не просто лопатки, которые воду шлепают, а ковши, чтобы массу воды принимали. Тяга больше будет.

Плотник почесал в затылке.

— Мудрёно это, Дмитрий Григорьевич. Воду-то наверх подать надо.

— Надо, — согласился я, глядя на реку. — Вот этим сейчас и займемся.

Я подозвал Артёма-кузнеца, который уже возился с металлическими деталями неподалеку.

— С возвращением, — произнёс Артём. Он покосился на перебинтованное плечо, но ничего по этому поводу не сказал.

— Привет, Артём, — сказал я. — Цапфы готовы?

— Готовы, — ответил кузнец. — Сталь добрая, не сыромятина. Подшипники… тьфу ты, слово-то какое, — он сплюнул. — Вкладыши бронзовые отлили, как ты велел. Салом смажем, крутиться будет, как по маслу.

— Добро.

Теперь начиналось самое сложное. Сборка… и на это дело ушло несколько дней. Пускать на самотёк этот этап стройки я не мог, поэтому вопрос касательно Тишки отошёл на второй план. Тем не менее, я приказал пустить слух будто бы я вернулся из Нижнего Новгорода без серебра.

При этом я позаботился о том, чтобы князь Бледный и его семья знали правду. По моему приказу, на следующий день после моего возвращения, Лева отправился в путь. Он вёз к ним письмо, в котором я рассказывал, что на меня напали и что подозреваю боярина Лыкова. Сообщил им, что слух о краже серебра неправда, и что разрабатываю план поймать Лыкова с поличным. После чего схватить его и отдать на княжеский суд.

Лева вернулся через три дня и передал на словах, что князь Бледный просил держать его в курсе, и по возможности сообщить, когда я перейду к активным действиям, чтобы помочь мне.

Но возвращаясь к вопросу водяного колеса.

Это было похоже на гигантский конструктор, только детали весили по несколько пудов. Мы начали с установки опорных стоек. В дно реки, предварительно отгороженное временной насыпью, вбивали сваи, под которые использовали лиственничные бревна. Эта порода дерева от воды становится крепче камня. И хоть работа шла тяжело, но я всячески старался облегчить её. Во-первых, я организовал завтрак, обед и ужин для всех, кто работал. Выдал железный кованный инструмент — лопаты, кирки, кувалды; запряг лошадей в телеги — на них перевозили тяжелые элементы к берегу. Мужики, что работали в воде, трудились посменно. Несмотря на лето, я не хотел, чтобы они повально слегли с простудой. Поэтому после того, как они выходили, чуть ли не в принудительном порядке, садил их у костра, где им давали пить горячий травяной взвар. А вечером им наливали по несколько кружек медовухи… что, собственно, было очень хорошо встречено рабочими и крестьянами.

Таким образом, работа шла не в тягость, а в радость.

— Раз! И-и-и взяли! — командовал Ратмир, который вызвался следить за порядком.

Я же в это время размечал место для плотины. Для верхнебойного колеса нужен перепад высот. Просто сунуть колесо в реку это для мельницы, зерно молоть. А мне нужно дутье для домны, мне нужна мощь. Значит, нужно поднять уровень воды и направить её по желобу прямо на верхнюю точку колеса.

— Здесь копать будем, — я воткнул колышек в берег, — отводной канал. А здесь — запруду ставить.

План был такой: перегородить часть русла, создав искусственный подпор воды. Не глухую стену, конечно, реку не остановить, а именно плотину с водосливом.

— Господин, — подошел ко мне один из землекопов из церковной артели, опираясь на лопату. — Дно-то тут каменистое. Лопата не берет, кайлом долбить надо.

Я спустился к урезу* воды. Действительно, под слоем ила скрывался плотный слой спрессованного галечника и глины.

(Урез воды — линия пересечения водной поверхности любого бассейна (водотока рек или водоёма) с поверхностью суши.)

— Значит, будем долбить, — отрезал я. — Нам нужно углубиться на аршин, не меньше. Иначе колесо «захлебнется» в нижней точке. Вода должна уходить свободно, а не тормозить вращение.

Работа закипела с новой силой. Строители, которых я снял с возведения церкви, поначалу ворчали, даже несмотря на все мои старания этого избежать. Но стоило мне пообещать двойную плату за день работы, и ропот быстро стих. Деньги, а в данном случае — серебро, были, есть и будут лучшим мотиватором, особенно когда оно звенит в кошеле.

Я метался между плотниками, собирающими колесо на берегу, и землекопами, грызущими дно реки.

— Осторожнее с осью! — кричал я, видя, как мужики пытаются кантовать напильниками тяжелую деталь. — Если погнете цапфу, всё насмарку! Веревками обвязывайте, рычагами действуйте!

Технически процесс был сложным. Сначала мы установили массивные опоры — «быки», на которые должна лечь ось. Затем предстояло самое ответственное — водрузить ось на место и уже на неё, как мясо на шампур, нанизывать спицы и обод. Собирать колесо целиком на берегу и потом пытаться его поднять мы бы просто не смогли — кранов у нас нет, а вес конструкции выходил запредельный.

— Артём! — позвал я кузнеца. — Давай вкладыши. И смазку не жалей.

Бронзовые полукольца легли в пазы деревянных опор. Артём густо намазал их свиным жиром — это была примитивная, но надежная смазка.

— Поднимай! — скомандовал я. Десяток мужиков, натужно кряхтя, потянули канаты, перекинутые через блоки (еще одно мое внедрение, спасибо школьной физике). Ось медленно оторвалась от земли и поплыла к опорам.

— Левее! Еще чуток! Вира помалу*! (поднимай понемногу) — командовал Прохор.

Когда ось со звонким металлическим стуком легла в свои гнезда, я выдохнул. Половина дела сделана. Теперь нужно превратить её в двигатель прогресса.

Параллельно шла работа над желобом. Я решил делать его из толстых досок, проконопаченных пенькой и залитых смолой. Он должен идти от запруды с небольшим уклоном и заканчиваться точно над вершиной колеса.

— Угол проверь, — сказал я плотнику, который сколачивал лоток. — Вода должна разгоняться, но не выплескиваться. И заслонку не забудь. Нам нужно регулировать поток. Закрыл заслонку — колесо встало. Открыл — пошло крутиться.

На пятый день каркас уже обретал форму. Спицы торчали из оси, как иглы у гигантского ежа, и рабочие начали крепить к ним сегменты обода.

Я стоял по колено в воде, проверяя углубление дна.

— Еще на ладонь глубже, — показал я землекопам. — И камни крупные уберите, чтобы не заклинило.

— Тяжко идет, Дмитрий Григорьевич, — пожаловался мужик, вытирая пот со лба. — Глина, как камень.

— Зато стоять будет крепко, не размоет, — подбодрил я его. — Давай, мужики, поднажмите. К вечеру надо закончить с земляными работами, завтра воду пускать будем на пробу.

Я смотрел на эту стройку и видел не просто бревна и грязь. Я видел будущее. Это колесо будет качать мехи, нагнетая воздух в домну. Оно будет поднимать тяжелый молот, который сейчас Артём и его подмастерья поднимают руками. Оно сможет крутить станки. Как я уже говорил, это была моя маленькая промышленная революция. И, черт возьми, она мне начинала нравиться.

— Дмитрий Григорьевич! — окликнул меня Артём. — Глянь, крепления ковшей так пойдут?

Я выбрался на берег, чувствуя, как вода хлюпает в сапогах. Кузнец показывал железные полосы, которыми мы будем крепить деревянные ковши к ободу.

— Пойдут, — кивнул я, осмотрев металл. — Только отверстия под гвозди сделай так, чтобы шляпки не торчали. Вода камень точит, а железо и подавно. Лишнее сопротивление нам ни к чему.

— Сделаем, Дмитрий, — ответил мне кузнец, которого я, как и Доброслава, подключил к работе. У обоих руки росли из правильного места, и хоть я привлёк профессиональных строителей, но с ними работа шла веселее.

— Ну и ладненько, — сказал я и уже собирался уходить, когда Артём спросил. — Дим, это правда, что ты на княжне жениться будешь?

— Блин, — выругался я. — И как только слухи у нас так быстро разносятся? — На что Артём пожал плечами. И видя, что он ждёт ответ, я сказал. — Правда. На Покров назначена свадьба.

— Ясно, — нахмурился Артём и я сразу понял в чём причина.

— Олена, как я понимаю, уже в курсе?

— Да. Всю ночь проревела. Уж не знаю я, что с ней делать.

Я ненадолго задумался.

— Артём, ты мне не чужой человек. И я уже не раз говорил, что моей вины в этой ситуации нет. — Я посмотрел ему в глаза. — Ты думал насчёт того, чтобы переехать? Я могу написать Ратибору Годиновичу и, уверен, он будет только рад заполучить такого толкового кузнеца.

Теперь наступила очередь задуматься Артёму.

— Нет, не думал, — ответил он. Немного помолчав, тяжело вздохнул. — Ладно, посмотрю ещё немного, потом думать буду. Боюсь я, что до беды дойти может…

— Всё настолько серьёзно? — напрягся я.

Артём нехотя ответил.

— Вчера обещалась утопиться.

— Блядь! — выругался я. — Артём, я… разреши поговорить с ней. Может получится донести до неё, что на мне свет клином нее сошелся?

Артём посмотрел на меня.

— Нет, — твёрдо ответил он.

— Почему? — не ожидал я услышать такого ответа.

— Ничего хорошего из этого не выйдет. К тому же весь Курмыш шепчет, что ты гарем мурзы завёл. Не хватало чтобы слухи поползли, будто Олена тоже в твоём доме срамом занимается!

— ЧЕГО? — возмутился я, но потом, вспомнив про Инес, я понял, что слухи не такие уж и лживые. — Ладно, оставим этот вопрос на потом.

Уже давно прошёл срок, когда Инес должна была сообщить о своём решении. Но из-за навалившихся дел, откладывал разговор на потом.

— Дмитрий, — окликнул меня знакомый голос.

Я обернулся, отрываясь от созерцания наполовину собранного колеса. Ко мне, припадая на левую ногу, ковылял Семён. Ходил он, опираясь на посох, чем заставлял невольно морщиться.

— Семён, — я шагнул ему навстречу. — Я же тебе русским языком говорил — лежи. Нога, не оглобля, новую не выстругаешь. Куда тебя несет?

Десятник отмахнулся, словно от назойливой мухи.

— Лежать я в гробу буду, Дмитрий Григорьевич. А пока ноги носят, служить надо. Да и дело есть, не терпящее отлагательств.

Он подошел ближе, оперся на посох, переводя дух, и понизил голос.

— Купцы приехали из Владимира. Те самые, что у нас по весне шкуры брали, да арбалеты заказывали. Помнишь? Рыжий такой, Ерофей зовут.

— Помню, — кивнул я. — Нормальные купцы, деловые. Платили почти не торгуясь и лишних вопросов не задавали. И что с ними не так? Цену сбивают?

— С ними-то всё так, — оглядываясь по сторонам Семён прищурился. — А вот с их «попутчиками»… вопрос. Ерофей мне по старой дружбе шепнул, пока его приказчики товар разгружали. Говорит, прибились к ним в дороге двое. Попросили их за звонкую монету сделать вид, будто они с караваном изначально шли. Мол, боятся одни по лесам шастать, а с обозом спокойнее.

— Вот оно как… — протянул я, глядя на бурлящую воду в реке. — Засланные, значит, к нам пришли.

— И я так думаю, — согласился Семён. — Думаю, это люди Лыкова. Решили пронюхать, как у нас дела обстоят. Жив ли ты, здоров ли, и главное, что с серебром стало. Слух-то мы пустили, что ограбили тебя, но Лыков, видать, решил проверить.

— Нуу, — задумчиво сказал я, — это и не мудрено. Просто вопрос времени. Он сейчас на иголках сидит. Серебра у него нет, вот и нервничает боярин. — Семен кивнул, и я тут же спросил. — Ты наших предупредил? — Никто не проболтается?

— Обижаешь, Дмитрий, — усмехнулся Семён. — с Богданом мы совсеми, кто в том бою был и правду знает, лично беседу провели. Я им так сказал: кто язык распустит, тому я его лично к воротам приколочу. А остальные… остальные и так в неведении. Для них ты вернулся обворованным. Сплетничают, конечно, бабы на колодце судачат, что господин добро потерял, но нам же это только на руку.

Я удовлетворенно кивнул.

— Кого приставил за гостями приглядывать? — спросил я.

— Лёву и Ермола из новиков, — ответил Семён. — Они сейчас возле корчмы крутятся, где купцы остановились, уши греют.

— Добро, — одобрил я. — Тогда так: пусть следят, но аккуратно. В драку не лезть, себя не выдавать. Мне нужно знать, с кем эти двое говорить будут, куда пойдут, чем интересоваться станут. Докладывай мне обо всем, что станет известно. Малейшая деталь важна.

— Понял, — кивнул Семён, перехватывая посох поудобнее.

— А вечером, — продолжил я, — бери Богдана и ко мне в терем приходите. Обсудим, как этих «гостей» встретить по-нашему, по-курмышенски.

Мне, конечно, хотелось самому взглянуть на этих шпионов. Оценить выправку, повадки, понять, кто они — профессиональные лазутчики или такая же шваль, как Тишка. Однако… работа на реке не ждала.

— Иди, Семён. И ради Бога, сядь где-нибудь, не маячь. Мне твоя нога здоровой нужна, а не опухшей колодой.

Десятник хмыкнул, развернулся и, припадая на больную ногу, побрел в сторону поселения. Я проводил его взглядом, пока он не скрылся за поленницей заготовленного леса, и вернулся к своим баранам. Точнее, к водяному колесу.

Сегодня был важный этап, ведь мы ставили задвижку.

Эта, казалось бы, простая деталь была чуть ли не самым важным элементом всей системы. Без неё колесо крутилось бы постоянно, пока есть вода в реке, тем самым сокращая ресурс механизмов в холостую. А мне же нужен был контроль. Нужно дутье — открыл шлюз, а не нужно перекрыл, и вода начнёт уходить в холостой сброс.

— Прохор! — крикнул я, подходя к желобу. — Ну что там у вас? Долго еще возиться будете?

Плотник высунул голову из-за деревянного короба.

— Да почти готово, Дмитрий Григорьевич! Сейчас направляющие салом смажем, чтоб ходило гладко, и можно ставить щит. Только тяжелый он, зараза. Доска дубовая, в три пальца толщиной, да еще железом обитая.

— Тяжелый, это хорошо, — забираясь на помост заметил я. — Водой не выдавит. А чтобы поднимать легче было, мы рычаг приладили. Где он?

— Вон, Артём кует, поправляет что-то, — кивнул Прохор в сторону переносного горна, который мы притащили прямо на берег, чтобы не бегать в кузницу за каждой мелочью.

Я подошел к Артёму. Он как раз доделывал длинный железный рычаг с противовесом.

— Как спина, Артём? — спросил я — как мне показалось, он немного заваливался на бок.

— Продуло немного. — ответил он. Я положил ему руку на плечо.

— Подмастерье твоё где? Почему его рядом нет?

— Он с Оленой пошёл в лес по грибы. — ответил Артём.

— О, как. — немного с облегчением сказал я, и с улыбкой, добавил. — Понимаааю…

— Ничего ты не понимаешь Дима. — проворчал Артём. — Мне пришлось уговаривать — Олена отказывалась с ним идти. Пришлось даже поставить вопрос ребром. Или вместе идут или она сидит дома.

Я нахмурился. Но, погрузившись в дела, забыл про опасения Артёма.

— Ясно, — сказал я. — Сейчас к тебе Доброслава пришлю. — И, посмотрев на раскалённый металл в горне, спросил. — Много осталось?

— Вот это место надо выстучать получше и прокалить еще раз. Сюда же ось вставлять, а здесь, я так понял, ремни крепить.

Вскоре двое кузнецов принялись за работу вместе. А вообще провозились мы до самого вечера.

Установка задвижки оказалась делом муторным. Дерево, напитавшееся влагой, разбухло, и щит никак не хотел вставать в пазы ровно. Пришлось подтесывать, подгонять, ругаясь сквозь зубы и поминая всех святых вперемешку с лесными духами.

— Еще чуть-чуть! — командовал я, стоя по пояс в воде в отводном канале, проверяя плотность прилегания. — Левый край опусти! Так… Теперь клиньями подожми!

Только когда солнце начало садиться, мы закончили.

— Ну, пробуем? — спросил Прохор, вытирая пот со лба рукавом.

Я как раз выбрался на берег. И немного подумав, кивнул. Тогда один из работяг взялся за кованую рукоять, налег всем телом. Рычаг со скрежетом подался вниз. Тяжелая заслонка, обитая железом, медленно поползла вверх, открывая зев желоба.

Вода, сдерживаемая до этого плотиной, с радостным ревом устремилась в лоток. Поток ударил в ковши колеса.

Сначала ничего не происходило. Огромная махина стояла неподвижно. Но постепенно вода наполнила верхние ковши… тяжесть перевесила, и колесо дрогнуло.

— Пошло! — выдохнул Прохор.

Со скрипом, огромное колесо начало проворачиваться. По началу медленно, но с каждой секундой набирая инерцию. Вода переливалась из ковша в ковш, и падала вниз, в отводной канал.

Ось, смазанная жиром, вращалась в бронзовых вкладышах почти бесшумно. И я смотрел на это вращение, и чувствовал гордость.

— «Работает. Черт возьми, оно работает!» — эта мощь, эта энергия реки теперь была в моих руках. Осталось только подключить к ней меха, и у меня будет собственная домна. Конечно, на словах звучало легко. И работы с печью предстояло очень много. НО! Начало положено!

— Закрывай! — скомандовал я, перекрикивая шум воды.

Работяга потянул рычаг обратно, и заслонка рухнула вниз, отсекая поток. Колесо сделало еще пару оборотов по инерции и замерло.

— Добро, — сказал я, чувствуя, как губы сами растягиваются в улыбке. — Всем спасибо, мужики.

Рабочие, довольные результатом (и в предвкушении обещанной награды), начали собирать инструмент. Я же еще минуту постоял у реки, слушая, как успокаивается вода, а потом направился к терему.

Там меня, наверняка, уже ждали Семён и Богдан.

Но всё пошло наперекосяк. Снова.

Я только-только начал чувствовать, что держу ситуацию за горло. Водяное колесо крутилось, шпионы были под колпаком, а производство железа хотелось уже пощупать руками… судьба решила подкинуть мне очередную свинью.

Тем же вечером, после пробного запуска колеса, когда в горнице сидели я, Богдан и Семён, а на столе дымился сбитень — мы обсуждали, как грамотнее использовать Тишку.

Мы успели буквально перекинуться несколькими фразами:

— Если мы его просто покажем, Лыков может и не клюнуть, — рассуждал Богдан. — Нужно, чтобы информация утекла как бы случайно. Через третьи руки.

— Согласен, — кивнул я.

И в этот момент дверь постучались и получив разрешение войти, караульный произнёс.

— Дмитрий Григорьевич! Там… гонец!

— Откуда? — нахмурился я.

— Сказывает, из самой Москвы! Лично к вам! Лошадь под ним вся в мыле, еле стоит, и сам он шатается.

Я переглянулся с соратниками. Из Москвы? Лично ко мне?

— «Что-то с Григорием, — мелькнула у меня мысль.»

— Зови, — тут же бросил я, но быстро передумал. — Нет, я сам выйду.

Мы вышли на крыльцо. Во дворе, окруженный моими дружинниками, стоял парень лет двадцати. Вид у него был такой, краше в гроб кладут: лицо серое от пыли и усталости, под глазами черные круги, губы потрескались. Он держался за луку седла, чтобы не упасть.

Рядом стояла лошадь. И это была не просто уставшая кляча. Это был великолепный жеребец, но сейчас он дрожал крупной дрожью, бока, на которых виднелась пена, ходили ходуном, а из ноздрей с хрипом вырывался пар. Он был загнан.

— Что случилось? — спускаясь с крыльца спросил я.

Гонец поднял на меня мутный взгляд.

— Вы… Дмитрий Григорьевич Строганов?

— Я.

Он попытался выпрямиться, но покачнулся. Богдан ловко подхватил его под локоть.

— Беда, Дмитрий Григорьевич, — прохрипел гонец, с трудом ворочая языком. — Я служу Василию Федоровичу Шуйскому. Три дня назад на него было совершено покушение.

У меня внутри всё похолодело.

— Жив? — резко спросил я.

— Когда отправлялся сюда — был жив… — выдохнул парень. — Арбалетный болт вошел в живот. Мне велено передать чтобы ты немедленно ехал в Москву.

— Три дня назад… — пробормотал Семён.

— Что ты брешешь! — возмутился Богдан, поддерживая гонца. — С Москвы сюда не меньше пяти дней пути!

Гонец слабо кивнул, облизнув пересохшие губы.

— Я ехал днем и ночью. Не спал. Со мной было пять заводных лошадей… Все пали в дороге. Я пересаживался с одной на другую, загонял и бросал.

Он погладил дрожащего жеребца по мокрой шее.

— Этот… единственный выжил. Самый крепкий оказался. Но и он…

Он не договорил, но и так было ясно. Парень совершил невозможное.

С этой мысли я переключился на другие.

«Ранение в живот. Арбалетный болт. Три дня пути гонца, плюс время на сборы… Прошло уже достаточно времени для развития перитонита. Если кишки пробиты, шансов почти нет. Но если болт застрял и заткнул собой рану… или прошел по касательной, задев только мышцы и брюшину… Шанс был. Призрачный, но был.»

— Болт вытащили? — спросил я.

— Да. — ответил гонец. И его слова не добавили мне радости.

— Ясно, — сказал я, поворачиваясь к караульным. — Гонца накормить. Сытно, но не жирным. И спать. В старую казарму его, и не будить, пока сам не проспится, хоть сутки пусть дрыхнет.

Я посмотрел на загнанного коня. Животное смотрело на меня с какой-то обреченной тоской.

— Коня отдать лучшим конюхам. Растереть, укрыть попонами, выходить, пока не остынет, воды давать по плошке. Сделать всё, чтобы выжил. Такой зверь заслужил жизнь.

Затем я повернулся к своим десятникам. Богдан и Семён смотрели на меня, ожидая приказов.

— Завтра на рассвете я отправляюсь в Москву, — отчеканил я. — Пошлите за Лёвой, он едет со мной. Подготовьте мне и ему лошадей. Самых сильных, самых выносливых, какие есть в конюшне. И заводных возьмем, тоже по пять на брата. Мы должны долететь быстрее ветра.

— Возьми меня с собой, — тут же подал голос Богдан. — Дорога опасная, мало ли кто…

— Нет, — отрезал я. — Ты и Семён остаетесь на хозяйстве. Курмыш бросать нельзя, особенно сейчас. Семён — за главного. Ты, Богдан, его зам. И это не обсуждается.

Мы вернулись в терем. Настроение у всех было мрачное.

— А что с соглядатаями? — спросил Богдан, как только дверь закрылась.

Я прошелся по горнице. Было паршиво уезжать, оставляя за спиной нерешенные проблемы. Но выбора не было.

— Ратмиру и Главу поручите, — сказал я, останавливаясь у стола. — Пусть следят за ними в оба глаза. Эти двое должны покинуть Курмыш, будучи в полной уверенности, что мое серебро похитили разбойники.

— А Тишка? — напомнил Семён.

— Тишка — задумчиво произнёс я. — Сделайте так… соглядатаи «случайно» увидели его. Пусть думают, что нам просто повезло схватить одного из нападавших. И в те же сутки, как бы невзначай, поставьте Ратмира или Глава к нему в охрану. Пусть разыграют спектакль.

— Какой такой спектакль? — прищурился Богдан.

— Разговор, — пояснил я. — Соглядатаи наверняка попытаются подслушать или даже подкупить стражу, чтобы узнать, что Тишка выболтал. Так вот, пусть услышат «по секрету», что Тишка раскололся. Мол, его подельник спрятал серебро в лесу, но Тишка его убил, чтобы не делиться, а потом сам попался моим людям. И что скоро, дня через два, его повезут в лес, чтобы он показал тайник.

Богдан хмыкнул, оценив идею.

— А мы их на живца и возьмем.

— Именно, — подтвердил я. — Вам придется самим разбираться с этим дерьмом, пока меня не будет. Действуйте по обстановке, но главная цель — Лыков.

— А что с ним? — спросил Богдан. — Живым брать или.? — Он многозначительно провел большим пальцем по горлу.

— По-хорошему надо живым, — вздохнул я. — Мне нужны доказательства для суда. Тишка, это хорошо, но сам Лыков в кандалах лучше. Но… — я посмотрел на своих десятников тяжелым взглядом. — Собой и людьми не рискуйте. Если будет выбор ваша жизнь или его тушка, кончайте его к чертям.

— Живым надо брать, — сам себе ответил Богдан, словно взвешивая все «за» и «против». — Наверняка у него тайники есть. А деньги, как ты говоришь, Дмитрий Григорьевич, никогда лишними не бывают.

Я кивнул. Богдан мыслил прагматично, и это мне нравилось.

— Добро. На этом и порешим. Справляйтесь тут без меня. А мне пора.

Вскоре на крыльце послышались тяжелые, уверенные шаги, дверь отворилась и вошел Лёва. Он был уже собран в дорогу, кольчуга скрыта под дорожным кафтаном, сабля на поясе, за спиной — тугой лук в чехле.

— Садись кушать, — кивнул я на лавку напротив.

— Спасибо, Дима, уже поел, — отмахнулся друг, присаживаясь на край скамьи. — Авдотья меня перед отъездом так накормила, что, боюсь, конь подо мной просядет.

Я усмехнулся, представив эту картину.

— Так понимаю, жена твоя была не сильно рада твоему неожиданному отъезду? — спросил я, зная, как Авдотья трясется над мужем.

— Разумеется, не рада, — улыбнулся Лёва. — Ворчала, конечно, плакала немного. Но она баба умная, всё понимает. Видит же, что наша жизнь изменилась в лучшую сторону сразу, как ты стал здесь главным. И погреба полные, и ткани дорогие на платья, и серебро в доме водится… В общем, всё как всегда: поплакала, собрала, перекрестила. — Он хитро прищурился, глядя на меня. — Ты скоро сам женишься, вот тогда и поймешь все прелести семейной жизни. Когда жена и любит, и пилит одновременно, и всё это от чистого сердца.

— Утешил, — поднимаясь из-за стола хмыкнул я. — Ладно, идем. Время не ждет.

Через полчаса мы уже были во дворе. Слуги подвели моих лучших жеребцов, включая Бурана. Все вычищены до блеска, с раздувающимися ноздрями, чувствующие скорую скачку. На седлах уже были закреплены переметные сумы, туго набитые припасами для нас и овсом для лошадей. Я лично проверил подпруги… в такой дороге мелочей не бывает.

Провожать нас вышли Богдан и Семён. Десятник, опираясь на посох, хмурился, явно недовольный тем, что остается, но понимал необходимость.

Мы коротко обнялись.

— Берегите Курмыш, — сказал я. — И с Лыковым… будьте аккуратны.

— Езжай спокойно, Дмитрий Григорьевич, — произнёс Богдан, крепко пожимая мне руку. — Мы тут не дети малые, справимся. Главное, ты там… возвращайся.

Я и Лёва взлетели в седла и, взяв поводья заводных лошадей, не оглядываясь, выехали за ворота.

Я взял флакон с эфиром и сладковато-удушливый химический запах мгновенно ударил в нос, заставив Лёву поморщиться.

— Не отворачивайся, — бросил я другу, не сводя глаз с лица раненого. — Привыкай. Сейчас здесь будет пахнуть куда хуже.

Я прикрепил свою самодельную маску к лицу Василия Фёдоровича. Его дыхание было частым, я б даже сказал поверхностным. Было очевидно, что организм из последних сил цеплялся за жизнь, но силы эти утекали…

— Лёва, внимание, — мой голос звучал жестко. — Положи два пальца вот сюда, на шею. На сонную артерию. Чувствуешь толчки?

Друг осторожно, приложил пальцы к шее Шуйского.

— Чувствую, — отозвался он.

— Хорошо. Руку не убирай. Слушай меня внимательно: если дыхание станет редким…

— Редким? — перебив меня переспросил друг.

— Эмм, с большими паузами, — я показал на себе, что я имею в виду, и после того, как он кивнул, я продолжил: — Тогда немедленно сдергивай маску. Лучше он будет орать от боли, чем умрет от остановки сердца. Понял?

— Понял, — кивнул Лёва, при этом его лицо было крайне бледным.

Тем временем, напряжение, сковывавшее тело князя даже в беспамятстве, начало уходить и мышцы расслаблялись. Я выждал еще минуту, проверяя глубину сна. Приподнял веко — зрачок расширился, на свет свечи реагировал вяло.

— Спит, — выдохнул я и отставил флакон в сторону. — Теперь главное — не дать ему проснуться раньше времени. И не отправить на тот свет.

Оглядевшись, я увидел лица слуг, державших канделябры. Бледные, с расширенными от ужаса глазами, они смотрели на мои манипуляции, как на черное колдовство. Нужно было их как-то успокоить.

Я перекрестился широким, истовым крестом.

— Господи, благослови руки мои грешные, — произнес я вслух, достаточно громко, чтобы слышал каждый в этой комнате. — Отче наш, Иже еси на небесех…

Слова молитвы текли привычно, успокаивая окружающих, а моя рука уже тянулась к инструменту.

Резать по старой ране — черной, отекшей и сочащейся сукровицей, — было бессмысленно. Там мертвая ткань, через это месиво я ничего не увижу. Мне нужен был чистый доступ.

— Свечи ближе! — скомандовал я.

Я приставил лезвие к коже чуть ниже грудины, строго по срединной линии. Надавил. Скальпель пошел мягко, рассекая кожу. Показалась желтоватая жировая прослойка, под ней — красные волокна фасции. Крови почти не было — давление у боярина упало ниже критического, сосуды спались. Это было плохо для жизни, но удобно для хирурга.

Вскрыв брюшину, я едва сдержал рвотный позыв.

Сладковато-тошнотворный, тяжелый запах гноя и разложения ударил в лицо с такой силой, что, казалось, его можно потрогать руками. Слуги тоже шарахнулись, но вроде бы никто не свалился в беспамятстве.

— Стоять! — рявкнул я. — Светить!

Зрелище внутри было удручающим. Вместо живых, розовых петель кишечника я увидел воспаленную, багровую массу, плавающую в мутной жиже. Разлитой гнойный перитонит. Классика. Смертный приговор в пятнадцатом веке.

— Тряпки! — потребовал я. — Те, что кипятили!

Лёва подал нарезанные лоскуты простыни. Я начал буквально вычерпывать гной. Горстями, тряпками, промакивая и выбрасывая пропитанные зловонной жижей комки в ведро. Гной скопился везде: в малом тазу, под печенью, между петлями кишок.

— Воду! Теплую!

Лёва плеснул из кувшина кипяченую воду прямо в разрез. Туда, где я указывал. Я же промывал, снова вымакивал.

— Солевой!

Теперь пошел слабый раствор соли. Он должен был вытянуть часть дряни из тканей. Я действовал руками, прощупывая каждый сантиметр, скользя пальцами по горячим, воспаленным внутренностям.

— Так… Печень… — пробормотал я себе под нос, ощупывая плотный край органа. — Цела. Слава Богу. Селезенка тоже.

Значит, болт не задел крупные органы. Это было то самое чудо, о котором я молился. Но источник заразы все еще был где-то здесь.

Я начал перебирать скользкие петли кишечника, как мясник перебирает требуху.

— Ага, вот ты где… — выдохнул я.

Дырка. Рваная, с неровными краями, в тонком кишечнике. Из неё сочилось содержимое, продолжая отравлять организм.

— Иглу! — и тут же мне её подал Лёва.

Шить живую плоть при неверном свете свечей — то еще испытание. Тени плясали, скрадывали объем. Я щурился, стараясь разглядеть края раны. Вкол — выкол — узел. Я накладывал швы, стараясь не стягивать слишком сильно, чтобы нить не прорезала воспаленную, рыхлую ткань.

И вдруг, когда я уже затягивал третий узел, стенка кишки под моими пальцами дрогнула.

Дыхание Шуйского сбилось. Он задышал часто, поверхностно, словно рыба, выброшенная на берег. Мышцы живота начали твердеть, напрягаться, выталкивая внутренности наружу.

Просыпается!

— Эфир! — крикнул я, не отнимая рук от раны, пытаясь удержать петли кишечника внутри. — Маску на лицо, быстро!

Лёва, не убирая пальцев с пульса, второй рукой схватил флакон и щедро плеснул на марлю.

Я замер, чувствуя, как под моими пальцами пульсирует жизнь, готовая оборваться в любой миг. Если он сейчас дернется, рванет — кишки вывалятся наружу, швы разойдутся, и всё будет кончено.

Раз вдох. Два. Три.

Дыхание начало выравниваться, стало глубже. Мышцы живота, каменевшие под моими руками, снова обмякли.

— Успели, — вытер я плечом пот со лба. — Держи маску, Лёва. Не отпускай.

Я вернулся к шитью. Закончив с первой дыркой, я продолжил ревизию. Не могло быть так, чтобы болт пробил кишку только в одном месте. Должен быть выход.

И я нашел его. Чуть ниже, в другой петле. Здесь края были еще хуже — размозженные, синюшные. Пришлось иссечь скальпелем мертвую ткань, прежде чем сводить края.

Снова игла, снова шелк. Ткань была рыхлой, как мокрая бумага. Я понимал: герметичности нет. Я лишь сближаю края, давая природе призрачный шанс. Если кишки превратятся в кашу, если швы прорежутся — это конец. Никакой второй операции Шуйский не переживет.

— Воду! Еще! — потребовал я.

Я снова и снова промывал брюшную полость, вымывая остатки гноя и фибрина*, пока вода не стала относительно чистой.

(Фибрин — это нерастворимый белок плазмы крови, который играет ключевую роль в свёртывании крови и формировании тромба.)

Закончив, я наклонился к самому лицу Василия Фёдоровича. Принюхался.

Запах изменился. Тяжелый, сладкий дух гниения отступил. Теперь пахло сырым мясом, кровью, но больше всего пахло эфиром.

Я снова проверил зрачок. Сузился. Бог и правда был сегодня на моей стороне.

Теперь самое главное. Закрывать рану наглухо было нельзя. Там, внутри, всё еще оставалась инфекция. Если я зашью брюшину наглухо, гной снова скопится, начнется абсцесс, и Шуйский сгорит за сутки. Нужно было делать отток.

— Жгуты, — попросил я.

Я взял заранее скрученные полоски льняной ткани, пропитанные смесью топленого масла и меда — единственного доступного мне сейчас антисептика, который не даст дренажам присохнуть к ране. Аккуратно ввел их в разрез, подводя концы к местам ушивания кишки и в самый низ живота, где скапливалась жидкость.

— Шьем кожу.

Я наложил всего несколько швов, оставив между ними зияющие промежутки, из которых торчали концы льняных дренажей.

— Всё, — сказал я, положив на поднос собственной выделки иглодержатель. — Убирай эфир.

Лёва снял маску. Лицо Василия Фёдоровича было серым, заострившимся, но он дышал.

Я отошел от стола и ополоснул руки в тазу с окровавленной водой. Ноги гудели так, что казалось сейчас подломятся. Про спину вообще молчу… она казалась одеревеневшей.

Как только я вышел из гридницы, на меня навалилась свинцовая тяжесть. Адреналин, державший меня в тонусе последние часы, схлынул окончательно, оставив после себя лишь гудящую боль в ногах. Казалось, что я постарел лет на двадцать за этот час.

В коридоре меня ждали. Анна Тимофеевна, Ратибор Годинович, Глеб и Андрей Шуйский — все они замерли, боясь, как мне показалось, даже вздохнуть.

Я глубоко вздохнул, стараясь, чтобы голос не дрожал от усталости.

— Операция, — на современный лад сказал я, — прошла успешно! — И по коридору пронесся общий выдох облегчения. Но я тут же поднял руку, останавливая преждевременную радость. — Но радоваться рано. Сейчас остаётся только ждать. Первые трое суток будут самыми тяжёлыми. Организм боярина истощён, и зараза сидела в нём слишком долго.

Я перевёл взгляд на Анну Тимофеевну. Она стояла, прижав руки к груди.

— Анна Тимофеевна, — сказал я мягко. — Мне нужно, чтобы с Василием Фёдоровичем постоянно кто-то находился. Ни на минуту не оставляйте его одного. Если начнёт метаться, бредить, если повязки промокнут слишком сильно или, не дай Бог, кровь пойдёт алая — сразу зовите меня.

— Конечно, Дима, — торопливо закивала она, делая шаг ко мне. Она порывисто обняла меня, и я почувствовал, как её плечи вздрагивают. — Я сама буду сидеть. И девок приставлю самых толковых. Спасибо тебе… Спаси тебя Христос.

Я лишь слабо кивнул, чувствуя, как силы покидают меня. Лёва стоял рядом и, кажется, держался на ногах только благодаря стене, к которой он прислонился.

— Анна Тимофеевна, — произнёс я. — Мне и моему другу… нам бы отдохнуть. Мы трое суток в седле, а теперь ещё и это…

Она тут же отстранилась.

— Ох, прости, Христа ради! Я совсем голову потеряла! — засуетилась она, поворачиваясь к слугам. — Глашка! Марфа! Живо готовьте покои! Те, что рядом с моими, чтобы лекарь близко был!

Она снова повернулась ко мне.

— Конечно, Дима, сейчас же всё будет готово. Спальня твоего друга будет рядом с тобой. Отдыхайте, милые, отдыхайте… Еду вам туда принесут, или вы позже спуститесь?

— Позже, — отмахнулся я. — Сейчас только сон.

— Иди, иди, — она подтолкнула меня к лестнице.

Перед тем как уйти, я ещё раз, уже более детально, объяснил ей, что именно нужно делать: как смачивать губы водой, как следить за дыханием. Она и ещё две служанки слушали внимательно, ловя каждое слово.

И вскоре мы с Лёвой поднялись наверх.

— Дима… — пробормотал Лева. — Я думал… там упаду. Когда ты кишки эти доставал…

Выдохнув, я вышел из покоев и вернулся в трапезную. Андрей Фёдорович даже не притронулся к еде, хотя стол уже ломился от яств.

— Как он? — едва я сел напротив спросил он.

— Пока всё идёт нормально, — ответил я, наливая себе сбитня. — Он приходил в себя, чувствует боль. Это хорошо, значит, нервы живы. Я его усыпил ненадолго. — Я сделал глоток, собираясь с мыслями. — Дальше видно будет. Но мне нужны травы. И срочно. Болиголов, полынь, геллебор… Всё это нужно достать.

Андрей Фёдорович нахмурился, явно перебирая в памяти названия.

— Зачем?

— Чтобы облегчить боль Василия Фёдоровича, — пояснил я. — Эфир долго использовать нельзя, сердце не выдержит. Мне нужно сварить отвар, который будет глушить боль.

Шуйский резко встал из-за стола, опрокинув пустую чарку.

— Всё это будет уже скоро, — отрезал он. — Я пошлю людей к зелейникам (травники), они всё достанут!

Он развернулся и быстрым шагом вышел из трапезной, на ходу отдавая приказы слугам. Я проводил его взглядом и устало потёр переносицу.

— Ну что, Лёва, — обратился я к другу, который уже вовсю уплетал пирог с рыбой. — Ешь давай. Сегодня я буду спать рядом с Шуйским. Ночка предстоит долгая.

Лёва кивнул с набитым ртом, пододвигая ко мне тарелку с кулебякой.

— Поешь, Дим. Тебе силы нужны.

Я усмехнулся. Хорошо, когда есть на кого опереться.

Весь день и ночь я дежурил возле больного. Эти сутки, казалось, тянулись бесконечно. Я велел постелить себе на широкой лавке буквально в двух шагах от Василия Фёдоровича. Спать по-настоящему я не мог, лишь проваливался в дрему, вздрагивая от каждого шороха.

Также во время очередного пробуждения я понял, что с подвижностью Василия Фёдоровича надо что-то делать. Поэтому я отдал приказ, который слугам показался диким.

— Вяжите его, — сказал я глухо, указывая на беспамятного боярина.

— Как же можно, Дмитрий Григорьевич? — ахнула старая нянька. — Чай не тать какой, а хозяин…

— Вяжите! — рявкнул я. — Руки к краям стола, ноги в щиколотках. Мягкими тряпками, чтобы не натерло, но крепко. Если он очнется в бреду и рванет — кишки наружу вывалятся. Ты их обратно запихивать будешь?

Сделали. Смотреть на это было жутко… боярин, распятый на собственном столе, словно жертва на алтаре. Но я знал: один резкий рывок, одна попытка сесть или свернуться калачиком от боли — и все мои швы разлетятся к чертям.

Я напоил Василия Федоровича травяным взваром, но он действовал слабо…

Но даже так с его помощью один раз он проснулся не бредя, а вполне понимая, что происходит. Это произошло где-то за полночь. Я услышал, как изменилось его дыхание… оно стало прерывистым, сипящим. Я тут же подскочил, склоняясь над ним со свечой. Василий Фёдорович открыл глаза. Взгляд был мутным, но в нем мелькнуло узнавание.

— Дима? — прохрипел он едва слышно.

— Я здесь, Василий Фёдорович, — тихо ответил я, смачивая тряпицу водой и прикладывая к его губам. — Всё будет в порядке. Гонец твой, как только прибыл, я сразу же выехал. Успели мы.

Он жадно втянул несколько капель влаги.

— А брат мой… Иван? — выдохнул он. — Что с ним?

Я замер и вопрос повис в воздухе. Я ведь действительно не знал. В суматохе приезда, операции и спасения одного Шуйского я совершенно упустил из виду судьбу остальных, кроме Андрея, который был здесь.

— Не знаю, боярин, — честно ответил я, глядя ему в глаза. — Не видел я его. Не до того было.

— Ясно… — выдохнул Шуйский.

Веки его дрогнули и опустились. Сил на дальнейшие расспросы у него не было.

Я выдохнул, чувствуя, как по спине течет холодный пот. Слава Богу, что он отключился сам. Использовать эфир лишний раз мне не хотелось. Но не прошло и сорока минут, как тишину терема разорвал крик.

Это был не стон, а именно крик — дикий вопль человека, которого будто пытают каленым железом. Василий Фёдорович выгнулся дугой, насколько позволяли путы, жилы на его шее вздулись канатами. Наркоз окончательно выветрился, и боль, которую я до этого глушил, обрушилась на него всей своей мощью. Разрезанный живот, потревоженные внутренности — всё это горело огнем.

— А-а-а-а! Господи!!! — хрипел он, пытаясь разорвать путы.

Слуги, дежурившие у дверей, в ужасе шарахнулись.

— Эфир! — крикнул я сам себе, подлетая к столу.

Дрожащими руками я схватил флакон и маску. Это было опасно. Чертовски опасно. Но смотреть, как он умирает от болевого шока, я не мог.

Я прижал маску к его лицу, чувствуя, как он пытается мотать головой, кусает марлю.

— Дыши! — приказал я, капая летучую жидкость. — Дыши, чтоб тебя!

Постепенно крик перешел в скулеж, потом в тяжелое сопение, и наконец боярин обмяк. Я убрал маску, проверяя пульс.

— «Частит, нитевидный, но есть», — с облегчением отметил я про себя.

— Живи, старый лис, живи, — вытирая пот со лба прошептал я. — Не смей подыхать.

Утро ворвалось в гридницу серым светом и суетой. Я чувствовал себя так, словно меня пропустили через мясорубку.

Первым делом — осмотр. Я откинул простыню. Швы выглядели… сносно. Воспаление, конечно, было, куда без него, но края раны держались. Дренажи работали — повязка промокла, но отделяемое было сукровичным, без того страшного гнилостного запаха, что был вчера.

— Спирт, — бросил я Лёве, который пришёл ко мне как раз вовремя.

Я обработал края раны, морщась от резкого запаха сивухи. Шуйский дернулся во сне, но не проснулся.

В этот момент дверь скрипнула, и в гридницу бочком протиснулся Андрей Фёдорович. Вид у него был не лучше моего — под глазами мешки, лицо серое.

— Мне тут кое-что принесли. Сказали помочь может.

Я же замер, глядя на траву, и мне захотелось ударить себя по лбу. Пенька. Конопля.

— Идиот, — прошептал я. — Какой же я идиот…

— Что не так? — насторожился Андрей Фёдорович. — Не та трава?

— Та, — хмыкнул я, беря пучок в руки. — Самая та. Просто я… забыл.

Как я мог забыть? Это же Русь, пятнадцатый век! Конопля здесь растет на каждом огороде. Из неё вьют веревки, ткут холстину, давят масло. Она везде! А я, со своими знаниями двадцать первого века, где это растение под запретом, совершенно вычеркнул её из списка лекарств. А ведь как обезболивающее и успокоительное она сейчас была в сто раз безопаснее эфира и эффективнее болиголова, которым легко отравить пациента.

— Лёва! — скомандовал я, чувствуя прилив энергии. — Тащи ступку и котел с водой. И масло конопляное или льняное, если есть. Будем варить зелье.

Следующий час я колдовал над варевом. Вываривал соцветия в масле и воде, делая густой, маслянистый настой. Запах стоял специфический, но никого из присутствующих он не смущал — здесь это пахло просто как сырье для канатов.

Когда Василий Фёдорович снова начал стонать и метаться, приходя в себя, я уже был готов.

— Приподнимите ему голову, — скомандовал я слугам.

Я влил ему в рот несколько ложек маслянистой жидкости. Он поперхнулся, но проглотил.

— Ну вот, — сказал я, отставляя чашку. — Теперь эфир нам, надеюсь, больше не понадобится. Пусть спит. Это зелье дурное, но боль снимает хорошо и сон дает крепкий.

Убедившись, что дыхание боярина выровнялось, а лицо разгладилось, я, наконец, позволил себе выйти из гридницы. Мне нужно было проветрить голову и увидеть отца.

Григорий сидел на крыльце, греясь в лучах утреннего солнца. Левая рука его покоилась на перевязи.

— Ну, как он? — спросил отец, не поворачивая головы, когда я сел рядом.

— Жив, — коротко ответил я. — Эту ночь пережил, и это главное. Теперь будем ждать.

Я кивнул на его руку.

— Дай ещё раз гляну.

Днём, после ночной операции, я осматривал его руку. И ничего требующего моего вмешательства я не увидел. Так и сейчас Григорий послушно развязал косынку. После чего я закатал край его рубахи.

— Чисто. Ни красноты, ни отека. Ты так и не сказал, кто шил?

— Лекарь местный, — усмехнулся Григорий в усы. — Только я ему сразу сказал: будешь шить, как привык, второй рукой зубы собирать будешь.

— Это как? — удивился я.

— А так. Вспомнил, как ты меня учил, — отец повернулся ко мне. — Заставил его руки мыть в кипятке с щелоком, пока кожа не покраснела. Иглу и нить в вине хлебном замочить велел. А рану промывать соленой водой, да не жалеть. Он, конечно, ворчал, говорил, что я его учить вздумал, но спорить с саблей у горла не стал.

Я рассмеялся.

— Ай да, Григорий Осипович! Ай да, молодец! Ты, батя, считай, сам себя спас.

— Жить захочешь, не так раскорячишься, — ответил он.

Некоторое время мы сидели в тишине.

— Кто это был? — спросил я.

— Ты про нападение? — Я кивнул и тогда Григорий продолжил. — Мы с кузниц возвращались. Только-только выехали… и поперли они… Не тати лесные, нет. Обученные, в броне справной.

— И ты не знаешь, кто их послал?

— Нет, — покачал головой Григорий. — Пленных взяли, они сейчас в темнице у Великого князя сидят. Стоило нам на подворье приехать, как сюда за пленниками приехали дружинники Ивана Васильевича. Насколько я понял, Великий князь сам хочет до истины добраться. Как и мстить будут от его имени. — Григорий сделал паузу и потом добавил. — Не простые это были люди. Ох непростые.

— Почему?

— Потому что били они прицельно, — Григорий сжал здоровую руку в кулак. — Я двоих зарубил, которые прямиком к Андрею и Ивану прорывались. Я Андрея прикрыл щитом, а вот к Василию и Ивану нас не пустили. Отрезали. Стеной встали.

Он помолчал, глядя куда-то вдаль.

— Значит, охотились именно за Шуйскими, — подытожил я. — За всем родом сразу.

— Похоже на то.

Мы посидели молча. Я переваривал услышанное. Ливонцы? Новгородцы? Или кто-то из местных бояр, кто метит на место Шуйских? Ответов у меня не было. Но честно, у меня и своих дел хватало.

Следующие два дня слились для меня в один бесконечный день сурка. Я редко выходил из гридницы.

Василий Фёдорович балансировал на грани. Жар то поднимался, то спадал. Он бредил, звал то жену, то брата, то отдавал приказы несуществующим полкам. Я поил его конопляным отваром, менял повязки, промывал дренажи, молясь, чтобы гной перестал течь.

И на третий день это случилось.

Прошло два дня с того момента, как Великая княгиня Мария Борисовна покинула подворье Шуйских.

Эти самые два дня, которые слились для меня в бесконечную череду перевязок, осмотров и борьбы с местными представлениями о чистоте. Кризис, грозивший отправить Василия Фёдоровича к праотцам, миновал, тем не менее расслабляться было рано. Боярин был слаб, хотя гонору в нём даже в таком состоянии оставалось на троих здоровых.

Вскоре я перевел его из гридницы, служившей нам операционной, в хозяйскую спальню. Но, прежде чем это сделать, я устроил там настоящий террор. Слуги, подгоняемые моим рыком и строгим оком Анны Тимофеевны, выскоблили комнату до деревянного основания. Полы, стены, лавки — всё было отмыто с щёлоком так, что дерево побелело.

— Всё, что можно прокипятить в котёл! — командовал я, проходя мимо прачек во дворе.

Постельное белье, рубахи, повязки… всё проходило через кипяток. Я догадывался, что выгляжу в глазах дворовых сумасшедшим, помешанным на чистоте, но мне было плевать. Главное, что в спальне теперь пахло не затхлостью, а свежим деревом и вываренным льном.

Я вошел в спальню, неся поднос с инструментами. Василий Фёдорович не спал. Он лежал на высоких подушках, бледный, осунувшийся, но взгляд его был уже осмысленным.

— Ну, как мы сегодня? — спросил я, ставя поднос на столик.

— Ночью повернулся резко, было больно. А так более-менее.

Выслушав ответ, я кивнул, после чего откинул одеяло. Пришло время убирать дренажи. Те самые льняные фитили, пропитанные маслом и мёдом, что я оставил в ране для оттока сукровицы.

— Сейчас будет немного неприятно, — предупредил я. — Придётся потерпеть. Буду вытаскивать их, — показал я на дренажи.

— Надо, значит, потерплю.

Тогда я взялся пинцетом за край ткани. Василий Фёдорович напрягся, стиснув зубы. Я медленно, без рывков, потянул. Ткань выходила неохотно, с влажным чвакающим звуком. Боярин зашипел, втянув воздух сквозь зубы, но не издал ни звука.

— Вот и всё, — я бросил окровавленный лоскут в таз. — Чисто. Гноя нет, только сукровица. Это хорошо.

Я обработал края раны спиртом. Шуйский лишь поморщился, видимо привык уже, после чего я наложил свежую повязку.

— Конопляный отвар сегодня дам только на ночь, — сказал я, вытирая руки. — И дозу уменьшу вдвое. Хватит тебе уже дурмана, Василий Фёдорович.

— И то дело, — слабо кивнул он. — А то от твоего зелья сны такие снятся… будто я не в Москве, а на облаке верхом на медведе скачу.

Я усмехнулся.

— Это пройдёт.

Закончив с перевязкой я повернулся к стоявшим у дверей служанкам.

— С сегодняшнего дня кормить боярина часто, но помалу. Жирного ни капли! Никакого сала, никакой свинины, сметаны густой не давать. Куриный бульон второй варки, жир снимать безжалостно. Каши жидкие, размазни, на воде или разбавленном молоке. Печёные яблоки можно. Хлеб только черствый, сухари размачивать. Поняли?

— Поняли, — закивали девки.

— Если увижу, что дали кусок жирного мяса или пирог свежий, расскажу Анне Тимофеевне. А уж она скора на расправу, и выпорет самолично вас. — Это я сказал больше для Шуйского, чем для девушек. Ведь если Шуйский прикажет принести ему что-то, что ему сейчас нельзя, то те не смогут не выполнить указание.

Служанки ещё раз закивали и попятились к выходу.

Когда мы остались одни, Василий Фёдорович завозился, пытаясь приподняться на локтях.

— Лежать! — тут же сказал я, оказываясь рядом и укладывая его обратно. Мои руки легли ему на грудь, мягко, но настойчиво вдавливая в подушки. — Куда собрался? Для кого я тут распинался всё это время? А?

— Да сил нет лежать, Дим, — пожаловался он, но сопротивляться перестал. — Спина затекла, ноги, как чужие. Долго мне ещё колодой валяться?

— Долго, — честно ответил я, присаживаясь на край табурета. — Вставать тебе пока нельзя. Даже садиться самому запрещаю.

Шуйский тяжело вздохнул.

— А жить-то… жить как раньше смогу? — в его голосе проскользнула нотка страха, которую он тут же попытался скрыть за ворчливостью. — Или теперь до конца дней буду калекой, что только на печи сидит да кашу жуёт?

— Сможешь, — уверенно сказал я. — Всё заживёт. И ходить будешь, и делами ворочать. Просто не сразу. Организм у тебя крепкий, но рана тяжёлая была.

— А конь? — вдруг оживился он, поворачивая голову ко мне. В глазах загорелся огонёк. — В седло можно будет? Мне ж в полки ездить надо, на границу… Новгородцы, будь они прокляты, чай не дремлют.

Я покачал головой.

— О конях забудь, минимум на полгода.

— Сколько⁈ — глаза боярина округлились. — Полгода⁈ Да ты в уме ли, Строганов? Я ж засохну тут! Месяц, ну два — ещё куда ни шло, но полгода…

— Василий Фёдорович, — перебил я его жестко. — У тебя кишки все штопаные. Тряска в седле, напряжение и всё по новой. Хочешь кишками наружу ездить? Нет? Тогда полгода никаких коней. Возок с мягкими перинами или сани — пожалуйста, и то аккуратно, по ровной дороге. А верхом — ни-ни.

Шуйский скривился, как от зубной боли, но спорить не стал. Видимо, память о той боли, что он пережил, была ещё слишком свежа.

— Но, чтобы ты не засох, — смягчился я, — я тебе упражнения покажу. Позже, когда швы снимем и рубцеваться начнёт. Будешь делать каждый день — быстрее восстановишься.

— Так давай сейчас показывай! — тут же встрепенулся он, снова пытаясь приподнять голову. — Чего ждать-то? Я ж чувствую, руки-ноги есть, шевелятся!

Я снова нажал ему на грудь, пресекая этот порыв энтузиазма.

— Всему своё время, Василий Фёдорович. Сейчас начнешь дёргаться — швы поползут. Вместо выздоровления получишь дырку в животе и сырой деревянный дом. Тебе оно надо?

— Деревянный — что? — не понял он.

— Гроб, — пояснил я. — Отпевать тебя будут, говорю.

— Типун тебе на язык, — буркнул Шуйский, успокаиваясь. — Ладно, убедил. Лежу.

Он помолчал немного, разглядывая меня с каким-то странным выражением. Взгляд стал хитрым, изучающим и… немного заискивающим?

— Дим… — понизив голос до шёпота вдруг тихо позвал он.

— Что? Болит где?

— Да нет… — он оглянулся на дверь, словно проверяя, не подслушивает ли кто, и знаком подозвал меня ближе. — Слушай… А нет ли у тебя средства, чтобы… ну, это… выздороветь уже сейчас? Сразу?

Я опешил.

— Это как… сразу?

— Ну… — он замялся, подбирая слова. — Может, зелье какое особое? Или слово заветное? Ты ж, я вижу, не простой лекарь. То, что ты сотворил… Это ж не по-людски как-то. Обычные лекари так не умеют.

Я смотрел на него и не знал, смеяться мне или плакать.

— Василий Фёдорович, ты, кажется, всё-таки перебрал моего отвара, — вздохнул я. — Мерещится тебе всякое.

— Да брось ты, — он подмигнул мне, и этот жест на измождённом лице выглядел жутковато. — Я ж никому. Могила! Клянусь крестом, слова не скажу. Может, ты… ну, знаешь чего? Или сам… того? С силой?

Он явно намекал на колдовство или какой-то магический дар. Ситуация становилась комичной. Один из первых людей государства, прожжённый политик и воин, лежал передо мной и на полном серьёзе выпрашивал чудо-таблетку, веря, что я тайный чародей.

— Василий Фёдорович, — сказал я максимально серьёзно, — слушай меня внимательно. Нет никаких чудес. Нет никаких заветных слов и волшебных зелий. То, что я сделал, это всего лишь знание, как устроено тело человеческое, и умение работать ножом и иглой. Чистота, правильный уход и вовремя отрезанная гниль — вот и вся моя «магия». — Шуйский слушал меня с явным недоверием. В его глазах читалось: «Ну конечно, так я тебе и поверил, хитрец». — К сожалению, — продолжил я выпрямляясь, — таких методов лечения, чтобы «встал и пошёл», мне неизвестно. По крайней мере в тех знаниях, что мне даровал Николай Чудотворец, об этом нет ни слова.

У меня не было другого выбора, кроме как сослаться на «Чудотворца», ведь, как правильно заметил Шуйский: то, что я сделал, не поддаётся никакому объяснению.

— И что, вообще ничего нельзя сделать? — с надеждой в голосе спросил Шуйский.

— Природу не обманешь. Кость срастается в своё время, мясо — в своё. Самое лучшее и единственное лекарство для тебя сейчас — это сон, покой и время.

Лёва, осознав, что произошло, поспешно спрыгнул с седла. Лук он уже убрал за спину и теперь, стянув шапку, низко поклонился, замерев в таком положении.

Великий князь Иван Васильевич медленно, не сводя глаз с поверженной туши, спешился. Он подошёл к медведю.

Иван Васильевич наклонился, внимательно разглядывая левый глаз зверя. Из него, глубоко уйдя в мозг, торчало оперение стрелы. Выстрел был не просто точным… он был снайперским. Да ещё и в движении, когда счёт шёл на доли секунды…

Князь медленно подошёл к Лёве, который так и стоял, согнувшись в поклоне, не смея поднять глаз на государя.

— Как тебя зовут? — прозвучал властный голос Великого князя.

— Лев Семёнович, Великий князь, — не разгибая спины ответил друг.

— Кому служишь? — тут же последовал второй вопрос.

— Дворянину Строганову.

Иван Васильевич медленно повернул голову в мою сторону.

— Вот оно как… — задумчиво протянул он. — Что ж тебе так везёт, Строганов? И лекарь ты от Бога, и люди у тебя… золото.

Он снова перевёл взгляд на Лёву, который всё так же стоял перед ним, уставившись в землю.

— Пойдёшь ко мне десятником над лучниками? — спросил Иван Васильевич. — Да выпрямись ты, хватит гнуть спину.

Лёва медленно выпрямился. Он посмотрел прямо в глаза самому могущественному человеку на Руси, потом перевёл взгляд на меня. В этом взгляде я прочитал растерянность.

— Мне подумать надо, Великий князь, — произнёс Лёва.

По рядам свиты пронёсся тихий ропот. Отказать правителю? Или хотя бы не согласиться сразу, с восторгом целуя руку? Это было неслыханной дерзостью.

Тем временем Лёва продолжил.

— В Курмыше вся моя семья. Отец мой там в дружине служит, и мать, и жена молодая… Не могу я так сразу, всё бросив…

Иван Васильевич, изучая его лицо, чуть прищурился.

— Понимаю, — кивнул князь. — Семья — дело святое.

Он шагнул к своему коню, взялся за луку седла, но перед тем, как взлететь в седло, обернулся.

— Вот что. Как надумаешь, через Андрея Шуйского дашь мне знать. Своё слово я сказал. Решишься — будешь служить в моей дружине! Дружине Великого князя. И поверь мне, жалованием не обижу!

С этими словами он легко запрыгнул на коня, развернул его и, не оглядываясь, направился в сторону лагеря. А свита, засуетившись, потянулась следом.

Охота на этом фактически закончилась. Главный трофей был взят.

Мы ехали молча. Григорий лишь одобрительно хлопнул Лёву по плечу, но ничего не сказал. Я тоже молчал, переваривая случившееся. Предложение Ивана Васильевича было не просто щедрым, это был социальный лифт, который мог вознести сына простого лучника на невероятную высоту.

— Твоя это дочь, — раздался спокойный голос рядом.

От неожиданности я вздрогнул и резко обернулся. Рука инстинктивно дернулась к поясу, где обычно висел нож, но, когда из тени частокола появилась фигура Глеба, сына Ратибора, отпустил рукоять.

— Подслушивал? — с раздражением спросил я.

— Стоял за стеной у ворот, — ответил он. Но в его взгляде не было ни осуждения, ни насмешки. Только какая-то странная, взрослая серьёзность, которой я раньше за ним не замечал. — Слышал всё. От первого до последнего слова.

Он помолчал, снова бросив взгляд на дорогу, а потом перевел глаза на меня.

— Твоя это кровь, Дмитрий. Тут и гадать нечего. Ей хоть и всего несколько месяцев от роду, но я сам видел. Да и матушка моя уверена.

— Видели? — переспросил я.

— Чернявая она, — кивнул Глеб, — как вороново крыло. И глаза твои. Да и вообще… похожа она очень. Ванька-то русый, да и Марьяна светлая. А девка… вылитый ты. — И с усмешкой добавил: — Только маленький.

Я прислонился спиной к бревнам частокола и закрыл глаза.

— Почему мне не сообщили? — спросил я, открывая глаза и глядя на Глеба. — Почему я узнаю об этом только сейчас, случайно, на заднем дворе?

Глеб вздохнул и почесал переносицу.

— Я хотел, — признался он. — Как только понял, сразу хотел тебе весточку послать или сказать при встрече. Но отец запретил.

— Ратибор? — удивился я. — Почему?

— Потому что он мудрее нас с тобой, — ответил Глеб, и в его тоне прозвучало уважение к отцу. — Он сказал мне: «Не лезь, Глеб, в это дело. Никому от правды сейчас легче не станет».

Он подошёл ближе, понизив голос, словно нас могли услышать даже здесь, за воротами.

— Сам подумай, Дмитрий. Как церковь к этому отнесётся? Варлаам, хоть и свой человек, но игумен. А другие попы? Тебе-то, может, и ничего не будет, откупишься или покаешься. А Марьяне? Ты о ней подумал? Её же со свету сживут. Блудница, мужняя жена… Камни в спину полетят. А ребёнку каково расти будет с клеймом ублюдка? — Крыть было нечем. — Да и тебе самому, — продолжил Глеб, глядя на меня с прищуром, — сладко не будет. Ты только-только в дворяне выбился, Строгановым стал. Ещё не успел в новом звании укрепиться, как уже по чужим жёнам пошёл? Как думаешь, хорошо будет, если по всей Москве такие слухи поползут? Что новый дворянин, любимец Шуйского, чужих жён в кровати валяет?

Я слушал его доводы, и по идее он всё верно говорил.

Ненадолго я задержал на нём взгляд, на языке так и вертелась едкая фраза. Хотелось спросить: «А тебе, Глеб, каково? Тебе, валяющему в кровати саму Великую княгиню, жену Великого князя, не страшно? Твоя репутация не трещит?»

Слова уже готовы были сорваться с губ. Это был бы отличный удар, мгновенно сбивающий с него эту маску праведности. Я мог бы сказать, что видел их. Что знаю его тайну, которая куда страшнее моей маленькой интрижки с женой кожевника. Но я сцепил зубы… Так было поступать нельзя.

Мы в одной лодке. Мы были друзьями и, я надеюсь, что ими и остались. Но если я сейчас раскрою карты, если ткну его носом в его же грех, доверие рухнет.

— «Пусть думает, что его тайна в безопасности», — решил я.

Я глубоко вздохнул.

— Я понял, — произнёс я, кивнув. — Отец твой прав. Как всегда прав. Ради Марьяны, ради девочки… лучше молчать.

— Вот и славно, — сказал Глеб.

— Но одно я тебе скажу, Глеб, — я выпрямился, отлепляясь от стены. — Если ей… если им что-то понадобится. Еда, деньги, защита, лекарь… Сообщи мне. Сразу. Моя дочь не должна ни в чём нуждаться. Я не могу дать ей своё имя, но всё остальное я дать обязан.

Глеб по-дружески улыбнулся.

— Мог бы и не просить, — ответил он. — Она служит моей матери. Матушка в ней души не чает, помогает чем может. И с Анфисой Марьяна очень часто бывает у нас дома. Девчонка растёт на наших глазах, сытая, одетая, в тепле. Мы своих не бросаем, Дмитрий.

Мне стало тепло от этих слов. Несмотря на то, что сам Глеб ходил по лезвию ножа, наставляя рога самому Ивану III, в вопросах дружбы и чести он оставался сыном своего отца. Надёжным…

— Спасибо, Глеб, — я протянул ему руку. — Правда… спасибо тебе. И Ратибору передай мой поклон. За то, что присмотрели.

И он крепко пожал мою ладонь.

Сборы в обратный путь заняли три дня. Времени мы не теряли. Пока я раздавал Анне Тимофеевне последние инструкции по уходу за Шуйским (а список там был внушительный: от диеты до режима проветривания), мои люди готовили лошадей и припасы.

И наконец-то на рассвете четвертого дня мы выехали. Отряд наш поредел. В столицу, чтобы привезти Великому князю его долю с казанской добычи, отправлялось пятнадцать дружинников, а возвращалось девять. Шестеро остались лежать в сырой земле после той проклятой засады.

Сама дорога домой выдалась на удивление спокойной. Ни разбойников, ни лихих людей, ни даже подозрительных купцов. Словно лес решил дать нам передышку перед тем, что ждало впереди.

Распрощавшись с Варлаамом и оставив его наедине с кирпичной кладкой и мыслями о спасении заблудших душ, я направился прямиком к реке. Конец июля в этом году выдался жарким, таким, когда рубаха липнет к спине через пять минут после выхода из тени.

Мой путь лежал к самому, пожалуй, важному объекту во всём Курмыше на сегодняшний день — к водяному колесу.

Я подошёл к высокому, в два с половиной человеческих роста частоколу, которым мы недавно обнесли кузни и саму плотину. Слишком многое здесь было таким, чего не стоило видеть случайным купцам или шпионам. Понятия промышленный шпионаж в этом времени не знали, но это не значило, что его не было. Любое производство, которое приносило доход, пытались скопировать соседи.

Тем временем я поднял голову к бревенчатой угловой вышке, откуда на меня внимательно смотрел дозорный. Узнав хозяина, он коротко кивнул и махнул рукой страже у ворот. Тяжёлые створки, скрипнув смазанными петлями, приоткрылись, пропуская меня внутрь периметра.

Здесь царила своя атмосфера. Шум реки, перегороженной плотиной, монотонный, тяжёлый скрип огромного колеса и ритмичный перестук молотов из кузни. Я прошёл к берегу, туда, где вращался главный вал, передавая колоссальную энергию воды на механизмы.

— «Домна…» — пронеслось в голове.

Мысль о ней не давала мне покоя всю дорогу из Москвы. Чтобы получить качественное железо, а в идеале — чугун, мне нужна была температура. Высокая, температура, которую на одних только углях и ручной тяге получить сложно. Традиционные мехи хороши для обычной ковки. Они работают рывками: вдох-выдох, вдох-выдох, а мне нужен был ровный, непрекращающийся гул пламени.

Я встал напротив вала, уперев руки в боки. Строить гигантские мехи, которые будут сжиматься от кулачков вала? Это сложно и громоздко, кожа будет быстро изнашиваться, и клапаны начнут травить.

— «К чёрту средневековье. Мы пойдём другим путём».

— Вентилятор, — вслух произнёс я.

Для местных это слово было пустым звуком, а для меня оно означало решение проблемы. Центробежный или осевой нагнетатель. Пропеллер, который загонит воздух в горн с такой силой, что угли будут не просто тлеть, а реветь белым пламенем.

Конструкция проста, как всё гениальное. Привод у меня есть — водяное колесо. Но оно крутится медленно. А вентилятору нужны обороты… скорость.

Поэтому я собирался делать ременную передачу. От большого шкива к малому. Простейший мультипликатор. Если на главном валу поставить колесо, скажем, в аршин диаметром (длина аршина составляет 71,12 см), а на валу вентилятора — шкив с кулак, я получу бешеный прирост оборотов. Потери мощности, конечно, будут, но для прогона воздуха много силы и не надо, тут нужна именно скорость вращения.

Я огляделся в поисках материала. Мне нужно было «подумать» руками.

Найдя подходящий кусок выдержанной, плотной берёзы, я уселся в тени навеса, прямо на верстак. Достал свой нож из хорошей стали, который всегда держал острым, как бритва.

Работа предстояла кропотливая.

Я начал вырезать лопасти. Это не просто палка-копалка. Тут нужна была хоть какая-то аэродинамика. Я вспоминал форму пропеллеров самолётов, лопастей бытовых вентиляторов из моего времени.

Перед тем как приступить, я разметил заготовку углём, вымерил каждый миллиметр. Лепестки должны быть одинаковыми. Если один будет тяжелее другого хоть на грамм — на высоких оборотах начнётся вибрация, которая разнесёт всю конструкцию к чертям, да ещё и подшипники (которые у нас пока заменяли бронзовые втулки) разобьёт в момент.

— Дмитрий Григорьевич, воды не желаешь испить? — мимо проходил Егор, подмастерье Артёма, таща в одной руке ведро с углём, в другой — с водой.

— Не откажусь, Егор, — я отложил нож, сдул стружку с колен.

Напившись ледяной воды, от которой заломило зубы, я вернулся к работе.

К середине дня лопасти были готовы. Четыре широких «лепестка», сходящихся к массивной ступице. Я выбрал самую простую крестообразную форму. Просверлил отверстие точно по центру, благо сверла мы уже научились делать. Ещё раз проверил балансировку, надев пропеллер на гвоздь и крутанув. Без подгонки с первого раза ничего не вышло. Но спустя примерно час пропеллер стал вращаться ровно, не перекашиваясь и не стремясь замереть тяжёлой стороной вниз.

— Отцентровал, — удовлетворенно выдохнул я.

Теперь нужно было делать крепление. Я нашёл три крепких жерди и соорудил треногу. Грубую, но устойчивую. Стянул верхушки сыромятными ремнями, вбил клинья.

— Это будет станина.

В верхнюю часть треноги я вмонтировал ось. Железный прут, смазанный густым топлёным салом, лёг в деревянные же пазы, обитые медью для скольжения. На один конец этой оси я насадил своё творение — деревянный пропеллер, закрепив его клинышками намертво. На другой конец — маленький деревянный шкив, катушку с бортиками, которую попросил выточить одного из плотников ещё с утра.

Теперь было самое сложное — соединение.

Я подтащил свою конструкцию к главному валу водяного колеса. На самом валу уже был закреплён большой обод — мы использовали его раньше для привода точильного камня. Он идеально подходил на роль ведущего шкива. Потом установил треногу так, чтобы вал вентилятора был параллелен главному валу. Накинул ремень на большой обод, потом, с натягом, установил на малую катушку своего вентилятора.

Натяжение… тут тоже надо было быть аккуратным. Слабо натянешь — будет проскальзывать, ремень сгорит от трения. Сильно перетянешь — увеличишь нагрузку на ось, будет греться и клинить. Я подвигал треногу, ловя момент, когда ремень начинал, как бы это правильно сказать, звенеть что-ли… После чего вбил опоры треноги в землю, закрепил булыжниками.

— Ну, с Богом, — прошептал я.

Напрашивается вопрос, почему я делал всё сам? Так всё просто! Никому я не мог доверить этой работы. Я просто потратил бы больше времени на объяснение.

Я отошёл к рычагу заслонки плотины. Сейчас колесо крутилось вхолостую, медленно, почти лениво. И потянув рычаг на себя, пустил больше воды на лопасти.

Колесо, принимая тяжесть потока, начало набирать ход и главный вал ускорил свое вращение. Я перевёл взгляд на своё изобретение.

Сначала ремень дернулся, провис, потом, зацепившись за дерево шкивов, натянулся. Маленькая катушка на моей треноге сорвалась с места, как ужаленная.

Передаточное число работало!

Главный вал делал один ленивый оборот, а мой вентилятор успевал крутануться раз десять, а то и пятнадцать. Лопасти, которые я так старательно вырезал полдня, слились в один полупрозрачный круг.

Раздался характерный звук — не стук, не скрежет, а низкое, нарастающее гудение рассекаемого воздуха: «вж-ж-ж-у-у-у…»

Я осторожно обошёл треногу и встал прямо перед вращающимся винтом, на линии потока в лицо ударила плотная струя воздуха. Это был не слабый ветерок, какой бывает от опахала. Это был настоящий, мощный напор.

Я стоял, раскинув руки, подставив лицо ветру, и улыбался, как идиот.

— Работает! — крикнул я, стараясь перекричать шум воды и гул пропеллера. — Работает, зараза!

Со сторожевых вышек на меня с удивлением смотрели мои воины. Им было невдомёк, что я только что сделал!

Но я-то знал!

— «Так-с, если надеть на этот пропеллер кожух, сузить выход в трубу и направить этот поток в низ домны… мы получим температуру, достаточную, чтобы плавить не только руду, но и сам чёрт знает что», — начал я продумывать дальнейшую работу.

Место для своей «адской кухни», как я мысленно окрестил будущую домну, я присмотрел уже давно. И оно было идеальным: естественный уклон берега позволял организовать загрузку шихты — руды и угля — сверху, не строя гигантских лесов и пандусов, а готовую продукцию и шлак отводить внизу, на ровную площадку.

Подойдя к подготовленной площадке, я оценил запасы. Под навесами, укрытыми от дождей, высились аккуратные штабеля кирпича. Глина, которую мы копали в овраге за селом Глубоким, прошла обжиг в печи.

Решив проверить как справились рабочие, я взял несколько кирпичей с разных штабелей и стал бить их друг об друга, слушая звон, кидать в воду, проверять на сколы.

Опять же, эту работу я не мог никому доверить. Слишком многое было поставлено на карту, поэтому я потратил почти весь следующий день на это занятие.

Отбраковка была жестокая, почти треть ушла в бой, но зато оставшиеся… внушали доверие.

— Хватит, — прикинул я на глаз. — Должно хватить.

— Ратмир! — позвал я, перекрикивая шум воды на плотине. — Собирай людей. Телеги пошли, и первая партия руды скоро будет здесь. Нам нужно подготовить место для промывки.

— Промывки? — нахмурившись переспросил Ратмир. — Так она ж мокрая будет, а ты сказывал сушить надобно.

— Вот, чтобы сушить то, что нужно, а не грязь с торфом, сначала помоем, — отрезал я. — Болотная руда, как бы это сказать, капризная что ли. В ней земли и песка больше, чем самого железа. Засыплем так, печь встанет колом через час.

Я повел его к берегу, где течение было быстрым, чуть ниже плотины.

— Здесь, — я ткнул носком сапога в траву, — ставьте желоба. Длинные, с порожками. Дно выстелить плетенкой или дерюгой грубой. Сверху подаем воду, мужики лопатами шерудят руду. Глина и легкая грязь уйдут с водой, тяжелые камни «ржавцы» останутся. Понял?

— Понял, — кивнул Ратмир, уже прикидывая фронт работ. — Сейчас плотников кликну, собьем короба.

Я оставил его командовать, а сам поднялся на пригорок, откуда открывался вид на дорогу. Вдали уже показалась первая вереница телег. Лошаденки, увязая копытами в раскисшей после недавних дождей колее, тянули груженные с верхом возы. Крестьяне, которых я согнал на добычу, шли рядом, понукая скотину.

Болотная руда. Лимонит. Знал бы кто, сколько в ней головной боли. Слабая, бедная, фосфористая. Но другой у меня нет. Будь под боком гора Магнитная, я бы так не изгалялся. А тут…

Когда первая телега, скрипнув осями, остановилась у подготовленной площадки, я подошел ближе. Мужик, весь в бурой жиже по пояс, устало оперся на вилы.

— Привезли, барин, — выдохнул он. — Тяжкая она, зараза.

Я зачерпнул горсть. Холодная, маслянистая на ощупь грязь, в которой прощупывались твердые конкреции — «бобовины». Ржаво-бурая, рыхлая. В ней воды и органики было процентов тридцать, не меньше. Засыпь такую в домну — температура рухнет мгновенно, испарение влаги сожрет всё тепло, и вместо жидкого металла мы получим в горне «козла» — спекшийся ком железа и шлака, который потом только вместе с печью ломать.

— Вываливай к желобам! — махнул я рукой.

Работа закипела. Артём с Доброславом подошли посмотреть. Кузнецы скептически морщились, глядя на бурую жижу.

— Неужто из этого что путное выйдет? — с сомнением покачал головой Артём. — Мы-то привыкли кричное железо ковать, а тут… земля землей.

— Выйдет, Артём, — твердо сказал я. — Если правильно всё сделаем, всё выйдет.

Промывка началась через час. Вода в желобах тут же стала мутно-рыжей, унося с собой торфяную труху и глину. Мужики орудовали деревянными лопатами, переворачивая тяжелую массу. На дне коробов оставались комки размером от горошины до кулака. Темные, тяжелые. Это уже было похоже на сырье.

Но это было только начало.

— Копайте яму! — я перешел на следующую точку, метрах в двадцати от реки, на сухом возвышении. — четыре на четыре аршина* (3 м≈4,218 аршина). Глубину, — задумался я, — по колено, не больше.

Пока одни мыли руду, другие рыли. И когда котлован был готов, я приказал тащить сушняк. Много сушняка.

— На дно слой дров, — дотошно объяснял я, стараясь следить за всеми. — Плотнее клади, березу давай, она жару больше дает! Сверху слой руды, той, что помыли. Вот столько, — показал я руками примерно сантиметров двадцать.

Мужики таскали корзины с мокрой, блестящей рудой и высыпали ее на дрова.

— Теперь уголь древесный! Мелкий, отсев, что в кузню не годится — все сюда сыпь! А потом опять дрова! потом снова руду!

Мы делали «пирог». Слоеный пирог для обжига. Мне нужно было не просто высушить эту дрянь. Мне нужно было ее прокалить. Удалить химически связанную влагу, которая сидит внутри камня. Выжечь остатки корней и торфа, которые дадут лишнюю золу. И главное — сделать куски пористыми.

В домне идет восстановление железа газами, благодаря оксиду углерода. Газ должен проникать внутрь куска руды. Если кусок плотный, реакция пойдет только по поверхности, и середина останется сырой породой. Если кусок пористый, как губка — газ пропитает его насквозь, и железо восстановится полностью. Обожженная руда становится хрупкой, трескается, открывая газу путь внутрь.

К вечеру мы сложили кучу высотой мне по грудь. Яма была забита чередующимися слоями топлива и руды.

— Поджигай! — скомандовал я.

Богдан поднес факел с четырех углов. Сухой хворост в основании занялся весело, с треском. Дым повалил густой, вместе с белесым паром.

Я стоял и смотрел, как огонь пожирает дрова.

— И долго ей так гореть? — спросил подошедший Григорий. Отец недавно пришёл понаблюдать за моей затеей. Не привык он к такому размаху. Раньше железо добывали в маленьких сыродутных печках-домницах, на одну-две плавки. А тут… завод, не иначе.

— Сутки, не меньше, — не отрывая взгляда от дыма, ответил я. — А то и двое, пока не остынет. Торопиться нельзя.

Ночью куча светилась изнутри зловещим багровым светом. Жар стоял такой, что подойти было невозможно. Я оставил караул смотреть, чтобы огонь не перекинулся на лес, и ушел спать.

Но спал плохо, всё мерещилось, что пошел дождь и залил мою работу.

Утром от кучи осталась лишь гора серого пепла, под которым угадывались бугры. Жар всё еще шел, но уже слабее. Мы ждали до вечера, пока можно будет разгрести золу.

— Давай, потихоньку, — сказал я Ратмиру.

Самодельными граблями сгребли серую пыль, под которой лежала руда. Но теперь она была другой. Не ржаво-бурой, а темно-красной, местами фиолетовой, с черными подпалинами.

Я взял один кусок, он был еще горячим, обжигал пальцы через рукавицу. Сжал. Камень хрустнул и рассыпался.

— Есть! — выдохнул я.

Цвет правильный. Структура правильная: пористая, сухая, звонкая.

— Теперь самое сложное, — я повернулся к мужикам, которые с надеждой смотрели на меня, думая, что каторга кончилась. — Дробить.

— Дробить? — простонал кто-то в задних рядах.

— Дробить! — кивнул я. — Каждый кусок должен быть не больше вот этого камушка, — поднял я с земли подходящих размеров образец, размером с грецкий орех. — НО! — чуть громче сказал я. — Не меньше этого, — поднял я второй камушек размером с кедровый орех. — Также, пыль нужно отсеивать, ибо она печь задушит, воздух не пройдет. Крупные куски — не успеют восстановиться, выйдут в шлак, железо потеряем.

Я взял молоток, положил остывший кусок на плоский камень и ударил. Он легко раскололся на несколько частей.

— Вот так, — показал я на обломки. — Садись в круг, бери молотки и вперед. Пыль через решето. Крупное — докалывать.

Работа эта была, мягко говоря, адовая. Монотонная скучная и, что хуже всего, пыльная. Красная пыль летела во все стороны, и всего через час все мои работники выглядели, как черти из пекла с красными рожами.

Вскоре ко мне подошёл Ратмир. Его я оставлял за старшего над промывкой руды в реке.

— Дмитрий, а много нам надо этих камней?

Я посмотрел на огромную печь, возвышающуюся над нами.

— Много, Ратмир. Очень много. Эту яму переработаем, новую будем закладывать. Печь не должна останавливаться. Если запустим, она должна работать неделями, месяцами. Жрать будет тысячами пудов.

Он тяжело вздохнул и пошёл обратно. Я тоже ещё немного посмотрел на мужиков, что крошили руду, и пошёл в сторону кузней.

Нужно было решать ещё один вопрос.

Топливо. Кровь войны и хлеб промышленности. Без хорошего древесного угля, другого топлива у меня пока что не было, моя домна останется просто грудой холодного кирпича.

— Доброслав! — я подозвал кузнеца.

Он подошел ко мне, уже предчувствуя, что я сейчас нагружу его.

— Слушаю, Дмитрий Григорьевич.

— Уголь, — произнёс я. — Тот, что мы жгли для горна, сгодится, но объемы нужны другие. Не корзины, а возы. Печь эта, — показал я себе за спину, — прожорлива. — После чего я кивнул в сторону моих холопов, Микиты и Гаврилы, которые без дела слонялись у амбара. — Бери этих оболтусов. Обучишь их подготавливать ямы, следить за тягой, чтоб не в золу пережгли, а в звонкий уголь. Они парни крепкие, но ума в них… ну, ты сам знаешь. — Доброслав кивнул. — Мне нужно много угля, Доброслав. Я б даже сказал очень много. И чтоб без пыли и крошки, только крупный кусок. Если пыль будет, она печь задушит.

— Сделаем, — безрадостно ответил кузнец, и сразу же пошёл в сторону означенных мной холопов. Я не слышал, как там прошёл разговор, но в какой-то момент Доброслав показал им свой огромный кулак, и те уже через секунду побежали в сторону свободных телег.

— «Так, с этим разобрались! — подумал я. — Теперь переходим к следующему… флюс».

— Глав! — крикнул я. Мой «тайный порученец», появился как-то слишком быстро, будто всё это время находился рядом. Но мне было сейчас не до его талантов.

— Помнишь карьер, где известняк для церкви брали?

— Как не помнить, Дмитрий Григорьевич, — ответил Глав.

— Бери телегу, мужиков покрепче и гони туда. Мне нужен камень. Не большие блоки, а бой. Щебень. И вези сюда.

— На кой нам щебень-то? — удивился он. — Дорожки мостить?

— Нет, — я посмотрел на громаду домны. — Камень этот мы в печь кидать будем.

Глав внимательно посмотрел на меня, стараясь понять не шучу ли я. Но поняв, что нет, вопросов лишних задавать не стал.

— Сделаю, — кивнул он, и вскоре ещё одна телега с тремя мужиками и Главом уезжает в сторону карьера.

Известняк, или карбонат кальция, — это флюс. Без него в моей печи, работающей на грязной болотной руде, делать нечего. Пустая порода в руде, это в основном кремнезем. У него температура плавления дикая, под тысячу семьсот градусов. Домна столько не даст. А если добавить известняк, он соединится с кремнием, образуя силикаты кальция. А вот эта дрянь плавится уже куда легче — градусах при тысяче двухстах. Это и будет наш жидкий шлак, который стечет вниз, не забив горн. Доломит был бы лучше, он дает шлак более текучий, но где ж я его сейчас возьму? Будем работать с тем, что есть.

Следующие три дня тянулись мучительно медленно.

Печь стояла, обложенная слабыми кострами со всех сторон. Мы сушили кладку. Я ходил вокруг неё кругами, щупал кирпичи ладонью, прикладывал ухо, слушая, как гудит тяга внутри холодной башни. Стены должны были прогреться равномерно, на всю толщину. А влага должна вся уйти.

Только на четвертый день, когда кирпич стал горячим и сухим на ощупь, а из колошника перестал идти белесый пар, я решился.

— Пора, — сказал я сам себе.

И началась загрузка. Это был ритуал, не менее важный, чем выплавка.

— Сначала уголь! — показывал я рабочим, стоящим рядом со мной на верхней площадке лесов. — Нужно всё осторожно сыпать, не бросать!

Я не собирался сам постоянно работать у печи. И подготовкой кадров я занялся уже сейчас. За время стройки доменной печи, водяного колеса и прочей работы я присмотрел нескольких, как мне казалось, толковых мужиков, которым я собирался доверить это дело. Пока что они работали у меня, отрабатывая барщину, но позже я собирался платить им жалование.

Первым делом мы заполнили горн углем. Это была «холостая колоша». Она должна сгореть, прогреть нижнюю часть печи и создать подушку для руды.

Когда уголь занялся, и из трубы повалил сизый дым, я дал команду к основной загрузке.

— Теперь слоями! — сказал я.

Один короб древесного угля, и черные куски полетели в жерло. Следом, короб подготовленной, обожженной и дробленной руды. Красная пыль взметнулась облачком. И сверху, совсем немного, с полведра, дробленного известняка. Белые камни тоже упали на красную руду.

— И снова уголь! — скомандовал я. — Шихта должна лежать ровно! — Всё поняли? — Мужики закивали, вроде бы даже понимание отразилось на их лицах.

Когда уровень шихты поднялся достаточно высоко, я спустился вниз, к фурмам. Сердце колотилось где-то в горле. Сейчас или никогда.

Я сам подошел к рычагу заслонки на плотине.

— Ну, с Богом, — выдохнул я. И потянул рычаг на себя. Вода ударила в лопасти колеса. Валы скрипнули, пришли в движение. А ремни натянулись.

Крыльчатка моего вентилятора, скрытая в железной улитке, начала раскручиваться. Сначала низкий гул, потом свист, переходящий в вой.

Воздух рванулся по трубам.

Я прильнул к глазку — небольшому отверстию, закрытому куском прозрачной слюды, которую я берег для этого случая как зеницу ока.

Внутри что-то ухнуло. Уголь, получив порцию кислорода, вспыхнул яростным пламенем.

Тем временем водяное колесо ещё набирало ход. Температура пошла вверх. У меня не было ни термопар, ни пирометров. Только глаза и опыт прошлой жизни, помноженный на интуицию. 1538 градусов по Цельсию. Точка плавления чистого железа. Но чугун плавится раньше, где-то при 1150–1200, благодаря углероду. Мне нужно было поймать этот момент.

Я смотрел в глазок, не отрываясь.

Сначала пламя было красным, с темными языками копоти. Это было плохо. Если быть точнее, в печи ещё было холодно.

Прошел час. Гул стоял такой, что земля дрожала. Артём и Доброслав стояли поодаль, крестясь. Для них был непривычен такой шум.

Постепенно цвет начал меняться. Вишневый… Красный… Оранжевый…

— Давай, родная, давай, — шептал я, чувствуя, как пот заливает глаза. Жар от кладки уже чувствовался за метр. Внутри печи начался ад. Углерод угля выгорал, соединяясь с кислородом дутья, давая угарный газ CO. Этот газ поднимался вверх, пронизывая куски пористой руды, отбирая у нее кислород, восстанавливая железо. А внизу, в зоне фурм, температура росла.

Ярко-оранжевый. Почти желтый.

И вдруг я увидел то, чего ждал. Шлак.

В глазке замелькали капли. Они стекали вниз, собираясь в лужицу на дне горна.

— Пошло! — крикнул я, отрываясь от слюды.

Руда была грязная, болотная. Шлака было не просто много, а чудовищно много. Если его не спускать, он зальет фурмы, перекроет дутье, и печь встанет.

Я быстро подозвал двух мужиков, чтобы они увидели то, что и я, и объяснив им, чем шлак может навредить, подошёл к лету.* (это специальное отверстие для выпуска расплавленного металла (чугуна) или шлака.)

— Вот здесь, — указал я на отверстие чуть выше дна горна, — специальный отвод.

Тем временем, уже готовый к следующему этапу Ратмир, обмотанный мокрыми тряпками, подскочил с длинной пикой.

— Бей! — скомандовал я, и он ударил острием в глиняную пробку. Раз, другой. Глина выкрошилась.

И оттуда плеснуло. Тягучая, вязкая, серо-бурая жижа потекла по желобу. Она светилась тусклым красным светом, дымилась, воняла серой.

— Греби! — заорал я на мужиков с длинными крючьями. Им я тоже чуть ли не на пальцах объяснял этот этап работы, но пока что они не понимали, что я от них хочу. Только выполнив эту работу по несколько раз, я надеялся, что в их головах что-то отложится. — Отводи в яму! Не дай шлаку встать, застынет — ломами не отдолбим!

Шлак шел густо. Известняк сделал свое дело — порода расплавилась. Но шло ли железо?

Я снова прильнул к глазку. Сквозь слепящий, уже почти белый свет я пытался разглядеть, что творится на самом дне, под слоем шлака. Там, в глубине, должно копиться тяжелое, жидкое «мясо» плавки.

Прошло еще четыре часа. Мы дважды спускали шлак. Шихта сверху оседала, и рабочие подбрасывали новые короба. Печь жрала уголь и руду с большим аппетитом…

И настало время истины, как раз, когда солнце уже клонилось к закату.

— Готовь формы! — крикнул я.

Внизу, на песчаной площадке, были продавлены длинные траншеи с отходящими от них короткими отростками. Это называлось «свиноматка с поросятами» — центральный канал и формы для слитков, чушек.

— К нижней летке! — скомандовал я, берясь за тяжелый лом.

Здесь Ратмиру я не доверил и решил сделать всё сам.

Я подошел к самой «груди» печи. Нижняя пробка была забита на совесть, огнеупорной глиной с шамотом. Я упер лом в центр. Замахнулся.

ДЗЫНЬ! Удар отозвался в плече. Глина спеклась в камень.

— Еще!

ДЗЫНЬ! Пошла трещина. Я бил с остервенением, вкладывая в удар всю силу.

— КРАК! — пробка вылетела.

Секунду, показавшуюся мне вечностью, ничего не происходило. А потом… Из отверстия вырвался сноп ослепительных искр, похожих на бенгальский огонь, только в тысячу раз ярче. И следом хлынула струя.

Это был не шлак. Это была жидкость, текучая как вода, но светящаяся нестерпимым бело-желтым светом.

— Назад! — заорал я, отпрыгивая в сторону.

Металл ударил в приемный желоб, рассыпая брызги, которые, падая на песок, продолжали шипеть и скакать. Он устремился по каналу, заполняя формы.

Это было завораживающе и одновременно страшно.

Я смотрел на этот поток, как завороженный. Течет! Не «козел», не густая каша, а настоящий расплав! Значит, температуру я взял. Значит, углерод насытил железо, превратив его в чугун.

Траншеи наполнялись одна за другой. Жар стоял невыносимый. Песок вокруг форм начал дымиться.

Когда поток иссяк, и из летки снова поплевали искры (признак того, что пошел дуть воздух), я крикнул:

— Забивай!

Ратмир с помощником тут же сунули на длинном шесте ком свежей глины в отверстие, затыкая его.

Теперь оставалось ждать.

Металл в формах начал темнеть. Сначала белый, потом желтый, красный… Он застывал, превращаясь в тяжелые, серые слитки. Чушки.

Я ходил вокруг, не в силах устоять на месте. Главный вопрос оставался открытым. Какой чугун?

Если я ошибся с шихтой, если кремния мало, а марганец не тот, если остыло слишком быстро, я получу белый чугун. В нем весь углерод связан в карбид железа, цементит. Он твердый, как алмаз, но хрупкий, как стекло. Его не обработать резцом, он лопается от удара. Такой годится только на переплавку в сталь, на передел. А мне нужно литье. Мне нужны пушки, ядра, корпуса механизмов.

Мне нужен серый чугун. Тот, где углерод выделился в виде графита. Мягкий, текучий, поддающийся обработке.

Когда крайняя чушка потемнела до темно-вишневого, я не выдержал и плеснул из ведра на металл. Пар взвился столбом, зашипело так, что заложило уши. Слиток посерел, покрылся окалиной.

— Кувалду! — приказным тоном произнёс я. И Доброслав подал мне тяжелый молот.

Я поставил ногу на край еще теплой формы, замахнулся и со всей дури опустил боек на середину чушки.

Чугун — металл хрупкий. От хорошего удара он должен колоться.

БАМ!

Слиток развалился надвое с глухим звоном.

Я бросил кувалду и упал на колени прямо в горячий песок. Схватил щипцами половинку слитка, и поднес излом к глазам.

В сумерках он казался темным. Я быстро опустил его в ведро, после чего провёл пальцем по зернистой поверхности. И палец запачкался черным.

— Графит! — Цвет излома был не блестяще-белым, как у серебра. Он был матовым. Темно-серым. Мышиным.

— Серый! — заорал я. — Серый, сукин ты сын!

Это был хороший, добротный литейный чугун.

Я подбросил слиток на ладони. Чугун, это хорошо. Его можно продавать в Нижнем Новгороде, в Москве — да, где угодно! — кузнецам и литейщикам, при этом получая стабильную прибыль. Сырье всегда в цене.

Но… продавать сырьё, как бы это по мягче сказать, — это удел колоний. Продавать нужно изделия. Нужно больше кузнецов… да и не только их… Нужны были мастера или, как говорил в своё время, Сталин: «кадры решают всё»! И это было правдой!

Но даже так я уже мог наладить простое производство котелков, сковород, лопат, вил, металлический плугов… Вот где настоящие деньги. Чугунный горшок для печи стоит в пять раз дороже, того куска металла, который на него пошёл.

Но и это была лишь верхушка айсберга.

Я скосил глаза на домну, которая продолжала ровно гудеть.

Пушки. Нет, не так. ПУШКИ!!!

Вот что мне было нужно на самом деле. Артиллерия — это Бог войны. Не те убогие тюфяки, что мы захватили у татар, а нормальные, казёнозарядные (в идеале) или хотя бы качественные дульнозарядные орудия. И чугун мне в этом поможет.

Ещё несколько дней я находился подле домны, тщательно контролируя процесс получения чугуна. Не стану скрывать, одну партию чугуна мы испортили, и его теперь можно было только на переплавку. Но остальные партии были вполне нормального качества.

После разговора с двумя десятками мужиков о том, что предлагаю им постоянную работу на производстве металла, за которую я буду им щедро платить, они стали работать на совесть. И думаю, когда они получат на руки первые серебряные монеты, проблем у меня с ними не будет.

— «Водяное колесо есть, доменная печь теперь тоже. Теперь надо браться за орудия и… порох…»

Мои размышления прервал Ратмир.

— Дмитрий, — позвал меня он. — Там наш разъезд людей по дороге встретил.

— Кто такие? — тут же спросил я.

— Говорят, что их артель церковь наняла. Колокол отлить.

— Литейщики? — с радостью воскликнул я. — Веди. Срочно веди.

Словно кто-то там, наверху, в небесной канцелярии, внимательно следил за моим списком задач и решил подкинуть козырь. Мне нужен был чугун, и я его получил. Мне нужны были пушки, но я, при всех своих знаниях анатомии и химии, в тонкостях литья форм был теоретиком. А тут — мастер!

Храм, обещанный Варлааму, рос как на дрожжах. И я не забывал, что обещал ему отлить бронзовый колокол.

Конечно, моя внутренняя «жаба» сдавленно квакала. Ведь бронза — это медь и олово. Дорогое сырье. Тратить его на то, чтобы пугать ворон и созывать прихожан, когда мне нужны втулки для механизмов и пушки? Это было расточительство. Но уговор был дороже денег. Если я сейчас начну юлить и жадничать, Варлаам отвернётся. А поддержка церкви мне нужна.

Главного мастера звали Иван Фадеев. На вид, ему было лет сорок, не высокий, где-то на голову ниже меня. Но вот в плечах пошире меня будет.

Увидев меня, он поклонился, и уже зная, как его зовут, я произнёс.

— Здравствуй, Иван. Слыхал, колокольных дел мастер ты?

— И колокольных, и пушкарских, и по котлам медным разумею, господин, — ответил он.

— Рассказывай, — потребовал я. — Как лить будешь? Мне нужно понимать, что тебе для работы потребуется.

Иван оживился. Видно было, что он о своём ремесле говорить любит. Он присел на корточки, подобрал щепку и начал чертить на утоптанной земле.

— Перво-наперво яму литейную рыть надобно. Глубокую, в сажень, а то и глубже, смотря какой колокол по весу мыслишь.

— Зачем яму? — спросил я, хотя и догадывался. — На поверхности нельзя?

— Никак нельзя, — покачал головой Иван. — Опоку землёй плотно обсыпать надо. Когда металл пойдёт — сила в нём страшная. Если форму не укрепить, разорвёт её. Металл выплеснется, людей покалечит, труды прахом пойдут. Земля, она держит.

Я кивнул. Звучало логично. Гидростатическое давление расплавленного металла, плюс температурное расширение.

— Дальше что?

— На дне ямы кладём цоколь, — он нарисовал квадрат. — Из кирпича обожжённого, да на глине твёрдой. Площадка должна быть ровная, как стол. В центре крепим стойку. Железный штырь али бревно дубовое. Это ось наша будет.

Он посмотрел на меня, проверяя, понимаю ли я.

— Кружало к ней крепим? — подсказал я.

Иван уважительно крякнул.

— Верно, господин. Кружало. Шаблон деревянный с одной стороны она точно повторяет нутро колокола, с другой — наружность его. Вращаем мы её вокруг стойки, по кругу…

— Понял. Дальше.

— Дальше лепим болван, — Иван начал рисовать контур внутри ямы. — Это стержень, нутро колокола. Сначала кирпичом выкладываем пустотелым, чтобы внутри каналы были.

— Зачем каналы?

— А чтоб дышал! — поднял палец Иван. — Когда металл пойдёт, глина сохнуть начнёт мгновенно, пар пойдёт, газы. Если им выхода не дать — они в металл пойдут. Пузыри будут, свищи. Звука не будет у колокола, глухой выйдет, как пень. А то и вовсе разорвёт форму.

Я слушал внимательно. Матая на ус всё, что он говорит. К примеру, тому же газоотведению я даже не подумал уделить внимание, а это критически было важно и для пушек.

— Болван кирпичный обмазываем глиной, — продолжал мастер. — Но глина не простая нужна, жирная. Мешаем её с песком просеянным. А чтоб не трескалась при сушке и прочной была…

Вдруг он замялся.

— Ну? Говори, как есть, — подбодрил я.

— Навозу конского туда надобно, — развёл руками Иван. — Да соломы, рубленной мелко. И воды не простой, а на квасном сусле замешивать.

Я невольно поморщился, представив запах, но кивнул. Опять физика и химия. Навоз и солома — это органика. При обжиге она выгорит, создав в глине миллионы микропор. Газопроницаемость повысится. А квасное сусло — это клейковина, связующее.

— Вонючее дело, — усмехнулся я.

— Зато надёжное, — серьёзно ответил Иван. — Последние слои, чистовые, кладём уже из глины нежной, на песке мелком, как пыль. Кружалом выводим форму в идеал, чтоб гладко было, как яичко. Потом сушим. Костры разводим внутри болвана или вокруг. Сушить долго надо, аккуратно, чтоб трещин не пошло.

— Допустим, болван готов, — поторопил я. — Что дальше? Как зазор для металла сделать?

— А вот тут хитрость, — Иван прищурился. — Готовый болван, сухой и тёплый, мы красим. Берём золу молотую, разводим в пиве или в воде жирной, и мажем. А сверху ещё салом топлёным проходим.

— Разделительный слой? — догадался я.

— Именно. Чтоб рубашка не прилипла.

— Рубашка?

— Глиняная копия самого колокола. На готовый, смазанный салом болван, мы начинаем наносить глину. Слой за слоем, точно в ту толщину, какой сам колокол быть должен. Выводим вторым краем кружала. Это у нас «фальшивый колокол» получается. Глиняное тело.

Я представил этот процесс. Получается, он лепит макет из глины прямо на сердечнике.

— На этот глиняный макет можно и украшения налепить, — продолжал Иван. — Из воска вырезаем лики святых, буквицы, узоры. Приклеиваем на глину. И снова мажем — салом да мылом.

— И сверху всё это закрываем финальной формой? — предположил я.

— Верно, господин. Кожухом. Опять глина, опять с навозом, чтоб крепко было. Укрепляем железными обручами… Это и есть внешняя форма, которую потом снова сушим, долго, огнём.

Иван ненадолго замолк, словно вспоминая, на чём закончил.

— А когда высохнет всё, мы кожух этот — «рубашку» верхнюю — аккуратно поднимаем. Ломаем глиняную форму колокола, тот, что внутри был. Выскребаем всё дочиста. Остаётся у нас пустота между болваном и внешней формой. Аккурат в толщину колокола. Ставим кожух на место, центруем строго, чтоб стенки ровные были. Засыпаем яму землёй, трамбуем и льём.

Я радовался вместе со всеми! Да и, к слову, кто бы не радовался на моём месте? Война, это всегда смерть и кровь, а сейчас она прошла мимо нас.

Честно, я задавался вопросом, что же пообещал Иван Васильевич Менгли-Гирею. Чем он купил крымского хана? Наверняка золотом… уж точно не землями. Или просто сыграл на вечной вражде между осколками Золотой Орды? Но скажу честно, если к такому развитию ситуации был причастен Иван, то этот ход был гениальным. Ударить в тыл Ахмату руками его же кровного врага… это было красиво.

Но хоть большой войны и удалось избежать, мои личные враги никуда не делись. Когда начались сборы, я нашёл князя Бледного.

— Ну что, Дмитрий! — окликнул он, увидев меня. — Седлаешь коней уже? — И тут же продолжил. — А я уж, грешным делом, думал, что придётся свадьбу твою и Алёны переносить из-за войны этой. Но, видимо, Бог, — посмотрел он на небеса, — на нашей стороне.

— Я тоже рад такому исходу. Всё-таки все домой возвращаемся. — Я подошёл ближе. — Только вот… — Я сделал паузу, оглядываясь по сторонам. — Я тут собираюсь на пару дней задержаться.

Князь повернулся ко мне всем корпусом.

— Позволь спросить, зачем? — глаза его сузились, словно уже почувствовал что-то неладное.

Ещё думая над тем, что сказать будущему тестю, я решил не юлить.

— Лыков, — коротко ответил я.

Брови князя дёрнулись вверх. Я держал его в курсе ситуации с Лыковым.

— Лыков, значит… — протянул он задумчиво. — Думаю… так будет лучше для всех. — Он не спрашивал, что я собираюсь делать. Это было и так очевидно. — Береги себя, Дмитрий, — он хлопнул меня по плечу, но уже без прежнего веселья. — Алёна ждёт. Свадьба скоро. Не вздумай голову сложить из-за какой-то падали.

— Не сложу, — усмехнулся я. И больше мы эту тему не поднимали. А ближе к обеду рать князя Бледного снялась со стоянки. Грохот телег, ржание сотен коней, топот и пыль столбом — войско уходило на восток, к Нижнему.

Дружина оставалась на том же месте, где мы ночевали. Старшим я определил Богдана, тогда как Семена, Глава и Григория я позвал с собой.

— Глав, — я посмотрел на нашего разведчика, — дорогу не забыл?

— Ночью с закрытыми глазами пройду, — усмехнулся тот, запрыгивая на коня. — Я там каждую тропку выучил, пока за Лыковым приглядывал. Всё-таки почти неделю там по лесам бродил.

— Тогда по коням, — скомандовал я, и мы выдвинулись сразу, не теряя времени.

Поначалу ехали молча, но эта тишина стала меня нервировать, и я решил расспросить Глава о тех местах получше.

— Ты уверен, что сопротивления мы не встретим? — спросил я.

— Уверен, — ответил Глав. — Что уж говорить, крестьяне почти все разбежались. Поля пустые стоят, бурьяном поросли. А те, кто остался… те, почитай, рабы. Голодают.

— Я ж тебя про воинов спрашиваю, а не про баб, — проворчал я.

— Что с дружиной? — вмешался Григорий.

— Какая там дружина, — махнул рукой Глав. — Как я и говорил, двое у него осталось, таких же пропойц, как и он сам. Остальные сбежали, когда поняли, что денег не видать. Но я же об этом сказывал. Как и про жену его, что с детьми уехала, спаси её Господи, догадалась вовремя.

Я кивнул. Картина складывалась жалкая, но жалости во мне не было. Лыков перешёл черту. Он послал людей убить меня на дороге. А такое прощать нельзя.

— Приехали, — сказал Глав, когда начало уже темнеть. — Вон за тем перелеском деревня. А на холме усадьба его.

Мы спешились, привязали коней в густом кустарнике, чтобы не выдали ржанием, и осторожно, пригибаясь, вышли к опушке.

Деревенька выглядела так, словно по ней уже прошёлся Мамай. Покосившиеся избы, провалившиеся крыши, ни лая собак, ни мычания коров. Только кое-где из труб поднимался жидкий дымок, говоря о том, что жизнь здесь ещё теплится, хоть и едва-едва.

А чуть в стороне, на пригорке, обнесённый почерневшим от времени частоколом, стоял боярский терем. Ворота были закрыты, но, судя по перекошенной створке, держались они на честном слове.

— Тишина, — прошептал Семён, вглядываясь в сумерки. — Ни караула, ни огней на вышках.

— Спит охрана или пьяна, — отозвался Григорий. — А может, нет там уже никакой охраны.

И мы стали ждать… ждать, когда сумерки окончательно не сгустятся. И когда этот момент настал, а вдали послышался волчий вой, я тихо сказал.

— Пора.

Двигались мы с подветренной стороны. Правило простое, но в таком деле жизненно важное. Если у Лыкова остались собаки, они почуют чужаков задолго до того, как увидят.

Усадьба встретила нас тишиной. Мы подобрались к стене. Я кивнул Главу и тот ловко, без единого звука, взбежал по наклонному бревну, заглянул внутрь и махнул рукой, показывая нам, что всё чисто.

Перемахнув через забор, мы оказались во дворе.

Ни охраны, ни холопов, ни даже брехливой дворняги… Вообще никакой охраны.

— Допился, — прошептал идущий рядом Григорий, брезгливо оглядывая двор. — Сам себя в могилу загнал, дурак.

Я был согласен с ним. По-хорошему, можно было бы просто развернуться и уйти. Оставить Лыкова, потому как сам помрет. Но я уже не собирался отступать.

Вскоре мы поднялись на крыльцо. Доски заскрипели под ногами, предательски выдавая наше присутствие, но скрываться уже почти не было смысла.

Я и Глав синхронно подняли арбалеты, уперев приклады в плечи. Механизмы были взведены заранее, а болты с гранеными наконечниками ждали своего времени… Григорий встал у двери, оголив саблю. Семён с луком наготове прикрывал нас с лестницы.

Григорий не стал церемониться. Он просто дёрнул за ручку, и с силой распахнул дверь.

Мы с Главом шагнули внутрь, беря помещение на прицел. В горнице стоял такой смрад, что хоть топор вешай. А за широким столом, заставленным кувшинами и объедками, сидели трое. Боярин Лыков сидел во главе стола, а рядом двое его воинов. Видимо, те самые собутыльники, о которых говорил Глав. Все были пьяные в стельку. У одного голова лежала прямо в миске с кашей, второй бессмысленно ковырял ножом столешницу. Лыков, услышав грохот двери, попытался сфокусировать на нас мутный взгляд.

Реакция у них была замедленная, как у мух в сиропе. Но воины скорее на рефлексах, дернулись было к оружию, лежавшему на лавках.

— Дзинь! Дзинь!

Две тетивы пропели смертельную песню почти одновременно.

Болты вошли с глухим, чавкающим звуком. Один дружинник, так и не встав, рухнул лицом на стол, опрокидывая кувшин с вином. Болт торчал у него из груди. Второго отшвырнуло назад, к печи. Он захрипел, хватаясь руками за оперение стрелы, торчащей из горла, и сполз по стене, оставляя кровавый след.

Лыков остался один.

Он вскочил, опрокидывая тяжелый дубовый стул.

— ДА КАК ВЫ ПОСМЕЛИ⁈ — заорал он, брызгая слюной. Голос его сорвался на визг. — ВЫ ХОТЬ ЗНАЕТЕ, КТО Я ТАКОЙ⁈ Я ЛЫКОВ! Я БОЯР…

Договорить я ему не дал. Не было ни желания, ни времени слушать бредни человека, заказавшего мою смерть.

Шаг вперед. Резкий и короткий удар пяткой прямо в грудь. Вложился я, как говорится, от души, и он плюхнулся на задницу, ударившись затылком о край лавки. Но сознание не потерял, и уже пытался подняться, когда Григорий молча шагнул к нему.

Григорий поднял саблю, тогда как Лыков, увидев блеск стали, попытался отползти, задрыгал ногами, что-то засипел, пытаясь выдавить мольбу.

Отец наступил ему на полу кафтана, пригвоздив к полу, и коротким, экономным движением вогнал клинок в грудь боярина. Лыков дернулся, выгнулся дугой и обмяк.

— Вот и всё, — буднично сказал Григорий вытирая саблю об кафтан Лыкова.

Я стоял, глядя на тело… И даже немного удивился. Как-то… слишком легко. Внутри даже ничего не прозвенело, совесть молчала. Будто бы просто за водой к колодцу сходил. Никакой эпической схватки, никаких разоблачающих речей. Просто пришли и убили пьяницу.

И в этот момент послышался шорох из соседней комнаты. Едва слышный скрип половицы.

— Берегись! — крикнул я, выхватывая саблю и разворачиваясь на звук. Арбалет я уже разрядил, перезаряжать было некогда.

Из темноты дверного проёма на меня метнулась тень. Блеснуло лезвие, нацеленное мне в шею…

— Дзинг! — я едва успел подставить клинок. Но противник не остановился, он нырнул под мою руку, пытаясь достать нижним ударом в живот. Всё происходило так быстро, что никто не успел должным образом отреагировать на угрозу.

Я отскочил, сшибая лавку. Фигура вынырнула на свет лучины. Боковым зрением я заметил, как Григорий, запнувшись об тело Лыкова чуть ли не упал на пол. Как Глав достаёт нож, и уже готов его метнуть.

Мужчина же в темной одежде с ненавистью смотрел на меня. Он замахнулся для третьего удара, но этого ему не позволил Семён.

— Вжих, — просвистела стрела, и нападавший вдруг замер. Его рука с кинжалом опустилась, и он медленно повернул голову. Но скорее всего это движение произошло по инерции, ведь позже я увидел, что из его виска, войдя почти по самое оперение, торчала стрела.

И упал.

Тогда как Семён стоял с луком в руках.

— Хороший выстрел, — повернулся я к лучнику. Семен кивнул мне, после чего я подошел к убитому и носком сапога перевернул его на спину. Лицо залила кровь, но черты были различимы.

— Хм, — вырвалось у меня.

Я узнал его.

Это был тот самый слуга, который после объявления о моей помолвке в доме князя Бледного показался мне подозрительным. Взгляд у него был злой… не холопский.

— Значит, не показалось, — кивнул я своим мыслям.

— Опасный был гад, — прокомментировал Семён.

— Спасибо, Семён, — кивнул я.

— Да ты бы сам с ним справился, — ответил он.

Я огляделся. Четыре трупа, разгром в горнице. И мой взгляд упал на горящую лучину. Была мысль уронить её. Сухое дерево вспыхнет и огонь сожрет всё: и трупы, и следы нашего пребывания, и сам этот проклятый дом. Списать всё на пьянку мол, перепились, опрокинули свечу и сгорели.

Рука сама потянулась к огню.

Глав и Григорий смотрели на меня, ожидая приказа. Они бы сделали это без колебаний. Но я не они. Прежде я подошел к дверному проёму и выглянул наружу.

Там, внизу, под холмом, прижавшись друг к другу, стояли черные избы деревни. Ветер дул сильно, и дул он как раз в сторону жилья.

Если терем полыхнет искры полетят на деревню. Одна искра на крышу — и через час полыхать будет всё. Могут пострадать невинные люди…

— Нет, — сказал я.

— Что «нет»? — не понял Григорий.

— Жечь не будем, — я убрал саблю в ножны. — Ветер на деревню дует. Спалим селян ни за что. Не хватало еще ТАКОЙ грех на душу брать, — выделил я интонацией слово, как бы подчеркивая, что мы и так только что убили четверых людей.

Мы уходили без лишнего шума. Как пришли в ночи, так и ушли, не тревожа сон крестьян.

До лошадей, добрались быстро. После чего запрыгнули в седла и тихо выехали на дорогу, стараясь уйти как можно дальше. А когда начало светать мы прибавили ходу и ещё до обеда вернулись в лагерь, где нас уже ждали остальные дружинники с обозом.

— Дмитрий Григорьевич! — Ратмир шагнул навстречу, вглядываясь в наши лица. — Ну как?

— Кончили, — спешиваясь, коротко бросил Григорий. — Нет больше Лыкова.

Вопросов больше никто не задавал и после того, как нас накормили, мы снялись с лагеря.

Обратная дорога заняла три дня. И, слава Богу, прошли они скучно. Ни разбойников, ни лихих людей, ни даже дикого зверья. Хотя тут мало удивительного. Всё-таки со мной сейчас было больше восьмидесяти воинов.

Курмыш встретил нас привычной суетой. Ворота распахнулись, запуская уставший отряд внутрь. Народ высыпал на улицу, радуясь нашему скорому возвращению. Я слышал, как Григорий раздавал приказы вести оставшийся провиант в старую крепость и, немного подумав, решил не лезть в это дело и всё оставить на него.

И всего через пару часов я грелся на полке в бане, куда чуть позже пришли остальные мои ближники. Посиделок не устраивали. Смыв дорожную пыль, я отправился в терем, где, едва коснувшись подушки, уснул.

Курмыш гудел. И виной тому была не война, не голод и не эпидемия. Виной тому была моя свадьба.

До назначенной даты оставалось меньше двух недель, а дел, казалось, с каждым часом становилось только больше. В какой-то момент я поймал себя на мысли, что организовать боевой поход в Казанское ханство было, пожалуй, проще.

Еще в конце августа я послал гонцов. В Москву к Шуйским и Ряполовским. Некоторым боярам из Нижнего Новгорода, с которыми я познакомился на торгах, и с которыми мне настоятельно рекомендовал мой будущий тесть поддерживать добрососедские отношения.

И вот теперь, когда ответы были получены, стало ясно: простым застольем не отделаться.

Василий Федорович все еще не оправился от раны. Ходить он начал, но трястись в седле или возке ему было нельзя. Поэтому от рода Шуйских к нам ехал Андрей Васильевич, брат воеводы.

Ратибор собирался приехать вместе со всей семьёй. Ну и, конечно, главные гости, князь Андрей Фадеевич Бледный с супругой, княгиней Ольгой, Ярославом и самой невестой, Аленой

В общем, нагрузил я всех по полной.

— Ратмир! Богдан! — заметив своих десятника и его заместителя спорящими у амбара крикнул я. — Что вы там поделить не можете?

Оба переглянулись друг с другом и хмурясь подошли ко мне.

— Докладывайте, — потребовал я, когда они поднялись на крыльцо. — Что с размещением?

Ратмир почесал затылок, сдвинув шапку на лоб.

— Беда, Дмитрий Григорьевич. Народу едет тьма. У Андрея Шуйского только свита человек двадцать будет, да охрана. У князя Бледного и того больше. У Ратибора десяток. Куда их всех девать?

— Я же велел освободить лучшие избы, — нахмурился я. — Так сказать, организовать «гостевой квартал».

— Освободили, — кивнул Ратмир. — Вычистили, вымыли, даже клопов выморозили, где были. Людей своих потеснили, кого в казармы, кого к соседям и родичам расселили. Но все одно — тесно будет. Дружинники-то ладно, им в казарме, да и на соломе спать привычно. А вот бояре, дьяки, постельничие… Им комфорт подавай.

— Значит, так, — я рубанул ладонью воздух. — В избах селить плотно. Кому не нравится — пусть в шатрах спят, благо погода пока позволяет. Но главное, Ратмир, — я посмотрел ему в глаза, — безопасность.

— Это само собой, — подтянулся он.

— Нет, ты не понял. У нас тут сольются три, а то и четыре разные дружины. Люди горячие, хмельные будут. Старые обиды, местничество — кто кому кланялся, кто выше сидел… Чтобы драк не было! Усиль караулы. Оружие на пиру только у моей личной охраны. Гостям, даже самым знатным, вежливо, но твердо намекнуть: мечи и сабли оставить в покоях.

— Сделаю, — серьезно кивнул Ратмир. — Периметр закроем наглухо. Мышь не проскочит.

— Теперь ты, Богдан, — я повернулся ко второму помощнику. — Что с припасами?

Богдан, отвечавший за провиант, выглядел так, словно сам таскал мешки с мукой всю ночь.

— Склады ломятся, Дмитрий Григорьевич. — Он начал загибать пальцы. — Быков забили пять штук, свиней с десяток. Птицу вообще не считал. Рыбы копченой, соленой, свежей… возами. Овощи, соленья — всего в достатке. Меды ставленные, пиво, брага…

— Вот насчет питья, — перебил я. — Тут нужен баланс. Гости должны быть довольны, столы должны ломиться, это понятно. Но не дай Бог перепьются до скотского состояния.

— Так свадьба же, — развел руками Богдан. — Как не пить?

— Пить, но с умом. Твоя задача — следить, чтобы кубки наполнялись, но и закуска не кончалась. И еще… поменьше крепкого. Больше меда легкого, пива. Чтобы веселье было, а не поножовщина.

— Понял, — усмехнулся Богдан. — Разбавим если что.

— Разбавлять не надо, позориться еще… Просто подавай с умом.

Отпустив помощников, я направился к храму.

Стройка, наконец, завершилась. Каменные стены побелили, леса убрали, и теперь церковь возвышалась над Курмышом белым лебедем. Колокол, тот самый, что мы отливали с таким трудом, уже висел на звоннице, готовый возвестить округу о рождении новой семьи.

У входа меня встретил Варлаам. Игумен просто сиял. В последнее время он ходил гоголем. Еще бы, такую церковь отгрохали в глуши!

— Благодать, Дмитрий Григорьевич! — прогудел он, едва завидев меня. — Просто благодать!

— Вижу, отче, вижу, — улыбнулся я. — Готово все?

— Почти, сын мой, почти. Иконы вчера привезли, из самого Нижнего, от владык. Письмо дивное, краски яркие! Алтарь украсили, паникадило начистили.

Варлаам понизил голос и заговорщически подмигнул:

— А еще весточка пришла. Епископ Филарет сам едет венчать тебя. И везет дары богатые для храма. Видать, приглянулось священноначалию наше усердие.

— Или моя десятина с казанского похода, — хмыкнул я.

— И это тоже, — не стал отрицать Варлаам, довольно приглаживая бороду. — Бог любит дающего. Так что не скупись, Дмитрий. Свечи, елей, ладан — все должно говорить о благосостоянии твоём.

— Будет, отче. Все будет.

Оставив Варлаама в предвкушении триумфа, я вернулся к терему. Предстояло самое неприятное — уборка в моих личных покоях.

Второй этаж моего дома до сих пор был моей крепостью, лабораторией и операционной в одном флаконе. Здесь пахло сушеными травами, спиртом, эфиром и железом.

Но теперь сюда должны были въехать князь Андрей Фадеевич и княгиня Ольга. Селить тестя с тещей в гостевую избу, пусть и лучшую, было нельзя — статус не позволял. Пришлось уступать свои владения.

— Гаврила! Микита! — позвал я холопов. — Тащите сундуки!

Скрепя сердцем, я начал упаковывать свое «богатство». Скальпели, зажимы, склянки с лекарствами все это нужно было убрать с глаз долой, спрятать в подклет или перенести в дальнюю каморку.

Запах… Запах был главной проблемой. Спирт и травы въелись в дерево. Пришлось приказать бабам мыть полы с щелоком и мятой, проветривать комнаты день и ночь, жечь можжевеловые веники, чтобы перебить этот специфический больничный дух.

К вечеру спальни второго этажа было не узнать. Вместо операционной нормальная спальня с кроватью и мягким матрасом.

— «Ну вот, — подумал я, оглядывая результат. — К приему высоких гостей готов».

И каково же было моё удивление, когда в первых рядах гостей я разглядел Ратибора. А рядом с ним, в богатом дорожном кафтане, на статном жеребце восседал Андрей Федорович Шуйский.

— Ну и встречу ты нам устроил, Дмитрий Григорьевич, — басом прогудел Шуйский. — У меня конь боевой, и тот присел.

— Рады стараться, Андрей Федорович, — улыбнулся я. — Праздник нынче великий, хотелось, чтобы и встреча была под стать.

— И то верно, — кивнул Ратибор, подходя ближе и пожимая мне руку. — Молодец, Дмитрий. Показал товар лицом.

После обмена любезностями началась обычная суета с размещением. Людей наехало тьма, и Ратмиру, Богдану, Главу и Воиславу пришлось попотеть, определяя дружинников на постой. Именно на них навалилась эта работа. Григорий взял на себя сложную для него заботу о боярах, что прибыли из Нижнего. Сам я проводил до комнат более именитых гостей. Что же до Семёна, то на нём стояла задача по обеспечению караулов и разъездов на дорогах близ Курмыша. А то не хватало ещё врагов проворонить.

Не успел я перемолвиться с Алёной и парой слов, как её куда-то увела Любава. Именно она взяла на себя роль посаженной матери с моей стороны. Родная мать Митрия умерла ещё до моего попадания, а доверять такое важное дело Глафире… как бы хорошо я к ней не относился, не стал. Не по статусу…

Пока женщины «ворожили» над невестой, мужчины собрались в гриднице. Традиция требовала «мальчишника», и я не собирался ее нарушать, тем более что повод выдохнуть перед главным событием был нужен всем.

Баню растопили, да так, что дух стоял за версту. На полке мы сидели, как равные — я, мой отец Григорий, Ратибор, Глеб, Ярослав со своим отцом, князем Бледным, и Андрей Шуйский.

— Ух, хорошо! — сказал Шуйский. — Знатная у тебя баня, Дмитрий.

— Для дорогих гостей дров не жалеем, — отозвался я, ещё поддавая пару.

Разговоры текли простые. О лошадях, о ценах на зерно, о том, что Ахмат-хан, собака, ушел в степь, и слава Богу. Никто не лез в политику глубоко, словно сговорившись оставить тяжелые думы за порогом.

Время пролетело незаметно. Три дня до венчания промелькнули, как один миг. Женщины готовили столы, украшали терем, Варлаам начищал кадило, а я… я чувствовал на себе внимательный, изучающий взгляд Андрея Шуйского.

И дело было в том… вернее, дело было так…

На другой день после приезда он подошел ко мне.

— Сказывают, Дмитрий, ты железо варишь, — сказал он без предисловий. — Не покажешь?

Отказывать брату Василия Шуйского я, разумеется, не стал.

— Отчего ж не показать, Андрей Федорович, — спокойно ответил я. — Прошу.

Мы прошли к реке. И вскоре я привёл его к доменной печи. Шуйский остановился, задрав голову, разглядывая высокую кирпичную башню, опоясанную железными обручами.

Пока он разглядывал её, я подошёл к глазку и по цвету определил, что пора сливать шлак.

— Летку открывай! — скомандовал я мастерам.

Рабочие засуетились. Один схватил длинный лом, а другой — щит. Шуйский шагнул было ближе, но я придержал его за локоть.

— Осторожнее, Андрей Федорович. Сейчас жарко будет.

Удар лома пробил глиняную пробку, и оттуда плеснуло. Тягучая, вязкая, серо-бурая жижа потекла по желобу. Она светилась уже привычным красным светом.

— Греби! — отдал я команду. — Отводи в яму! Помните, нельзя дать шлаку встать, застынет, ломами не отдолбим!

Закончив с этим, мы вместе с Шуйским почти час прождали, когда можно будет выпустить чугун на волю.

Снова удар ломом, и теперь уже чугун, шипя и плюясь, потек по желобам, заполняя песчаные формы. Жар снова ударил в лицо, заставив Шуйского прищуриться, но он не отступил ни на шаг. Он смотрел на этот огненный поток как зачарованный.

Когда металл начал тускнеть, превращаясь в серые слитки, он наконец повернулся ко мне.

— Скажи, Дмитрий, — тихо произнес он, чтобы не перекрикивать шум в мастерской. — Ты думал из этого металла лить орудия?

Врать было бессмысленно. Да и зачем? Он не дурак, сам все понял.

— Да, — глядя ему в глаза ответил я прямо. — Думал.

Шуйский медленно кивнул, словно подтверждая свои догадки.

— А пробовал? — тут же спросил он.

— Нет, — твердо сказал я. — Печь только поставили, чугун наладили. До пушек руки не дошли.

Он помолчал, разглядывая остывающие чушки. Потом вздохнул, и в этом вздохе я услышал некое облегчение.

— Давай прямо, — он повернулся ко мне всем корпусом. — Говорю с тобой как есть, без обиняков. Ты сделал выбор, Дмитрий, когда согласился взять в жены Алену. А чья кровь течет в ее жилах, я не вижу смысла напоминать. Ты входишь в семью.

— Я помню, Андрей Федорович. И на сей счет у меня был разговор с князем Бледным.

— Это хорошо, что помнишь. — Он сделал паузу, подбирая слова. — А теперь послушай меня внимательно. Великий князь Иван Васильевич… он правитель строгий, но справедливый. И он очень не любит, когда кто-то в его владениях становится слишком сильным без его на то ведома.

— К чему ты клонишь?

— К тому, — Шуйский ткнул пальцем в сторону дымящейся домны. — Если Великий князь узнает, что кто-то на его земле, в глуши, льет пушки без его дозволения и без его надзора… Как думаешь, что он решит? Что это? Усердие? Или подготовка к мятежу?

Я задумался. С такой точки зрения я на ситуацию действительно не смотрел. Я видел в пушках защиту для Курмыша, силу для себя, товар для продажи. Но я забыл, в каком времени живу. Здесь монополия на насилие принадлежит правителям.

— Вижу, понял, — кивнул Шуйский, заметив, как изменилось мое лицо. — Ты парень умный, но иногда заигрываешься. В общем, слушай мой наказ: не торопись орудия лить. Не лезь поперек батьки в пекло. Вернее, не так…

Он прошелся взад-вперед вдоль форм, заложив руки за спину.

— Я когда вернусь домой, поговорю с братом Василием. А потом и с самим Иваном Васильевичем разговор будет. Мы представим это… правильно.

— А если он решит, что я опасен? — спросил я. — Отберет все?

Шуйский остановился и посмотрел на меня с усмешкой.

— Буду честен, не уверен я, что печь у тебя эту не заберут. Государю нужны пушки. Много пушек. И если он увидит, что здесь их можно делать… он своего не упустит.

У меня внутри все похолодело. Столько трудов — и всё «дяде» отдать?

— Но, — продолжил Шуйский, подняв палец. — И тебя мы в обиду не дадим. Ты хоть и дворянин, — он сделал паузу и добавил: — новый… но знания имеешь уж больно опасные. Но, думаю, мы сможем донести до Великого князя, что без тебя эта груда кирпича работать не будет. Поэтому, скорее всего, будем ставить здесь, под Курмышем, княжеские мастерские, так сказать, пушечный двор.

— Княжескую мастерскую? — переспросил я.

— Именно. И управлять ею будешь ты. Под нашим приглядом, конечно, но ты.

Он снова посмотрел на домну, и в глазах его загорелся алчный огонек понимания перспектив.

— Шуйские всегда служили опорой трону. Если мы дадим ему новую артиллерию… наше положение станет незыблемым. А вместе с нами поднимаешься и ты. — Он повернулся ко мне. — Мы будем ставить здесь не одну печь. А несколько. И лить, лить и лить.

Я покачал головой.

— Андрей Федорович, при всем уважении… Не так быстро. Чтобы ставить новые печи, нужны еще водяные колеса. Нужны плотины. Нужен уголь, леса придется валить верстами. Нужна руда, болота вычерпывать. А главное — люди! У меня нет столько мастеров. Я этих-то, — кивнул я на своих чумазых работников, — с трудом обучил.

Шуйский слушал внимательно, не перебивая и кивал в такт моим словам.

— Понимаю, — сказал он, когда я закончил. — Сложно. Но необходимо. — Он положил мне руку на плечо, тяжело, по-хозяйски. — Поэтому сделай вот что. Подготовь список всего, что нужно. Холопов, материалов, денег, леса, лошадей… В общем, пиши всё и не стесняйся. Всё это у тебя будет. Главное — дай нам пушки, Дмитрий.

После этого разговора я весь вечер ходил в раздумьях.

Шуйский указал мне на серьёзный просчёт. А именно на то, что я затевал столь серьёзное дело без одобрения Великого князя Ивана Васильевича.

Как я думал: построю пушки, буду от татар отбиваться, по ситуации действовать и землями обрастать. Разумеется, всё на пользу Московского княжества…

Но сейчас, после слов Шуйского, я поставил себя на место Ивана Васильевича. Вдруг мне сообщают, что дворянин стал пушки лить…

Вот что он подумает? Ну… скорее всего, он вызовет меня предстать перед ним. И что-то мне подсказывает, Великий князь прикажет мастерскую мою передать ему под руку. Повезёт если хоть немного заплатит. Но, скорее всего, просто отберёт. Потому что занимался отливом орудий без его разрешения.

А если я взбрыкну? Возьму и не поеду в Москву, потому что прекрасно понимаю, чем всё может окончиться. Уверен, тогда Иван Васильевич пошлёт карательный отряд. И сколько бы у меня орудий не было, всё равно у меня нет шансов на победу. Нет у меня той силы, чтобы диктовать условия. Курмыш возьмут в осаду и… на этом всё.

Поэтому предложение Шуйского было как нельзя кстати и, что не менее важно, выгодно.

Последний день, отведенный на приготовления, пролетел не успел я и глазом моргнуть. И все эти три дня я не видел Алёну. Любава и прочие женщины блюли традиции строже, чем стража на воротах Кремля. Невеста должна томиться, жених должен волноваться — таков порядок.

Но вот настал тот самый день.

Утро началось ни с петухов, а с суматохи. Меня подняли ни свет ни заря, потащили в баню… уже ритуальную — «смывать холостую жизнь», а потом начался процесс облачения.

— Тяжеленный, зараза, — проворчал я, когда Ярослав и Глеб, как друзья жениха, пыхтя от усердия, надели на меня подарок Андрея Шуйского.

Парчовый кафтан, густо расшитый золотой нитью, сидел как влитой, но весил, казалось, не меньше доброй кольчуги. Воротник, жесткий от жемчуга, подпирал подбородок, заставляя держать голову высоко, хочет того шея или нет. Пояс, сапоги из мягчайшего сафьяна и шапка с собольей опушкой. Честно, я чувствовал себя не живым человеком, а дорогой куклой, которую выставили напоказ.

— Терпи, Дима, — усмехнулся Глеб, подавая мне саблю. — Чай, не на плаху ведем, а под венец.

Кортеж выстроился внушительный. Мы двинулись к новому храму. Пыль, ржание лошадей, радостные крики толпы… народу собралось видимо-невидимо. Тут были мои крестьяне, как с окрестных сел, привлеченные слухами о дармовом угощении, так ещё и гости из Нижнего.

Алёну я увидел уже у входа в церковь. Она была прекрасна, и выглядела словно модель популярных журналов из прошлой жизни.

На ней был сарафан из алого шёлка, который, как и мой кафтан, был украшен золотой нитью и жемчугами.

Мы поздоровались с ней, но при этом не касались друг друга. Как я понял, была примета, и до венчания жениху и невесте не след касаться друг друга голой рукой — дабы не спугнуть счастье.

Так мы и вошли под своды храма.

Здесь еще пахло сырой известью и свежим деревом, но этот запах уже перебивал густой, сладкий аромат ладана. Десятки свечей отражались в дорогих оправах икон, привезенных Филаретом. Сам епископ, в полном облачении, стоял у алтаря. Рядом был игумен Варлаам.

Началось.

Мощный голос владыки Филарета заполнил пространство храма, отлетая от каменных стен. Хор грянул «О Тебе радуется…», и звук этот, густой и низкий, пробирал до костей, будто проникал в самую душу.

Я искоса глянул на Алёну. Она стояла рядом, такая хрупкая в своём тяжёлом наряде.

Над челом её сиял кокошник, с самоцветными камнями, а прозрачное покрывало из кисеи струилось по плечам.

Над нашими головами торжественно возложили венцы — символы царской власти и святости брака. К слову, их держали Лёва и Ярослав.

Когда песнопение закончилось, настал черед благословения родителей. Андрей Фёдорович Бледный перекрестил нас широко, размашисто, трижды осеняя крестом:

— Благословляю вас, чада, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа.

Княгиня Ольга, не сдержав рыдания, прижала дочь к груди, затем поцеловала её в обе щеки и тихо прошептала:

— Будь счастлива, свет мой…

Подошла очередь моего отца. Григорий, воевода Курмышский, шагнул вперёд, держа в руках старинную икону Богородицы, родовой образ, передаваемый из поколения в поколение. Мне даже показалось, что его руки, привыкшие к рукояти сабли, чуть дрожали. Он посмотрел на меня, потом на Алёну, и в глазах его я впервые увидел безмерную нежность.

— Благословляю, дети, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Да сохранит вас Пречистая во всех путях ваших.

Я увидел, как в уголке его глаза блеснула предательская влага и тут же скатилась в густую бороду. Я не мог поверить своим глазам: Григорий, этот… не побоюсь сказать, суровый, а порой и жёсткий человек, плакал.

Затем началось само таинство. Священник, облачённый в златотканые ризы, трижды обвёл нас вокруг аналоя, на котором лежали Святое Евангелие и Крест.

Филарет возгласил.

— Венчается раб Божий Дмитрий рабе Божией Елене, во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа. Аминь.

Он взял общую чашу с красным вином, благословил её и дал нам испить по очереди трижды, как заведено.

После этого священник соединил наши руки, накрыв их епитрахилью, и произнёс:

— Что Бог сочетал, того человек да не разлучает. Храните друг друга, как зеницу ока, любите друг друга, как самих себя. Муж да любит жену свою, как Христос возлюбил Церковь. Жена да повинуется мужу, как Церковь повинуется Христу.

В этот миг, словно ставя печать на свершившемся, над Курмышем ударил колокол.

Я взглянул на Алёну. Она слегка улыбнулась и вложила свою руку в мою. Мы оба знали, что таинство ещё не завершилось. Владыка Филарет жестом показал Лёве и Ярославу, чтобы те сняли венцы, после чего мягко коснулся моего плеча и кивнул в сторону невесты.

— Да скрепят ваши сердца взаимная любовь и верность, — произнёс он. — Ныне пред лицом Господа и свидетелей, да будет целование ваше во имя Его, во славу брака, в свидетельство любви и верности.

Я повернулся к Алёне. Она подняла на меня взгляд, и я осторожно приподнял край её кисейного покрывала, открывая лицо. В храме воцарилась абсолютная тишина.

Медленно я склонился к ней и прикоснулся губами. Сразу говорю, что он был более, чем целомудренный. Но даже так лицо Алёны приобрело красный оттенок.

Мы отстранились, но не разомкнули рук. Владыка Филарет улыбнулся и произнёс:

— Вот ныне вы единое целое. Да хранит вас Господь на пути вашем.

В этот миг звон колокола вновь разнёсся над Курмышем. Я сжал пальцы Алёны чуть крепче, и она ответила мне тихим, уверенным пожатием. Всё было сказано без слов.

Теперь мы были мужем и женой.

* * *

Пир горой — это не просто красивый оборот речи. Это когда столы ломятся так, что ножки гнутся.

Мы переместились в гридницу, которую пришлось расширить, разобрав одну из стен и пристроив огромный навес, чтобы вместить всех гостей. Пахло жареным мясом, чесноком, дорогими винами и медами. Гусли звенели, скоморохи, выписанные мною из Нижнего, кувыркались в проходах.

Я сидел во главе стола рядом с Алёной. Она, бедняжка, так и не притронулась к еде, лишь пригубила вино из кубка.

Надо было спасать ситуацию.

— Видишь вон того парня? — я наклонился к ее уху, указывая на Лёву. — Он держал мой венец в храме… — И рассказал ей про случай на великокняжеской охоте, когда мы в лесу медведя встретили.

Алёна скосила глаза.

— Зверя одной стрелой уложил? — с удивлением спросила она.

— Он самый. Великий князь его к себе звал, а он отказался. Сказал, в Москве скучно, медведей мало, а бояр много.

Губы Алёны дрогнули в улыбке.

— А вон тот, хмурый кто такой? Такой серьезный, — прошептала Алёна. — Хммм, почему мне кажется, что я видела его раньше…

— Это Ратмир, — ответил я. — Мой ближник.

Я не стал вдаваться в подробности, что еще полгода назад он был таким же холопом, как и Микита с Гаврилой. Что я купил его, дал оружие, а потом и вольную. В ее мире это могло прозвучать дико. В моем же мире Ратмир, Воислав, Глав, это были не бывшие холопы, а верные соратники, проверенные в боях.

В какой-то момент рядом с нами пронёсся Иван. Он убежал от Нувы, которую приставили сегодня следить за детьми.

— Это Иван, — сказал я просто. — Мой брат.

Алёна удивленно вскинула брови.

— Брат? Но я думала… мне говорили, что твой брат погиб. И матушка умерла.

— Старший погиб. А это младший. — Она посмотрела на меня внимательно, но расспрашивать не стала. Просто кивнула, принимая этот факт.

Тем временем начались дары.

Первым поднялся Ратибор.

— Прими от меня коня, — прогудел он. — Аргамак кровей восточных, летит, как ветер. Ведь такому доброму воину без доброго коня никуда.

Я вышел на крыльцо, где мои холопы, дожидаясь меня, держали под узды прекрасного коня — статного, вороного жеребца, который стоил, наверное, как половина моей деревни. И как бы мне не хотелось запрыгнуть на него прямо здесь и сейчас, но, увы, это было не подходящее время.

Поэтому, поблагодарив Ратибора и его семью за подарок, я всех обнял, после чего вернулся к жене.

Следом выступил Ярослав. Он хитро подмигнул мне и велел слугам внести огромный ларь.

— А это, сестра и брат, вам для уюта, — объявил он. — Стекло богемское, прозрачное, как слеза. Чтобы жизнь ваша была такой же чистой и звонкой.

Два кубка и столько же чаш сияли в свете факелов, вызывая завистливые вздохи женщин. Подарок был царский… И я даже не мг представить сколько Ярослав потратил на него. Потом начали поздравлять остальные. И я был рад, когда вечер покатился к ночи.

Факелы догорали, хмель ударил в головы даже самым стойким.

Настало время главного обряда.

Любава и княгиня Ольга подошли к нам.

— Пора, молодые, — сказала Любава с многозначительной улыбкой. — Опочивальня готова.

Нас провожали с шутками, прибаутками, от которых Алёна заливалась краской до корней волос. И длилось это пока мы не остановились у дверей моей спальни.

Дверь закрылась. Шум пира, музыка и пьяные голоса остались где-то там, далеко.

А мы остались одни.

Алёна стояла посреди комнаты, не зная, куда деть руки. Плечи её снова напряглись. Вся её княжеская гордость вдруг куда-то делась, осталась просто испуганная девушка.

Я подошел к ней.

— Алёна, — позвал я. Она подняла на меня глаза. И я не стал ничего говорить. Просто взял её лицо в ладони и поцеловал.

Она замерла, потом судорожно вздохнула и… ответила. Неумело, но ответила. Ее руки легли мне на плечи. С каждой секундой скованность уходила, и скоро она стала вести себя увереннее.

Я отстранился первым, глядя в её раскрасневшееся лицо.

— Садись, — улыбаясь сказал я. — Кушать будем?

— А? — она моргнула, словно просыпаясь. — Чего?

Алёна посмотрела на меня так, будто я предложил ей сейчас пойти ковать подковы. Вся романтика момента, казалось, должна была вести на кровать, но никак не к столу.

— Я видел, что ты весь вечер крошки во рту не держала, — пояснил я, беря её за руку и подводя к небольшому столику, который я предусмотрительно приказал накрыть здесь же. На блюде лежала холодная курятина, сыр, хлеб и стоял кувшин с легким вином. — Да и я, признаться, тоже голодный, как волк.

Алёна растерянно перевела взгляд на кровать, потом на еду, и её живот вдруг предательски громко уркнул. Она вспыхнула, закрыв лицо ладонями.

— Прости… — прошептала она.

— За что? — я рассмеялся, усаживая её рядом с собой и наливая вина. Сделав вид, будто ничего не произошло. Алёна смотрела на меня и не понимала, что происходит. Тогда как я вложил ей в руку кубок и отломил кусок хлеба с сыром.

— А как же… — смущаясь, она снова скользнула взглядом по широкой кровати.

— Успеем, — сказал я, обнимая её ладонь своей. — Никуда это от нас не денется, Алёна. Мы теперь вместе. И у нас с тобой… у нас с тобой вся жизнь впереди.

* * *

🔥🔥🔥 Дорогие читатели!🔥🔥🔥

Мы снова обращаемся обращаемся к Вам за помощью. На 3 книге получилось обойти прошлый результат и набрать почти на семьдесят лайков больше!!! 🔥🔥🔥

Как мы не раз говорили, это (лайк) очень помогает продвигать книгу! https://author.today/work/530238 — Рассвет русского царства. Книга 4

— Расскажи о себе, — вдруг попросила Алёна.

Прошло уже, наверное, не меньше часа с того момента, как за нами закрылась дверь, отрезая нас от шумного пира. Но свадебный гул пробивался даже сквозь толстые брёвна. Там, в гриднице и во дворе, веселье только набирало обороты.

Здесь же, в полумраке опочивальни, мы сидели рядом за маленьким столом, плечом к плечу. И первое напряжение начало понемногу таять.

Я посмотрел на Алёну. Она уже сняла тяжёлый венец, и теперь её волосы, заплетённые в косу, свободно лежали на плече. Она крутила в руках кубок с вином, глядя на меня с нескрываемым интересом.

— А что ты хочешь узнать? — спросил я, подливая ей немного красного вина из кувшина. — Как я жил или чего я хочу от жизни получить?

Алёна задумалась, склонив голову набок. Вино сделало своё дело, и она стала вести себя чуть смелее.

— Наверное, и то, и другое, — ответила она.

Я усмехнулся.

— Ну, что ж, — пожал я плечами. — Слушай.

И я начал рассказывать.

Начал с того момента, как наша семья — я, мой отец Григорий и тогда ещё живой брат, перебрались в эти края вслед за опальным боярином Ратибором. Я говорил, стараясь не сгущать краски, но и не приукрашивать чрезмерно.

Разумеется, о том, каким забитым был настоящий Митька, я умолчал. В моём рассказе я предстал перед ней обычным парнем, который в какой-то момент просто резко повзрослел.

— Жить как-то надо было, — говорил я, отламывая кусочек сыра. — Отец службой занят был, и он мало уделял времени хозяйству. Это он сейчас более-менее стал втягиваться в дела, но тогда… — сделал я паузу и, тяжело вздохнув, продолжил: — В общем, тяжело было. Когда мне одиннадцать зим было я задал себе простой вопрос: если не я, то кто позаботится о нас? И начал с рыбы. Понял, что река кормить может не хуже пашни, если с умом подойти. Коптильню поставил, снасти свои придумал.

Алёна слушала внимательно, не перебивая, только кивала иногда, словно примеряя мои слова на себя.

— А потом понял, что мало рыбу ловить, надо уметь и себя защитить, и дом свой. — Потом рассказал про работу в кузнице, как по началу было тяжело. Слова лились сами собой.

Потом я рассказал ей про первый настоящий бой. Когда татарина лошадью придавило.

Алёна слушала, затаив дыхание. Но когда я перешёл к истории о спасении Лёвы, её взгляд изменился.

— Это когда ты в Казань ходил? — переспросила она.

— Туда, — кивнул я. — Лёва мне как брат. Я не мог его там оставить. Мы втроём пошли. Я, Ратмир и Семен, отец Лёвы. — Я горько усмехнулся. — Безумие, конечно, если сейчас подумать. Но тогда я только об одном думал: что он там, в яме сидит, и ждёт.

Я рассказал, как мы пробирались лесами, как нас предали, как пришлось драться насмерть.

В этот момент я заметил, как она посмотрела на меня. В её глазах читалось неподдельное уважение. История с освобождением Лёвы оставила в её памяти неизгладимое впечатление.

И так, постепенно, перескакивая с одного на другое, я добрался до недавних событий. Упомянул вскользь о болезни Великой княгини Марии Борисовны, про покушение вообще вспоминать не стал. Потом рассказал про последний набег на татарскую деревню и взятие крепости Барая, про то, откуда взялось серебро на покупку железа и найм людей.

Когда я замолчал, в комнате повисла тишина и я снова наполнил её кубок. Алёна сделала большой глоток, и мне показалось, что вино и мой рассказ сделали своё дело: её плечи окончательно расслабились, она откинулась на спинку стула, глядя на меня уже не как на чужака, назначенного ей в мужья, а как на близкого человека.

Я накрыл её руку своей ладонью.

— А теперь расскажи о себе, — попросил я мягко.

Алёна удивлённо моргнула.

— О себе? — она растерянно улыбнулась. — Дмитрий, да что обо мне рассказывать? Даже не знаю с чего начать… — Она посмотрела на меня, словно ища подсказки. — Просто ты… ты столько видел, столько сделал. А я? Моя жизнь… она не была такой насыщенной, как у тебя. Стены терема, сад, да поездки в церковь.

— Начни с простого, — улыбнулся я, легонько сжав её пальцы. — Что ты любишь? Что умеешь? О чём мечтаешь, когда никто не видит?

Алёна ненадолго задумалась, глядя на пламя свечи.

— Ну… — начала она неуверенно. — Меня грамоте учили. Батюшка настоял, хоть матушка и ворчала, мол, девке это ни к чему, только ум смущать. А я люблю читать. Жития святых, летописи старые… Там про другие времена написано, про людей сильных.

— Умная жена — гордость мужа, — искренне похвалил я.

Она зарделась от похвалы, и продолжила уже смелее.

— Вышивать умею… Нас всех учат. Но… — она оглянулась на дверь, словно боясь, что её услышит мать, и заговорщически прошептала: — я это дело терпеть не могу! Сидишь часами, спина ноет, глаза слезятся, и тычешь иголкой в одну точку. Тоска смертная!

Я рассмеялся.

— Значит, не буду заставлять тебя рушники вышивать. Купим готовые.

— Правда? — её глаза блеснули озорством. — Ловлю на слове! А люблю я… Коней люблю. Знаешь, когда ветер в лицо бьёт, и ты летишь по полю, и кажется, что ещё чуть-чуть — и взлетишь? Помнишь, как мы на охоту ездили? Ты, я и Ярослав?

— Помню, — кивнул я. — Ты тогда держалась в седле не хуже брата.

— Это был один из лучших дней, — призналась она. — Свобода… Редко удаётся так выбраться. Обычно всё чинно, благородно, шагом… А хочется галопом!

Её лицо оживилось, и глаза засияли. Но вдруг её улыбка погасла.

— Я ведь… я ведь думала, что моя жизнь по-другому сложится, — тихо проговорила она, опуская взгляд на скатерть. — Пётр… Пётр Морозов… Сговаривали нас. Я думала, он достойный человек, а он… — Она запнулась, голос дрогнул. — Изменник, — чуть ли не выплюнула она. — Как можно было…

Я не дал ей договорить. Мягко, но при этом настойчиво, я сжал её ладонь.

— Тише, Алёна, — сказал я, глядя ей прямо в глаза.

Она вскинула на меня растерянный взгляд.

— Давай договоримся. Сегодня мы будем говорить только о нас. Только о хорошем. Не надо тащить сюда предателей и старые обиды. Им нет места в этой комнате. Есть только ты и я. И наше будущее.

Алёна замерла, осмысливая мои слова. Потом медленно выдохнула, словно сбрасывая с плеч тяжёлый груз, и кивнула.

— Ты прав, — прошептала она, и в уголках её губ снова появилась робкая улыбка. — Только ты и я. — Она отставила пустой кубок в сторону. — Скажи, — как-то робко произнесла она. Её взгляд метнулся в сторону огромного ложа, а затем снова вернулся ко мне. — Ты собираешься?..

Она не договорила, но жест её тонкой руки в сторону кровати был красноречивее любых слов. Я наклонил голову, внимательно глядя на её разрумянившееся лицо, и, не удержавшись, усмехнулся:

— А тебе не терпится?

Услышав мои слова, Алёна вспыхнула, как маков цвет. Она прищурилась, в её зелёных глазах мелькнула озорная искра, и она слегка толкнула меня в бок локтем.

— Дурак, — беззлобно фыркнула она, но уголки её губ дрогнули в улыбке.

— Ладно-ладно, я больше не буду, — примирительно поднял я руки, хотя с лица так и не сходила улыбка. Я стал серьёзнее, поймал её взгляд и тихо добавил. — Я просто хотел, чтобы у нас всё было по-человечески. Не как обязанность, понимаешь, о чём я?

Алёна на некоторое время задумалась, теребя край скатерти. Видимо, мои слова нашли отклик в её душе, потому что напряжение в её плечах окончательно исчезло. Она медленно подняла на меня глаза, а после сама потянулась ко мне губами.

Поцелуй вышел неловким, но искренним. И через несколько минут я подхватил её на руки, после чего положил на кровать. Алёна оказалась неожиданно лёгкой, несмотря на обилие украшений. Она прижалась к перине спиной, глядя на меня широко раскрытыми глазами.

Я начал раздевать её. Дело это было непростое: шнуровка, тяжёлая ткань летника, расшитая жемчугом, всё это требовало терпения. Но хмель немного раскрепостил Алёну. Она не лежала оцепенев, а даже пыталась помогать мне, приподнимаясь, когда нужно, и распутывая сложные узлы своими тонкими пальцами.

В какой-то момент тяжёлый верхний наряд упал на пол, за ним последовала юбка. Она осталась в одной нижней сорочке из тончайшего отбеленного льна. Ткань была настолько легкой, что мне хватило света единственной оставшейся на столе свечи, чтобы разглядеть, что под ней ничего нет. И силуэт её тела, дразнил воображение.

Я замер, любуясь ею. Алёна заметила мой взгляд и инстинктивно попыталась прикрыться руками, но я мягко отвёл их в стороны и снова поцеловал. И оторвавшись от её губ, я поднялся и стал сам медленно раздеваться. Снял тяжёлый парчовый кафтан, бросив его прямо на сундук, расстегнул ворот рубахи, стянул сапоги.

Алёна смотрела на меня, не отводя глаз. В этом взгляде было любопытство, ведь она никогда не видела мужчину вот так, открыто.

Когда я остался в одних трико, подошёл к кровати. Моё форма отличалась от боярских сыновей, которые в большинстве своём либо заплывали жиром от пиров, либо были жилистыми, но сутулыми. Работа в кузнице, постоянные тренировки с саблей, бег, подтягивание, отжимание, пресс… всё это дало результат. Мне было чем похвастаться и гордиться.

Я подошёл к ней вплотную. И Алёна затаив дыхание, робко провела ладонью по моему животу, касаясь твёрдых кубиков пресса. Её пальцы были прохладными, и от этого прикосновения по моей коже пробежали мурашки.

— Нравится? — спросил я.

Алёна подняла на меня затуманенный взгляд, лукаво улыбнулась.

— Нравится.

Она вдруг потянулась к столику у изголовья, намереваясь задуть огарок свечи, чтобы погрузить комнату в темноту.

Но я перехватил её руку.

— Нет, — твёрдо сказал я.

— Но мне… — снова заливаясь румянцем начала было она. — Как-то… стыдно при свете.

— Нам некого стесняться, — глядя прямо в глаза перебил я её. — Ты моя жена. И ты прекрасна. Я хочу видеть тебя.

Я мягко повалил её обратно на подушки. И, не дав ей возможности возразить, стал целовать, медленно задирая край тонкой сорочки вверх.

Я не торопился, прекрасно понимая, что спешка сейчас всё испортит. Я разогревал её, заставляя кровь приливать к коже, заставляя её дыхание сбиваться, а тело выгибаться навстречу. Мои руки и губы изучали её. В какой-то момент она присоединилась ко мне и уже её руки блуждали по моей спине, гладили волосы, но каждый раз, когда её ладонь скользила ниже, к поясу трико, она, как мне казалось, испуганно отдёргивала руку.

Когда я почувствовал, что она готова, что страх отступил, я решил наконец-то перейти к делу. Я навис над ней, заглянул в потемневшие глаза и, вцепившись в её губы жадным поцелуем, сделал Алёну своей.

Я проснулся от того, что полоса солнечного света, пробившаяся сквозь слюдяное оконце, упорно щекотала мне веко. Потянулся, чувствуя приятную ломоту в теле, которая бывает только после хорошо проделанной работы. Или… после брачной ночи, если уж называть вещи своими именами.

Рядом, мирно сопела Алёна. Она спала, заняв большую половину кровати отбросив тяжелое одеяло. Ее волосы разметались по подушке, и присмотревшись я заметил на шее след от моего вчерашнего… усердия.

Я улыбнулся, осторожно встал, стараясь не скрипнуть половицами. Одеваться не стал, только накинул на плечи легкий льняной халат и взяв с полки шкафа штаны, вышел в горницу.

Дом, как мне казалось, должен был спать тяжелым, похмельным сном.

Но стоило мне лишь приоткрыть дверь спальни, как из коридора на меня тут же налетели няньки.

— Доброго утречка, Дмитрий Григорьевич! — зашептала одна, дородная баба в красном платке. — Как почивать изволили? Как молодая?

Они заглядывали мне за плечо, пытаясь рассмотреть подробности прошедшей ночи. Я лишь усмехнулся, прикрывая дверь плотнее.

— Спит молодая, — стараясь говорить тихо ответил я. — И вы её не будите пока. Пусть сил набирается. А как проснется — тогда и идите.

Няньки довольно переглянулись, хихикнули в кулак и зашаркали прочь, видимо, докладывать княгине Ольге, что «всё свершилось».

Самому мне спать уже не хотелось. Тело, привыкшее к нагрузкам, требовало движения. И, выйдя на крыльцо, на улице никого ещё не было. И я ни кого не стесняясь надел быстро штаны и побежал.

Просто бег трусцой вокруг крепостной стены, чтобы разогнать кровь и проветрить голову от вчерашнего хмеля. Курмыш тоже уже просыпался. Вчера празднование проходило не только в моём доме. И я не поскупился на пир для простых крестьян. Тем не менее, где-то уже стучали топоры, мычали коровы, которых выгоняли на водопой.

Ноги сами принесли меня к дому отца. И у колодца я застал Глафиру.

— Здравствуй, Глафира, — окликнул я её, останавливаясь и переводя дух.

— Здравствуй, Дима, — она подошла ко мне. — Теперь могу тебя поздравить с законным браком!

— Спасибо, — кивнул я. — Как там батя? Давно вернулся?

Глафира вздохнула, опуская ведро на сруб.

— Да вернулся… Уже ближе к утру пришёл.

— Пьяный? — прямо спросил я.

— Ты же сам знаешь, Дмитрий, — она вытерла руки о передник. — Он что пьёт, что не пьёт. По нему никогда не сказать, что принял лишнего. Молчит, хмурится, только глаза тяжелые становятся. Лёг сразу, даже сапоги не стянул. Спит сейчас, как убитый.

— Ясно, — протянул я и тут же дополнил. — Ты не трогай его пока, пусть выспится. Но как откроет глаза, передай, что гости никуда не делись. Сегодня второй день, и он должен быть.

Великое княжество Московское,

столица Москва,

Кремль.

Когда кони начали уставать, мы перешли на шаг, направляясь в сторону реки. Там, где Сура делала изгиб, стояло мое главное детище, скрытое высоким частоколом.

— Покажешь? — спросила Алёна, кивая на поднимающийся над частоколом пар. — Ты обещал.

— Обещал, — пожал я плечами, — значит покажу.

Мы спешились у ворот, передав лошадей подбежавшему воину. После чего я провел Алёну внутрь.

— Смотри, — я старался говорить громче, перекрывая шум. — Вода толкает лопасти там, на улице. Через вот этот вал сила передается сюда. Видишь ремни? Они крутят вон то колесо поменьше, а оно уже разгоняет воздух.

Алёна смотрела во все глаза.

— То есть… — она коснулась рукавом моего плеча, привлекая внимание. — Вода делает работу за людей? Поэтому не нужно стоять у мехов и качать их руками?

— Именно! По сути, чтобы раздуть такой жар, нужно было бы человек десять, но они быстро бы уставали. А река нет. Она течет день и ночь. Мы просто взяли ее силу и направили в нужное русло.

— Это… волшебство какое-то, — прошептала она. — Никогда ничего подобного не видела.

— Никакое это не волшебство. Просто приспособления для труда и только.

Мы провели в мастерской около часа. Я объяснял, показывал, отвечал на ее вопросы, которые порой были на удивление точными. Мне нравилось, что она не просто кивает, а пытается понять суть.

Когда мы возвращались домой, Алёна ехала с задумчивым видом. И я ждал, когда решит сказать, что её волнует.

— Дмитрий, — наконец-то произнесла она.

— Да?

— А это правда, что до меня в твоем доме жила кастильянка? Инес… вроде бы так её зовут.

Вопрос прозвучал спокойно, будто она спрашивала о погоде. Честно, я ожидал этого разговора, но не думал, что он начнется вот так, прямо в поле.

Я поравнялся с ней, заглядывая в глаза.

Врать смысла не было. Да и зачем начинать семейную жизнь со лжи?

— Да, жила, — ответил я. — Её и Нуву я спас из плена мурзы Барая во время того похода. Инес была пленницей, ей некуда было идти. — Я сделал паузу, подбирая слова, продолжил. — Но с того дня, как зашла речь о нашем браке, я к ней не прикасался.

Алёна кивнула, глядя на гриву Зарника.

— Я знаю.

— Откуда? — удивился я. Нет, я, конечно, понимал, что в деревне ничего не скроешь, но такая уверенность…

— Бабы болтают, — она пожала плечами и, взглянув на меня, лукаво улыбнулась. — А я умею слушать и слышать, что говорят, а что придумывают.

— Ну, я им… — скривился я, мысленно представляя, как устрою разнос дворне за длинные языки.

— Не сердись. Правда, не сердись. Я же не маленькая девочка, Дима. Понимала я, когда меня тебе обещали, что постель тебе кто-то да грел. Ты мужчина молодой, сильный… — она сделала паузу. — Или ты забыл, как Ярослав тебя представил в первую нашу встречу?

— Такое забудешь, — хмыкнул я, вспоминая шуточки ее братца.

— Ну и забудь, — легко отмахнулась она. — И… спасибо, что сказал правду и не стал юлить… для меня это важно.

Некоторое время мы ехали молча.

— Ты не сердишься? — все-таки спросил я, чувствуя себя немного неловко.

— Нууу, — она картинно задумалась, накручивая повод на палец. — Не сказать, что я совсем не сержусь. Все-таки неприятно думать, что кто-то был здесь… раньше. Но не так, чтобы сильно. Это ж было до меня. Что было, быльем поросло. Главное, что сейчас.

Мы уже выехали на дорогу, ведущую к усадьбе. И я уже думал, что разговор окончен, но оказалось, это была лишь прелюдия.

— А почему ты спросила? — поинтересовался я. — Проверить меня решила, совру или нет?

— И это тоже, — честно призналась Алёна. — Но на самом деле… Из Нижнего с последним обозом вести пришли. Варлааму письмо передали через купцов ганзейских. — Она помолчала, собираясь с мыслями. — Насколько я слышала, пишут, что в землях гишпанских смута большая была. Восстание высшей знати против короля ихнего, Энрике. Год назад это было. И в той резне брат Инес погиб. Он на стороне короля был, кажется… или против, не разберешь их там. Но суть одна: рода больше нет. Дом их сожгли, а земли забрали.

— Вот оно как… — протянул я.

Новость была, мягко говоря, плохая. Я знал, что Инес тешила себя надеждой вернуться домой, к брату. А теперь… теперь она была никто. Чужеземка в дикой стране, без роду, без племени, без денег и без защиты.

— Деваться ей некуда, — тихо продолжила Алёна. — Бабы говорят, она плачет целыми днями. Подумывает постричься в монахини. Говорит, раз в миру ей места нет, так хоть Богу послужит.

Я нахмурился. И на секунду представил Инес монахиней. С ее-то темпераментом⁈ Девка она была, мягко говоря, гордая и горячая. Запереть себя в келье в чужой вере… Это явно от отчаяния, а не от призвания.

Мы уже подъезжали к воротам, и я все еще не понимал, к чему клонит Алёна. Почему она мне это рассказывает? Обычная женщина радовалась бы: соперница (пусть и бывшая) уйдет в монастырь, с глаз долой, проблема решена.

— Ты поможешь ей? — вдруг спросила Алёна, глядя на меня в упор своими зелеными глазами.

Я аж поперхнулся воздухом.

— Эм… чем? — растерянно спросил я. — Устроить её в монастырь побогаче? Или денег дать на постриг?

Алёна покачала головой, словно объясняла что-то непонятливому ребенку.

— Не знаю. Ты же умный, — она усмехнулась, но глаза оставались серьезными. — Ты колеса водой крутить заставил, людей с того света вытаскиваешь. Вот и подумай. Не место ей в монастыре, пропадет она там. Жалко мне её, Дима. По-женски жалко. Одной, на чужбине, всех потерять…

Она пришпорила Зарника и, не дожидаясь ответа, поскакала к конюшне, оставив меня офигевать от нелогичности ситуации.

Я посмотрел ей вслед и покачал головой.

Вот сколько раз я слышал от мужиков с завода, с которыми работал в прошлой жизни, что все проблемы от женщин! А разгребать все это должен кто? Правильно, мужчина…

— «Ты же умный, вот и подумай», — пронеслись у меня в голове слова Алёны.

Легко сказать. И что мне теперь делать с благородной испанской сиротой, которую собственная жена просит пристроить в хорошую жизнь? Свахой поработать?

— Пиzдец какой-то! — выругался я. После чего вздохнул и, тронув бока Бурана, стал догонять супругу.

— «Ладно. Утро вечера мудренее. Но, черт возьми, какая же у меня все-таки необычная жена».

Пока первые серьёзные морозы не сковали землю и не превратили дороги в ледяные желоба, я решил форсировать события. В голове крутился чертёж системы охлаждения для пушечной формы, и я понимал: если не сделаю заготовки сейчас, зимой работа встанет.

Самым сложным элементом во всей этой безумной конструкции был стержень. Тот самый, что должен был обеспечить правильную кристаллизацию чугуна.

И тут меня словно осенило. Я вспомнил про кучу лома, оставшегося от брака при литье колокола. И вот для моих целей он подходил лучше всего.

Три дня подряд я пропадал в кузнице с раннего утра до поздней ночи.

— Доброслав, тяни! — орал я, перекрикивая рев мехов. — Равномерно тяни, не рви!

Мы с кузнецом, мокрые от пота, несмотря на прохладу, колдовали над формой. Бронзу переплавили, добавив олова для тягучести, и теперь пытались отлить длинную полую трубку. Задача была архисложной для местных технологий. Приходилось использовать глиняный сердечник, который потом нужно было как-то выкрошить, не повредив стенки.

К вечеру четвертого дня, я был готов убивать взглядом. Было такое чувство, что кто-то сверху мне явно мешает… Ну не на рукожопость же свою и Доброслава мне грешить. Мы предприняли три попытки и все они закончились… пиZдецом.

Я уже собирался приказать гасить горн, когда дверь кузницы распахнулась с таким грохотом, будто её вышибли тараном.

В проёме стоял Артём. И одного взгляда на него мне хватило, чтобы понять, что произошло что-то плохое.

— Что случилось? — напрягшись спросил я.

— Беда, Дмитрий… — выдохнул он, и голос его сорвался на хрип.

— Это я и так вижу, — я схватил теплую куртку, накидывая её на плечи. — Говори толком. Что конкретно произошло?

Артём замотал головой, хватая ртом воздух.

— Олена… Олена пропала.

— Да твою мать! — не сдержавшись, выругался я вслух. В голове пронеслось воспоминание о нашем разговоре несколько месяцев назад. Тогда Артём боялся, что Олена сведёт счёты с жизнью…

— «Неужели дура-девка всё-таки решилась?»

Я выскочил из кузницы, на ходу застегивая пояс. Мы влетели в терем. Из горницы, услышав шум, навстречу вышла Алёна, за спиной которой маячила Нува.

— Дима? — жена тревожно посмотрела на меня, потом перевела взгляд на кузнеца. — Что стряслось? На вас лица нет.

— Олена, дочь кузнеца, пропала, — не останавливаясь бросил я коротко.

— Господи… — прошептала она, прижимая руку к груди.

Быстро переодевшись, я выскочил на крыльцо.

— КАРАУЛ! — рявкнул я так, что вороны сорвались с крыши конюшни. — ПОДЪЕМ! ТРЕВОГА!

Через минуту ко мне уже бежал дежурный десятник.

— Слушай мою команду! — я говорил быстро. — Поднять всех свободных от караула. Разбить на тройки. Обыскать всё! Каждый сарай, каждый сеновал, каждый колодец.

Я повернулся к Семёну.

— Семён! Бери людей, факелы — и к реке. Внимательно смотрите на снег. Следы! Ищите любые следы, ведущие к воде!

— Понял, — кивнул старый лучник и тут же начал раздавать команды.

— Лёва! — крикнул я другу. — Седлай коней. Мы едем проверять дальний берег.

Через полчаса Курмыш гудел, как растревоженный улей. Десятки факелов заметались по улицам, освещая заборы и сугробы. Люди перекрикивались, слышался лай собак.

Я вскочил на Бурана.

Только этого мне сейчас не хватало. Самоубийство… Ночь была темной, хоть глаз выколи. Выпавший недавно снег немного помогал, отражая свет факелов, но его было мало.

Мы с Лёвой и ещё парой дружинников прочесывали берег Суры. Я ехал, опустив факел почти к самой земле, всматриваясь в белый наст.

— Есть что? — крикнул я Ратмиру, который проверял участок у мостков.

— Пусто, Дмитрий Григорьевич! — отозвался тот из темноты. — Рыбацкие следы утренние есть, свежих, бабьих — нет!

Это было и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что не было явных следов прыжка в воду. Плохо — потому что мы не знали, где она.

Мы кружили до глубокой ночи. Проверили рощу, проверили старое капище, проверили дорогу к Нижнему. Ничего. Девка словно сквозь землю провалилась.

— Может, к кому в сани прыгнула? — предположил Лёва, когда мы остановились передохнуть у кромки леса. Пар валил от лошадей клубами.

— Кому она нужна? — огрызнулся я, вытирая снегом разгоряченное лицо. — Да и кто поедет в ночь?

Мысли лезли самые черные. Волки? Разбойники? Или она всё-таки нашла тихое место у реки, где мы не посмотрели?

Мы вернулись в крепость ни с чем. Артём сидел на крыльце своего дома, и при виде меня он вскочил, с надеждой заглядывая в глаза.

Я лишь отрицательно покачал головой.

— Не нашли, Артём, — сказал я. — У реки следов нет. Это добрый знак. Значит, жива.

— Где ж она тогда… — простонал он.

— Найдем, — пообещал я, хотя уверенности в голосе поубавилось. — Утром найдем.

Битва закончилась так же стремительно, как и началась. В ушах все еще стоял крик умирающих, но постепенно он стиха на нет.

Я спрыгнул с седла, бросив поводья подбежавшему дружиннику, и направился к телеге, где держали пленниц.

Олена сидела, прижавшись к высокому борту телеги, её руки были стянуты грубой веревкой за спиной, а во рту торчал кляп из тряпки. В ее покрасневших глазах, стояли слезы. Она смотрела на меня, не мигая, словно не верила, что этот кошмар закончился.

Я подошел вплотную и аккуратно, стараясь не напугать ее резким движением, достал кинжал. Олена дернулась, но я успокаивающе положил руку ей на плечо.

— Тише. Все закончилось, — постарался улыбнуться я, заводя клинок за ее спину.

Вжик, и веревка с легким треском лопнула, освобождая затекшие запястья. Затем я осторожно вытащил кляп у нее изо рта.

Едва ее губы освободились, она судорожно вздохнула, словно только сейчас смогла набрать воздуха в легкие. А в следующую секунду, не обращая внимания ни на кровь на моем доспехе, ни на грязь, она подалась вперед и уткнулась лицом мне в грудь.

— Я знала… — всхлипнула она, и ее плечи затряслись в рыданиях. — Я знала, что ты спасешь меня! Знала!

Я неловко обнял ее одной рукой, чувствуя, как она дрожит.

— Ну, а как иначе, — ответил я, стараясь, чтобы голос звучал твердо и уверенно. — Мы ж друзья. Несмотря ни на что.

Я погладил ее по сбившимся волосам. Однако, взглянув в ее заплаканные глаза, я увидел там не просто благодарность спасенной. Там читалось то, что Артём называл «бедой».

Олена ждала других слов. Слов о любви, о том, что я пришел за ней, потому что она мне дорога как женщина, а не как подруга детства.

Но я не мог дать ей этого. Поэтому мягко отстранился, заглядывая ей в лицо, и задал вопрос, который мучил меня с момента начала погони. Вопрос, от ответа на который зависела судьба пойманных ублюдков.

— Тебя не тронули? — серьезно спросил я, скользнув взглядом ниже, проверяя, цела ли одежда.

Олена тут же зарделась и, опустив глаза, тихо произнесла.

— Нет. Они хотели выручить за меня на торге больше. Говорили, «порченый товар» дешевле стоит.

— Ясно, — выдохнул я. И почувствовал, как с плеч словно свалилась гора. Если бы они посмели… я бы точно резал их на ремни, живьем.

В это время борт телеги скрипнул, и рядом ловко запрыгнул Лёва. Он окинул нас быстрым взглядом, его губы тронула характерная кривая усмешка.

— Вот, Дима, ты весь в своей красе, — хмыкнул он, покачивая головой. — Одну девицу освободил, герой, а про вторую совсем забыл?

Я чертыхнулся про себя, тогда как Лёва присел рядом со второй пленницей — Настеной, дочерью бондаря. Та сидела, сжавшись в комок, глядя в пол пустым взглядом. Друг быстро срезал веревки.

— Ты как? — спросил я, поворачивая голову к ней.

Настена медленно подняла голову.

— Нормально… — дрожащими губами выдавила она, и тут же слезы брызнули из ее глаз. Она, ища защиты, потянулась к Олене и обняла подругу, зарыдав в голос.

Убедившись, что с девушками все в относительном порядке и дальше о них позаботятся мои люди, я кивнул Лёве, передавая ему «вахту» утешителя, а сам спрыгнул с телеги.

Теперь предстояло самое сложное.

Я пошел в сторону, где на коленях, прямо в холодной жиже, сидели связанные пленники. Их было немного — те, кто успел бросить оружие и сдаться. Вокруг них стояли мои дружинники с обнаженными саблями, готовые пресечь любую попытку бегства.

Я шел медленно, всматриваясь в лица. И в них читалось понимание неизбежного конца. Однако среди этих перекошенных физиономий я заметил знакомое лицо. Младший брат того купца, которого Семён пригвоздил стрелой к телеге. Руслан с гневом смотрел на меня, как будто не он стоял на коленях, а я.

Тогда я жестом показал Ратмиру, чтобы тот вытащил кляп у Руслана.

Ратмир грубо дернул тряпку и ударил ногой под дых, из-за чего купец закашлялся, сплевывая кровавую слюну на землю. Потом он поднял на меня взгляд. В нем не было раскаяния.

Я присел перед ним на корточки, глядя прямо в глаза.

— Скажи, Руслан, — спросил я. — Оно того стоило?

Он ещё раз сплюнул мне под ноги. И в этот раз кровавая слюна упала на мой сапог.

— Бах, — ударил я ему по голове с кулака. Он упал и заскулил. Подождав, когда он немного успокоится, я сделал жест дружинникам, чтобы они его подняли.

— Я ещё раз спрашиваю тебя. Оно того стоило?

— Деньги никогда не жмут карман, — прохрипел он, кривя губы. — А эти девки больно красивые. За них в Кафе или в Сарае отсыпали бы золотом. Я же, — он сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то личное, мерзкое, — к одной из них свататься приходил. К кузнецовой дочке.

В моей памяти щелкнуло.

Точно! Артём по лету рассказывал, что приезжали сваты от каких-то «торговых людей», но Олена дала отказ.

— И поэтому ты, — начал я говорить, чувствуя, как внутри снова поднимается волна ледяной ярости, — решил отомстить ей, продав в рабство? Как вещь? Потому что тебе отказали?

Руслан некоторое время смотрел мне в глаза, после чего стал говорить не то чего я от него ждал.

— Я благородного происхождения, — заявил он, и в голосе его прорезались надменные нотки. — Мой род ведет начало от мурз ордынских. Ты не можешь меня просто так казнить здесь, в поле, как собаку. Веди меня на суд, к князю. Пусть мне назначают виру. Я заплачу. У меня есть серебро, есть связи… И…

Он осекся. Слова застряли у него в горле, потому что он увидел мою усмешку. Это была не добрая усмешка.

Я медленно поднялся во весь рост, отряхивая перчатку.

— Не будет никакого суда, Руслан, — сказал я, и мой голос прозвучал, как приговор. — Здесь я — суд. Здесь я — закон. И здесь я — карающая длань.

Я повернулся и указал рукой на одинокий кряжистый дуб, растущий у обочины дороги. Его толстая ветвь, почерневшая от влаги, нависала над канавой, словно специально созданная для этого момента.

— Вон видишь сук? — спросил я спокойно.

Он повернул голову, проследив за моим жестом. Его лицо посерело. Маска надменности сползла, обнажив липкий страх.

— Вот на нём тебя и вздернут, — закончил я. — Прямо сейчас.

Начались приготовления. Дружинники достали верёвки и перекинули их через сук, тогда как я осматривал имущество купцов. Среди моих дружинников ранений и уж тем более потерь не было.

Как вдруг раздался голос отца.

— У нас гости!

Григорий кивнул куда-то мне за спину, на дальнюю возвышенность. Я обернулся, и там, примерно, в пяти сотнях метрах, на гребне холма, выросли силуэты. Сначала один, потом три, пять… Чёрные точки на фоне серого неба.

Конники. Их было около двух десятков. И даже с такого расстояния по посадке, по низкорослым мохнатым лошадкам, я понял это не купцы и не заблудшие путники.

— «Татары!» — догадался я. Видимо, преследуя купцов, мы пересекли границу ханства Большой Орды.

— К бою! — рявкнул я. Ратмир прыгнул на коня и за ним уже собирались последовать остальные. — СТОЯТЬ! Все в лес! С ума посходили? Совсем забыли, чему мы учились?

Дружинники переглянулись и бросились к коновязям за щитами и арбалетами, кто-то уже натягивал тетиву. Лагерь взорвался движением.

Я заметил, что Руслан, увидев подмогу, просиял. Страх слетел с его лица, сменившись торжествующей, злобной ухмылкой. Он даже попытался расправить плечи, всё ещё стоя на коленях в грязи.

— Вот теперь ты сам будешь на суку болтаться, урус! — выплюнул он мне в лицо, брызжа слюной от радости. — В Мухше живёт мой дядя! Я знал, что он придёт! Это он нас встречать выехал!

Он хищно облизнулся, кивнув в сторону телеги, где всё ещё жались друг к другу испуганные девчонки.

— Кстати, ту девчонку, кузнецову дочь, я ему хотел подарить. Старик любит свежее мя…

Договорить он не успел. Не знаю, чем он думал, зля меня. Потому что я не собирался слушать его пафосные речи.

Моя рука сама, на рефлексах, выхватила кинжал. Короткий, без замаха, удар — прямо в сердце. Руслан захрипел, глаза его полезли из орбит от удивления. Он так и завалился на бок с застывшей на губах ухмылкой, которая теперь выглядела жалкой гримасой.

Где-то за спиной испуганно ахнула одна из девиц, кажется, Настёна. Но я даже не обернулся. Сейчас было не до нежных чувств.

— Быстро снять арбалеты и спрятаться за деревьями! — мой приказ хлестнул по ушам дружинников. — Лошадей в овраг! Живо!

Воевать с татарами в чистом поле, имея против себя лучших лучников степи, было бы самоубийством. Они бы просто расстреляли нас с дистанции, кружа вокруг и не давая приблизиться. Но дорога здесь петляла через лес, и деревья были хорошим укрытием. И как я уже говорил, «лесная война» это то, что мы отрабатывали до седьмого пота.

Я подбежал к Олене и схватил за плечо, рывком поднимая её.

— Бегите в лес! — крикнул я, указывая на густой ельник позади наших позиций. — Спрячьтесь там и не высовывайтесь, что бы ни случилось!

— Но… — попыталась она что-то ответить, глядя на меня огромными от ужаса глазами.

Я не стал слушать. Просто толкнул её в спину.

— Бегом!

Девчонки, подхватив юбки, бросились в чащу.

А вот остальных пленников возниц и охранников, что валялись связанными в грязи, я приказал не трогать. Пусть лежат посреди дороги. Жестоко? Да. Но на войне все средства хороши. Если татары начнут стрелять, эти тела станут отвлекающим фактором. А если решат их спасать, потеряют время. Честно, мне было плевать на их жизни. Они свой выбор сделали, когда решили торговать моими людьми.

Мы рассыпались за стволами деревьев, и я прижался к шершавому стволу старой сосны, взводя арбалет. Примерно в трёх метрах от меня замерли Семён и Лёва.

Татарский строй остановился, не доезжая до нас метров сто. Они, видимо, ожидали увидеть панику, бегство… В общем, лёгкую добычу.

Один из всадников, в богатом халате поверх доспеха, выехал вперёд.

— Эй, урус! — его гортанный крик разнёсся над поляной. — Назови себя! Ты пришёл на мои земли! Ты убиваешь моих людей! Выходи, поговорим!

Я стиснул зубы.

— «Поговорим… Ага, как же… бегу и тапочки теряю».

Я был абсолютно уверен, что миром мы не разойдёмся. И дело было даже не в убитом Руслане или украденных девках. Дело было в принципе. Для них мы были не людьми, не равными противниками. Мы были «урусами». Рабами. Товаром. Или помехой, которую надо устранить. Так уж сложилось, что степь понимает только силу. Ещё со времен нашествия Батыя, когда орда прошлась по Руси и многим европейским странам, они стали считать себя непобедимыми. НО! Уже прошли те времена, и они уже были не так сильны.

Тем временем, выехавший вперёд татарин, стоял гордо, словно красуясь. Наверное думал, что мы испугаемся его вида.

Я скосил глаза на Семёна, который пристроился за соседним дубом.

— Семён, достанешь? — тихо, одними губами спросил я.

Десятник прикинул расстояние, поправку на ветер. Молча кивнул и плавно, единым текучим движением, вышел из-за дерева, вскидывая свой длинный лук.

Тетива гулко щёлкнула. Стрела ушла в низкое серое небо, описала дугу и, клюнув носом, воткнулась в землю метрах в десяти от копыт коня татарского предводителя.

Недолёт.

Татарин расхохотался, что-то выкрикивая своим.

Вдруг рядом раздался ещё один сухой, резкий звон тетивы. Я даже не успел заметить, когда Лёва успел натянуть лук.

Свист — и смех татарина оборвался хрипом. Стрела с белым оперением торчала ровно посередине его груди, пробив доспех. Он, нелепо взмахнув руками, медленно завалился назад и рухнул с коня в грязь.

Лёва опустил лук, посмотрел на отца и коротко, беззлобно усмехнулся:

— Стареешь, батя.

Семён только крякнул, перезаряжая лук, но ответить ничего не успел.

Смерть предводителя стала сигналом. Татары взвыли, и на нас обрушился град стрел. Воздух наполнился свистом и стуком наконечников вгрызаемых в стволы деревьев.

— Не высовываться! — крикнул я. И татары, поняв, что стрелять по призракам в лесу бесполезно, и видимо твёрдо решив отомстить за командира, рванули в атаку. Они неслись лавиной, на ходу выпуская стрелы, надеясь смять нас числом и напором.

— «Глупцы. Лес вам не степь. Здесь конница теряет своё преимущество», — подумал я.

Когда до них оставалось шагов тридцать, когда я уже отчётливо видел их перекошенные от ярости лица, я выдохнул:

— Пли! — Два десятка арбалетов ударили почти одновременно. Щелчки спусковых механизмов слились в один треск. Болты, не знающие промаха на такой дистанции, нашли свои цели.

Передние всадники посыпались из сёдел. Кони, потеряв седоков или получив болт в грудь, шарахались, сбивая задних. Атака захлебнулась…

До нашего леса, где мы укрылись, добрались чуть больше десяти человек. Поняв, что верхом здесь делать нечего, они на ходу спрыгивали с лошадей. Татары, надо отдать им должное, были воинами умелыми. Едва коснувшись земли, они уже шли на нас, натянув луки, готовые спустить тетиву при малейшем движении. Они двигались перебежками между деревьями, пытаясь нас обойти.

— Сабли к бою! — скомандовал я, отбрасывая разряженный арбалет.

Татары жили войной, и они умели сражаться не только на равнине но и в лесу, и почти сразу мы почувствовали это на своей шкуре. Кто-то из моих дружинников неосторожно высунулся из-за ствола и тут же вскрикнул, хватаясь за плечо, пробитое стрелой.

Но нас было больше.

— Дави их! — заорал я, первым вылетая из укрытия.

Звон стали, крики, хрип умирающих. В тесноте деревьев длинные луки татар стали помехой. Я сбил удар кривого татарского клинка и тут же ответил выпадом, пронзая врага.

Слева от меня работал Лёва, справа, как медведь, крушил врагов Ратмир. Мы шли стеной, не давая врагу перегруппироваться. Численное превосходство сказалось быстро. И вскоре это уже не было похоже на битву… Скорее происходящему больше подходило слово резня.

А через пару минут всё было кончено. Последний татарин рухнул на мох, разрубленный от плеча до пояса ударом Ратмира.

Тяжело дыша, я отер клинок о полу кафтана убитого врага. Тогда как адреналин начал медленно отступать.

— Потери? — спросил я, оглядывая своих.

— Все живы, Дмитрий Григорьевич! — отозвался Семен. — Фролу плечо пробили… Стрелы он не трогает, тебя ждёт. — Я кивнул. — Ещё пара царапин у парней, а так целы все.

Я выдохнул с облегчением. Снова. Снова Бог миловал. Никого не потеряли и это было главным.

— Собрать трофеи, добить подранков, — распорядился я, убирая саблю в ножны.

Я уже хотел идти к лесу, чтобы позвать девчонок, как увидел выходящего из чащи отца. И на руках он нёс Олену.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я тут же побежал к ней.

Её светлое платье было пропитано кровью. Девчонка была бледна, а лицо было мокрым от слёз.

Григорий аккуратно положил её у бревна, и я увидел, что из её правого бедра, высоко, почти у самого таза, торчит чёрное оперение татарской стрелы.

— Мама… — тоненько скулила она, запрокинув голову. — Мамочка, больно… Мама…

Я замер, глядя на расплывающееся красное пятно. Сев рядом, я достал кинжал и как можно аккуратнее срезал одежду вокруг раны.

— Нееет! — закричала Олена. И я сначала не понял, чем вызван этот крик. Тем временем девушка дёрнулась, задев рукой древко, чем сделала себе ещё больнее. Но даже так Олена попыталась сомкнуть разрезанную ткань. — НЕ СМОТРИ!

— ДУРА! — закричал я, поняв причину её поведения. Стрела попала рядом с внутренней частью бедра… — Ещё раз дёрнешься, и я прикажу тебя связать!

— НЕ СМОТРИ! — не останавливалась Олена.

— Отец, Семен, держите её. Мне надо осмотреть рану.

Оба кивнули и, присев рядом, отвернулись, чтобы хотя бы так не смущать Олену. Я же увеличил разрез ткани, надавил вокруг раны. И, судя по расположению стрелы и обилию крови, артерия осталась цела. Но тут меня осенила мысль: в спешке сборов я не взял своего медицинского саквояжа…