— И какова цель вашего визита, мистер Хольгер Руди?

Офицер таможенно-пограничной службы смотрит на меня без малейшего интереса, почесывая плечо прямо под эмблемой своего ведомства. Глаза у него усталые.

— Исследование, — отвечаю я.

— И что же вы намерены исследовать?

Я только что прилетел из Осло в Миннеаполис через Рейкьявик — семичасовая разница во времени, и мое тело кричит, что я уже давно должен быть в постели. Поэтому, вместо того чтобы поддаться инстинкту и ляпнуть «убийство» — что гарантированно привело бы меня в комнату для допросов, — я говорю, что пишу роман о полицейском с норвежскими корнями.

— Так вы писатель?

Мне хочется сказать ему, что я таксидермист. Я набиваю чучела. Что я здесь, чтобы подобрать «шкуру» для персонажа, для героя истории, которая уже сложилась у меня в голове. Этот образ преследует меня последние несколько месяцев, титул, который мне нравится примерять на себя. Но, как я уже сказал, я слишком устал.

— Да, — отвечаю я.

— Любопытно. А меня, кстати, крестили в Норвежской лютеранской мемориальной церкви.

— Серьезно?

— Мы по всей Миннесоте, — офицер усмехается, возвращая мне норвежский паспорт.

Во время поездки на такси в город я сразу замечаю перемены. Новые дороги и здания, которых не было, когда я последний раз был в Миннеаполисе восемь лет назад. Городской пейзаж вырастает перед нами, стоит нам свернуть с шоссе. Между небоскребами я вижу, как послеполуденное солнце отражается от граней гигантского сооружения.

— Что это за стеклянная махина? — спрашиваю я водителя.

— Это? Стадион «Ю-Эс Бэнк». Там играют «Викинги».

— Ого.

— Интересуетесь футболом?

Я пожимаю плечами.

— Я видел игру «Викингов». На старом стадионе. Может, возьму себе билет.

— Ну, удачи с этим.

— Удачи?

Водитель, чернокожий мужчина лет пятидесяти, бросает на меня взгляд в зеркало заднего вида сквозь очки миндалевидной формы.

— Достать их очень трудно. Вчера мне предлагали билет, самый обычный, и хотели за него 350 долларов.

— Серьезно?

— Да, серьезно. В прежние времена футбольный матч был чем-то, куда можно было сводить детей. А теперь это как и всё остальное в этой стране. Только для богатых.

Я смотрю в окно. Когда мы навещали дядю и тетю, мы редко ездили в центр. Всё, что нам было нужно, мы покупали в магазинчике на углу или в торговом центре «Саутдейл». И всё же меня поражает, насколько здесь тихо, как мало людей вокруг. Восемь лет назад, когда кузен водил меня в ресторан на крыше на Хеннепин-авеню, улицы бурлили жизнью. Особенно у следующего проспекта, который мы пересекаем, — Николлет-Молл.

— А где все? — спрашиваю я.

— Вы про людей?

— Да.

— О, здесь всё изменилось после того, как случились все эти дела.

«Все эти дела». Для меня «все эти дела» означают убийства шестилетней давности. Но для него и для всех остальных в Миннеаполисе это означает убийство Джорджа Флойда два года назад. Только по дороге из аэропорта мы проехали три мурала с изображением чернокожего мужчины, убитого полицией Миннеаполиса.

— Это было давно, — говорю я.

— Не скажите, — возражает водитель. — Некоторые думали, что это, может быть, сплотит жителей города. Все против полицейских-расистов, верно? Но, по-моему, это разорвало город на части. И случилось это аккурат во время пандемии, так что вышел, как говорится, идеальный шторм…

Мы останавливаемся перед отелем «Хилтон», я расплачиваюсь наличными и оставляю хорошие чаевые. Прежде чем он уезжает, я говорю, что мне нужен кто-то, кто повозил бы меня по городу, и спрашиваю, интересно ли ему это. Мы договариваемся о почасовой оплате, он дает мне свой номер телефона и говорит звонить, когда я буду готов.

В огромном вестибюле отеля и в ресторане лишь горстка людей. За бумажной маской администратор, вероятно, улыбается мне; я протягиваю ей паспорт. Заметив, что я забронировал номер больше чем на неделю, она сообщает, что уборка будет производиться только каждый пятый день. Затем она выдает мне ключ-карту от номера 2406, почти на самой вершине отеля, как я и просил.

— В зону кислородного голодания? — Мужчина в ковбойской шляпе улыбается мне, когда я нажимаю кнопку 24-го этажа.

Он произносит это с той крутой, шутливой, но в то же время дружелюбной интонацией, которую я замечал только у американцев и жителей крайнего севера Норвегии. Я пытаюсь придумать столь же крутой ответ, но я с юга Норвегии.

Поэтому вместо ответа я просто пытаюсь выровнять давление в ушах.

Кровать большая и мягкая, и я засыпаю мгновенно.

Проснувшись, я чувствую нужду посетить ванную. Чтобы не проснуться окончательно, я не включаю свет. В темноте я едва различаю унитаз, начинаю садиться и едва не опрокидываюсь навзничь, прежде чем моя задница благополучно приземляется на пластиковый ободок. Я и забыл, что унитазы в США делают ниже, чем в Норвегии. И в то же мгновение я вспоминаю, как в детстве из-за этого Америка казалась мне местом, где больше любят детей. Это, да еще все эти телеканалы с мультфильмами, бесконечные метры полок со сладостями в «Саутдейле», парк развлечений «Вэллифэйр», где у дяди всегда находился новый аттракцион, который он хотел нам показать. Это была удивительно детская страна, думал я. Короче говоря: я любил Америку. И даже когда я постепенно начал понимать, что она не идеальна, я понял и то, что буду любить ее всю оставшуюся жизнь.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, на улице еще темно. Я встаю, звоню таксисту, прошу его встретить меня на пересечении Николлет-авеню и Южной 10-й улицы, и выхожу из отеля. Рассвет уже занимается над городом-близнецом Сент-Полом на другом берегу Миссисипи. На тротуаре я прохожу мимо бездомного, спящего вплотную к фасаду небоскреба с логотипом одного из крупнейших банков США, словно он надеется, что оттуда ему перепадет немного тепла. На Николлет припаркована полицейская машина, но стекла тонированы, и я не вижу, есть ли кто внутри. Минут через пятнадцать мое такси подъезжает к тротуару. Я сажусь на заднее сиденье.

— Сначала поедем в Джордан.

Водитель смотрит на меня в зеркало.

— В город?

— Нет. В район.

Я вижу, что он колеблется.

— Что-то не так?

— Нет, сэр. Но если вы хотите купить наркоты, вам лучше найти другую машину.

— Нет, дело не в этом. Я хочу увидеть социальные кварталы.

— В Джордане? Их больше нет, сэр.

— Нет?

— Последний снесли лет пять или шесть назад.

— Значит, именно туда мы и едем.

Мы скользим по все еще спящему городу. Нужно всматриваться в детали, чтобы понять, какой район проезжаешь — богатый или бедный. Пострижены ли газоны перед маленькими домиками, валяется ли мусор, какие марки машин припаркованы у обочины.

Мы проезжаем мимо круглосуточной заправки «Виннер». Четверо чернокожих подростков провожают нас взглядами.

— Здесь теперь покупают дурь? — спрашиваю я.

Водитель не отвечает. Через несколько кварталов он останавливается.

— Здесь, — говорит он. — Вот где они стояли. Последние высотки в Джордане.

Я вижу табличку — «ОРУЖИЕ ЗАПРЕЩЕНО ЗА ЭТОЙ ЧЕРТОЙ» — а за ней низкое, довольно новое на вид здание. Это начальная школа. В полумраке две белки носятся нервными, дергаными рывками по газонам; их большие пушистые хвосты следуют за ними со странной мягкостью.

«И какова цель вашего визита, мистер Хольгер Руди?»

Цель — попытаться проникнуть в голову убийцы. Пройти по следам того времени, вернувшись в 2016 год. Это для книги. Я уже начал. Рабочее название — «Миннеаполисский мститель». Полагаю, у издателя будет свое мнение на этот счет, хотя они могут быть менее уверены в том, как именно это продавать. «Тру-крайм» сейчас — самый горячий жанр на книжном рынке.

Люди просто не могут насытиться историями о кровавых и желательно зрелищных убийствах — здесь и атмосфера тайны, и неожиданные повороты, злодеи и герои по обе стороны закона, и, по возможности, неопределенная развязка, оставляющая простор для широких теорий заговора. В моей книге будет всё это, кроме последнего. Ответы есть все, вопрос о том, на ком лежит вина, не стои́т. Остается лишь попытка понять, как и почему случилось то, что случилось. А для этого мне нужно залезть в голову не только убийцы, но и всех участников этой истории. Использовать всё, что я уже знаю, плюс немного собственного воображения, чтобы увидеть мир, увидеть места, где всё происходило, увидеть, как всё это разыгрывалось их глазами. Найти человеческое среди всего бесчеловечного. Заставить читателя — и себя — задаться вопросом: а мог бы это быть я?

Я отвожу на эти полевые исследования восемь дней, так что времени у меня не так уж много. Мне нужно начать. А это значит начать с того парня, который был там, где я сейчас, так же на рассвете, тем утром шесть лет назад.

Я закрываю глаза и смотрю. Я вижу, как высотки вырастают из земли. Заслоняют небо. Там, на шестом этаже, открытое окно. Я взлетаю туда. Прямо сейчас я — это он. Я выглядываю наружу. Я вижу всё вокруг.

Высота дает обзор.

Высота меняет перспективу. Какое-то время я мог оставаться бесстрастным наблюдателем или, по крайней мере, притворяться таковым. Мог выносить, как мне казалось, объективный приговор обществу, людям и их жизням там, внизу. Я сидел у окна на седьмом этаже с семи утра, глядя на этот муравейник. На людей, выходящих из дверей социального комплекса «Джордан». Был вторник. Одиннадцать минут девятого утра. Я видел, как от тротуаров и парковок за жилыми блоками отъезжают машины. Видел белый дым выхлопов. Желтые школьные автобусы, забирающие детей — решетки на окнах делали их похожими на передвижные тюрьмы, своеобразная прелюдия к той жизни, что ожидала этих детей впереди. Другие автобусы развозили людей на работу.

Кого-то — на заводы, большинство — в сферу обслуживания, на самые низшие позиции. Но здесь, в «Джордане», хватало и тех, кому не нужно было ни в школу, ни на работу, и многие из них всё еще оставались в постелях. Некоторые лежали, глядя в потолок, утратив последние остатки надежды, которую принес с собой первый чернокожий президент восемь лет назад; президент, который через три месяца покинет Белый дом, погрузив всё остальное в фургон для переезда. И вот они лежали и пытались найти ответ на вопрос, который никогда по-настоящему не исчезал: «Зачем? Зачем вообще вставать?»

Один из тех, кто нашел причину, как раз показался в дверях. Любопытной особенностью «Джордана» было то, что входные двери открывались внутрь, а не наружу. Говорили, что так труднее выбить дверь при взломе, поскольку косяк защищает щель замка, и что в «Джордане» у тебя больше шансов быть убитым грабителями, чем сгореть заживо в собственной квартире, хотя статистика поджогов здесь была выше, чем где-либо в Миннеаполисе.

Восемь тринадцать. Бледное осеннее солнце пыталось пробиться сквозь утреннюю дымку. Я прильнул глазом к прицелу и подкрутил настройки, пока перекрестье не сфокусировалось на двери Блока 3. Вчера он вышел из этой двери ровно в 08:16. Вчера был понедельник, сегодня вторник; люди — рабы привычек, и не было причин полагать, что сегодня он не отправится на работу в то же время. И всё же я сидел здесь с семи утра. В конце концов, он работал на себя, так что, возможно, по понедельникам он позволял себе поваляться подольше, а в остальные дни выходил раньше.

Я потер руки. Ночью были заморозки, и холодный ветер задувал в щели между шторами. Я приклеил ткань к стеклу скотчем, чтобы она не колыхалась и не сбивала прицел. Я видел, как «пушеры» занимают свои места на углах, видел первые сделки. Большинство клиентов были черными, несколько латиноамериканцев, но подъезжала и пара машин, из окон которых высовывались белые руки. Пятнадцать минут девятого. Я вдохнул резкий запах прогорклого масла, чеснока и сигаретного дыма. Я выдраил эту однокомнатную квартиру перед уходом, но вонь от старых обоев никуда не делась. Она останется здесь до тех пор, пока этот квартал скоро не снесут.

Восемь шестнадцать. У меня начали ныть бедра. Я снова опустился на пятки, чтобы дать мышцам отдых. Позиция была не оптимальной. Я стоял на коленях на диване, который пододвинул к окну. Ствол опирался на спинку стула. Дистанция — триста метров. Чуть дальше, чем хотелось бы, особенно с этими порывами ветра. Лучше всего был бы один выстрел в голову, чтобы покончить с этим сразу. Но это слишком рискованно, я мог промахнуться и испортить всё дело. Поэтому план был таков: сначала выстрел в грудь, чтобы сбить его с ног, затем перезарядка и контрольный выстрел. Винтовка M24. Я купил её шесть дней назад за тысячу девятьсот долларов. Разумеется, я брал её не в оружейном магазине, а у местного дилера, который использовал подставных лиц — в основном наркоманов без судимостей, которым срочно нужны были деньги. Дилер посылал их в какой-нибудь «простой» магазинчик, где владелец не задавал лишних вопросов, даже если всё это дело за версту разило подставой; он просто сверял заявку с реестром и спокойно продавал двадцать потенциальных орудий убийства какому-нибудь торчку, который не отличил бы приклад от дула. Дилер платил наркоману от силы двадцатку за ствол, а затем перепродавал его в полтора раза дороже магазинной цены. Его звали Данте — жирный павлин, родившийся и выросший в пригороде Миннеаполиса, но одевавшийся как итальянец, жравший как итальянец и говоривший с фальшивым итальянским акцентом. И, конечно же, мухлевал он как итальянец в том бизнесе, который вел из гаража всего в двух кварталах отсюда. Все его клиенты были людьми с криминальным прошлым. Не мелкими жуликами, посылающими своих подружек в магазин или приходящими с поддельными правами, а людьми, готовыми доплатить за профессиональный сервис. Заплатить за уверенность в том, что если они бросят оружие на месте преступления, полиция никогда не сможет отследить его обратно к ним.

Данте мало заботился о своем весе и здоровье, но компенсировал это тщательностью, с которой следил за внешностью. Его волосы и бороду словно подстригали маникюрными ножницами, а одежда всегда была подобрана в тон. И он любил золото. Золото было у него в бровях, в ушах, на шее. И — что не менее важно — золото было у него во рту.

Эти золотые зубы были первым, что я заметил в тот день, когда пришел в его гараж. Они влажно сверкнули мне, когда он сказал, что надеется, будто я собираюсь охотиться на оленей, и что пушка, которую он мне продает, не всплывет на месте преступления, потому что именно этот ствол он купил сам, без посредников.

— Просто к слову, можешь не отвечать, «amigo».

Ему и не нужно было это говорить, так как я не проронил ни слова с момента входа в гараж. Да и что я мог сказать? Что он и есть тот олень, на которого я буду охотиться? Что он стоит здесь и продает мне то самое оружие, из которого его убьют? Он был один, но я всё равно поостерегся снимать солнечные очки или откидывать капюшон толстовки. Я просто кивнул, указал на то, что мне нужно — винтовку плюс две ручные гранаты, — отсчитал деньги, и когда он вытащил кобуру, шедшую в комплекте, я сам завернул всё в пузырчатую пленку и положил рядом с оптическим прицелом и гранатами. Он пялился на мои руки. Пялился и пялился. Может, заметил пентаграмму у меня на запястье. Может, упомянул это кому-то. Неважно. Не важнее, чем то прощание, которое он бросил мне вслед с, как ему казалось, сносным испанским акцентом: «Hasta la vista».

— До встречи.

Он и понятия не имел, насколько окажется прав.

Дверь подъезда открылась.

Данте.

Он вышел и остановился. Точно так же, как вчера утром: посмотрел направо, затем налево. Ударил сжатым правым кулаком в ладонь левой руки. Словно каждый день был дракой. Словно у человека каждый день был выбор — пойти направо или налево. Как же мы наивны.

Его машина — «Мазерати» — стояла на парковке за блоком. Не совсем новая, но всё же это было маленькое чудо, что такую тачку не тронули в районе вроде Джордана. Объяснение было довольно простым: машину охраняли его клиенты из банд, и все в Джордане это знали.

Я сфокусировал перекрестье на его груди. Я рассчитал дистанцию и угол, скорректировав прицел вниз, так как он находился значительно ниже меня. Я задержал дыхание, стараясь давить на спуск плавно, но знал, что пульс частит сильнее, чем нужно. Спусковой крючок пошел. Продолжал двигаться. Но выстрела не было. Пульс бешено колотился. Я пытался убедить себя не торопиться, не думать о том, что еще секунда — и он двинется с места, и попасть будет гораздо труднее. Не дергать. Просто ровное, плавное давление.

Человек внизу поежился в своем пальто. Он подул в сложенные чашечкой ладони. Словно игрок, дующий на кости.

Он повернул направо.

В то же мгновение винтовка дернулась. Должно быть, я держал её крепко, потому что он не исчез из поля зрения. Я видел, как он напрягся, словно вдруг понял, что что-то забыл. Из-под длинного пальто что-то капнуло на тротуар. Первая ассоциация, которая пришла мне в голову: мы с Моникой стоим в ванной, у неё отходят воды, плещут на плитку, и мы оба почти падаем в обморок — испуганные и счастливые, испуганные и счастливые.

Это была кровь. Данте упал. Навзничь, прямо на дверь. Она распахнулась внутрь. Он лежал в темноте коридора, а ноги торчали наружу, на дневной свет. Снизу не донеслось ни криков, ни воплей, ни топота бегущих ног, ни хлопанья дверей. Только ровный, непрерывный гул утреннего часа пик с шоссе неподалеку. А потом, внезапно, заиграл хип-хоп. Кто-то, еще валявшийся в постели, встал и открыл окно, чтобы посмотреть, что происходит.

Я почувствовал, как меня начинает трясти, подступила тошнота; я заставил себя думать о Монике и детях. Думать о них изо всех сил, пока загонял в патронник следующий патрон. Прицелился. Глаз к оптике. Увидел, как он лежит там, неподвижный, и подумал, какими дорогими выглядят его туфли. Что полиция не скоро заявится сюда, в Джордан, и за это время кто-нибудь может стянуть эти туфли. Мне что-то попало в глаз, пришлось моргнуть. Когда я снова посмотрел вниз, туфли двигались. Кто-то в темном коридоре затаскивал его внутрь, в безопасное место. Я уже собирался нажать на спуск снова, но мысль о том, чтобы застрелить соседа, который лишь делает то, что должен делать любой порядочный человек, заставила меня на мгновение замереть. А к тому времени, как я решил стрелять в любом случае, потому что никто — абсолютно никто — не является полностью невинным, дверь захлопнулась.

Я встал, опираясь о кухонную стойку, потому что нога затекла. Завернул винтовку в пузырчатую пленку. Протер стойку, подлокотник дивана, спинку стула. Затем пошел в ванную и надел свое снаряжение. Выдернул непослушный волосок из брови, зажал его между двумя пальцами, положил на язык и проглотил. Он застрял в горле, словно не хотел идти вниз. Я надел темные очки и застегнул толстовку. Накинул рюкзак со всем барахлом, схватил горшок с юккой, бросил последний взгляд на квартиру и вышел.

Я поднялся на два этажа выше, к миссис Уайт. Постучал. Услышал шарканье тапочек за дверью. Шарканье стихло, всё замерло. Догадался, что она рассматривает меня в глазок. Затем дверь открылась. Я, конечно, никогда не спрашивал, но миссис Уайт было, должно быть, не меньше восьмидесяти. Милая, седая старая негритянка, пахнущая чем-то, что не было ни абрикосовым джемом, ни медом, а чем-то средним.

— Томас, — сказала она. — Ну надо же, давненько я тебя не видела. Ты тоже слышал этот грохот?

Без лишних слов я протянул ей юкку.

— Это мне? — Она улыбнулась с легким удивлением.

Я кивнул.

Она склонила голову набок.

— Что-то стряслось, Томас? Ты выглядишь таким… мертвым. Это из-за кота? Скучаешь по нему, да? Он не сказал, когда закончит? Знаешь, нужно быть терпеливым.

Я снова кивнул. Затем повернулся и пошел прочь. Слышал, что она не закрыла дверь, а стояла и смотрела мне вслед. О чем-то размышляла. Может, думала, а может, чувствовала нутром, что видит меня в последний раз.

Лифт вез меня вниз, вниз, вниз.

Снаружи воздух был чистым, утренняя дымка рассеивалась. Солнце сегодня собиралось победить. Я шел ровным шагом, направляясь в центр города.

Это заняло у меня сорок минут.

Центр Миннеаполиса всегда напоминал мне автомобили Детройта восьмидесятых, застрявшие в лимбе между прошлым и будущим. Всё чистое и аккуратное, консервативное и унылое, практичное и скучное. Здесь были небоскребы и мосты, но никаких Эмпайр-стейт-билдинг или Золотых ворот, и если спросить кого-нибудь из Лондона, Парижа или Нью-Йорка, что приходит им на ум при слове Миннеаполис, они, вероятно, назвали бы озера и леса. Ладно, если бы они знали чуть больше, то, возможно, вспомнили бы, что в городе самая большая в США сеть надземных переходов. По пути к перекрестку Николлет-Молл и 9-й улицы я прошел под одним из них — мостом из стекла и металла, соединяющим торговые центры и офисные комплексы; местом, где люди укрывались, когда зимой температура падала ниже нуля, а летом поднималась за тридцать.

Я зашел в маленький зоомагазин. Там обслуживали клиента. Кажется, он хотел клетку побольше для своего кролика. Иногда всё еще можно подслушать что-то, что возвращает веру в человеческую природу. Я встал перед одним из аквариумов, и когда продавец подошел ко мне, указал на одну из маленьких рыбок, плавающих внутри, и сказал: «Вот эта мне нужна».

— Карликовый иглобрюх, — сказал он, вылавливая зеленую рыбку маленьким сачком. — Хорошая аквариумная рыбка, но не для новичков. Качество воды должно быть всегда на высоте.

— Я знаю, — ответил я.

Он опустил её в пластиковый пакет с водой и завязал его.

— Смотрите, чтобы ваш кот её не съел. И сами не ешьте. Она в сто раз ядовитее, чем…

— Я знаю. Наличные берете?

И вот я снова на улице.

Черно-белая машина медленно плыла в мою сторону. На двери эмблема полиции Миннеаполиса и девиз: «Защищать с отвагой, служить с состраданием». Возможно, у полицейских за этими затемненными стеклами и возникло какое-то чувство насчет меня. Но они меня не остановят. После всей критики в СМИ по поводу необоснованных и этнически предвзятых случаев задержания и обыска, полицейское начальство объявило о смене политики, и отныне «чуйка» больше не была веской причиной останавливать такого человека, как я.

Машина проехала мимо, но я знал, что они меня видели. Точно так же, как я знал, что попал в объективы всех камер наблюдения вдоль Николлет-Молл и 9-й улицы — здесь их больше, чем где-либо еще в городе.

И еще одно я знал наверняка. Я знал, что я мертвец.

Я снова открываю глаза. Я снова в такси, снова заперт в собственной голове. Разумеется, теперь я не могу знать наверняка, смог ли я по-настоящему погрузиться в его разум, ощутить ход его мыслей в тот момент, когда он совершал свое преступление, пробираясь по Николет-молл шесть лет назад. Думал ли он — о том, что скоро умрет. Но что я знаю точно, так это то, что он был на Николет-молл именно в тот момент времени; это черно-белый факт, зафиксированный камерой наблюдения и посредством двоичного кода переведенный в цифровую запись, не оставляющую места сомнениям.

Я говорю водителю везти меня в Динкитаун.

Солнце встает, пока мы пересекаем реку и вплываем в кварталы малоэтажной застройки. Это совсем другой мир, не чета Джордану. Динкитаун — это место, где живут студенты. Люди с будущим. Те, кто займет сверкающие здания банков, гранитные кабинеты мэрии, учительские в школах и кресла за 350 долларов на стадионе «Ю-Эс Бэнк». Когда мы с кузеном достаточно повзрослели, мы часто приезжали сюда пить пиво в местных забегаловках. Для меня в Динкитауне было что-то богемное и волнующее. Запах марихуаны и тестостерона, звуки молодости, хорошей музыки и вечного сюжета «парень встречает девушку», ощущение опасности — но не чрезмерной. Место, где можно было проскочить по той короткой дуге свободы, что пролегает между юностью и взрослой жизнью, и не слишком одичать, чтобы помешать нам, «добропорядочным», твердо приземлиться на ноги, как это в итоге сделал я. Однажды девушка моего кузена привела с собой подругу, и мы с ней ускользнули из бара и раскурили косяк в одной из подворотен, прежде чем заняться сексом — вероятно, довольно посредственным, но который я все равно помню именно из-за этой — по крайней мере для меня — экзотической обстановки.

Теперь я с трудом узнаю это место. Оно выглядит как страница в школьной тетради, где строгий учитель исправил все грамматические ошибки и вымарал все непристойности. Мы проезжаем место, где когда-то была кофейня, владелец которой божился, что Боб Дилан впервые выступил именно там, когда приехал учиться из Хиббинга. Теперь там растет какое-то огромное здание. Я спрашиваю таксиста, не является ли фиолетовый фасад данью уважения другому великому музыкальному сыну города, Принсу. Водитель лишь усмехается и качает головой.

— Зато «У Эла» все еще здесь, — говорю я и указываю на дверь этой крошечной норы, где — если свободный стул оказывался в дальнем конце — приходилось протискиваться между посетителями, толпящимися у стойки, и потной стеной.

— В тот день, когда они попытаются закрыть «Эла», здесь начнутся бунты, — говорит водитель и разражается хохотом.

Я прошу его притормозить у моста над железной дорогой. Выхожу из машины и смотрю вниз на пути. Раньше по этой ветке ходили редкие товарняки, и, судя по сорнякам, пробивающимся между ржавыми рельсами, движение с тех пор не особо усилилось. Я перехожу дорогу и направляюсь к углу, где на стене все еще написано «Бар Берни», дергаю ручку запертой двери, прикладываю ладони к стеклу рядом с плакатом «Сдается в аренду» и вглядываюсь внутрь. Барная стойка все еще там, но, кроме нее, внутри не осталось ни щепки от мебели.

Теперь мне нужно залезть в голову полицейского.

Поэтому я пытаюсь представить, как все могло быть, что говорилось и делалось здесь тем утром шесть лет назад.

Боб Оз процедил воздух сквозь зубы и со стуком опустил пустую стопку на барную стойку. Поднял глаза, встретившись взглядом с собственным отражением в зеркале, зажатом между полками с бутылками. Вчера новенький в отделе спросил, почему остальные зовут его «Боб-на-одну-ночь». Оз ответил, что, должно быть, потому, что он всегда раскрывает дела всего за одну ночь.

Боб смотрел на Боба-на-одну-ночь. Ему стукнуло сорок, но разве это не то же самое лицо, на которое он пялится последние двадцать лет? Красавцем его не назовешь, но, как и у отца, у него было лицо из тех, в которые время не может вонзить свои клыки. Ну, ладно, может, слегка пожевало. По крайней мере, сжевало щенячью припухлость юности, обнажив гены зрелого мужчины — хорошие или плохие, как посмотреть. Белая кожа того типа, что только обгорает на солнце, но никогда не загорает. Густая, непослушная копна рыжих волос на голове такой формы, за которую скандинавов называли «квадратными головами» в те времена, когда его предки эмигрировали сюда из Норвегии. Относительно здоровые зубы, пара голубых глаз, белки которых после развода стали краснее. Глаза слегка навыкате, но, по словам одной из его «одноразовых» подружек, это даже неплохо — создавалось впечатление, что он внимательно ловит каждое их слово. Другая сказала, что при встрече сразу почувствовала себя Красной Шапочкой, гадающей, почему у волка такие большие глаза.

Боб Оз закончил инвентаризацию, выпрямившись на барном стуле. В молодости он занимался борьбой и плаванием. Чемпионом не стал, но спорт подарил ему тело, которое годы почти не испортили. Точнее, не портили до недавнего времени. Он положил руку на рубашку под своим фирменным желтым пальто. Мерзкое маленькое брюшко. И это при том, что за три месяца, прошедших с момента расставания с Элис, он ел меньше, чем когда-либо. И дело не в таблетках — он их больше не принимал. Зато пил он больше, тут без сомнений. Намного больше.

Кличку «Боб-на-одну-ночь» придумал коллега еще в начале его карьеры, до того как он встретил Элис и стал «Бобом-для-одной-женщины». Это было в те времена, когда они с коллегами отмечали любой триумф, большой или маленький — а в крайнем случае и поражения — в барах Динкитауна. Тогда они были достаточно молоды, чтобы легко стряхивать похмелье, и Боб чаще всего просыпался с женщиной в постели. Коллег-мужчин особенно впечатляло, как этот бледный рыжий парень умудрялся цеплять женщин, даже когда был настолько пьян, что едва стоял на ногах. Любому, кто спрашивал о его секрете, он отвечал одно и то же: он просто больше старается. Он не сдается. Некоторые из этих женщин сами упрашивали забрать их в постель. Когда у тебя нет ни внешности, ни денег, ни обаяния, приходится работать усерднее конкурентов. Конец истории.

— Повторить?

Боб кивнул и посмотрел на барменшу, наливавшую ему виски. Она кого-то ему напоминала, и теперь он понял кого. Крисси Хайнд, вокалистку и гитаристку «The Pretenders». Черные волосы, прямая челка. Дерзкая, самоуверенная, скорее интересная, чем красивая. Высокие скулы, узкие, чуть раскосые глаза. Слишком много туши. Русские корни? Длинные тонкие конечности. Узкие джинсы, в которых, знала, что смотрится отлично. Мешковатая футболка, намекающая, что рекламировать там особо нечего. Не проблема, Боб всегда больше ценил ноги и задницу. Конечно, полуприкрытые жалюзи в баре не пропускали утреннее солнце, но он разглядел морщинки на ее лице. Видно, что жизнь её потрепала. Тридцать пять, ближе к сорока. Хорошо. Это повышало его шансы.

Боб сделал глоток и снова с шипением втянул воздух. Вывеска на тротуаре обещала «Счастливые часы», но скидка касалась лишь горстки брендов виски, так что берешь то, что дают. Боб кашлянул.

— Лайза. Тебя ведь зовут Лайза, верно?

— Какая разница, — ответила она и зевнула, забирая пустой пивной бокал клиента, который только что ушел.

— Так тебя назвал парень, который только что был здесь.

— Ну, раз так, то ладно.

— Окей, — сказал Боб и сделал еще глоток. — Знаю, Лайза, ты слышала это тысячу раз, но знаешь что? Моя жена меня не понимает.

Лайза парировала, не моргнув глазом:

— А я-то надеялась, у тебя её нет.

Боб натянуто улыбнулся.

— Тебе дают чаевые за такие реплики, детка?

— А тебе дают бабы за твои, детка?

Боб задумчиво посмотрел на ее бесстрастное, каменное лицо.

— Если тебе нужна статистика, и под «дают» ты имеешь в виду полный комплект, то мы говорим о…

— Забудь, — перебила она. — Скажем так: плевать на чаевые, лишь бы мне не пришлось быть… — она одними губами произнесла слово «бабой», затем повернулась к нему спиной, чтобы ополоснуть тряпку в раковине.

— Справедливо, Лайза. Но для протокола: моя жена действительно меня не понимает. Долгое время понимала всё, а потом перестала. Вдруг я стал для неё загадкой.

Лайза с тоской посмотрела в сторону столиков, где сидели единственные два других посетителя, словно надеясь, что они подкинут ей какую-нибудь работу, лишь бы не стоять и не слушать это. Боб потянулся правой рукой к карману пиджака. Закон о запрете курения действовал уже десять лет, но после пары стаканов старые привычки брали верх, и рука сама тянулась за пачкой сигарет, которой там не было.

Её не было там с того вечера двенадцать лет назад, когда они встретились. Он сидел, никого не трогал, слушая, как коллега строит теории о том, что заводит женщин. По его мнению, это была манера Боба курить «по-французски»: выпускать дым изо рта и тут же втягивать его ноздрями. Это, мол, демонстрировало мышечную координацию, и в то же время в этом было что-то вульгарное. Что-то, намекающее на необузданную темную сексуальность. В этот момент в бар вошел другой коллега с той женщиной. Он представил её: Элис, психолог, на пять-шесть сантиметров выше Боба и безумно красивая. Настолько красивая, что Боб сразу вычеркнул её из списка. Одно из его правил съема гласило: ставь реальные цели, а Элис была явно не его поля ягода. К тому же — и это было скорее практическим, чем моральным препятствием — она была на свидании с коллегой. И вообще, этот коллега уже предупредил её о нем, она знала его прозвище «Боб-на-одну-ночь», и еще до того, как допила первый напиток, спросила его об этом в лоб. Не как мужики, спрашивающие «как», а спрашивая «почему». Зачем ему все эти женщины, которых он на самом деле не хочет? Поскольку она была психологом, и поскольку он уже решил, что она ему не светит, он решил ответить максимально честно и открыто, наплевав на то, как жалко это будет выглядеть. Он сказал, что это, вероятно, из-за слабой связи с матерью, что его недолюбили в детстве, и это породило компульсивную тягу к близости и признанию, при том, что он не решался на серьезные отношения из страха быть отвергнутым. И что, помимо всего прочего, трахать новых женщин — это волнительно и приятно. Он спросил, что она об этом думает. Она сказала, что он кажется самовлюбленным и излучает глубокое одиночество, и что она не любит курящих мужчин, и неужели ему не приходило в голову, что этот запах въедается в волокна его кашемирового пальто? В ответ Боб разразился страстной лекцией о различиях между козьим пухом, из которого сделано его пальто, и верблюжьей шерстью в целом, плавно перетекшей в столь же пылкий монолог о том, что «Purple Rain» — это нечто куда большее, чем банальная рок-баллада, какой её считают обыватели. Что когда заканчивается последний куплет, песня не доходит и до середины; что за ним следуют пять минут гениального, рыдающего гитарного соло, потом — схлопывание, а следом — две минуты прекрасной, исступленной анархии. Он заставил бармена поставить этот трек и подпевал, имитируя гитарные запилы и танцуя, как Эксл Роуз. Элис смотрела на него с таким видом, словно не могла решить: расхохотаться ей или её сейчас стошнит.

Через месяц они стали парой. И с того дня Боб даже не смотрел на других женщин; она преобразила его, она поцеловала лягушку. Так было до событий трехмесячной давности. Теперь — двенадцать лет спустя — лягушка снова вырвалась на свободу и поскакала.

— Если тебе так уж интересно, она меня бросила, — сказал Боб.

— Мне не интересно.

— Ну, теперь ты все равно знаешь. Разве это не часть твоей работы? Слушать и притворяться, что понимаешь?

— Нет. Но ладно, она тебя бросила, и не могу сказать, что я удивлена.

— Нет? — Боб взялся за лацканы своего кашемирового пальто и развел их в стороны, слыша, что язык его уже слегка заплетается. — Я что, по-твоему, похож на парня, которого бросают женщины, Лайза?

— Без понятия. Но когда кто-то заваливается сюда в середине утра и пьет как дилетант, можно смело предположить, что его вышвырнула либо баба, либо босс. А судя по тому, как ты одет, ты похож на парня, которому есть куда идти на работу.

— Господи, тебе бы в детективы пойти.

— Хочешь сказать, я хреновый бармен?

Боб рассмеялся.

— Крутая ты дамочка. — Он протянул руку. — Меня зовут Боб.

— Привет, Боб. Без обид, но я не трогаю клиентов, а они не трогают меня.

— Справедливо, — сказал Боб и отдернул руку. — А что насчет тебя, Лайза? Тебе когда-нибудь разбивали сердце?

— Я бармен, это всё, что тебе нужно обо мне знать.

— Окей, но скажи хотя бы вот что. Мужчина с разбитым сердцем: в твоих глазах он выглядит более привлекательным или менее?

Она приподняла одну бровь.

— Ты спрашиваешь, каковы твои шансы меня трахнуть?

— А с чего ты взяла, что я хочу тебя трахнуть?

— А что, не хочешь?

Боб задумался.

— Если верить людям, что переспать с кем-то — лучшее лекарство от разбитого сердца, то, видит Бог, да, хочу.

Боб не был уверен, но ему показалось, что он заметил тень улыбки на этом жестком, закрытом лице.

Она сняла бокал для вина с подвесной полки над стойкой и начала натирать его.

— Помогает примерно так же, как поссать в штаны на морозе, я так думаю. Означает ли твоё разбитое сердце, что ты мне нравишься? Нет. Откуда мне знать, может, она бросила тебя, потому что ты никуда не годишься в постели.

Боб ссутулился, прижав руку к животу.

— Аут, ты меня уделала, Лайза. Налей-ка мне еще.

Лайза наполнила его стакан.

— Ладно. Так у тебя правда разбито сердце?

— Ты переспишь со мной, если это так?

Теперь Боб был уверен: она улыбалась.

— Да брось, Лайза, тебе здесь так же скучно, как и мне, так давай хоть развлечем друг друга. Вопрос гипотетический, и твой ответ не будет использован против тебя в суде.

— Мне больше понравится, если ты развлечешь меня историей своего разбитого сердца.

— Её зовут Элис.

— Дети есть?

— Нет.

— Проблемы с деньгами?

— Нет.

— Кто-то другой?

— Нет.

— Тогда что случилось?

— Она меня разлюбила.

— Но когда-то любила, ты думаешь?

— Да, — сказал Боб. — Любила.

— Тогда почему, по-твоему, перестала?

— Это… сложно.

Она вернула бокал на полку и принялась натирать другой, не сводя с него глаз.

— Я думала, ты хочешь об этом поговорить.

— Теперь твой черед, — сказал Боб и выдавил улыбку. — У меня был бы шанс на свидание с тобой?

— Нет.

— Гипотетически, — уточнил он. — Если бы ты здесь не работала.

Она слегка покачала головой, а затем добавила с раздраженным видом, как будто потакает капризному ребенку:

— Смотря как посмотреть.

— Смотря на что?

— На то, что ты можешь предложить матери-одиночке.

— А, мать-одиночка. — Боб широко улыбнулся. — Я могу предложить ей безопасность. Я госслужащий, меня почти невозможно уволить. И… — Боб сунул руку в карман кашемирового пальто и бросил на стойку маленький прямоугольный пластиковый пакетик.

Лайза неохотно наклонилась, чтобы рассмотреть его поближе. Скривилась.

— Резинка?

— Безопасный секс. Лучшее, что можно купить за деньги.

Она выгнула бровь.

— Боишься, что я залечу?

Боб пожал плечами.

— Боюсь преждевременной эякуляции. А с этой штукой мой член почти ничего не чувствует.

Лайза расхохоталась в голос. И по её смеху он понял, что сигарет в своей жизни она выкурила немало.

— Черт побери, Боб, а ты и правда забавный.

— Достаточно забавный, чтобы позволить мне угостить тебя кофе в другом месте? — Боб притянул презерватив обратно на свою сторону стойки.

Она покачала головой.

— Ты обычно так и делаешь?

— Что делаю?

— Сначала лобовая атака, потом отступление, а затем осада?

Боб задумался над этим.

— Да. А что, работает?

— Конечно. Просто не со мной.

— Почему нет?

Лайза закатила глаза.

— Ну же, — сказал Боб, — я потерял форму. Мне нужна небольшая конструктивная критика.

Лайза заметила жест одного из других клиентов, пожилого мужчины, все еще сидевшего в пальто. Она взяла стакан и открутила крышку бутылки водки.

— Ну, хорошо. Мне это совершенно не интересно. Ты заходишь сюда, я первая женщина, которую ты видишь, первое живое существо. Ты просидел здесь минут пять, прежде чем предложить трахнуться. Трахнуться, чтобы компенсировать то, что тебя бросила баба. Допустим — гипотетически — я бы согласилась, и мы оказались бы сегодня в одной постели. Тебе правда кажется, что это похоже на начало качественных отношений двух качественных людей?

— А, но…

— Но?

— Разве качество в целом не… э-э, переоценено?

Лайза посмотрела на него и медленно покачала головой. Пару раз облизнула губы.

— Тогда что ты подразумеваешь под качеством, Лайза?

Лайза закрутила крышку обратно на бутылку водки.

— Стойкость.

— Стойкость? В смысле… в постели?

— Нет. В смысле мужчина, который не сбегает.

Она положила руки на стойку, и Боб Оз встретился с ней взглядом. Затем она взяла стакан с водкой, вышла из-за стойки и направилась к старику, сидящему за столиком. Боб проводил её взглядом. Она поставила перед стариком стакан и заговорила с ним, поднимая упавший на пол костыль и прислоняя его к стулу.

Телефон во внутреннем кармане его пиджака завибрировал.

Он достал его, увидел, что звонит суперинтендант Уокер. Помедлил, прежде чем ответить.

Как и ожидалось, Уокер был в ярости.

— Где тебя черти носят, Оз?

— Динкитаун, шеф.

— Почему ты не на работе?

— Я на работе. Проверяю лицензии в паре сомнительных заведений.

— Ты детектив убойного отдела, Оз.

— Тогда дайте угадаю. Убийство?

Пауза.

— Ты пил, Оз?

— Адрес убийства есть, шеф?

Уокер тяжело вздохнул, прежде чем назвать адрес.

— Ну, никаких сюрпризов, — сказал Боб, записывая в блокнот.

Они закончили разговор, и он встал, застегивая кашемировое пальто, как раз когда Лайза вернулась за барную стойку.

— Долг зовет? — спросила она.

— Ага, — ответил Боб, кладя несколько долларовых купюр на стойку.

Лайза поднесла одну к свету, чтобы убедиться, что она настоящая.

— Мы увидим тебя снова, Боб?

— А мы на это надеемся?

— Если будешь продолжать давать такие чаевые, то определенно.

— Когда закрываетесь?

— В девять. Но, может, тебе стоит сделать перерыв в выпивке. Сердце, печень — всё накапливается, знаешь ли.

— Спасибо за совет. — Боб улыбнулся. — «Ha det bra».

— Что ты сказал?

— Норвежский. Бывай.

Боб развернулся и направился к выходу. Чувствовал, что его немного пошатывает. Остановился в открытых дверях и вернулся к стойке, где стояла Лайза с протянутой рукой и ухмылкой на лице. Боб Оз выхватил презерватив из её пальцев, отвесил нарочито галантный поклон и вышел.

Боб сорвал с крыши магнитную «мигалку», сворачивая на открытое пространство между многоквартирными корпусами социального квартала Джордан. Коричневые кирпичные громады вздымались к небу со всех сторон, и, стоило машине нырнуть в их тень, как в открытое окно ворвалось дыхание промозглой сырости. Боб поежился. Весь этот квартал заставлял его поежиться.

В других местах — даже в печально известном Филлипсе — неподготовленному глазу было сложно заметить явные признаки нищеты, услышать скрип сдерживаемой ненависти или унюхать тестостерон, только и ждущий паршивого повода выплеснуться наружу. Но не здесь. Здесь всё начиналось с «приветственного» граффити, сползающего по бетонной стене лестницы, ведущей к дороге. «МИНЕТ» — гласила гигантская надпись. Рядом красовался коряво нарисованный пистолет, приставленный к виску головы, из которой с другой стороны вылетал фонтан того, что, очевидно, должно было изображать мозги.

Боб поднял взгляд на жилые блоки. Они напоминали ему термитники. Было что-то противоестественное в таком скоплении людей там, где вокруг столько свободного места. Он видел фотографии времен, когда его прапрадеды приехали сюда из Норвегии, гонимые голодом и лишениями. Они прибыли в широкий, открытый край ферм, где соседи жили на почтительном расстоянии друг от друга. Здесь они строили свои простые дома и церкви. Им и в страшном сне не мог привидеться город с частоколом небоскребов, и уж тем более — целые высотные гетто, населенные людьми на пособии. Людьми на обочине жизни, которые продавали друг другу билеты в один конец, рыли друг другу могилы и направляли свою ненависть и отчаяние прежде всего на тех, кто страдал так же, как они сами.

Что сказали бы предки Боба о Джордане и Миннеаполисе? По словам родителей, они были богобоязненными, трудолюбивыми и бережливыми. А также консервативными расистами. Прапрадед Боба воевал в Гражданской, но когда освобожденные рабы начали прибывать с юга и оседать в городах-близнецах Миннеаполисе и Сент-Поле, он, как говорила бабушка, сильно об этом пожалел. Люди скандинавского и немецкого происхождения всё еще составляли большинство, но в городах этнический коктейль становился всё более пёстрым.

После Второй мировой начали прибывать латиноамериканцы — в основном мексиканцы, но встречались и пуэрториканцы. К восьмидесятым подтянулись вьетнамцы, хотя одному богу известно, почему люди из прибрежной страны выбрали место, столь удаленное от моря. Вьетнамец, державший местный винный магазинчик, объяснял это просто: если ты выжил, будучи одним из «людей в лодках», ты до конца жизни будешь держаться подальше от соленой воды. Когда в девяностых хлынули беженцы от войны в Сомали, осев в Филлипсе и на южной стороне, многие предрекали беду. Газеты писали о травмированных детях-солдатах с «Калашниковыми» и войнах, финансируемых наркоторговлей, и люди боялись, что весь этот багаж приедет вместе с беженцами.

Но всё обошлось лучше, чем пророчили пессимисты. Конечно, некоторые оказались в наркобандах, но это было не так страшно, как на северной стороне, где последние шесть лет фиксировали в среднем по десять перестрелок в неделю. Каждый раз, когда мэру Кевину Паттерсону тыкали в нос новым отчетом о насилии, он парировал тем, что преступность на душу населения в Миннеаполисе находится на историческом минимуме. И для других частей города это действительно было так. Но здесь цифры ползли вверх, особенно после того, как Паттерсон урезал бюджет полиции, вынудив их сократить штат и «расставить приоритеты». Несложно догадаться, какие приоритеты и какие районы мэр — живший в богатом Деллвуде — хотел видеть под защитой полиции.

Боб притормозил рядом с патрульной машиной у входа в один из блоков и вылез наружу. Кривоногий, слегка полноватый полицейский в форме прислонился к машине, пока его коллега внутри говорил по рации.

— Детектив Оз, убойный отдел, — представился Боб, сверкнув значком.

— Быстро вы, — заметил патрульный.

— Был за углом. Что у нас, офицер…?

— Хайнц. Скорая и криминалисты в пути.

— Тело?

Хайнц кивнул и открыл дверь подъезда. Оз отметил кровь на тротуаре и кровавый след, ведущий внутрь. Они прошли мимо лифта и лестницы к телу, лежавшему на спине метрах в десяти от входа.

— Почему не ограждено лентой?

— У нас свидетели утверждают, что он стоял на улице, а выстрел прилетел издалека. Самого стрелка никто не видел. Здесь нет улик, которые можно затоптать, детектив.

— Неужели? — Боб посмотрел на кровавый след волочения, ведущий от дверей, и на кровь на ботинке жертвы. — А мы знаем, кто затащил его внутрь?

— Нет.

— Ясно. Скажи напарнику, пусть слезает с рации, и оцепите место преступления. И снаружи, и здесь. Живо.

Хайнц исчез. Боб посмотрел на тело. Отметил, что ошибался: Боб Оз — не единственный человек в Миннеаполисе, разгуливающий в горчичном кашемировом пальто. Просто единственный, в чьем горчичном пальто нет дырки от пули. У убитого была узкая полоска бороды, обрамляющая рот и идущая по челюсти к вискам. Волосы были подстрижены так аккуратно и были такими черными — вероятно, крашеными, — что казались нарисованными. В брови и ушах покойника поблескивал пирсинг, похожий на золото.

Боб присел на корточки и осторожно расстегнул пальто. Только сейчас он понял, насколько толстым был этот человек. Тело вывалилось из распахнутых полы и, казалось, держалось вместе только благодаря приталенной белой рубашке, пропитанной кровью. Дискретная эмблема на кармане указывала на дорогой итальянский бренд.

Вернулся Хайнц.

— Напарник натягивает ленту, — доложил он.

— Окей. Помоги перевернуть парня.

Кряхтя, Хайнц нагнулся и взялся за бедра мертвеца.

— Слышал, кто-то из ваших говорил, что причина стольких убийств в Джордане — это «продуктовая пустыня». Мол, тут всего один приличный магазин.

— Серьезно? — без интереса бросил Боб, поднимая плечи трупа.

— Он думал, есть связь между голодом и уровнем агрессии, — прохрипел Хайнц. — Но я не верю. Гляньте на средний вес местных — проблема явно не в недостатке жратвы.

— Да что ты, — пробормотал Боб, изучая спину жертвы. Выходного отверстия нет. — Это всё жир. Жир делает нас плохими людьми. Просто посмотри на местных.

— Так, кладем обратно, — скомандовал Боб.

— Они тут либо торчки — кожа да кости, либо жирные диабетики, которые сдохнут, не дотянув до шестидесяти. Никто не работает, все больные. «Obamacare» означает, что ты, я, наши дети и внуки платим, чтобы содержать этих паразитов. — Офицер Хайнц выпрямился, сипя. Он заправил собственный живот обратно за ремень.

— Ручка есть, Хайнц?

Хайнц протянул ему ручку с логотипом полиции Миннеаполиса, присел рядом и с интересом наблюдал, как Боб вставляет её во входное отверстие в груди, словно щуп для проверки масла в двигателе. Боб пошарил по карманам в поисках чего-нибудь прямоугольного, отбросил презерватив, вытащил визитку клиники Гийома по управлению гневом и подставил её позади ручки, выравнивая по горизонту. Прищурил один глаз. Сначала посмотрел поперек тела, потом вдоль. Прочертил воображаемую линию по краям карточки.

— Что это вы делаете? — спросил Хайнц.

— Пытаюсь прикинуть угол выстрела. — Боб заметил, как раздулись ноздри Хайнца, и догадался, что офицер, вероятно, учуял запах алкоголя в его дыхании.

В этот момент тело на полу дернулось.

— Иисусе! — взвизгнул Хайнц.

Боб уставился на того, в чьей смерти он уже не был так уверен. Грудь не двигалась, но, прижав три пальца к шее, Боб почувствовал слабое биение пульса.

— Первая помощь, — сказал Боб.

— А?

— Курсы первой помощи проходил, Хайнц?

— Конечно, но…

— Тогда вперед.

— Ладно, ладно. Помогите мне…

— Нет-нет, — сказал Боб, поднимаясь. — Он поможет.

Боб кивнул в сторону напарника Хайнца, который стоял в дверях с рулоном полицейской ленты в руке.

— Наслаждайтесь искусственным дыханием рот в рот, — бросил Боб, выпрямляясь.

— Вы куда?

— Я детектив убойного отдела. Если этот парень не умрет, мне здесь делать нечего.

Боб обошел пятна крови на тротуаре. Полдесятка зевак собрались за лентой, протянутой на три метра в обе стороны от входа. Вдали слышался вой сирены скорой помощи. Он взглянул на окружающие дома. Поднес визитку к глазам, сверил сначала одну линию, затем другую. Скользнул взглядом по зданию слева. Зацепился за открытое окно на шестом этаже. Черные шторы были слегка раздвинуты, и в этом просвете тьма казалась гуще, словно ткань была приклеена к стене, не шелохнувшись. Боб Оз сделал несколько шагов назад, встал прямо за лужей крови и снова проверил линии по карточке. Затем достал телефон и набрал номер. Трубку сняли до того, как закончился первый гудок.

— Спецназ.

— Боже, можно подумать, вы ждали звонка.

— Что там?

— Ковбои, седлайте коней и скачите сюда.

Боб потер руки и поежился, стоя перед Блоком 1 и наблюдая, как группа захвата высыпает из бронированного фургона. Их было двенадцать — в зеленой форме, касках, черных бронежилетах, с автоматами, которые выглядели такими маленькими и аккуратными, что всегда напоминали Бобу игрушечное оружие из его детства. Теперь это было их шоу, но немногочисленные зрители попрятались за окнами многоэтажек. Тротуары и парковка опустели; даже зеваки за лентой у Блока 3 исчезли, стоило уехать скорой. Мимо торопливо прошел одинокий мальчишка, ссутулившись в толстовке с капюшоном.

— Извини, — окликнул его Боб, — где тут можно перекусить?

— Пошел ты. — Пацан даже не поднял головы и не замедлил шаг.

Боб пожал плечами.

К нему подошел командир группы спецназа. Крепыш, с походкой ветерана Ирака, который думает о минах при каждом касании земли, и взглядом-радаром, не задерживающимся на одном месте дольше секунды. На нашивке над карманом значилось «Сержант О’Рурк». Он протянул Бобу бронежилет с желтой надписью «ПОЛИЦИЯ».

— Зачем мне это? — Боб тупо уставился на жилет.

— Вы не идете внутрь?

— Вам нужна помощь?

— Нет, но…

— Тогда идите и делайте свою работу. — Боб махнул рукой в сторону входа. — Фас, Бонзо, фас.

Командир спецназа уставился на Боба с недоверием. Затем покачал головой, отвернулся и направился к своим людям, которые уже рассредоточились у парадного и черного входов. О’Рурк отдал короткую команду в микрофон гарнитуры. Словно кто-то включил пылесос, который втянул бойцов внутрь здания.

Боб огляделся, постукивая тонкими коричневыми туфлями по асфальту, чтобы разогнать кровь в пальцах ног. Пытался понять, почему он здесь. Не просто здесь, в Джордане, работая на городскую полицию, а здесь, на этой земле. Потом подумал: «да пошло оно всё». К черту Элис, ради которой он пожертвовал жизнью, полной славного полиамория, только чтобы жить с ней одной. К черту неудачную попытку убить кого-то в этом рассаднике наркотиков и банд, к черту убийства, к которым он вырабатывал иммунитет всю свою карьеру. Потому что, когда у тебя было всё, а потом ты всё потерял, тебе становится плевать. Надгробие с двумя датами, слишком близкими друг к другу — вот всё, что у него осталось. Так что да, пошло оно всё к черту.

Боб услышал, как сзади остановилась машина, обернулся и увидел Кей Майерс, вылезающую из «Форда», идентичного его собственному. Бейдж на шее удостоверял, что она детектив отдела убийств полиции Миннеаполиса. Майерс было под сорок, она носила афро — прическу, которая, как понял Боб, снова вошла в моду, но которую сама Майерс носила столько, сколько он её знал. Маленькая, жилистая, она показывала лучшее время в марафоне среди всех копов, мужчин и женщин. Утверждала, что никогда не тренируется, мол, гены бегуна — её корни уходили в Кению. Она была одной из от силы двух людей в отделе, чье общество Боб мог выносить. Когда её серьезное лицо изредка озаряла улыбка, Боб понимал, почему некоторые могли назвать её привлекательной. Но поскольку Кей Майерс вела себя так, будто её не интересует ничего, кроме профессиональных отношений с коллегами-мужчинами, и одевалась соответственно, это так и оставалось теорией. Возможно, её жесткая, самоуверенная и прямая манера отпугивала парней — по крайней мере тех, кому нравилась хоть капля женской покорности. Что, по мнению Боба, относилось к большинству. Она не любила говорить о себе, и Боб предполагал, что её броня как-то связана с тем, что она выросла в Энглвуде, Чикаго.

— Жертву зовут Марко Данте, — крикнула Кей Майерс, еще не захлопнув дверь машины. — Трижды арестовывался за незаконную торговлю оружием, но ничего не смогли на него повесить, вот сюрприз.

Боб подождал, пока она подойдет.

— Торговец оружием?

— Ага. Стволы, на совести которых, вероятно, больше жизней в Миннеаполисе, чем у всех охотничьих винтовок штата вместе взятых, так что извините, плакать не буду. Они…?

— Да, только что вошли. Шестой этаж — вон то открытое окно.

— У нас есть свидетели, которые видели, что стреляли оттуда?

— Да, один. К сожалению, он не оставил имени и адреса и дал деру.

— Неужели?

Боб заметил косой взгляд Кей.

— Так это не просто знаменитое чутьё Боба Оза?

— Чутьё Боба Оза подсказывает мне, что этот свидетель говорил правду.

— Помнишь, сколько проблем было в прошлый раз, когда мы вошли без ордера?

— Нет, — сказал Боб с видом искреннего изумления. — Совершенно не помню.

Кей Майерс пренебрежительно фыркнула.

— Где ты был утром, Боб? Или давай так: в чьей постели ты проспал?

— Неясно. Она уже ушла.

— Ты понимаешь, что я не могу прикрывать тебя вечно?

— Вечно? А я когда-нибудь просил тебя меня прикрывать?

Это была еще одна загадка Кей Майерс: почему она поддерживала его. Она явно не интересовалась им как мужчиной; Боб редко прислушивался к сплетням, но до него доходило, что в отделе её считали лесбиянкой. Дружить она тоже не стремилась, они даже пива ни разу вместе не выпили. Некоторые женщины любят подонков, но Кей Майерс, похоже, не относилась к этой категории. Оставался худший вариант: она его жалела.

В просвете между черными шторами в открытом окне полыхнуло, затем последовал глухой удар, эхом разнесшийся по кварталу. Светошумовая граната.

— Как всегда, не интересуешься фейерверком? — спросила Кей.

Боб покачал головой.

— Знаешь, в отделе болтают, что Боб Оз — трус?

— Потому что я не хочу играть в казаки-разбойники?

— Потому что ты не носишь оружие, и у тебя всегда есть оправдание, чтобы не лезть под пули. Я пыталась сказать им, что они ошибаются.

— О, но они не ошибаются, Кей. Я и есть трус. — Боб кивнул в сторону командира спецназа, выходящего из подъезда и слушающего гарнитуру. — Умный и трусливый детектив убойного отдела с ожидаемой продолжительностью жизни на восемь лет больше, чем у того перекачанного адреналинового наркомана.

О’Рурк подошел, демонстративно игнорируя Боба, и обратился к Кей Майерс.

— Чисто, но, боюсь, птичка улетела.

— Спасибо, — сказала Майерс.

— Не за что. И если появятся еще плохие парни… — Он перевел взгляд на Боба и сплюнул на землю, едва не попав на его коричневые туфли. — …просто позовите Бонзо снова.

Майерс и Боб смотрели, как О’Рурк топает к машине, а его люди выходят из блока.

— Боб, Боб, ты заводишь друзей повсюду, — вздохнула Майерс.

Они остановились у выбитой двери квартиры на шестом этаже. Боб увидел, что замок вынесли, вероятно, небольшим тараном.

— Я поговорю с соседями, — сказала Майерс.

— Окей, — ответил Боб, осторожно переступая порог.

В первую очередь он искал то, что могло помочь объявить розыск или привести к быстрому аресту, но по привычке держался стен, чтобы не затоптать улики. Первой мыслью было, что квартира напоминает ему другое место с той же атмосферой меланхолии — может, квартиру какой-нибудь одинокой женщины, где однажды ночью они пытались спасти друг друга от одиночества.

Это была однокомнатная квартира: кухня у самой двери, диван, который, как предположил Боб, изначально стоял у окна, но был выдвинут на середину комнаты. Конечно, это спецназ мог проверить, не прячется ли кто под ним, но Боб сомневался. С красной скатерти, свисающей со стола, капала вода — а вот это точно работа спецназа. Светошумовую гранату бросают, чтобы нейтрализовать, но не покалечить: вспышка ослепляет на пять секунд, грохот оглушает, лишая ориентации. За эти секунды подозреваемый обычно оказывается на полу в наручниках. Но иногда — как заметил Боб по скатерти — выделяемое тепло поджигает легковоспламеняющиеся материалы. Пару лет назад пожилая пара задохнулась в дыму после рейда наркоконтроля с использованием таких гранат. Весь отдел тогда попал под раздачу, особенно когда выяснилось, что наводка была ложной. Люди потеряли работу.

Боб тихо выругался и осмотрел комнату. Майерс права, у него мало друзей, особенно в полиции. Так зачем он творит такое? Зачем вызывает спецназ? Зачем ведет себя так, будто у него есть ордер? Он хочет, чтобы его уволили? В этом дело?

Боб подошел к окну. Шторы были приклеены скотчем к стенам по бокам. В проем он увидел огороженную зону у Блока 3. Понюхал штору. Едкий запах пороховой гари. Между диваном и окном стоял стул, и Боб заметил царапины на спинке. Он проверил угол, попытался воссоздать позицию стрелка, использующего спинку как упор, и заключил, что тот должен был находиться на диване, возможно, на коленях.

Он подошел к кухонному шкафу, натянул тонкие латексные перчатки, которые всегда носил во внутреннем кармане, и открыл дверцу. Содержимое мало о чем говорило, кроме того, что жилец предпочитал кухню южных соседей. Рис, тортильи, пустые бутылки из-под мексиканского пива. В холодильнике банка фасоли, высохший перец и луковица.

Он поднял мусорное ведро с педалью, поставил на столешницу и быстро перебрал содержимое. Бумажные полотенца, пивные крышки, пара пустых консервных банок, пакет яблочного сока, почерневшая банановая кожура, две пустые бутылки из-под соуса чили. Боб поднял со дна коробку и поднес к свету. Вскрытая упаковка с наклейкой: «Инсулин. Томас Гомес. Одна инъекция утром и вечером. Врач Якоб Эгеланд». Боб заглянул внутрь. Там должно было быть несколько шприц-ручек, но осталась только одна, использованная. Он снова открыл холодильник, проверил все ящики, чтобы убедиться, что ничего не пропустил.

Ставя ведро обратно, он заметил на том месте, где оно стояло, что-то торчащее из щели в полу. Ножом из ящика он подцепил предмет — это оказалась визитка некоего Майка Лунде, «Городская таксидермия». На мгновение — словно он убил последние клетки мозга — Боб забыл, что такое таксидермист. Потом вспомнил статью в «Стар Трибьюн» о креативной группе чучельников в Миннеаполисе. Они набивали мертвых животных. Боб сунул визитку в карман и подошел к шкафу. Несколько рубашек и толстовка. За ними несколько сложенных картонных коробок для переезда. Боб проверил ящики. Три пары трусов, футболки, носки. Закрывая дверцу, он заметил что-то черное за коробками и отодвинул их. У задней стенки стоял длинный узкий чехол. Он вытащил его, стараясь не касаться ручки.

Чехол для винтовки.

Он открыл его. Пусто.

В дверях появилась Кей Майерс. Она кивнула на чехол.

— Надеюсь, это значит, что мы накрыли правильное место?

— Я не нашел ни оружия, ни патронов, но люди обычно не коллекционируют пустые чехлы от винтовок, — сказал Боб.

— Спрашиваю, потому что, если верить соседям, наш так называемый Томас Гомес не похож на буйного.

— Так называемый? — Боб прислонил чехол к стене и сфотографировал его на телефон.

— Это имя он дал домовладельцу, мистеру… — Она пролистала блокнот. — Грегори Дюпону. Но мы не можем найти никакого Томаса Гомеса с данными, которые он предоставил, так что либо имя фальшивое, либо он нелегал.

— И Дюпон, конечно, не проверил?

— Он говорит, Гомес заплатил за три месяца вперед наличными, так что для него он мог быть хоть марсианином.

— Ясно. — Боб отлепил наклейку от пачки инсулина и сунул в карман пальто. — Что-то еще?

Кей снова заглянула в блокнот.

— Соседи с обеих сторон почти ничего о нем не знают, кроме того, что он тихий и молчаливый. Никто не добился от него больше, чем «здрасьте». Жалоб не было, но один думает, что у него могла быть кошка. Животные запрещены.

Боб коротко хохотнул.

— Работа?

— Если и была, они не знают какая. Здесь не принято о таком спрашивать. Но он уходил утром и возвращался днем, так что, возможно. Соседка справа думает, что он мог общаться с миссис Уайт, двумя этажами выше.

— Поговорим с ней?

— Думала об этом. Но я получила описание, дай я сначала передам его патрульным внизу на случай, если он вдруг решит вернуться.

— Он не вернется, — сказал Боб и поднял использованную шприц-ручку.

— Что это?

— Инсулин. Он диабетик. Ему нужны уколы ежедневно, и хранить их надо в холодильнике, но там пусто. Он забрал их с собой.

Миссис Уайт с испугом смотрела на них через дверную цепочку. Судя по тому немногому, что они могли видеть, Боб дал бы ей не меньше семидесяти, рост около метра шестидесяти, чернокожая, любит желтый цвет.

— Томас? Не может быть!

— Можно войти, миссис Уайт? — спросила Кей.

Миссис Уайт сняла цепочку и открыла дверь. Боб и Кей последовали за фигурой в желтом в квартиру, чуть большую, чем у Гомеса. Здесь была как минимум одна лишняя дверь, вероятно, в спальню.

— Томас подарил мне это, — сказала она, указывая на юкку в горшке в углу. Она пошаркала на кухню. — Чай?

— Нет, спасибо, миссис Уайт, мы просто хотим задать пару вопросов.

— Ну, хорошо. Но могу сказать сразу: вы ошибаетесь. Томас и мухи не обидит, не то что стрелять в кого-то.

— Почему вы так говорите? — спросил Боб, оглядываясь. Квартира одинокой пожилой женщины. Старые, вероятно, дорогие сердцу вещи и семейные фото, напоминающие о чьем-то существовании. Ухоженная, но старомодная мебель. Клетка с щебечущей канарейкой для компании.

— Томас — само воплощение добрососедства. Если нужно сходить в магазин или что-то починить в квартире, он всегда тут как тут.

— Один и тот же человек может быть и отзывчивым, и способным выстрелить в кого-то, — сказал Боб. Он знал, что долго здесь не выдержит, гнев уже закипал внутри. Не столько наивные ответы миссис Уайт, сколько эта желтая птица, сидящая так стоически неподвижно на жердочке и распевающая высокую монотонную песню, которая сверлила ему мозг, вгрызалась в оголенный нерв и грозила спровоцировать иррациональную вспышку ярости. Проклятая Элис!

— Есть что-то еще, что вы можете рассказать о Томасе? — быстро спросила Кей.

— Что-то еще? — Миссис Уайт разлила чай в две чашки. — Хм. Забавно, когда вы так спрашиваете. Мы так много болтаем, я должна бы знать уйму всего. Но правда в том, что Томас говорит мало. И никогда о себе.

— Кем он работает? — спросил Боб.

— Подработки. Тяжелый труд, как мне кажется. У него золотые руки. А еще он художник.

— Какой художник? — спросила Кей.

— Скульптор, вроде того. Он сделал кое-что, у меня в шкафу, хотите…

— Нет, спасибо, — сказал Боб. — Он говорил, где и на кого работает?

Миссис Уайт выпятила нижнюю губу, покачала головой и протянула чашку Кей.

— Вы говорите, он мало болтал; вам не приходило в голову, что ему было что скрывать? — Боб проигнорировал предостерегающий взгляд Кей. Она была из новой школы следствия, которая верила, что открытые вопросы дают больше информации. Боб был старой школы. Это значило: никаких теорий, просто спрашивай всё, что интересно.

— Нет, — сказала миссис Уайт. — Я не думаю, что Томас продает дурь, если вы об этом. Томас молчалив по натуре. Полагаю, в основном говорила я. Не поймите меня неправильно, когда Томас открывает рот, он говорит как школьный учитель. Столько слов, которых я раньше не слышала. Вы знали, что раньше это был хороший район?

— Правда? — спросила Кей.

— О да. А потом пришла эпидемия крэка в восьмидесятых. Это была именно эпидемия. Чума. Она накрыла всю страну, и в одночасье мы снова оказались в грязи.

— Я знаю, — сказала Кей.

— Знаете?

— Я выросла между двумя крэк-хаусами.

— Ну, тогда, полагаю, знаете.

Боб снова выглянул во двор. Криминалисты должны быть с минуты на минуту. Если нет, это лишь добавит аргументов тем, кто утверждает, что полиция не торопится, когда дело касается черных или латиноамериканских районов. Несколько детей бросали камешки в патрульную машину внизу, офицер вышел и наорал на них, но дети лишь разбежались, смеясь.

— Сейчас здесь больше стрельбы, пушек и бандитских войн, чем когда-либо, — сказала миссис Уайт. — Но что делает мэр Паттерсон? Правильно, он убирает отсюда полицию, потому что знает: после того как Миннесота запретила частные тюрьмы, властям дешевле, если люди здесь перестреляют друг друга, чем если придется их содержать за решеткой. Или я не права?

Боб бросил на Кей умоляющий взгляд, на который она ответила едва заметным кивком.

— Я не знаю, как мыслят в мэрии, миссис Уайт, — сказала Кей. — Но вернемся к Томасу Гомесу. Когда вы видели его в последний раз?

— О, совсем недавно.

— Недавно?

— Да, сразу после того хлопка на улице.

Боб резко повернулся к ним.

— Только что? Он сказал что-нибудь о…

— О чем вы говорили? — перебила Кей. Открытые вопросы.

— Насколько я помню, он не проронил ни слова. Но я видела, что что-то не так.

— Не так? — спросила Кей.

— Да. Он был в солнечных очках и такой бледный. Оглядываясь назад, думаю, он только что плакал. Томас очень чувствительный человек, знаете ли. Он не показывает этого, но видно же. Так часто бывает: чувствительные люди защищаются молчанием. Я знаю, например, что он очень расстроился, когда умерла его кошка. Поэтому я посоветовала ему сделать из неё чучело. Как «Пиппи» здесь.

Боб с недоверием повернулся к канарейке. Она всё так же неподвижно сидела на жердочке, но только сейчас он заметил крошечный динамик под качелями, рядом с поилкой. Миссис Уайт рассмеялась, и Боб понял, что выражение его лица выдало его с потрохами.

— Мистер Лунде очень искусный таксидермист, хотя иногда мне кажется, он слишком дотошный. В общем, Томас всё еще ждет свою кошку обратно. Вы когда-нибудь теряли любимого питомца, мисс Майерс?

Кей покачала головой.

— А вы, мистер Оз?

Боб посмотрел на неё. Нащупал презерватив в кармане. Сверление в голове возобновилось. Ему действительно нужно было убираться отсюда.

Мы вернулись в центр. Я велю таксисту подождать и выхожу из машины. Город уже проснулся; за спиной слышится гудок поезда метро, плавно скользящего прочь от станции. Передо мной возвышается статуя мэра Хьюберта Хамфри. Прежде чем стать мэром, он был вице-президентом и даже кандидатом в президенты. В одну из наших поездок в США папа привел нас сюда и рассказал, что человек на постаменте — наполовину норвежец, а его мать, Рагнхильд Кристине Саннес, родом из тех же мест в Норвегии, что и наша семья. Она была одной из двенадцати детей и бежала от норвежской нищеты в страну, где впоследствии родила сына, которому однажды не хватит всего нескольких голосов, чтобы стать самым могущественным лидером в мире. Именно это, объяснял нам отец, и было самым фантастическим свойством этой страны. То, что человек самого скромного происхождения — как тот, кто в итоге выиграл выборы, Ричард Никсон, — может добраться до самой вершины. Вернувшись в Осло, я купил карту Америки и повесил ее над кроватью, рядом с плакатами Элвиса Пресли и Мэрилин Монро. Лишь много позже я понял, что отец лгал. Во-первых, практически все президенты за последнее столетие, за исключением одного, были миллионерами. А что касается «американской мечты» о социальной мобильности, то в списке стран вам пришлось бы долго спускаться вниз, чтобы найти мои любимые США — где-то сразу за Литвой, Южной Кореей и Португалией.

Но, как ни странно, отцовская ложь лишь укрепила мою веру в то, что Америка — это дом свободных и смелых. Потому что, несмотря на все хорошее, что можно сказать о моей так называемой родине, Норвегии, там фантастически скучно. Достаточно просто сравнить ратушу Осло с ратушей, стоящей за спиной статуи Хамфри. Мэрия в Осло — это просто пара обувных коробок, поставленных на попа. Красный кирпич, крошечные окна — здание больше смахивает на фабрику. А вот мэрия Миннеаполиса, со своими шпилями, орнаментами и огромными каменными блоками, излучает нечто возвышенное, напоминая собор или замок. Или дворец из Диснейленда. Изначально планировалось, что эти дорогостоящие гранитные блоки, некоторые из которых весят почти двадцать тонн, пойдут только на фундамент, а остальное построят из более дешевого кирпича. Но когда жители Миннеаполиса увидели мощь этого гранита, они переубедили бюрократов-крохоборов и настояли, чтобы всё здание было гранитным. Что, разумеется, разнесло бюджет в щепки. И если спросите меня — именно так и надо делать!

Я пришел сюда, чтобы рассмотреть это здание поближе, ведь ему предстоит сыграть важную роль в моей книге. Внутри, за гранитными стенами, находятся не только кабинет мэра, но и залы суда, полицейское управление и даже тюремные камеры. А там, наверху, на шестом этаже — убойный отдел.

Вместе с Призраком Ратуши.

В публичной библиотеке Осло мне попалась брошюра в жанре «тру-крайм» о Джоне Мошике и о первой и последней публичной казни, состоявшейся в ратуше в далёком 1898 году. Мошика приговорили за убийство человека ради всего лишь четырнадцати долларов. Но выбранный метод — повешение за шею до наступления смерти — сработал не по плану. Мошик умирал восемь минут. Это всего на минуту меньше, чем Дерек Шовин давил коленом на шею Джорджа Флойда после ареста по подозрению в покупке сигарет на фальшивую двадцатку. Мой контакт в полиции Миннеаполиса утверждает, что призрак Мошика до сих пор бродит по коридорам убойного отдела. Но мое дело здесь не касается ни призрака Мошика, ни Джорджа Флойда. Призрак, которого ищу я, попал в объектив камеры наблюдения шесть лет назад, сразу после стрельбы в Джордане. И тогда никто не знал, что это только начало. Не знаю, делает ли это меня плохим человеком, но от этой мысли по спине пробегает приятный холодок, пока я стою и изучаю фасад здания. Черные окна не выдают ничего. Моя работа — заполнить эти пробелы, вложить реплики в уста персонажей и вдохнуть жизнь в сцены.

Боб Оз пересек Гавернмент-Плаза. Бросив взгляд на статую Хамфри, которая всегда казалась ему больше похожей на комика Боба Хоупа, он вошел в ратушу. Его шаги гулким эхом отразились в величественном холле со статуей Водолея; он миновал пункт досмотра и направился к лифтам, где его уже ждали трое.

— Привет, Боб, — произнес один из ожидающих.

Он обернулся. Это была женщина в темно-синей юбке и жакете — полевая униформа юристов. Она улыбнулась. Ей было около тридцати, хотя он никогда не умел точно определять возраст азиаток.

— Привет… — Он никак не мог вспомнить её имя. — Кофе вкусный?

Она с легким удивлением посмотрела на бумажный стаканчик из «Старбакса» в своей руке.

— Эм, нормальный. Ты так и не перезвонил.

Эллен? Или Хелен? Или какое-то китайское имя?

— Знаешь, я потерял твой номер, — сказал Боб. — Может быть…

— Может быть?

Он улыбнулся. Раздался звонкий сигнал, и двери лифта разъехались.

— Может быть, ты пришлешь мне его снова.

Хелен. Точно, это Хелен. Враг. Адвокат защиты. Сиреневое белье.

— Как? Ты ведь свой номер мне тоже не дал. — Она вошла в лифт и повернулась к Бобу, который остался стоять снаружи. Она вопросительно подняла указательный палец, указывая вверх.

Боб покачал головой.

— Спасибо, Хелен, но я спускаюсь.

Она широко улыбнулась, развернула ладонь и, пока двери смыкались, сменила палец на средний. Боб провел рукой по галстуку. Значит, все-таки не Хелен. Но насчет белья он был уверен.

Боб вызвал следующий лифт, поднялся на пятый этаж и шагнул в новые помещения убойного отдела. До недавнего времени пятый этаж использовался для содержания подследственных, и, несмотря на капитальный ремонт, обилие стекла и светлую мебель, Боб не мог отделаться от ощущения, что находится в тюрьме. Возможно, дело было в узких окнах, пропускавших слишком мало дневного света, или в тесных кабинетах-кельях, окаймлявших общее офисное пространство. Он прошел мимо последнего кабинета, где ремонт еще продолжался; говорили, что именно эту камеру занимал «Призрак Ратуши». Маляр, работавший внутри, обернулся к Бобу. В своем белом комбинезоне, белой кепке, перчатках и респираторе он и сам походил на привидение за стеклянной стеной. Видны были только карие глаза и то, что Боб счел улыбкой. Он улыбнулся в ответ.

Боб направился к своему рабочему месту в дальнем конце опен-спейса, не глядя ни вправо, ни влево. Он преодолел почти все препятствия, но, разумеется, споткнулся на последнем.

— О-о-з-з! — В исполнении детектива Олава Хэнсона фамилия Боба звучала с таким количеством воздуха и нисходящей интонацией, что напоминала нечто среднее между извинением и звуком пробитого колеса. Похоже, Хэнсону не хватило всего одного захвата колена, чтобы попасть в НФЛ, и хотя Боб Оз не желал Хэнсону славы и богатства, он предпочел бы такой вариант, лишь бы этот белобрысый гигант исчез из его жизни. Хэнсону было уже за пятьдесят, и в убойном он просидел дольше всех. Ходили слухи о том, почему его так и не повысили, но для Боба тут не было никакой загадки: как следователь Олав Хэнсон был бесполезен. К сожалению, в этом штате бесполезность не являлась законным основанием для увольнения. Как и то, что ты — законченный придурок.

К счастью.

— Уокер заходил, искал тебя! — проревел Хэнсон так громко, чтобы убедиться, что все в округе его услышали. — Зайди к нему как можно скорее, О-о-з-з.

— Спасибо, Хэнсон, — бросил Боб, не сбавляя шага.

— Как можно… — голос Хэнсона затих позади.

Боб рухнул за свой стол. Глядя на хаос из стопок бумаг, фотографий с мест преступлений, вырванных страниц из блокнота, шоколадных оберток и изгрызенных карандашей, можно было подумать, что Боб Оз завален работой по горло. На деле всё было с точностью до наоборот. После разрыва с Элис Уокер постепенно отстранял Боба от активных расследований, пока не отстранил окончательно. Основанием послужило то, что в личном деле называлось «нестабильным поведением», психолог управления именовал «проблемами с управлением гневом», а сам Уокер называл «передышкой, пока ты не возьмешь себя в руки». Тем временем ему поручали задания для новичков: сбор данных для других детективов, проверка фактов и опросы свидетелей по чужим делам.

Боб проверил сайт управления, чтобы убедиться, что ориентировка на Томаса Гомеса разослана, как он и приказывал. Пока никаких результатов. Он вытащил из кармана пальто записку и набрал номер по красному стационарному телефону. Ожидая ответа, он смотрел на фотографию Элис, все еще пришпиленную к перегородке рядом с расписанием игр «Викингов».

— Привет, Кари, это Боб. Можешь помочь найти врача? Зовут Якоб Эгеланд. Терапевт. Спасибо, Кари, ты просто… извини, не могу придумать достаточно гендерно-нейтральный комплимент. Что? Я? Динозавр? Да брось.

Боб повесил трубку. Вытянул ноги и сцепил руки за затылком. Посмотрел на часы. Потом на фото Элис. Если позвонить ей с городского, может, она возьмет трубку. Нет, нет, к черту, нет! Он открыл сайт «Star Tribune» и узнал, что популяция бизонов в Миннесоте растет. Прочел статью о ежегодной конференции Национальной стрелковой ассоциации, которая в этом году проходила в Миннеаполисе и должна была открыться через четыре дня. Отчет о последней игре «Викингов» — победа. Пока они шли хорошо, настолько хорошо, что Боб решил: у них есть все шансы защитить свой титул лучшей команды НФЛ, которая никогда не выигрывала Супербоул. Больше ничего интересного. Его взгляд снова упал на красный телефон.

Не звони Элис. Не смей звонить Элис.

Он почувствовал, как все тело начинает зудеть. Бросил взгляд на соседний стол, на наручники, лежащие поверх стопки документов в качестве пресс-папье. Ему захотелось арестовать кого-нибудь, кого угодно. Должно произойти хоть что-то, иначе он сойдет с ума. Теперь он жалел, что бросил курить после встречи с Элис. На следующий день после того, как она выставила его за дверь, он купил первую пачку за двенадцать лет, но сигареты оказались дерьмовыми на вкус. Она отняла у него даже это. Зуд был внутри, там, где не почесать.

Боб вскочил так резко, что его кресло все еще катилось к соседнему столу, когда он уже маршировал к выходу.

Суперинтендант Брентон Уокер стоял у окна своего узкого кабинета. Солнце бликовало на стеклянных фасадах небоскребов, окружавших их здесь, в центре города, отчего ратуша казалась маленьким песочным замком. Ему нравился этот кабинет и этот вид. Он будет по нему скучать.

Сзади раздался стук в дверь.

— Шеф? — позвал голос.

Уокеру нравился Боб Оз. И следователем он был хорошим. Были и поумнее, но когда Оз был в форме, никто не работал усерднее него. Он был как росомаха: если вцепится во что-то зубами — не отпустит. Обычно это шло на пользу. Но за последние двенадцать месяцев Оз принес Уокеру больше проблем, чем результатов.

— Я отправил тебя в Джордан не потому, что хотел поручить тебе это дело, — сказал Уокер. — Я отправил тебя, потому что все остальные следователи заняты. А поскольку жертва, как выяснилось, жива, это нападение первой степени, а не убийство. И теперь мне звонят из отдела нападений и говорят, что ты разослал ориентировку, не поставив их в известность.

Он вполоборота повернулся к Озу, который стоял у самой двери, словно планируя кратчайший путь к отступлению. Оз кашлянул.

— На мой взгляд, шеф, важнее было выпустить информацию, чем соблюсти протокол. К тому же вполне возможно, что парень все-таки умрет.

Уокер не ответил, лишь молча покачался на пятках. По правде говоря, какая-то малая часть его души желала смерти Марко Данте. Не только потому, что тот продавал оружие детям в Джордане, облегчая им задачу по истреблению друг друга, но и потому, что раскрываемость убийств в Миннеаполисе стремительно падала к пятидесяти процентам. И даже если это падение было частью общенационального тренда, начальнику полиции все равно нужно было на кого-то или на что-то указать пальцем, объясняя статистику. Если Данте умрет, то, по крайней мере, будет убит «правильный» человек, и Уокер сможет занести это в нужную графу отчетов. Он попытался отогнать эту мысль. Не вышло. Значит ли это, что молодой человек, пришедший в полицию в надежде изменить мир, превращается в того самого эгоцентричного карьериста, которым клялся никогда не стать? Семья Уокера принадлежала к чернокожему рабочему классу, вынужденному переехать из района Рондо в Сент-Поле, когда власти решили проложить новую автостраду через обжитую часть города. Отец Уокера был одним из лидеров протестов, и многие считали, что в Брентоне Уокере живет тот же дух активиста, несмотря на его конвенциональную и бесконфликтную карьеру старшего офицера. И они были правы, полагая, что он унаследовал отцовский гнев по поводу врожденной несправедливости общества. Со временем скрывать эти черты становилось все труднее, и в отделе некоторые называли широкоплечего бритоголового суперинтенданта «социалистом». Поначалу он воспринимал это как знак отличия. Но теперь?

— Хорошо, — сказал Уокер. — Значит, ты знаешь, что это дело переходит в отдел тяжких телесных.

— Странно всё это, — сказал Боб.

— Прошу прощения?

— Покушение на убийство. Если ты стреляешь в кого-то из собственной квартиры, ты практически просишь, чтобы тебя поймали.

— А когда ты в последний раз встречал рационального убийцу?

— Но всё остальное выглядит так профессионально. Словно он дает нам фору. Словно чувствует, что у него есть защита.

— Защита? Какая еще защита?

Боб пожал плечами.

— Бывает только два вида. Либо одна из банд. Либо…

Уокер бросил на Боба предостерегающий взгляд. Он знал, что в прошлом Оз обращался в отдел внутренних расследований с просьбой проверить слух о том, что действующий сотрудник полиции берет деньги у наркоторговцев за то, чтобы отводить расследования убийств от определенных главарей банд. Но все знали, что слухи об этом человеке, которого называли Молочником, были примерно так же достоверны — и так же стары, — как байки о Призраке Ратуши. Когда выяснилось, что именно Боб Оз пытался поднять шумиху, единственным результатом стало укрепление его репутации параноика-алкоголика и потенциального стукача. К тому же он знал прозвище Оза в отделе: «Кентуккийский Жареный». Не слишком оригинально, но смысл ясен: Боб Оз — цыпленок, который отказывается носить оружие, и в критической ситуации прикроется вооруженными коллегами.

Уокер вздохнул.

— Как проходят, э-э… сеансы по управлению гневом? Ты их посещаешь?

— О да.

Уокер предположил, что Оз лжет.

— И есть прогресс?

— Трудно сказать, шеф. Говорят, нужно время, как-то так.

Уокер кивнул в сторону окна.

— Ты бы нам пригодился, знаешь ли.

— М-гм.

— Тот ты, которым был раньше, — сказал Уокер, изучая собственное отражение.

— Что-то еще, шеф?

Уокер вздохнул.

— Нет.

— Ну так что, О-о-з-з, — протянул Олав Хэнсон, выкатываясь на кресле из-за стола, — тебя повысили? Нет? Понизили? В таком случае я бы хотел кофе, три сахара, пожалуйста.

Сдавленный смешок детектива Джо Кьоса из-за перегородки. Кьос был фанатом номер один Хэнсона и его личным поставщиком закадрового смеха.

Боб прошагал мимо, не найдя достойного ответа, пока лающий смех преследовал его до самого стола. Не успел он сесть, как зазвонил телефон. Это была Кари.

— В Миннеаполисе нет доктора Якоба Эгеланда. Но есть один в Сент-Поле. Адрес…

— Спасибо, Кари, но звони в отдел тяжких телесных, теперь это их дело.

— Да? И с кем мне там поговорить?

— Хороший вопрос. Давай адрес, Кари, я сам с ними поговорю.

Он записал адрес в блокнот, повесил трубку, снова снял ее и набрал номер отдела тяжких телесных повреждений. Пока шли гудки, он услышал какую-то реплику Хэнсона, а затем раскатистый и почти счастливый хохот Кьоса. Боб сделал глубокий вдох. Какого черта они не отвечают? Не похоже, чтобы сегодня случился внезапный наплыв тяжких телесных. Снова смех. Сука. Боб почувствовал желание что-нибудь разбить и осознал, что занес трубку высоко над головой. Он опустил ее и тихо начал считать, повторяя про себя: «Думай, прежде чем говорить, думай, прежде чем делать. Скажи себе, что контролируешь свой гнев». Это было примерно всё, что он усвоил за два сеанса терапии, на которых действительно присутствовал. Он повторил слова. Затем с бесконечной осторожностью вернул трубку на рычаг.

И выдохнул.

Улыбнулся.

Посидел совершенно неподвижно несколько секунд.

Затем вырвал страницу из блокнота и поспешил к двери.

— Я понимаю, что вы обязаны соблюдать врачебную тайну, доктор Эгеланд, но мы имеем дело с вероятным убийством.

— По телефону вы сказали «убийство», детектив Оз, а не «вероятное убийство». — Эгеланд поправил на переносице свеженачищенные очки.

Полицейский, развалившийся на стуле для пациентов, был одет в цвета и фасоны, которые Эгеланд привык ассоциировать скорее с сутенерами и мафиозными боссами, нежели со служителями закона: пальто почти оранжевого цвета, красный шелковый галстук и коричневые туфли — слишком элегантные и хлипкие для осени в Миннеаполисе. Впрочем, удостоверение, которое он предъявил, выглядело подлинным. Да и трудно было представить, что кто-то пойдет на такие ухищрения лишь для того, чтобы выудить информацию о диагнозе диабета.

— Раз у вас есть упаковка Гомеса, вы и так знаете, что он диабетик, — произнес Эгеланд. — Мое подтверждение вам без надобности.

— Верно. Но меня интересует пара моментов. Первое: есть ли у вас хоть какая-то информация о том, где мы можем найти Гомеса?

— У меня есть его адрес в Джордане.

— Номер телефона?

— Нет.

— Ладно. Второй вопрос: когда ему понадобится новый рецепт?

— Что вы имеете в виду?

— В коробке осталась одна использованная шприц-ручка. Обычно их хранят в упаковке, а потом выбрасывают всё вместе, когда заканчивается последняя игла, так?

— Вполне возможно.

— Я не знаю, последняя ли это упаковка, но знаю точно: когда инсулин кончится, ему придется связаться со своим лечащим врачом. То есть с вами. Не могли бы вы заглянуть в его карту в компьютере и сказать, когда ему потребуется продление рецепта?

Эгеланд угрюмо посмотрел на детектива Оза. Этот человек ему не нравился. От него исходила та аура высокомерия, которая свойственна лишь тем, кому глубоко плевать, любят их окружающие или нет.

— Сводки из больницы пессимистичны, — заметил полицейский. — Забудьте слово «вероятное». Считайте это убийством.

Эгеланд задумался. Взвесил это слово на чаше весов против своей клятвы. Убийство. Исключительный случай. Черта, где заканчиваются этические дискуссии. Он вздохнул и, глядя в монитор, застучал по клавишам.

— Лекарство закончится через десять дней.

— Значит, до этого времени он объявится здесь?

— Нет, скорее всего, он позвонит, и я отправлю электронный рецепт в аптеку, ближайшую к тому месту, где он будет находиться.

Эгеланд наблюдал, как детектив Оз подался вперед и, придвинув блокнот доктора, словно свой собственный, начал писать.

— Теперь послушайте, Эгеланд. Когда Гомес выйдет на связь, вы позвоните в полицию Миннеаполиса по этому номеру. Нам нужно знать название аптеки, где он будет забирать инсулин. И вы должны подождать, пока наши люди не займут позиции, прежде чем отправлять рецепт. Ясно? — Оз вырвал листок и подтолкнул его через стол.

Якоб Эгеланд был ошеломлен.

— Вы хотите, чтобы я помог полиции арестовать собственного пациента? Вы что, не понимаете…

— Доктор Эгеланд, больше всего я хочу, чтобы вы помогли собственной совести и тем самым помешали Томасу Гомесу убить еще кучу людей. Если эта моральная арифметика для вас слишком сложна, я могу уйти и вернуться с судебным ордером.

Эгеланд уставился на номер на бумажке, словно цифры были уравнением, требующим решения.

— Я сделаю это, — наконец согласился он. — Но я хотел бы получить письменный ордер судьи.

— Хорошо. Но не обещаю, что мы успеем оформить его до того, как Гомес свяжется с вами. Я могу рассчитывать на ваше содействие?

Якоб Эгеланд кивнул. Детектив Оз сунул блокнот обратно в карман и встал.

— Он тихий человек, — слабым голосом произнес Эгеланд. — Но умный. Когда он пришел ко мне в первый раз, я удивился, как хорошо он понимает мою медицинскую латынь.

Оз замер.

— А потом я удивился снова, когда пришло время первого планового осмотра. Он снял рубашку, и все его тело было покрыто татуировками. Знаете… бандитскими наколками.

Оз снова сел.

— Каких банд?

— Я не знаю их всех, но на спине у него было выбито «X-11».

Оз медленно кивнул.

— «X-11». А другие?

— У него была татуировка волка, похожая на граффити. Полагаю, это тоже какая-то группировка.

Полицейский потыкал пальцем в телефон, поднял его и показал Эгеланду фотографию черного волка, вытатуированного на обнаженной спине.

— Похоже на это?

— Да, вполне могло быть и так.

— А теперь вы беспокоитесь, что если поможете нам его поймать, его банда захочет вам отомстить?

Эгеланд испуганно поднял глаза.

— Нет. Нет, это не приходило мне в голову до этой минуты. — Кадык доктора нервно дернулся. — Должен ли я…?

— Абсолютно нет, — отрезал Оз, снова поднимаясь. — У нас тоже есть понятие конфиденциальности. Никто не узнает, что моим источником были вы.

— Никто?

— Абсолютно никто. — Оз быстро улыбнулся. — Мне пора возвращаться в правильную часть города. Хорошего дня, надеюсь скоро услышать вас.

Было половина шестого, и сумерки уже сгущались, когда Боб Оз шел по коридору больницы Ридженси. День выдался неплохой. День, в котором, наконец, появился хоть какой-то смысл. Он мог спокойно работать над делом Гомеса, поскольку никто в Убойном отделе не интересовался, чем он занят, и, по крайней мере пока, ему удавалось не попадаться на радары Отдела тяжких телесных. К счастью, он всегда ладил с Кари из отдела мошенничеств. При необходимости она помогала Убойному и всегда оказывала неоценимую поддержку.

Подойдя к палате 531, Боб показал удостоверение полицейскому, дежурившему у двери.

— Кто-нибудь из «Тяжких» был здесь?

— Нет, — ответил постовой. — Он только что отошел после операции.

— О’кей, — сказал Боб и вошел.

Толстяк, лежащий на кровати, перевел затуманенный наркозом взгляд со стены на Боба.

— Марко Данте. — Боб придвинул стул к кровати и оглядел аппаратуру, к которой был подключен пациент. — Я из полиции Миннеаполиса. Хочу, чтобы вы взглянули на этот рисунок.

Боб поднес телефон к лицу Данте. Он скачал эскиз, сделанный полицейским художником, с внутреннего сайта управления. Лицо латиноамериканца, широкое, с выдающимися надбровными дугами. Боб догадался, что ребята из «Тяжких» привлекли миссис Уайт, чтобы помочь художнику.

— Интересно, что этот человек, Томас Гомес, имеет против вас?

Взгляд Данте скользнул по экрану телефона и снова уперся в стену.

— Понятия не имею, кто это. И кто вы такой. — Голос был густым, с итальянским акцентом прямиком из «Клана Сопрано».

Боб не заметил на лице Данте ни тени узнавания при виде рисунка. Может, портрет был плохим. Может, Данте был хорошим лжецом. А может, Данте и Гомес никогда не встречались.

— Я человек, который спас вам жизнь, — сказал Боб.

Данте посмотрел на него, нахмурив лоб.

— Рот в рот, — пояснил Боб.

Данте скривился.

— Вы лжете.

— Не-а. Вас вырвало завтраком. Какая-то паста, верно?

Данте моргнул.

Боб придвинул стул ближе. Кто-то из «Тяжких» мог вломиться в любую минуту.

— Я думаю, за вами охотится банда, Данте. Вы в последнее время ни с кем не ссорились?

— Я ничего не знаю ни о каких бандах.

— Да? И не поставляли оружие «X-11»?

— Я понятия не имею, что за X…

— Не трудитесь, Данте. Мы знаем, что вы снабжаете их дешевыми пушками в обмен на разрешение торговать вашим железом на их территории. — Боб звонил в Отдел по борьбе с незаконным оборотом оружия; там знали имя Марко Данте, но не могли ни подтвердить, ни опровергнуть связь с «X-11».

— Понятия не имею, о чем вы говорите, — сказал Данте и громко зевнул. — У меня автомастерская в Джордане. Джордан — это не территория «X-11», это «Черные Волки». Вы что, не знаете карту банд, детектив?

— Насколько мне известно, «X-11» действуют там, где им вздумается. Кстати об оружии, узнаете это?

Боб снова поднял телефон, на этот раз показывая фото, сделанное в квартире Гомеса.

— Нет.

— Забавно, потому что, согласно данным Отдела оружия, это футляр для M24. Я не большой знаток, но даже я знаю, что это классическая снайперская винтовка. Один мой коллега проверил реестр оружия, и там сказано, что вы недавно приобрели такую винтовку.

— Значит, там также сказано, что я заявил о ее краже.

— Да. Возможно, вам стоит быть осторожнее с хранением своего арсенала. Только за последние двенадцать месяцев вы заявляли о краже оружия шесть раз. В общей сложности двенадцать винтовок и шестнадцать револьверов.

Тонкая улыбка прорезалась между узкими черными полосками волос на лице торговца оружием.

— Что я могу вам сказать? Я живу в очень неблагополучным районе. И пока полиция отказывается там патрулировать, полагаю, взломы будут продолжаться.

Боб медленно кивнул.

— Да, полагаю, будут.

В коридоре послышались голоса. Пора уходить.

— Что ж, спасибо за помощь, Данте.

— Не за что… как, вы сказали, вас зовут?

— Выздоравливайте, — бросил Боб Оз. Он толкнул дверь и вышел в коридор.

— Эй, Боб!

Это был Рубл Айзек. Боб знал Айзека еще новичком в Убойном. Рубл приехал из Могадишо тринадцатилетним подростком в составе семьи, которая цепко держалась за сомалийские традиции. Его отец красил бороду в оранжевый цвет, а мать работала в лавке хны в сомалийском торговом центре на углу 29-й и Пилсбери. Рубл был одним из тех молодых амбициозных иммигрантов, наивных в своей вере в страну равных возможностей и неутомимых в стремлении к лучшей жизни для себя и своих семей. Поэтому было вполне заслуженно, когда после двух лет в Убойном ему предложили должность детектива в Отделе тяжких телесных.

— Привет, Рубл.

— Что ты здесь делаешь, Боб?

— Дело об убийстве. У нас есть ствол, который мы можем связать с Данте. Полагаю, ты здесь в связи с нападением?

— Да. — Рубл кивнул на своего напарника, парня, который покраснел, представляясь, и чье имя Боб забыл уже к следующему вдоху.

— Это Боб Оз, человек, который научил меня всему, чего я не знал о работе детектива, — сказал Рубл парню, который старательно изображал интерес. — Живая легенда.

— Думаю, ты учился быстрее, чем я мог учить. — Боб посмотрел на часы.

— Как Элис?

Лицо Боба застыло в дежурной улыбке.

— Она в порядке.

Рубл никак не отреагировал на ответ.

— Давно не виделись. Кажется, последний раз на том барбекю с ребятами из Убойного, у тебя на заднем дворе?

— Вполне может быть, — сказал Боб, всем своим видом показывая, что у него нет времени на местный обычай, известный как «Долгое прощание».

— Мать честная, сколько же мы тогда пожарили свиных отбивных! — рассмеялся Рубл. — Мы с Хани принесли свой мангал, помнишь?

— Да. Слушай, мне пора бежать. Передавай привет Хани.

— Обязательно. Кстати, она снова беременна.

— Ух ты, отличная работа. Увидимся.

— Увидимся.

Но Боб остался на месте.

— Что-то еще? — спросил Рубл.

— Эй, я только сейчас вспомнил: Хани и в тот раз была беременна. Вы уехали пораньше и забыли свой мангал у меня. Я убрал его в подвал.

— О, прости, я и забыл. Хочешь, я заеду заберу?

— Нет-нет, я сам завезу. Завтра.

Боб заметил удивление во взгляде Рубла.

— Спасибо, Боб, но это необязательно.

— Я настаиваю.

Рубл нахмурился.

— Да это была дешевка — у нас теперь газовый гриль.

— Никогда не знаешь, когда может понадобиться второй, — сказал Боб с широкой улыбкой. Он помахал рукой и поспешил прочь по коридору.

Я был на высоте, у меня была перспектива. Но на этот раз без оружия, в этот раз я был просто наблюдателем.

Я лежал в постели и смотрел телевизор. Переключался между новостными выпусками на KSTP, WCCO и KARE и интернетом в телефоне. Я не понимал. Я мог понять, почему убийство торговца оружием в Джордане освещается меньше, чем убийство какого-нибудь богатого белого парня в Деллвуде; чего я не понимал, так это почему о нем вообще не упомянули. В конце концов, Миннеаполис — это не Чикаго, где каждый день происходит по два-три убийства. Я закрыл глаза. Они болели от долгого просмотра экрана. Мои уши устали от бесконечного кудахтанья и жестоких звуковых эффектов, которые рекламщики используют для привлечения внимания. Я хотел покоя. Отдыха. Где-то плакал ребенок. Я знал, что здесь нет детей. Я знал, что это всего лишь она.

Потом это случилось. Короткий сюжет на KARE. И я понял, почему это не попало в заголовки. Ведущий сообщил об утренней стрельбе в Джордане, где жертва получила ранение в живот возле собственного дома. Тяжело ранен. Не убит. Человек, раненный в перестрелке — обычное дело для Миннеаполиса, такое едва ли заслуживает упоминания в новостях. Кадры, иллюстрирующие десятисекундный репортаж, были даже не из тех кварталов, а откуда-то еще в Джордане, снятые в серый день, и единственной связью с местом происшествия была полицейская лента — архивные кадры из какого-то старого репортажа.

Тяжело ранен.

Не мертв.

Пока еще нет.

Боб припарковался в некотором отдалении от дома на тихой улице в районе Купер. Прошел знакомым маршрутом, по которому ходил столько раз. Мимо ряда небольших домиков на склоне, со ступеньками, ведущими к верандам и входным дверям. Небольшие, но очаровательные дома среднего класса. Купер считался недорогим районом, но покупка все равно казалась смелой инвестицией тогда, когда они с Элис приобрели этот отдельно стоящий дом с тремя комнатами и кухней. Он — со скромным доходом полицейского, она — молодой психолог, только начинающий частную практику. Но им действительно нужно было больше места. И они хотели жить где-то в центре, а не в этих анемичных пригородах. Может, Купер и не был шикарным, но он был безопасным и обладал характером. И своими персонажами тоже — вроде Джесси Вентуры, бывшего рестлера, ставшего губернатором, который вырос здесь неподалеку. Меньше людей знали, что район назван в честь Джеймса Фенимора Купера, автора целой кучи захватывающих историй про индейцев. Боб натыкался на них на книжных полках бабушки и дедушки, и хотя описания были сочувственными, они все же отражали отношение современников к коренным американцам. Возможно, поэтому либеральная община Купера предпочитала не зацикливаться на происхождении названия. Как бы то ни было, Купер был местом, где можно было жить, дышать полной грудью и растить детей. И с момента покупки цены на жилье в этом районе выросли как минимум вдвое.

Боб остановился перед домом.

Увидел свет в окнах. Прислушался в ожидании смеха. Увидел, как все трое бегают по саду; было лето, и брызги из шланга создавали для них личную маленькую радугу. Или будний день, после ночной смены, когда дом в полном его распоряжении, он сидит на веранде и слышит звуки с детской площадки христианской академии Миннехаха, где никогда не случалось ничего плохого, кивает водителю FedEx, который оставляет посылку у двери соседа через дорогу. Посылку, которую не украдут, не так, как это случилось бы всего в двух минутах езды на запад, в Филлипсе. Иногда казалось, что их самой большой проблемой были белки, грызущие электрические кабели вокруг дома. Однажды, когда свет погас во время трансляции Суперкубка, он пригрозил достать пистолет из спальни и перестрелять их. Но Элис не рассмеялась его шутке, просто уставилась на него широко раскрытыми глазами, словно не знала, чему верить.

Вместо того чтобы направиться к парадной двери, Боб поднялся по ступенькам на веранду. Элис велела ему не приходить, но когда нужно вернуть мангал — его нужно вернуть. Нет, он здесь не для того, чтобы спорить, он пришел уладить дела, убедиться, что вещи возвращены законному владельцу. Кто может иметь что-то против этого?

Он бесшумно подошел к двери веранды, но стучать не стал. Сделал глубокий вдох и заглянул через окно в гостиную. Свет горел, телевизор работал, но комната была пуста. Он затаил дыхание. В тишине он услышал что-то, какой-то ритмичный звук. Он поднял глаза. Окно спальни было открыто. Спальни Боба и Элис. Сначала он не был уверен, слышит ли он эхо из прошлого или это реально и происходит сейчас. Пока не услышал хриплый голос Элис, выдыхающий имя, которое не было его именем. Шум крови наполнил его голову. Ему нужно было уйти, но он не мог. Был ведь этот чертов мангал, который нужно вернуть. Он поднял кулак, чтобы ударить в дверь. Шум в голове превратился в вой.

Постучать изо всех сил и выкрикнуть ее имя — вот что он должен сделать.

Думай, прежде чем говорить, думай, прежде чем действовать.

Боб сжал кулак так сильно, что кожа на костяшках, казалось, вот-вот лопнет. Наверху воцарилась тишина, словно они прислушивались к звукам. Он с дрожью выдохнул и прижался лбом к прохладному стеклу. Постоял так некоторое время. Считал. Услышал шаги на лестнице. Боб отпрянул от стекла и бесшумно спустился с веранды. Вернувшись на улицу, он поднял воротник пальто и поспешил прочь в том же направлении, откуда пришел.

Сев в машину, он уставился через лобовое стекло в пустоту.

Достал телефон и пролистал список контактов.

Анна. Аврора. Беатрис.

— Алло?

— Привет, Беатрис, это Боб. Давно не слышались.

— Два месяца.

— Серьезно? Я часто думал позвонить тебе и предложить встретиться, но на работе столько чертовщины творится. В общем, я сейчас за рулем и на самом деле недалеко от тебя, не хочешь гостей? — Пауза.

— Сейчас?

— Да?

— Сейчас неподходящее время. Может, в другой раз.

— Конечно. В любом случае, приятно было услышать твой голос, Беатрис. Тогда позже.

— В следующий вторник подойдет.

— О’кей. Я проверю свой график и перезвоню тебе.

— О’кей.

Они закончили разговор. Боб закрыл глаза и ударил по рулю. Муравьи повсюду, под кожей, в голове мыльные пузыри… коль, коль, дерьмо, дерьмо!

Телефон зазвонил. Эта Б-как-ее-там, должно быть, передумала. Но нет, это были из Убойного.

— Да?

— Добрый вечер, Ас. Твой уважаемый коллега Хэнсон на проводе. Ты далеко от конторы?

— В чем дело, Хэнсон?

— У тебя посетитель. Похоже на что-то важное, что не терпит отлагательств.

— Кто это и по какому вопросу?

— Думаю, тебе лучше приехать и выяснить это самому. Могу сказать лишь, что информация от данного лица кажется достоверной и важной.

Боб посмотрел на время. Семь. Его рабочий день закончился, он мог бы поехать домой. Домой, в квартиру, провонявшую одиночеством, грязным бельем, старыми салфетками и засохшими кусками пиццы.

— Буду через двадцать минут, — сказал он и завел двигатель.

Я стоял у стойки регистрации больницы Ридженси. Я еще не знал, здесь ли он, но в Миннеаполисе есть две больницы, куда привозят людей с огнестрельными ранениями. Мой город не считается особо жестоким в этой стране, но здесь есть две клиники со специалистами по извлечению пуль. Из двух эта была ближе к Джордану.

— Я пришел навестить кузена, — сказал я. — Но не знаю, в какой он палате.

Я продиктовал по буквам имя Марко Данте, и женщина за стойкой ввела его в компьютер. В отражении ее очков я видел мерцание экрана. Видел, как она несколько мгновений изучала открывшуюся страницу, прежде чем ответить.

— У нас нет записи о поступлении пациента с таким именем, — сказала она.

Но ее колебание и неопределенность ответа сказали мне все, что нужно. Вероятно, у нее была пометка не давать никакой информации тем, кто спрашивает о Марко Данте. Что могло означать, что он под какой-то защитой. Я поблагодарил ее, сказал, что, должно быть, перепутал больницу, и отвернулся.

Я направился к лифтам и встал в ожидании среди людей с цветами, ссутуливших плечи, с тревожными взглядами. Посетителей не проверяли, никаких барьеров — может, потому что это не частная клиника и они не могли позволить себе такую охрану. Никто не попросил мое удостоверение и не спросил, что у меня под курткой, отчего она так топорщится. Я заходил и выходил из лифта на паре этажей, заглядывал в длинные коридоры, но не видел ничего, что могло бы дать мне подсказку. Поэтому, когда в лифт вошел человек в белом с больничным бейджем на нагрудном кармане, я сказал ему, что меня попросили передать ключи офицеру Смиту, который здесь на дежурстве, но, видимо, кто-то направил меня не на тот этаж.

— А, это, должно быть, тот парень, что сидит у 531-й, — ответил он и, не дожидаясь моей просьбы, нажал кнопку пятого этажа.

Я вышел на пятом. Читал номера на дверях, проходя по оживленному коридору. Повернул направо, и там, на стуле у стены, сидел полицейский в форме. Он смотрел прямо перед собой, вероятно, о чем-то размышлял — как и все мы. Я замедлил шаг. Людей здесь было меньше. Мой план состоял в том, чтобы сначала разведать обстановку и выбрать лучшее время для действий — может быть, когда охранник отойдет в туалет или за кофе. Но теперь я видел, что план был слаб, слишком расплывчат, он требовал импровизации, а на нее я не рассчитывал. Я полагал, что мой главный план, моя великая идея, настолько безупречна, что Данте уже должен быть мертв, и импровизировать не придется.

И в то же мгновение я понял, что этот импровизированный план тоже мертв, что мне нужно уходить. Потому что внезапно полицейский повернулся и теперь смотрел прямо на меня. Голова неподвижна, шея напряжена, как у оленя, почуявшего или услышавшего опасность. Риск был слишком велик. Я боялся не за себя, а лишь за то, что большой план окажется под угрозой. Поэтому я прошел мимо. Я чувствовал спиной взгляд полицейского. Когда я уже почти миновал его, дверь открылась, и появились двое мужчин в костюмах; один был необычайно высок и строен. Он напомнил мне воина масаи. Они перекинулись парой слов с охранником. Полицейские.

На следующей развилке коридора я свернул направо и вскоре снова оказался у лифтов. Я видел спины двух полицейских, которые тоже ждали. Я мог бы пойти по лестнице. Конечно. Вместо этого я встал позади них и тоже стал ждать. Слушал.

— Все это как-то неправильно, — прошептал один из них.

— Что именно?

— Вся эта возня только ради того, чтобы узнать, кто подстрелил человека, продающего оружие детям.

— Думаю, тебе просто придется к этому привыкнуть, — вздохнул высокий.

— Да уж, надеюсь, эта дырка у него в животе адски печет.

Пришел лифт, и мы вошли внутрь.

Там была медсестра с девочкой в инвалидном кресле. Слезы навернулись мне на глаза, и пока мы спускались, я заметил, что высокий, стройный мужчина пристально смотрит на меня. Но потом он, вероятно, вспомнил, что в больнице нет ничего необычного в том, чтобы видеть людей в слезах.

Я старался не смотреть на девочку в кресле, но я уже заметил сходство.

Она была похожа на мою Анну.

Когда Боб вышел из лифта, у новой кофемашины отдела уже маячили трое из «убойного». Хэнсон, Джо Кьос и какой-то новичок, чьего имени Боб не мог вспомнить.

— А вот и Волшебник, — хмыкнул Олав Хэнсон. — Всё-таки не сумел телепортироваться за двадцать минут?

— Пробки, — бросил Боб, игнорируя смешок Джо Кьоса. — Где этот парень?

— Ждёт у твоего стола.

— Да неужели? И кто его впустил?

— Я, — отозвался Хэнсон, переглянувшись с остальными. В их ухмылках сквозило предвкушение, от которого Бобу стало не по себе.

— Дело личное, так что я решил: лучше вам разобраться с глазу на глаз.

— Ясно.

Боб расстегнул пальто, направляясь вглубь опустевшего офисного пространства. За спиной послышался шепот — троица двинулась следом. Он замедлил шаг. Человек, сидевший за его столом, обернулся. Даже сидя этот тип казался огромным.

Хэнсон подошел к Бобу сзади и прошептал:

— Говорит, ты трахнул его жену.

Боб сглотнул.

— Да? И что, это делает его твоим папочкой, Хэнс-Офф?

— Шути сколько влезет, «Оз-ел», но, по-моему, ты дрейфишь. Может, вызвать спецназ?

Сзади раздалось сдавленное хихиканье. Боб почувствовал, как в голове зарождается знакомый гул. Он ускорил шаг. Человек в кресле поднялся.

— Добрый вечер, я детектив Оз, — представился Боб. Он обошел стол и опустился в своё кресло. Взглянул на посетителя снизу вверх. Слабый подбородок, женственный рот. Шрам на щеке — не обязательно признак бойца. Но он был большим. Очень, очень большим. — Не присядете, мистер..?

— Я постою. Меня зовут Тони Старк.

Его трясло. Дрожал голос, губы, всё тело.

— Вы изнасиловали мою жену.

Боб поднял голову, встречаясь с мужчиной взглядом.

— Изнасиловал? Господи. Вы подали заявление?

— Более или менее изнасиловали. — От ярости мужчина запинался на каждом слове. — Соблазнили. Убедили. Я не знаю, что за гребаные трюки вы использовали, но моя жена не пошла бы на такое по доброй воле. Ты слышишь меня, кусок дерьма? Держись от неё подальше, или я раздавлю тебя как… как…

Пока Тони подыскивал подходящую метафору, Боб скосил глаза на коллег. Троица наблюдала за сценой с расстояния трех-четырех метров. Кьос хихикал, а лицо Хэнсона сияло от удовольствия при виде незавидного положения Боба. Тот гул, что возник ещё на веранде, так и не утих окончательно. Теперь он снова набирал обороты. Это был длинный день. Очень длинный.

— Вошь, — подсказал Боб Оз.

— Что?

— Думаю, слово, которое вы ищете, — «вошь». А что касается «куска дерьма», то описание довольно точное. Хотя «свинья» подошло бы ещё лучше. Потому что я и есть свинья. Но я понятия не имею, о ком вы говорите. Фамилия Старк мне незнакома, а на имена у меня ужасная память, так что, может, опишете её? Брюнетка? Блондинка?

Рот Тони в форме сердечка остался открытым.

— Блондинка, — выдавил он.

— Ага. Большая грудь?

— Э-э, да.

Гул в голове Боба теперь напоминал рёв мощного вентилятора, работающего на пределе. Он откинулся в кресле, округлил ладонь и сделал несколько размашистых движений вверх-вниз в районе своей промежности.

— Продолжайте, Старк, прошу вас. Расскажите ещё.

Он услышал, как Кьос перестал хихикать, и бросил взгляд на зрителей. Те выглядели потрясёнными, даже Хэнсон, на лице которого удовольствие сменилось отвращением.

Боб посмотрел на Тони. Увидел, как смысл слов доходит до сознания верзилы, и понял, что ему удалось утянуть этого человека за собой в восхитительное, освобождающее свободное падение ярости.

Тони шагнул к Бобу.

— Предупреждаю, Тони, — голос Боба стал таким тихим, словно он давал дружеский совет. — Ты очень нескоро увидишь своих детей. За нападение на полицейского при исполнении можно схлопотать до трех лет.

— У нас нет детей, — сказал Тони.

— О, но твоя жена беременна, — улыбнулся Боб. — Обещаю тебе. Эти маленькие пловцы вот здесь… — Он указал на свой пах.

Когда Тони перегнулся через стол, замахиваясь, Боб с силой оттолкнулся ногами. Колесики кресла визгнули, и оно отлетело назад, врезавшись в соседний стол. Тони, оскалив зубы, надвигался на него, правая рука уже занесена для нового удара. Боб схватил наручники с кипы бумаг так, чтобы стальная скоба прикрыла костяшки пальцев. Он встал, увидел летящий кулак и подогнул колени — удар пришелся в лоб, а не в лицо. Одновременно Боб отшатнулся и выбросил правую руку вперед. Из-за разницы в росте удар пошел снизу вверх; раздался хруст — сталь раздробила носовую кость Тони. Следом тот же кулак врезался прямо в рот. Мужчина замер, покачиваясь.

— Мои зубы… — прошептал он, прежде чем Боб ударил снова. И снова. В голове бушевал настоящий шторм. Кровавый туман. Кислотный дождь.

Боб продолжал наносить удары даже когда Хэнсон и двое других оттаскивали его от скрюченного тела. Боб видел, что лицо человека превратилось в кровавую маску, кровь хлестала из всех отверстий, но это не успокаивало бурю в голове. Наоборот, теперь настал её черед говорить, и она разразилась длинной, пронзительной тирадой:

«Если не можешь удержать жену, это твоя вина, гребаный неудачник! Ты жалкое, никчемное ничтожество! Иди повесься, нечего винить других! Это твоя вина. Твоя вина!»

Я снова лежал в постели.

Я совершил ошибку.

Данте был жив. Я попал ему в живот, слишком низко. Как это могло случиться? Я сделал поправку на то, что находился выше цели. Может, дело в физике, ошибка в расчетах? Потому что если так, мне нужно знать. Это важно. Я должен понимать такие вещи. Если я этого не пойму, то ошибусь снова, а права на ошибку нет. Ладно, спокойно, план всё ещё в силе. Но мне нужно быть острее.

Я закрыл глаза. Услышал детский плач. Знал, что это она, Анна.

Две ручные гранаты под кроватью. Не знаю, почему эта мысль так меня успокаивала. Может, дело в уверенности: если не смогу уснуть, достаточно сжать предохранительный рычаг на одной из них, выдернуть чеку и разжать пальцы — и всё закончится. Так или иначе, это умиротворяло, и я почувствовал, что проваливаюсь в сон. Но как только я был готов отключиться, вернулась другая мысль: лежа в больнице, он был подобен своему «Мазерати», этот Марко Данте. Под защитой. Вне досягаемости. Я снова ощутил прилив адреналина, выругался про себя и повернулся на бок. Попытался думать о чем-то другом. Вслушивался в плач.

Лиза Хаммелс придержала дверь бара «У Берни», пока один студент помогал другому выбраться наружу.

— Уверен, что дотащишь его домой? — спросила она.

— Мы живем тут, за углом, — просопел парень.

Как только они вышли, она захлопнула дверь и повернула замок.

— Почему ты не дала мне его вышвырнуть? — спросил Эдди, второй бармен. Они по очереди работали в дневную смену, обслуживая пожилую, более алкоголизированную клиентуру, но по вечерам, когда набегали студенты, выходили вдвоем.

— У него день рождения, — сказала Лиза.

— У всех бывает день рождения, — буркнул Эдди.

— Да, но этот парень сегодня узнал, что завалил один и тот же экзамен в третий раз.

Эдди покачал головой и застегнул куртку.

— Ничего, если ты..?

— Я закрою кассу, — кивнула Лиза. Они оба знали, что кассой занимается она. В те редкие дни, когда Лизе приходилось оставаться дома из-за болезни сына, всё заканчивалось таким хаосом, что на следующий день ей приходилось разгребать вдвое больше дерьма. Так что Эдди просто соблюдал ритуал вежливости.

Она сменила привычный плейлист с вечным хит-парадом на песню The Delines «Calling In». Она всегда ставила её после закрытия. Однажды кто-то спросил, не она ли это поёт — парень явно решил, что ее голос похож на Эми Бун. Лиза покачивалась в такт музыке за стойкой, подсчитывая выручку.

Бар «У Берни» — никакого Берни не было, только три сестры, унаследовавшие заведение, — дела шли неважно, это было очевидно. Пока другие бары в округе обновляли интерьеры и лезли из кожи вон, чтобы привлечь студентов, «У Берни» делали ставку на минимальный ремонт, низкие расходы и ещё более низкие цены. Но сочетание убогого места и убогой публики создало заведению репутацию дна, отпугивая всех, кроме тех, у кого в карманах гулял ветер. Это не означало, что на такой клиентуре нельзя заработать, и у Лизы были свои идеи, как превратить «У Берни» в место дешевое, но стильное, способное привлечь альтернативную тусовку. А те, в свою очередь, притянули бы «цивилов» — публику с деньгами, которая любит тереться возле крутых художников, полагая, что это добавляет крутизны и им самим. Та же схема, что и в центре: сначала приходит богема, привлеченная низкой арендой, за ней тянутся обыватели.

Сестры выслушали идеи Лизы, но когда речь зашла о финансировании даже мелких инвестиций, необходимых для перемен, они пошли на попятную. Это бесило, и время от времени Лизе приходила в голову мысль сделать им возмутительно низкое предложение и самой перехватить бар. Воплотить идеи. Наконец-то заработать. Купить «У Берни» по дешёвке и продать с прибылью. Потому что, как только повалят «цивилы», продавать нужно быстро. Когда обыватели захватывают район и взвинчивают стандарты и цены, они вытесняют богему. То же самое случилось бы и с баром; вопрос лишь в том, чтобы успеть продать до того, как покупатель поймет: через год-другой «У Берни» снова перестанет быть модным местом.

Да, да, отличный способ убить время — гонять подобные мысли в такие тягучие дни, как сегодня.

Лиза набрала номер сестры.

— Привет, Дженнифер. Я скоро заканчиваю. Он спит?

— Как ангел.

— Ужин остался?

— В холодильнике. Но поторопись, они снова поменяли расписание, мой последний автобус уходит без чего-то двенадцать.

— Ой, тогда мне лучше самой сесть на тот, что пораньше. До встречи.

Лиза поспешно убрала вечернюю выручку в сейф и выключила свет — уборка подождет до завтра. Накинула куртку, включила сигнализацию и, зная, что бедро будет ныть, побежала к остановке. Успела как раз вовремя, чтобы увидеть, как автобус отваливает от тротуара и исчезает в ночи.

— Дерьмо! — громко сказала она, вытаскивая телефон.

— Поддерживаю, — раздался голос.

Она подняла глаза.

У припаркованного у тротуара «Форда» стоял мужчина. Сначала она узнала пальто, а потом и его самого.

— Что поддерживаете? — спросила она.

— Что дерьмо. Поддерживаю это мнение.

— Что именно? — без интереса спросила она, прокручивая список контактов к имени сестры.

— Почти всё, я полагаю.

— Например, опоздание на автобус?

— Нет, тут нам как раз повезло.

— Нам?

— Я могу отвезти вас, куда скажете.

Она оторвалась от телефона. У него была шишка на лбу, но, похоже, он протрезвел по сравнению с тем состоянием, в котором был днём.

— Спасибо, но нет, — отрезала она. — Что вы здесь делаете?

— Жду вас.

Внутри что-то шевельнулось — воспоминание, старый страх, который так и не умер окончательно.

— С какой целью?

— Хочу извиниться.

— Извиниться за что?

— За то, что вел себя как идиот.

— Вы не были идиотом.

— Нет?

— Вы заплатили и не затеяли драку. В моей книге это не считается за «быть идиотом».

Он улыбнулся.

— Ладно, может, я и не «был» кретином, но я всё равно остаюсь им. Это, можно сказать, константа. Так что извиняюсь хотя бы за это.

К своему удивлению, Лиза заметила, что и его слова, и эта смиренная улыбка её успокаивают. Может, красавцем его и не назовешь, но когда он улыбался, он был недурен собой. Шарм. Да, определенный шарм. Может, он был и раньше, но за барной стойкой её радар на такие вещи отключался.

— В любом случае, — сказал он, выпрямляясь и отходя от машины. — Может ли кретин загладить вину сегодня, предложив подвезти вас, Лиза?

Должно быть, он заметил её колебание, потому что в следующий миг распахнул пассажирскую дверь нарочито галантным жестом.

Она сухо рассмеялась.

— После нашего разговора, с чего вы взяли, что я рискну принять предложение?

— Ваше чутьё на людей, — ответил мужчина. Боб. Она не знала, почему запомнила имя. Наверное, потому что короткое. Она оглядела улицу. Ни одного такси, а если ждать следующего автобуса, сестра опоздает на свой. Она почувствовала старый страх. Он подавал голос, но тихо. К тому же из подслушанного телефонного разговора в баре она поняла, что он полицейский.

— Окей, — сказала она. — Но без фокусов.

Он показал ей открытые ладони и, улыбаясь, попятился вокруг машины к водительскому месту.

— Ну? — спросил он, когда она назвала адрес и они проехали первый светофор по дороге на юг в странном, но не неловком молчании.

— Что «ну»?

— Что у вас на уме?

— Я думала, это у «вас» что-то на уме.

— Теперь роли поменялись. Я ваш водитель и ваш конфидент.

Она улыбнулась.

— А что, если у меня нет проблем?

— О, у вас их хватает, миледи.

— Да неужели? Например?

— Вы жесткая, но испугались, когда я сказал, что ждал вас. Вы работаете за баром, и это скрывает хромоту, но её не скрыть, когда вы бежите. Вероятно, вам трудно вступать в отношения, потому что вы боитесь, что вас снова предадут.

Она вздохнула.

— Я неправ? — спросил Боб.

— Пожалуй, нет. Просто я так устала от мужчин, которые думают, что поверхностный психоанализ — это путь к сердцу женщины. И к ширинке на её брюках.

Они ехали в тишине, которая стала чуть более гнетущей. Лиза заметила пластырь на костяшках его руки, лежащей на руле.

— Вы всегда так суровы с поклонниками? — спросил он.

Лиза снова вздохнула.

— Так вот что это? Вы за мной ухаживаете? А если так, вы всегда преследуете своих жертв?

Она увидела, что задела его, и пожалела о сказанном. Почему она никогда не может просто промолчать? Парень везет её домой, его только что бросила женщина, он ищет немного утешения. Насколько трудно ей — особенно ей — это понять?

Радио играло тихо. Версия Эммилу Харрис песни Спрингстина «Tougher Than the Rest». Плейлист с его телефона, возможно. Ладно, бонусные очки за это.

— Ну хорошо, — сказала она. — Отец моего сына взял и ушел. У меня развилась редкая болезнь, пожирающая кости. Она забрала часть бедра, и никто не верил, что я снова буду ходить. Он просто не вынес заботы о новорожденном и жене-инвалиде, вот и сбежал. Понять нетрудно.

— Но простить и забыть, возможно, не так легко?

Лиза посмотрела в окно. Она надеялась, что скоро пойдет дождь. Она всегда любила дождь, сама не зная почему. Может, это деревенская кровь. Может, дело в очищении. А может, просто потому, что любила дождь.

— Вы правы, один преследователь пытался изнасиловать меня, когда мне было тринадцать. — Она сделала глубокий вдох. — Так что три из трех. Поздравляю.

Тишина. Только голос Эммилу.

— Хотите поговорить о…

— Нет, — перебила она. — О чём-нибудь более приятном?

Они ехали дальше.

Она начала смеяться. Он бросил на неё быстрый взгляд, а затем рассмеялся и сам.

— Поломанные люди, — пробормотала она, и он сделал музыку громче — теперь пела другая женщина, призывая прекратить нытьё и просто посмеяться.

И Лиза начала свой рассказ. Не всё подряд, не полную биографию, а так, обрывки о детстве и родителях. Типичная белая семья среднего класса, с оптимизмом смотрящая в будущее и уверенная в восьмидесятых, а потом всё полетело к чертям.

— Отец потерял работу. Нам пришлось переехать туда, где подешевле, в район, где соседи не ходили на работу, а получали пособия по безработице — столько же, сколько мой отец зарабатывал, ломая спину на всех этих случайных подработках. Он говорил мне, что ему пришлось потратить все деньги, которые они откладывали мне на колледж, потому что я была смышленой, понимаете. Вместо этого мы потеряли всё, пока богатые богатели. И никто, кажется, толком не знает, как именно это произошло.

— Потом другие люди начали делать машины, которые были не просто дешевле наших, но и лучше.

— Может быть. Отец говорит, что такие люди, как мы, когда-то были хребтом этой страны, а теперь мы — дерьмовая прослойка посередине: недостаточно удачливые, чтобы разбогатеть, но всё ещё слишком гордые, чтобы жить на пособие. Говорит, что будет голосовать за Дональда Трампа.

— А вы?

Она пожала плечами.

— Полагаю, я могла бы проголосовать за Трампа, но меня от него просто тошнит. Хиллари Клинтон меня тоже не особо вдохновляет, но, может, и правда пришло время женщине взять всё в свои руки.

Тут они приехали. Он припарковался у её дома, и Лизе показалось, что путь был совсем не долгим.

Полицейский наклонился вперёд, разглядывая дом.

— Выглядит уютно.

— Я встречалась с одним парнем из Теннесси, он говорил, что в его краях это называют «дробовиковой лачугой».

— Да неужели?

— Дом такой узкий, что можно встать в дверях, разрядить оба ствола, и дробь вылетит в окно на противоположном конце, ничего не задев.

— На это я бы посмотрел.

— Я не приглашаю вас внутрь, если вы об этом.

— Нет, я не это имел в виду.

— Хорошо.

— И что, его надолго не хватило?

— Кого? Парня из Теннесси? — Она усмехнулась. — Тут я сама катапультировалась. Он верил в НЛО и в то, что круглая Земля — это фейк-ньюс. Эти две вещи в сумме оказались для меня всё-таки чересчур эксцентричными.

Они рассмеялись.

— Некоторые люди просто наглухо отбитые, — сказал он, снова с той грустной улыбкой, которую, как она подозревала, он намеренно использовал на женщинах.

— Откуда шишка на лбу? — спросила она.

Он поднял руку, словно прикрываясь — точно так же, как автоматически делала её сестра, когда Лиза спрашивала о свежем синяке или фингале.

— Я позволил парню ударить меня, чтобы получить право избить его в ответ, — ответил Боб. Он искоса глянул на неё, словно проверяя реакцию.

— Понятно. И что с ним стало?

— Думаю, его увезли в больницу. Если бы коллеги меня не остановили, полагаю, я мог бы его и убить.

— Господи. Что он натворил?

— Пожаловался, что я трахнул его жену.

Лиза промолчала.

— У меня проблемы с управлением гневом, — сказал Боб. — И… другие проблемы тоже.

— О… кей… — медленно протянула она.

— Сейчас наступает момент, когда я спрашиваю, не хотите ли вы как-нибудь встретиться на кофе, — сказал он. — А вы должны ответить «нет».

— Тогда я говорю «нет».

Он кивнул.

— Умная девочка. Спите крепко.

— И вы тоже. — Она открыла дверцу машины. Собиралась выйти. Остановилась. — Эй.

— Да?

— Тебе не стоит пытаться просто вытрахать её из своей головы. Твою бывшую, я имею в виду.

Он облизнул губы, словно пробуя мысль на вкус.

— Ты в этом уверена?

— Да. Не стоит утягивать за собой других людей, когда идешь ко дну.

Она видела, что он собирался что-то сказать, попытаться отшутиться. Но вдруг его словно ударило током, и лицо исказилось от боли. Это определённо не было «приёмом для женщин», и она почувствовала желание протянуть руку и погладить ушиб на его лбу. Вместо этого она вылезла из машины.

Затем обернулась и заглянула в салон.

— Спасибо, что подвезли, Боб.

— Вам спасибо. До скорого.

— Хорошо. Но не…

— Не?

— Я серьёзно насчет того, чтобы не встречаться на кофе. Договорились? Мне не нужны никакие ухаживания.

Он широко улыбнулся.

— Я тебя услышал, Лиза.

Она захлопнула дверцу и направилась к дому. Знала, что он смотрит ей вслед. Потом услышала, как машина отъехала.

Попрощавшись с Кьосом, Олав Хэнсон пересек парковку. Бросил взгляд на часы — подарок из давно ушедшей эпохи. Он уже жалел, что выпил те три кружки пива. Или их было четыре? Во-первых, всегда оставался риск, что его остановят. Он знал: однажды ему попадется какой-нибудь ретивый молодой патрульный, на которого не подействует тот факт, что за рулем остановленной машины сидит его коллега. Подрастало новое поколение, плевать хотевшее на старые негласные правила. Во-вторых, Вайолет начнет ныть. Бабы — они как шавки: чем меньше размер, тем больше шума.

Впрочем, Вайолет и была одной из причин, почему ему требовались эти несколько часов для себя после работы — будь то в баре или у реки с удочкой. И как его угораздило сойтись с ней? Разве он не должен был заметить тревожные звоночки, когда она прямо заявила, что не потерпит Шона — взрослого сына Олава от первого брака — в их доме? Она даже слушать не хотела объяснения Олава о том, что у Шона есть определенные трудности. Она заставила его выбирать: или она, или сын. Без обсуждений. И он сделал свой выбор. Неправильный. Точно так же, как ошибался дважды до этого, с двумя другими женщинами.

Шагая к машине, Олав усмехнулся. Плохие решения — разве не в этом заключалась история его жизни? С его-то стартовыми данными он к этому времени должен был владеть миром. Если бы не больное колено и не тот неверный выбор, сделанный более тридцати лет назад. Его так и не поймали, но слухи ходили. Их было достаточно, чтобы начальству стало удобно перешагнуть через него, когда очередную пешку решали вывести в дамки.

К тому же, разумеется, куда выгоднее было протянуть руку помощи кому-то вроде Кей Майерс. Женщина, чернокожая, да еще и наверняка лесбиянка — боссы могли поставить галочки во всех графах «разнообразия». Разнообразие, мать его… теперь это означало лишь одно: белым гетеросексуальным мужчинам приходилось пахать вдвое больше, чтобы добиться тех же результатов. Но подножку Олаву Хэнсону подставило не это. Он сделал это сам. И всё сводилось к единственному моменту слабости, к одному неверному решению тридцатилетней давности. Жалел ли он? Конечно, жалел, но если джинн уже выпущен из бутылки… Конечно, он успел выскочить до того, как поезд окончательно сошел с рельсов. И в будущем еще настанут времена, когда он пожалеет и об этом. Пожалеет, что не ушел красиво, с музыкой. Вместо этого его пожирали ежедневные сожаления, горечь и унизительные подозрения, превращая гиганта, которым он когда-то был, в человека, с которым даже такая мегера, как его жена, считала возможным разговаривать свысока.

Олав достал ключи от «Форда Мустанг». Не то чтобы они сильно помогли найти машину, которая была настолько старой, что для открытия двери и запуска двигателя все еще требовался ключ. Когда-то, когда он купил её, расплатившись наличными, она была красавицей. В те времена он еще мог оплачивать ужины и отпуска, а Вайолет считала его чертовски крутым парнем.

Между машинами скользнула тень.

Смерть.

Это была первая мысль Олава, когда он увидел капюшон. В бытность его патрульным капюшон всегда был достаточным основанием, чтобы остановить кого-то, и на удивление часто это заканчивалось изъятием нелегального оружия, наркотиков или поимкой того, кто был в розыске. Лишь заметив блеск ножа, Олав усомнился, что перед ним сама Смерть. И его ошибка подтвердилась — к счастью для него, — когда он услышал дрожащий голос:

— Гони деньги!

Голос принадлежал мальчишке, и стоял он так далеко, что ему пришлось бы сделать как минимум два шага, чтобы пустить нож в ход. Смерть никогда не послала бы на дело перепуганного дилетанта без пушки.

— Спокойно, бумажник здесь, — сказал Олав, запуская руку под пиджак.

Парень не возражал. Олав выхватил «SIG Sauer P320» из наплечной кобуры и навел ствол на нападавшего.

— Не шевелись, или я тебя убью, — произнес он спокойно, но очень отчетливо. По его опыту, простое, точное слово «убью» действовало куда мощнее, чем всякая мачистская чушь про «вышибу мозги» и прочие эвфемизмы.

Фигура дернулась. Механизм бегства — рефлекс драки уже исчез.

Он остался на месте. Вариант «замереть» победил.

Определенно любитель. Профи знал бы, что шансы на то, что кто-то станет стрелять в спину убегающему горе-грабителю, вооруженному лишь ножом, минимальны.

— Я офицер полиции, — сказал Олав. Свободной рукой он откинул полу пиджака, демонстрируя жетон на поясе. — Брось нож и подними руки вверх. Делай это быстро, потому что желание убить тебя у меня еще не пропало.

Мальчишка сделал, как велел Олав, и тот почувствовал то, чего не ощущал уже много лет. Смесь возбуждения и спокойствия. Контроль над критической ситуацией. Мастерство. Это было то, в чем он был так хорош: на футбольном поле, в патруле и в первые годы работы в убойном отделе. Возможно, даже слишком хорош. Он начал верить, что может контролировать всё.

Нож звякнул об асфальт, и когда мальчик поднял руки над головой, капюшон сполз. Олав едва не вздрогнул. Не только потому, что пацан был так молод, но и потому, что на долю секунды он напомнил ему Шона. Конечно, этот паренек был младше и чернокожим, но следующая мысль пришла сама собой. На месте этого парня мог стоять Шон. Олав мог лишь надеяться, что Шон еще не сделал тот самый неверный выбор, подобный тому, что совершил этот мальчишка сегодня вечером. Нижняя губа парня дрожала, словно этот итог, это поражение, не стали для него сюрпризом. Сколько ему? Шестнадцать? Семнадцать? Одинок в мире банд, вооружен ножом в мире стволов, всё еще любитель, тогда как у четырнадцатилетних за плечами уже по три-четыре перестрелки. Вероятно, это не первое его преступление, но, похоже, первое ограбление. И совершив его, он сделал решающий шаг в мир, которому не принадлежал, но дверь в который вот-вот захлопнется за его спиной. Один неверный выбор, на который ему придется оглядываться всю оставшуюся жизнь.

Маловероятно, но и не невозможно.

— Как тебя зовут? — спросил Олав.

Мальчик перестал таращиться на пистолет, посмотрел на него и промолчал.

— Имени будет достаточно, — сказал Олав.

Парень сглотнул.

— Эллиот, — выдавил он, подавляя всхлип.

— Ладно, послушай меня, Эллиот. Зачем тебе деньги?

— Зачем?

— На дурь? Или для больной мамочки?

— На кроссовки, — сказал мальчик.

— Кроссовки?

— Новые «Найки».

Олав не был шокирован. Он лишь издал раздраженный вздох.

— Сколько они стоят?

— Стоят?

— Примерно?

— Двести сорок один доллар.

— Хорошо, — сказал Олав. Он достал бумажник, гадая, не собирается ли он совершить очередной неверный выбор. Опустил пистолет и отсчитал купюры. — Здесь двести, это всё, что у меня есть. Этого хватит, чтобы…?

Мальчик неуверенно кивнул. Он выглядел так, словно пытался понять, в какую ловушку его заманивают.

— Единственное, о чем я прошу… нет, пообещай себе одну вещь. Что это единственная ошибка, которая сойдет тебе с рук. Как «маллиган» в гольфе, понимаешь? Переигровка без штрафа.

Олав видел, что парень не понимает. Он протянул ему деньги.

— Иди купи себе эти кроссовки, Эллиот. Но каждый раз, зашнуровывая их, я хочу, чтобы ты думал о том, что они нужны тебе, чтобы убежать от той жизни, что гонится за тобой по пятам. И я надеюсь, ты победишь, парень.

Эллиот схватил купюры и в следующее мгновение исчез в темноте.

Олав остался стоять. Он слышал собственное тяжелое дыхание и догадывался, что пульс частит сильнее, чем он осознавал. Он знал, что никогда не сможет рассказать Вайолет о том, что сейчас произошло. Она не поймет, скажет, что он выбросил деньги на ветер, да еще и наградил преступника за то, что тот преступник. И уж тем более Олав не смог бы объяснить ей, что думал о Шоне, и что, возможно, мир вознаградит его поступок, дав его собственному сыну еще один шанс. Она бы рассмеялась до колик, а Олав ненавидел, ненавидел этот смех.

Боб ехал куда глаза глядят. Выключил плейлист. Его уже тошнило от этой музыки. Она стояла на повторе слишком долго, точно так же, как и он сам. Радио было настроено на станцию тяжелого рока, и певец выплевывал обычные безмозглые, агрессивные клише. На этот раз о парне, которого бросила баба. Он несется по шоссе, озабоченный, как кобель, он спалит дом, если тот встанет у него на пути, он схватил свою бабу за горло, разбил ей лицо.

— Это был Тед Ньюджент с композицией «Stranglehold», — сообщил диджей с обязательной для рокера хрипотцой в голосе. — И возрадуйтесь, люди: всего через четыре дня ежегодная конференция Национальной стрелковой ассоциации стартует прямо здесь, в нашем родном Миннеаполисе, и Ньюджент будет там!

— Вместе с шестьюдесятью тысячами других, — добавил его напарник. — Думаю, это очень щедро со стороны НСА — проводить конференцию у нас, учитывая наши строгие законы о контроле над оружием. В других штатах можно купить хоть пулемет!

Смех.

— Я читаю программу: будут семинары, встречи, демонстрация меткой стрельбы и выставка пистолетов. Как думаешь, Фил, наш Кевин Паттерсон будет вести мастер-класс по меткости?

— Надеюсь, что нет, Отис. Но в субботу наш уважаемый мэр Кевин Паттерсон лично откроет конференцию на стадионе «US Bank». Если вы хотите приобрести билеты, рекомендуем вам…

Боб выключил радио. Глубоко вдохнул. И тут ему пришла в голову идея: если вдавить педаль в пол прямо сейчас и подождать, пока стрелка спидометра не коснется отметки сто шестьдесят километров в час, а потом закрыть глаза — тогда ему не придется встречать новый день. Он отогнал эту мысль, но его затрясло. Он не впервые думал о том, чтобы покончить с собой, но впервые эта мысль не испугала его сразу же, а показалась почти заманчивой. Ну ладно, теперь он испугался того факта, что не испугался. Он выпрямился на сиденье. Надо что-то делать. Женщина в баре была права.

Нужно менять курс.

Боб протянул руку и снова включил радио.

Попытался сосредоточиться. Томас Гомес. Квартира. Почему он все время мысленно возвращается в ту квартиру? Было ли там что-то, что он видел, что-то, замеченное подсознанием, но не успевшее всплыть на поверхность? Он перебирал детали одну за другой. Диван. Шкафы. Шприц. Ванная. Кошка. Соседи. Нет, не то. Запах? Обстановка? Нет, тоже не то. Что-то связанное со… всей картиной в целом. Или с пустотой. Это напоминало ему о чем-то. О чем?

Было уже за час ночи, когда Боб медленно катил сквозь ночную тишину улиц Филлипса. Мимо проплывали крошечные одноэтажные домики. Некоторые — лачуги, некоторые — с заколоченными окнами, но попадались и ухоженные дома за свежевыкрашенными белыми заборами с табличками «Мы заботимся». Риелторы, пытаясь заманить покупателей из других городов, любили подчеркивать, как близко Филлипс к центру, сколько здесь парков и что это один из самых этнически разнообразных районов города, где живут иммигранты со всего света.

Они никогда не писали о том, насколько беден Филлипс, сколько здесь преступных группировок, и что после заката парки превращаются в запретные зоны, куда лучше не соваться. И что на Блумингтон-авеню, где наркодилеры торчат перед каждым вторым домом, жителям приходится очищать свои газоны от игл шприцев, прежде чем стричь траву. Боб проехал мимо одной такой команды дилеров на углу Блумингтон и 29-й улицы. Этническая троица, как в рекламе «Бенеттон»: один черный, один белый и один смуглый — риелторы не врали. Троица проводила его взглядом. Двое были просто подростками, но третий, латиноамериканец в шляпе-поркпай, выглядел лет на тридцать. На стене дома над ними красовалось граффити — символ X-11.

Боб притормозил у обочины и вышел. Вдохнул свежий, резкий ночной воздух. Прошел через калитку к двухэтажному кирпичному дому, втиснутому между одноэтажными постройками, и вошел в двухкомнатную квартиру, которую снимал. Он попытался игнорировать прогорклый запах, поселившийся здесь еще до его въезда. Повесил пальто и пиджак за дверью, не включая свет. Он жил здесь недостаточно долго, чтобы научиться фильтровать привычные шумы, а сегодня ночью они доносились и сверху, и из-за смежной стены. Ругань сверху, хип-хоп с вибрирующими басами слева. В ванной соседей было слышно еще лучше — трубы отлично передавали звуки. Он ополоснул лицо холодной водой и, чистя зубы, изучил шишку на лбу. Синяк уже начал наливаться синевой, и за ночь цвет, надо надеяться, станет еще ярче. Он открыл зеркальную дверцу шкафчика над раковиной. Достал розовый блистер с таблетками. Он был не распечатан, и, судя по дате, Боб не принимал их с июля. Взвесил упаковку в руке. Поколебался. Затем положил обратно, прошел в спальню и лег на кровать в темноте.

С полки за изголовьем он взял пластиковый шар размером с бейсбольный мяч. Электронная игрушка, «Radica 20Q». Загадываешь что-то конкретное, а потом жмешь «Да» или «Нет» в ответ на двадцать вопросов, появляющихся на маленьком дисплее. В девяти случаях из десяти она угадывала, лжешь ли ты. В случае Боба — в десяти из десяти, потому что ответом всегда была «бывшая девушка». Он решил подумать о чем-то другом и выбрал слово «суицид». «Radica 20Q» сдалась после двадцати вопросов. Боб заподозрил, что это слово просто исключили на этапе программирования.

Он слушал звуки Филлипса. Смех на улицах, гневный крик, звон разбитого стекла, рев автомобильного мотора. Соседи, которых никогда не слышно днем. За руганью взрослых он различил плач маленькой девочки. Звук был слабым, но в то же время настолько отчетливым, что заглушал все остальные. Да, он хотел выйти, сбежать из этой жизни, сбежать от Боба Оза. Но доставит ли он им такое удовольствие? Нет, еще нет. Он сменит курс. Переключит канал. Сменит фокус, имя, дату, самого себя, жизнь. Но больше, чем будущее, он хотел изменить прошлое. Не всё целиком, только своё.

Потому что прошлое — это всё. Разве не так кто-то сказал?

Он расстегнул рубашку и, стягивая брюки, нащупал что-то в кармане. Визитная карточка. «Майк Лунде — Таксидермист». Он подумал о той канарейке. Что за люди делают чучела из своих питомцев?

Боб Оз закрыл глаза, глубоко вздохнул и приготовился к очередной бессонной ночи. И пока он лежал там, это наконец всплыло на поверхность. То, о чем напоминала ему квартира Томаса Гомеса.

Вот оно что. Его собственная квартира. Пустота была той же самой.

Я стою, вжавшись лицом в витрину, и всматриваюсь в вывеску «Городская таксидермия». В сумрачном нутре лавки едва угадываются очертания медведя, вставшего на дыбы, и оленя с массивной короной рогов. До открытия еще целый час, но моя договоренность с владельцем касается вовсе не сегодняшнего дня; я просто хотел взглянуть, раз уж проезжал мимо.

Меня вдруг поражает странность этой профессии — воссоздавать то, что уже ушло. Впрочем, несколько месяцев назад, когда я беседовал с местным таксидермистом, он настаивал, что занимается не воссозданием, а созиданием. Что это не копия реальности, а фикция. Нечто, рассказывающее историю через контекст, в котором эту историю можно «почувствовать». И именно поэтому чучело порой кажется более настоящим, чем холодные, разрозненные факты.

И тогда меня осенило: это именно то, чем я занимаюсь в книге, которую сейчас пишу.

Я — таксидермист.

На часах было 9:00 утра. Боб стоял в узком переулке в деловом центре.

Он поднял взгляд на вывеску над дверным проемом.

«Городская таксидермия».

За стеклом витрины застыл на задних лапах черный медведь, а вокруг него, словно придворная свита, расположилось собрание птиц и грызунов, которые, как предположил Боб, представляли местную фауну.

Стоило ему войти, как над дверью жалобно звякнул колокольчик. Но когда звон утих, а дверь за спиной закрылась, он ощутил абсолютную тишину. Это было больше, чем просто отсутствие звука. Могильная тишина, подумал он, оглядывая тела безмолвных зверей. Олень, рысь. Росомаха с оскаленной пастью. Несколько птиц. Насколько он мог судить, они были идеальными копиями живых существ, которыми когда-то являлись. Он задерживался перед каждым по очереди. Насколько же они казались живыми. Словно у каждого была история, готовая сорваться с языка. Так непохоже на трупы, которые он привык видеть. Жертвы убийств с застывшими масками страха или боли, скрывающие куда больше, чем показывающие; хранящие секреты, которые его работой было вырывать силой.

Боб замер, разглядывая сову, которая, не мигая, смотрела на него в ответ. И ему пришло в голову, что тишина здесь вовсе не давит, она… успокаивает. Освобождает. Бальзам для ушей и души.

— Доброе утро.

Улыбающийся мужчина с венчиком волос, окаймляющим гладкий лысый купол, появился в дверном проеме, стягивая латексные перчатки.

— Прошу прощения, что заставил ждать. Я был занят довольно сложной работой в мастерской.

— Ничего страшного, — сказал Боб. — Майк Лунде?

— Верно.

Боб показал удостоверение.

— Должен сказать, это было быстро, детектив… — Он наклонился ближе и прочитал имя вслух: —…Оз?

— Адаптация норвежской фамилии моего прадеда. А-а-с-с. Произношение то же самое. По крайней мере, так утверждают наши норвежские родственники.

— Всё верно. Две буквы «А» в норвежском читаются как «О». Å.

— Вы говорите по-норвежски?

— Нет, нет, — Майк Лунде рассмеялся и покачал головой. — Про букву Å мне рассказывал дед.

— Понятно. Ну, разумеется, мой прадед не мог знать, что Фрэнк Баум однажды напишет детскую книжку про волшебника.

— Точно. Но, полагаю, это не самое худшее прозвище, которое может приклеиться к ребенку?

— Волшебник страны Оз? Пожалуй, лучше альтернативы. «Волшебник из задницы» прилипло бы куда крепче.

Майк Лунде сердечно рассмеялся. В этом звуке было что-то мелодичное и обезоруживающее. Возможно, из-за безмолвия зверей вокруг, смех напомнил Бобу птичью трель в огромном лесу.

— Я здесь по поводу вашего клиента, Томаса Гомеса, — сказал Боб. — Вчера я нашел вашу визитку в его квартире. Соседка, миссис Уайт, сказала, что это она порекомендовала вас Гомесу.

— А, понятно, — кивнул таксидермист. — Я думал, вы здесь из-за моего звонка.

— Вашего звонка?

— Я увидел в утренней газете, что вы ищете Томаса Гомеса. Поэтому позвонил в полицию и оставил сообщение. Наводку… кажется, так это называется? Это было всего… — Он взглянул на часы. — Два часа назад. Именно поэтому я удивился вашей скорости.

— Если речь шла о Гомесе, то информация, вероятно, не дошла до нас в Убойный отдел, а попала в отдел Тяжких телесных, поскольку жертва не умерла. Что вы сказали в сообщении?

— Что у Томаса Гомеса здесь лежит готовый заказ. Кот.

— Ясно. Что-нибудь еще?

— Что-нибудь еще?

— Что-нибудь еще, что вы можете рассказать нам о Томасе Гомесе?

— Например?

Боб не ответил, просто смотрел на Лунде. Он почувствовал к этому человеку спонтанную симпатию. В нем было что-то прямолинейное и естественное. Тип людей, которые звонят в полицию просто потому, что это правильно. Но было также очевидно, что он говорит Бобу далеко не всё. Боб продолжал удерживать взгляд голубых глаз Лунде, позволяя тишине работать на себя. Он искал признаки стресса. Но Лунде казался невосприимчивым к молчанию. И когда он наконец заговорил, голос его был спокойным и уверенным:

— Я понятия не имел, что он собирается в кого-то стрелять, если вы об этом. Если, конечно, Томас действительно тот, кто стрелял.

Боб кивнул. Он изучал сову. Перья выглядели такими яркими, а глаза такими живыми, что он не удивился бы, если бы птица внезапно сорвалась с пьедестала.

— Значит, вы знаете Томаса Гомеса? Не только как клиента, я имею в виду?

— С чего вы взяли?

— Томас Гомес — очень распространенное имя. В газете не было ни фотографии, ни фоторобота, и все же вы поняли, что речь идет именно о «вашем» Томасе Гомесе. Вы звоните с информацией, но теперь выражаете сомнение, действительно ли стрелял Гомес. И только что назвали его по имени.

Таксидермист потер подбородок.

— Жена всегда говорит, что лжец из меня никудышный. Советует больше практиковаться. — Он смиренно улыбнулся. — Так что да, я знаю Томаса несколько лучше, чем обычного клиента.

— Почему вы не сказали об этом сразу?

Майк Лунде вздохнул.

— Я думал, будет достаточно выполнить гражданский долг и сообщить о том, что показалось мне важным для дела.

— Так он ваш друг?

— Не друг. Я…

— Да?

— Я люблю узнавать своих клиентов. Понимать, чего они хотят, когда приходят сюда. Что они ищут на самом деле. Даже когда они сами этого толком не осознают.

— И что же на самом деле ищет Томас Гомес?

Лунде провел рукой по шее, разминая ее.

— Это довольно долгая история, детектив Оз. — Он произнес имя с правильным норвежским акцентом. — История, которую он поведал мне по секрету. И я сомневаюсь, что она приблизит вас к цели.

— Позвольте мне судить об этом, Лунде.

— Разумеется, но разве я не должен иметь свое суждение? Я признаю, что гражданский долг обязывает предоставлять полиции информацию для поимки опасных преступников, но я должен взвесить это против того факта, что Томас Гомес доверился мне, полагая, что все сказанное останется между нами.

— Насколько мне известно, таксидермисты не связаны клятвой конфиденциальности, мистер Лунде. А у нас в больнице за жизнь борется невиновный человек. — Боб не заметил никаких признаков того, что Лунде раскусил ложь. — У вас есть идеи, где может быть Томас Гомес?

— У меня есть его адрес в Джордане. Так я понял, что в газете речь шла о нем. Но полагаю, сейчас его там нет.

— Нет.

— Тогда, увы, я не имею ни малейшего представления, где он может быть. Или к счастью.

— К счастью?

Майк Лунде снова вздохнул, поднял руку в перчатке, чтобы смахнуть пылинку с клюва совы.

— Я в замешательстве. Должен признаться, я подумывал не звонить в полицию.

— Почему?

— Потому что мне хочется верить, что он хороший человек.

— Хорошие люди не пытаются убивать других.

— Справедливое возражение.

— И все же вы позвонили нам, мистер Лунде. Значит, вы понимаете, что Гомес должен быть арестован.

— О, несомненно. Беда в том, что разум и чувства не всегда в ладу друг с другом.

— Что ж, мы определенно не можем позволить чувствам решать за нас. — Боб достал блокнот. — Что вы можете рассказать?

— Хм. Вы так в этом уверены, Оз?

Боб поднял глаза.

— В том, что нельзя позволять чувствам решать?

— Да. Можете ли вы быть уверены, что решают не чувства, а мы лишь потом используем интеллект, чтобы рационализировать выбор до такой степени, что начинаем верить, будто решение принял разум?

— В этом я довольно уверен, да.

— Да, вы выглядите уверенным в себе человеком. — Лунде улыбнулся. — Впервые Томас Гомес пришел сюда три месяца назад. Он хотел сделать чучело из своего кота.

— Кот был… э-э, мертв?

Лунде коротко хохотнул.

— Да. Он в морозилке в подвале, если хотите взглянуть. Болезнь, естественные причины.

— И?

— Он не мог позволить себе заплатить мою обычную цену за такую работу.

— Вы берете дорого?

— Зависит от обстоятельств.

— От животного? Канарейка не может стоить так уж дорого.

— От клиента. Если речь идет о питомце, который был очень дорог человеку, мне приходится снижать цену.

— Значит, вы снизили цену. Чувства взяли верх над здравым смыслом?

— Возможно, но мне все же нужно на что-то жить. Полгода назад я получил крупный, выгодный заказ, из-за которого отложил всё остальное, так что, надеюсь, я не слишком наивен. В общем, мистеру Гомесу пришлось ждать.

— Когда вы в последний раз с ним контактировали?

— Мне нужно свериться с ежедневником.

— А журнал звонков в телефоне?

— Мы никогда не говорили по телефону — я даже не знаю, есть ли он у него. Минутку.

Лунде исчез, и Боба Оза снова поразила тишина. Почему она ему так нравится? Было ли это ощущение застывшего времени, обнаружение момента, который не движется ни вперед, ни назад, в котором ничего не происходит? В котором всё кажется безопасным?

Лунде вернулся. Теперь на кончике его носа сидели маленькие очки, и он вглядывался в книгу в коричневом кожаном переплете.

— Так, посмотрим…

— Не возражаете, если я запишу это на диктофон? Для протокола.

— Конечно. Таксидермия слова.

— Простите?

— Я был у Томаса Гомеса седьмого октября.

— Вы были у него дома?

— Он пригласил меня на домашний чили кон карне. Было невероятно вкусно.

— Вы обычно ходите в гости к клиентам?

— Не всегда, но по возможности я люблю видеть место, где будет стоять моя работа. Оценить доступное пространство, узнать, какие места любил питомец, как хозяева привыкли видеть животное. Это помогает решить финальную позу. И освещение важно. Достаточное, чтобы подчеркнуть детали, но не настолько яркое, чтобы работа выцветала.

— Вы относитесь к этому предельно серьезно?

Лунде посмотрел на Боба поверх очков.

— Я стараюсь относиться к этому так же серьезно, как мои клиенты. Я чувствую, что обязан им этим. Но, конечно, — он криво улыбнулся, — случается, что я воспринимаю всё даже серьезнее, чем они. Поэтому мне нужно слушать. — Он перелистнул страницу ежедневника. — К тому времени у нас было три… нет, вижу, четыре встречи здесь, в лавке.

— И что вы делали? Кот ведь все еще в морозилке.

— То, что я и сказал.

— Что вы сказали?

— Я слушал.

Боб Оз медленно кивнул.

— Слушали то, что он говорил о коте?

— То, что он говорил.

Боб опустил ручку.

— И что же он говорил? Люди, с которыми я уже общался, утверждали, что Томас Гомес — тип молчаливый.

Лунде пожал плечами.

— Это заняло время. Но в конце концов, говорят все.

— Правда? Почему же они не говорят со мной?

Лунде улыбнулся.

— Возможно, потому что они знают: вы хотите услышать только одно — признание. Гомес рассказал мне, что он и его семья приехали сюда, в Миннеаполис, как нелегальные иммигранты с юга.

Боб снова взялся за ручку.

— Значит, у него есть семья? У вас есть имена и адреса?

— У него «была» семья. Хотя у Гомеса и его жены было высшее образование, денег у них было немного. Они жили в крошечном домике в Филлипс-Уэст и как-то раз ужинали в кафе, когда две банды начали перестрелку прямо в зале. Подростки с пушками. Его жена попыталась накрыть собой маленького сына на полу, а Томас бросился к выходу с дочерью — она была в инвалидном кресле. Он вывез ее наружу и почти успел укрыться за машиной, когда двое парней вышли следом и прострелили Томасу ногу. Он упал, и следующая пуля, предназначенная ему, попала в спинку инвалидного кресла. К тому времени его сын и жена уже были казнены. Парни шли, чтобы добить Томаса, который пытался подползти к дочери, но тут подъехала первая патрульная машина, и они сбежали. Дочь умерла у отца на руках.

Боб почувствовал внезапную боль в челюсти и понял, что стиснул зубы.

— Полиция позже сказала Томасу, что банды обычно стреляют только друг в друга.

Боб прижал палец к щеке возле челюсти и сильно надавил.

— Верно. Как правило, свидетели их тоже не волнуют.

— Томас спросил меня, что я об этом думаю. Почему они застрелили его семью.

— И что вы ответили?

— Я сказал правду: я не знаю. А что думаете вы, детектив Оз?

Боб наблюдал через окно, как мимо под руку прошла пара — она положила голову ему на плечо. Ему потребовалось мгновение, чтобы отогнать воспоминание.

— Это вопрос цифр, — сказал Боб. — У них дерьмовая работа: пехотинцы для «Черных волков», X-11 или любой другой банды, где им платят три доллара в час за то, что они торчат на углах, отмораживая яйца, продавая крэк и мет. Один из четырех погибает на работе. Все дело в том, чтобы подняться по системе, стать бегунком, начальником охраны или банкиром для организации — сразу начнешь зарабатывать в десять раз больше, и шансы выжить резко возрастут. Но чтобы попасть туда, нужно, чтобы тебя заметили. А самый быстрый способ быть замеченным — показать готовность убивать.

— Интересно. И это вы знаете из собственного опыта?

— Я знаю это, потому что читал статью об экономике наркоторговли.

— Понятно. Значит, просто вопрос экономики?

— Экономика и стимулы. Мораль — это то, как мы хотим, чтобы мир функционировал; экономика — это то, как он функционирует на самом деле.

Лунде кивнул.

— Вы выглядите так, будто не согласны, — сказал Боб, взглянув в свои записи.

— Вероятно, вы хотите услышать больше о Гомесе?

— Спешить некуда, пока мы не знаем, где он. Продолжайте.

— Хорошо. Так вот, я думаю, они стреляют, потому что могут. Потому что не признают границ. И у них есть это невероятное оружие. Потому что стрелять приятно, не так ли?

Боб Оз кашлянул.

— Не знаю. Я не стреляю. Упоминал ли он о других родственниках или друзьях, здесь или где-то еще?

Лунде покачал головой.

— Только то, что его родители живут к югу от границы.

— На что он живет?

— Случайные заработки. Образование, полученное на родине, бесполезно без вида на жительство.

— Можете вспомнить имена работодателей?

— Простите, мы не говорили о таких вещах, о… о наших буднях. Помню только, он сказал, что дольше всего на одном месте продержался два месяца.

— Может, причина, по которой он не хотел говорить о буднях, в том, что он зарабатывал на жизнь, работая на X-11, — сказал Боб Оз.

Человек перед ним недоверчиво нахмурил лоб.

— Я говорил с врачом, который выписывает ему инсулин, и он сказал, что у Гомеса на спине татуировка банды X-11.

— Но это… нелепо, — сказал Лунде.

— Почему же?

— Потому что он сказал мне, что парни, застрелившие его и его дочь, были в куртках X-11.

Тишину прорезал звук. Одинокая полицейская сирена где-то там, снаружи, нарастала и затихала. Боб проверил часы.

— Думаете, он вернется сюда, Лунде?

— Возможно. Я не умею читать людей, но пока его кот здесь, шанс есть. Люди, потерявшие близких, часто становятся ближе к своим питомцам.

— Вы дадите мне знать, если и когда он появится?

Боб протянул ему визитку. Лунде помедлил мгновение, затем взял ее.

— Я все делаю медленно, — сказал он, вкладывая карточку в ежедневник. — Как вы заметили, я медленно думаю и медленно говорю. Так что, если он появится, я могу и позвонить вам не сразу.

— Но вы позвоните?

Майк Лунде медленно кивнул.

— Полагаю, да. Этот невинный человек, в которого он стрелял…?

— Его зовут Данте, он торговец оружием в Джордане. Вероятно, работает с несколькими бандами, но в основном с «Черными волками».

— Значит, он…

— Да, я солгал, на его совести, вероятно, есть несколько жизней. Если у него вообще есть совесть.

Боб сунул блокнот обратно в карман.

Колокольчик над дверью звякнул, когда Боб выходил. И звякнул снова, когда он вернулся мгновение спустя.

— Да? — спросил Майк Лунде, сидевший на корточках перед росомахой с баллончиком в руке.

— Так о чем же вы говорили?

— О чем мы говорили?

— Если вы не говорили о работе, друзьях, семье.

Майк Лунде перестал распылять спрей и посмотрел на него с грустной улыбкой.

— Мы говорили об одиночестве.

Боб Оз кивнул.

Когда он вышел на главную дорогу, солнце заливало светом весь город.

Кей Майерс застыла в дверном проеме кабинета, где полным ходом шел ремонт. Пальцы сжимали кружку с надписью «Я ЛЮБЛЮ ЧИКАГО». Она наблюдала за мужчиной, красившим потолок. В своем белом комбинезоне и защитной маске он напоминал криминалиста на месте преступления. Возможно, именно поэтому она решила, что он ей симпатичен, хотя до этого они обменялись лишь дежурным «привет» в коридоре.

Мужчина спустился со стремянки и повернулся к ней.

— Будет красиво, — сказала она. — У вас хорошо получается.

Темные глаза за стеклом маски блеснули, словно он улыбался.

— Это просто работа. Вам стоит взглянуть на моё искусство.

Ей понравился его голос — низкий, спокойный.

— Вы пишете… эм, картины?

Он покачал головой.

— Не совсем. Я могу показать.

В его речи слышался едва уловимый акцент. Кей задумалась, сколько ему может быть лет.

— Хорошо, — кивнула она, делая глоток кофе. — У вас намечается выставка?

Он рассмеялся.

— Да. Скоро. Очень скоро.

— Где именно?

— Пока не могу сказать. Но я дам вам знать.

Кей заметила, как в приемную вошел Боб. Вместо того чтобы направиться к своему столу кратчайшим путем, он двинулся в ее сторону. Вид у него был невеселый, и Кей догадалась, что это связано со слухами о вчерашнем вечере.

— Привет, Боб. Как дела?

— Скоро узнаю, — бросил он. — Уокер хочет меня видеть.

Он прошел мимо. Она снова повернулась к маляру, но тот уже вернулся к работе. Кей вздохнула и направилась к своему рабочему месту.

— Тони Старк подал на тебя жалобу за нападение, — произнес Уокер, стоя у окна спиной к Бобу.

Боб уже давно заметил эту привычку: начальнику было комфортнее общаться с городским пейзажем или собственным отражением в стекле, чем смотреть в глаза подчиненным.

— Чушь собачья, — отрезал Боб. — Это была самооборона. Он первым на меня набросился. Взгляни на меня, шеф.

Уокер неохотно повернулся. Он равнодушно скользнул взглядом по шишке на лбу Боба, которая уже начала наливаться знакомым синюшным оттенком.

— Тони Старку стоит радоваться, что я не пишу рапорт о нападении на офицера при исполнении. Но если он не заберет заявление, я именно так и поступлю. Передай ему это, и, думаю, дело просто растворится.

— Ты имеешь в виду, передать его адвокату? Адвокат придерживается мнения, что твой служебный статус здесь не играет роли, так как его клиент пришел к тебе как к частному лицу.

— Тони Старк пришел сюда, в Убойный отдел, шеф.

— Потому что ты больше не живешь по месту регистрации. Адвокат утверждает, что ты спровоцировал его клиента на первый удар специально, чтобы получить возможность избить его, не рискуя судебным преследованием. У Старка нет подготовки в боевых искусствах или навыков рукопашного боя.

— Шеф, он весит вдвое больше меня.

— Адвокат заявляет: тот факт, что троим твоим коллегам пришлось оттаскивать тебя от него, — достаточное доказательство превышения силы. У меня лежат рапорты от Олава Хансона и остальных, и они подтверждают версию адвоката. Прости, Боб, но мне придется отстранить тебя на время служебного расследования.

— Но…

— Никаких «но», Боб. Решение принято.

Боб уставился на Уокера. Суперинтендант выглядел как человек, который в данный момент ненавидит свою работу, но не имеет ни малейшего намерения от нее отлынивать.

— Я свяжусь с тобой, когда мы узнаем больше. А пока сдай значок и табельное оружие. И ключи от служебной машины. — Уокер кашлянул. — Мне жаль.

Боб открыл рот, но тут же закрыл его. Задумался, могло ли все сложиться иначе. Если бы вообще могло. И хотел ли он на самом деле, чтобы все сложилось иначе. Когда начинаешь падать в пропасть, лучшее, что можно сделать — это попытаться получить удовольствие от свободного падения.

Он сунул руку во внутренний карман кашемирового пальто, достал удостоверение и положил его на стол начальника. Следом легли ключи от машины.

— У тебя же есть своя машина? — голос Уокера звучал обеспокоенно. — «Вольво»?

— Верно, — сказал Боб. — Но у меня нет личного ствола, это…

— Я знаю. — Голос Уокера слегка дрогнул. — Я знаю, что после того, что случилось, отец может возненавидеть собственное оружие.

Боб посмотрел на босса. Неужели этот ублюдок стоит там и пытается ему сочувствовать? В голове начал нарастать гул.

— Та история с пистолетом, — Уокер снова прочистил горло. — Такие вещи могут разрушить отношения. Это случается сплошь и рядом. Никто не виноват, просто так уж мы, люди, устроены. Но нужно принять это и двигаться дальше.

— О чем мы сейчас говорим, шеф?

Черты лица и фигура Уокера — человека, которого Боб уважал, а в иные дни мог бы даже назвать приятным, — на глазах менялись, превращаясь во что-то рептильное, отталкивающее. Во что-то, что следовало бы забить палкой до смерти.

— Элис, — произнесла рептилия. — Ей тоже было непросто. Прости её, Боб. Отпусти это. Иначе ты не сможешь двигаться дальше. Возможно, тебе стоит расценивать это как своего рода отпуск. Используй шанс подумать, чего ты хочешь от жизни.

— Иисусе, — выдохнул Боб. — Ты не только суперинтендант, ты еще и психолог. Или этому дерьму вас учат на курсах лидерства?

Он увидел, как напряглись желваки на скулах Уокера.

— Я серьезно, Оз. Остынь. Освободись. Двигайся дальше.

— Дальше куда? — громко спросил Боб, моргая, чтобы смахнуть слезы ярости.

Если ответ и последовал, он его не услышал — Боб уже вышел из кабинета, не закрыв за собой дверь. Не глядя ни вправо, ни влево, он направился прямиком к лифтам, ударил по кнопке вызова и замер.

Потом развернулся, прошел обратно через офис, машинально отметив, что Хансона и Кьоса нет на местах. Выдвинул нижний ящик своего стола и достал старое удостоверение, о потере которого заявлял в полицию. Две недели спустя ему позвонила брюнетка из района Нир-Норт и сказала, что он забыл ксиву у нее в квартире после того, как делил ею дорожки кокаина. Она вернула документ почтой, и он сохранил его, никому не сказав. Из принципа «мало ли что».

Боб бросил последний взгляд на свое рабочее место.

Нужно ли ему что-то еще?

Взгляд скользнул по запискам, приколотым к перегородке.

Ничего. Абсолютно ничего.

Он поспешил обратно к лифтам, но передумал, вернулся и выдернул кнопку, удерживавшую расписание игр «Викингов».

Он успел к лифтам как раз вовремя, чтобы увидеть закрывающиеся двери.

Странное желание рассмеяться овладело им, пока он медленно тащился вниз по лестнице.

Выйдя на площадь перед мэрией, он остановился, глубоко вдохнул, закрыл глаза и подвел итог. Он был мужчиной без женщины, без работы и без машины. Другими словами, он был конченым человеком. Он попытался собраться с мыслями. А затем направился в сторону банка.

Муниципальная штрафстоянка Миннеаполиса располагалась в самом неблагополучном конце проспекта Колфакс, по соседству со скупщиками металлолома и продавцами подержанных авто. Стелла Цибулкова сидела в будке, изучая удостоверение, которое только что предъявил мужчина в оранжевом пальто.

Она перевела взгляд на монитор, где только что вбила названный им номер.

— Вы в курсе, что задолженность по этому транспортному средству составляет две тысячи триста долларов, мистер Оз?

— Признаюсь, не думал, что набежало так много.

— Это не только неоплаченные штрафы за парковку. Сюда входят пени и стоимость хранения автомобиля за последние четыре недели. Это не бесплатная парковка.

— Знаю, но дороговато, не находите? Кстати, у вас чудесные серьги.

Стелла подняла глаза. Мужчина улыбался. Она — нет. Она редко улыбалась на работе. Это не окупалось.

— Если хотите забрать машину, сначала нужно расплатиться.

— И в мыслях не было иначе, Стелла.

Ей также не нравилось, что их заставляли носить эти бейджики с именами, словно она официантка в какой-то забегаловке.

— Вы можете перевести…

— Вы принимаете наличные, Стелла?

— Эм, да. В принципе.

Мужчина достал пачку купюр и начал выкладывать их на стойку перед ней.

— Я верю в бумагу, понимаете. Безбумажное общество — это не для меня. Как и безбумажный брак, например. Нет, в этом нет никаких обязательств, Стелла. Слишком легко просто сбежать от всего этого.

Банкноты выглядели гладкими, словно только что отутюженными, будто прямиком из банка. Отсчитывая пятидесятидолларовые купюры, он называл суммы громким, ровным голосом. Но в этом голосе было что-то — какая-то уязвленная чувствительность, заставлявшая ее чувствовать, будто он отдает ей свои последние деньги.

— Две тысячи триста, — объявил он наконец, глядя на несколько оставшихся в руке бумажек. Отделил еще одну и протянул ей с широкой улыбкой. — А это вам, Стелла.

Стелла Цибулкова не улыбалась на работе. Обычно. Но сегодня она рассмеялась.

Боб вышел из здания «Стар Трибьюн» с бумажным стаканчиком кофе и свежей газетой под мышкой. Сел в «Вольво», припаркованный настолько незаконно, что он специально оставил удостоверение на приборной панели на самом видном месте. Развернул газету. Где-то он читал, что колонка «Требуются» скоро исчезнет из газет вовсе. Наверняка так и будет, просто он не знал, верит ли в это сам. Единственные вакансии в полиции были в соседних штатах, и, естественно, ни одной детективной должности. Он продолжал просматривать объявления, но через некоторое время понял, что не воспринимает слова, а мысли его витают где-то далеко.

Он был копом. Всю свою жизнь, и никогда не хотел заниматься ничем другим. Он исполнил эту мечту, даже сумел попасть в Убойный. Сумел, хотя это было непросто. Он был хорошим детективом. Не гениальным, не из тех, кто обладает сверхъестественной интуицией или интеллектом, не материал для ФБР. Но надежным. Человеком, который компенсировал все свои недостатки тем, что никогда не сдавался. Конечно, время от времени возникали трения с начальством, например, когда он не мог отпустить определенные дела после смены приоритетов. У него не было рекордного количества раскрытых дел или самого высокого процента раскрываемости. Но это потому, что он всегда стремился заполучить самые сложные случаи, те самые «висяки», требующие уйму времени, которые часто заканчивались архивом. У него было несколько громких побед, но сложность дела не всегда означала его резонансность, а именно на последние набрасывались его коллеги.

Боб отхлебнул кофе. У него есть машина и крыша над головой, что еще нужно мужчине? Зачем мужчине работа, если у него нет семьи, о которой надо заботиться?

Он сложил газету и бросил ее на пассажирское сиденье. Он мог бы купить «Стар Трибьюн» где угодно, не обязательно в штаб-квартире газеты, но приехал именно сюда. Он посмотрел через дорогу, на противоположную сторону маленького центрального парка. Солнце сверкало на стеклянном фасаде здания, где располагался психологический центр Элис.

Как часто он стоял перед этим входом, ожидая ее в те пронизывающе холодные зимние дни, когда не хочется пользоваться велосипедом или даже ждать автобуса? Или когда было темно. Не то чтобы у Элис была фобия темноты — это скорее про него. Темнота и фильмы ужасов. Она никогда не уставала напоминать ему о том случае, когда он взял в прокате «Психо». Это было вскоре после их знакомства, и она сказала, что любит хорроры. Они дошли до сцены, где Лайла Крейн под аккомпанемент истеричных скрипок идет к креслу, в котором сидит старуха. Элис знала, что Боб в курсе насчет мумифицированного трупа, ведь они оба сказали друг другу, что уже видели фильм. Но в темноте Элис заметила, что Боб сидит с плотно зажмуренными глазами. Позже, когда у них были гости, Элис рассказала эту историю и призналась, что именно в тот момент поняла, что влюбилась в него.

Боб проверил время. Как же чертовски медленно оно ползет. Может, поискать бар?

Тихо, тихо, тихо.

Мы говорили об одиночестве.

Он посмотрел на телефон. Принял решение. Нашел имя и нажал вызов.

— Привет, Рубл, это Боб.

— Привет.

— Слушай, мне правда жаль, что я так и не завез то барбекю.

— Забудь, Боб. Серьезно. Ты делаешь мне одолжение, придерживая его у себя.

— В этом есть резон, мне и правда стоит брать плату за хранение. Наше место — не совсем гараж.

Рубл рассмеялся.

— Эй, просто чтобы удовлетворить любопытство, как продвигается расследование по Гомесу?

— Не очень, — ответил Рубл. — Он словно растворился в воздухе, никаких следов.

— Вы делали что-то еще, кроме рассылки ориентировок?

— Мы поговорили со всеми, кто имел с ним хоть какую-то связь, но таких немного. Уборщик, домовладелец, соседи. Но они мало что знают. По сути — ничего.

— Вы получили отчет Майерс от соседа, с которым мы говорили?

— Конечно. Но это тоже мало что дало. С такими, как Гомес, которых нигде нет в базах, всегда сложно. Не найти ни работодателей, ни родственников, ни школьных друзей. Идеальный расклад для наемного убийцы, конечно.

— Хорошо, что он не киллер, — сказал Боб.

— Ты уверен?

— Наемный убийца не стреляет в собственного соседа. Он не промахивается. И не оставляет сумку с оружием в квартире вместе с кучей улик.

— Тут ты прав, Боб. Но исчезнуть так бесследно, как он, — это надо уметь.

— Пропасть на два дня несложно. Планирование нужно начинать на третий день.

— Как скажешь, Боб.

Рубл. Всегда дипломатичен, всегда слушает. Скромен, когда это выгодно, тверд, когда необходимо. Парень далеко пойдет.

— Мне пора, Рубл. Но ты можешь держать меня в курсе, как думаешь?

— По делу Гомеса?

— Да. У меня тут убийство, очень похожее, так что я думаю, может быть связь. Просто звони на этот номер, я сейчас в основном работаю из дома.

— Хорошо. А что за убийство?

Боб замялся.

— Полезно знать, вдруг там есть информация, которую я смогу использовать, — добавил Рубл.

Боб надеялся, что Рубл не заметил паузу перед ответом.

— Это на границе с Сент-Полом, так что там неразбериха с юрисдикцией. Я дам знать, если получу дело.

— Окей, — сказал Рубл. — Приятно было поболтать, Боб. Передавай привет Элис.

Они закончили разговор.

Боб взглянул на газету, все еще открытую на колонке вакансий. Вырвал страницу, достал из бардачка швейцарский армейский нож, откинул маленькие ножницы и начал резать бумагу на полоски.

Элис стояла у окна кухни психологического центра. Она заварила себе чашку зеленого чая и смотрела вниз на парк. Ее мысли все еще занимала последняя пациентка, девочка-подросток с расстройством пищевого поведения. За четыре года терапии девочка добилась прогресса. И Элис тоже; она больше не видела Фрэнки в каждой пациентке моложе двадцати, входящей в её кабинет, и не гадала, как бы сейчас выглядела её дочь.

Взгляд Элис упал на «Вольво», припаркованный на другой стороне парка. Воспоминания пробудила не марка, а цвет. Горчично-желтый. Боб обожал этот цвет, поэтому они договорились, что она выберет модель — семейную машину с хорошей системой безопасности, — а он, пижон, выберет цвет. Она заметила, что невольно начала улыбаться. Но потом вспомнила сообщение, которое он оставил вчера на автоответчике — о том, что он отказывается от их договоренности насчет дома, — и улыбка исчезла. Оценка стоимости дома оказалась такой высокой, что они оба понимали: Боб не сможет выкупить ее долю. Поэтому они решили, что дом достанется ей по рыночной цене, а он заберет машину, свободную от долговых обязательств.

Оставались только подписи на документах о передаче прав собственности. Это будет последняя практическая связь между ними. Будет ли она скучать по нему? Нет, она так не думала. Но она могла ошибаться; в иные дни ее накрывало чувство острой тоски по нему. Тоски по тем моментам, когда она выходила отсюда зимой и садилась в теплую машину, где Боб уже включил песню, которую хотел ей показать. Он выглядел так, словно это она делает ему одолжение, позволяя забрать себя и отвезти домой, как принцессу. И теперь все, что осталось после двенадцати лет вместе, — это подпись. Могло ли все быть иначе? Если бы того, что случилось в тот день, никогда не произошло, были бы они все еще парой?

Машина на той стороне парка выскользнула в поток движения. Элис посмотрела на часы. Следующий пациент через пять минут. Она вздохнула, сделала последний глоток чая и вернулась в кабинет.

Было шесть часов вечера, и солнце низко нависло над крышами района Филлипс.

Боб припарковался у детской площадки в Блумингтоне. Сидя в своем «Вольво», он доедал гамбургер и наблюдал за сделкой, совершаемой у соседнего дома. Те же трое, что и раньше. Латиноамериканец в шляпе-поркпай явно руководил процессом. Богачи из западных пригородов часто заезжали в северные районы вроде Джордана за травой, коксом или метом. Но здесь, в Филлипсе, клиенты чаще были местными. А товар — тяжелее. Героин. Крэк. Похоже, именно это здесь и толкали. Каждый раз, когда появлялся покупатель, исполнялось одно и то же «па-де-труа». Обмен парой фраз, банкноты, передача мелких свертков — кулаки сжаты, чтобы скрыть всё, что можно. И всё срежиссировано так, чтобы деньги и дурь никогда не оказывались в руках одного человека одновременно. Наказание за сбыт наркотиков строже, чем за «дарение», так что дилер всегда мог заявить, что просто угостил приятеля, если никто не видел, как он берет деньги.

Боб проглотил последний кусок, вытер пальцы бумажной салфеткой и завел мотор. Он подъехал к углу и выбрался из машины.

— Полиция! — громко рявкнул он, поднимая удостоверение и пару наручников, которые выудил из коробки с вещами в своей квартире. — Лицом к стене! Кто дернется — стреляю!

Троица уставилась сначала на Боба, потом по сторонам, явно удивленная тем, что он один.

— Живо! — крикнул Боб.

Неохотно они повернулись, уперлись руками в стену и расставили ноги. Боб подошел к старшему, сбил с его головы нелепую шляпу и резко заломил ему левую руку, вжимая лицом в стену. Затем правую. Щелкнули наручники, сковывая запястья за спиной.

— Джамар Кларк.

Слова были произнесены тихо, но Боб резко повернулся к молодому черному парню, который их сказал.

— Чего ты вякнул?

Парень одарил Боба взглядом, полным ненависти, но промолчал. Пару лет назад Джамар Кларк, чернокожий мужчина, был застрелен полицией Миннеаполиса при задержании. Те, кто хотел раздуть беспорядки, пустили слух, что Кларк был в наручниках, когда в него стреляли. Боб ни на секунду не сомневался, что репутация полиции как сборища жестоких расистов вполне заслужена — достаточно было послушать Хэнсона и Кьоса, когда они с энтузиазмом цитировали Дональда Трампа о том, что копам следует быть жестче. Но даже копы Миннеаполиса не стали бы убивать беззащитных людей.

— Сюда.

Боб подвел Шляпу-Поркпай к пассажирской стороне машины, усадил на переднее сиденье и — без тени иронии — проследил, чтобы тот не ударился головой о крышу. Пристегнул его ремнем безопасности, сел за руль и тронулся с места.

— Что за херня? — прошипел задержанный. Акцент выдавал Мексику, как Боб и надеялся.

Боб прижал палец к губам.

— Да пошел ты, мужик! — заорал Поркпай.

Через три квартала Боб свернул на тихую улочку и остановился.

— Мне нужна кое-какая информация, амиго.

— Амиго? В жопу себе засунь это «амиго»!

— Как скажешь, но информация мне все равно нужна.

— Я думал, у вас для этого есть стукачи. Или мы их всех уже перебили? — В широкой ухмылке мужчины не хватало трех передних зубов.

— Слушай внимательно, — сказал Боб. — Времени у меня мало, так что вот мое предложение. Вероятно, лучшее, что ты получишь за свою, вероятно, короткую жизнь.

— Я тебе ни слова не скажу, мусор поганый!

— О, еще как скажешь. Потому что я предлагаю тебе идеальный стимул. Это такое умное слово для «пряника». «Comprende»?

Глаза мужчины сверкнули.

— Я не угрожаю тебе тюрьмой, не угрожаю избить, не угрожаю тем, что случится с твоим младшим братом, который мотает срок в федеральной тюрьме.

— Нет у меня никакого младшего брата, урод!

— Всё, что я делаю, — это предлагаю тебе вот это.

Боб бросил на приборную панель пачку, перетянутую резинкой. Мужчина на пассажирском сиденье уставился на портрет давно умершего генерала и президента, украшавший пятидесятидолларовую купюру.

— Здесь две тысячи долларов, — сказал Боб. — Можешь пересчитать.

Мужчина посмотрел на него с выражением «ну ты и клоун», его желваки бешено ходили.

— Ой, прости, забыл, ты же в наручниках, — сказал Боб.

Мужчина еще немного подвигал челюстью и плюнул. Желтоватый сгусток приземлился прямо на серьезное лицо генерала Гранта.

— Если это отказ, то я попрошу тебя подумать еще раз, — спокойно произнес Боб. — Ты зарабатываешь три доллара в час за то, что в тебя стреляют банды, грабят клиенты и вяжут такие парни, как я. А теперь я предлагаю тебе эту пачку за то, о чем твои дружки и так догадаются. Потому что через пять минут я отвезу тебя обратно и высажу без единой царапины, да еще и крикну веселое «спасибо» на прощание. Предоставляю тебе самому додумать, что решат твои приятели. И каковы будут последствия. Так что решать тебе: хочешь получить за это деньги или нет.

Мужчина посмотрел на Боба. Он моргнул, пытаясь переварить то, что только что сказал ему этот мент-ублюдок. Боб ждал.

— Чё тебе надо знать? — буркнул мужчина.

— Расскажи мне о Томасе Гомесе.

— Кто?

Боб вздохнул.

— Я выбрал тебя не потому, что ты самый красивый или умный, а потому что ты явно самый старший. И, возможно, родом с юга от границы. Так что покопайся в памяти, вернись на несколько лет назад и вспомни Томаса Гомеса. Это не то же самое, что стучать на своих.

— Откуда тебе знать?

— Гомес больше не в «X-11». Он вышел из игры, верно?

— Многие выходят из игры, это не значит, что мы на них стучим.

— И это возвращает нас к двум тысячам, амиго.

Мужчина посмотрел на деньги на торпеде. Боб ждал. Пусть гравитация логики сделает своё дело. Наконец мужчина тяжело вздохнул.

— Он пришел из-за границы несколько лет назад. Называл себя Лобо.

— Волк?

— Типа, волк-одиночка. Держался особняком. Но с таким же успехом мог бы зваться Локо. Говорил мало, но ходили слухи, что он работал на один из картелей там, внизу, убил кучу народа, и полиция назначила цену за его голову. Босс банды ничему не поверил, в смысле, Лобо был просто пацаном, поэтому он дал ему «Узи» и велел пристрелить кого-нибудь из конкурентов. Лобо пошел прямиком на вечеринку «Черных Волков» и перестрелял там всех к чертям.

— Погоди. Ты имеешь в виду «того самого» Лобо?

— Ну, я знаю только одного Лобо.

Боб уставился на собеседника. Лобо. Человек с «Узи». Боб вспомнил байки, которые ходили об этом парне, когда он только начинал работать в полиции: призрак, который появился и исчез в середине девяностых, не оставив после себя ничего, кроме кровавого следа. Поскольку кровь была бандитской, полиция искала его вяло. А когда Лобо пропал с радаров, в управлении решили, что его, скорее всего, прикончили свои же, и закрыли дело.

— Продолжай, — сказал Боб.

— После этого Лобо стал правой рукой начальника службы безопасности. Но он был слишком безумным, никакой дисциплины. Он просто шел и косил людей из других банд, даже когда они не угрожали нашей территории. Им приходилось мстить, начинались войны, люди гибли с обеих сторон — плохо для бизнеса. Так что боссы убрали Лобо с баррикад и поставили отвечать за внутреннюю безопасность.

— И что это значило?

— Следить, чтобы никто не крысил деньги из общака или дурь из цеха фасовки, всё такое. Лобо справлялся хорошо. Он вскрывал не только воровство, но и стукачество. Пришлось убрать кучу парней, которым мы доверяли вслепую. Потом начали погибать и наши. Лобо говорил, что они хватались за пушки, когда понимали, что он их раскусил. Это случалось слишком часто, и боссы решили, что Лобо больше не может оставаться в банде. Его выгнали.

— Значит, его не убили?

Мужчина пожал плечами.

— Лобо всегда говорил, что он всё еще на зарплате у того картеля, откуда пришел. Наши боссы боялись, что картель сядет им на шею. Ты говорил про пять минут, легавый. Если меня не будет дольше, босс решит, что я сливаю тебе гребаные государственные тайны.

— Окей. Так что случилось с Гомесом?

— Откуда мне, на хрен, знать? Ищи к югу от границы.

— Ты знаешь, кто такой Марко Данте?

— Нет.

— Глупый вопрос. Ты знаешь, кто он, и знаешь, что вчера его подстрелили. Слышал новости, что это Гомес в него стрелял?

— Я же сказал: всё, что я знаю, — Лобо был наглухо отбитым психом. Вези меня обратно.

— Последний вопрос. Данте продавал оружие «X-11»?

— Думаю, он продавал всем бандам, которые в то или иное время держали территорию, где стоит его гараж. Так что да, конечно.

— Ну что ж, спасибо. Наклонись вперед. — Боб расстегнул наручники. — Можешь идти.

— Идти?

— А я что, похож на таксиста?

Дилер потянулся к пачке купюр, но Боб оказался быстрее и накрыл её рукой.

— Эй!

— Только верхнюю, — сказал Боб, вытаскивая пятидесятку и протягивая пачку мужчине, который уставился на стопку нарезанной газетной бумаги в своей руке.

— Что за на хер?

— Ты же не думал, что мы заплатим две тысячи за общую информацию, которую я мог бы получить за пачку сигарет в тюрьме или бесплатно от стукача? Лучше почитай эти объявления о вакансиях. — Боб вложил «куклу» в руку мужчины. — Там хотя бы платят минималку, в отличие от «X…»

— Я найду тебя и пристрелю, свинья поганая.

Боб медленно кивнул, глядя в лобовое стекло.

— Знаешь что? Я на самом деле рассматривал такую возможность. Но решил, что ты не станешь мстить. Знаешь почему? Это вопрос поведенческой экономики. Хочешь послушать?

Боб повернулся к дилеру, который теперь выглядел больше удивленным, чем рассерженным.

— Потому что твое разочарование имеет пределы. Поведенческие исследования показывают, что наша реакция на неполучение доллара, который нам только что пообещали, менее негативна, чем потеря доллара, который уже лежал у нас в кармане. Я у тебя ничего не украл, так что у тебя нет ни экономического, ни морального стимула меня убивать. И социального мотива тоже нет, так как я не унизил тебя публично, только здесь, между нами. Видишь, ты сегодня еще и узнал кое-что новое! Прибыльного вечера, амиго.

Он перегнулся через мужчину и распахнул пассажирскую дверь.

Уезжая, Боб видел в зеркале заднего вида, как фигура мужчины уменьшается. Тот стоял, опустив руки, и, казалось, кричал что-то вслед удаляющемуся «Вольво».

Олав Хэнсон потянул удочку вбок, против течения. Он вглядывался в ночную тьму, опускавшуюся на Миссисипи, прежде чем поглотить остальной город. Иногда казалось, что тьма, наоборот, поднимается из самой реки. Потому что в этой реке было много тьмы. Много грязи и дьявольщины, которую люди сбрасывали сюда в надежде, что вода унесет всё прочь, подальше от них самих. А если оно всплывет снова — это будет уже чужая проблема. Хэнсон перенес вес с больной ноги. Прислушался к успокаивающему шелесту шин на автостраде на другом берегу. В последнее время он всё чаще приходил сюда по вечерам, продолжая рыбачить долго после того, как остальные расходились. Окунь хорошо брал в темноте, и иногда он действительно приносил домой пару рыбешек; но в основном это было нужно, чтобы показать Вайолет, что он правда был на рыбалке, а не в баре с Джо Кьосом.

Здесь, стоя у воды, он мог думать. Получить передышку от её нытья о том, что «мальчик» — двадцатисемилетний сын от его предыдущего брака — всё ещё имеет ключи от дома и приходит и уходит, когда ему вздумается, часто посреди ночи и, как правило, под кайфом. Она жаловалась, что «Форд Мустанг» почти такой же старый, как она сама, что кухню и ванную нужно ремонтировать, что она надеялась на улучшение жизни, а не на скатывание назад. Либо он с возрастом стал скрягой, либо сейчас его дела идут хуже, чем когда она встретила его в девяностых.

И это была правда, она просто не знала причины.

Олав Хэнсон думал о многом, стоя у реки. Было лишь несколько мыслей, которых следовало избегать. Мысли о прошлом. Поэтому он думал о будущем. О том, как через пару лет выйдет на пенсию. Снова станет свободным человеком. Будет рыбачить. Вернет Шона на правильный путь. Он будет…

Позади, на мелком речном песке, послышался шорох, и он инстинктивно развернулся. Уставился в деревья на крутом склоне.

— Кто здесь? — крикнул он.

Он был настороже половину своей жизни и никогда не мог полностью расслабиться. Столько потраченной энергии, а рука всё равно рефлекторно потянулась к наплечной кобуре с «Зиг-Зауэром», который он носил всегда. В этот момент луна вынырнула из облаков, осветив берег, и он увидел черную собаку. Олав поднял камень и швырнул в её сторону. Собака бесшумно исчезла среди деревьев. Хэнсон тихо выругался.

Он начал сматывать леску.

Зазвонил телефон.

Он просил Вайолет не звонить ему, когда он на улице, но она была такой же непредсказуемой, как Шон. Однако звонил неизвестный номер.

— Да?

Голос на другом конце сделал вдох, прежде чем заговорить тихо:

— Молочник?

Олав Хэнсон почувствовал, как сердце в груди остановилось.

Тридцать лет.

И ему потребовалась всего секунда и два слога, чтобы узнать этот голос. Ему пришлось облизнуть пересохшие губы, прежде чем он смог ответить:

— Кто это?

— Я слышу, ты знаешь, кто это, Молочник. И слышу, что ты боишься. Это хорошо. Значит, будешь слушать очень внимательно. Один из моих парней сказал, что ты ищешь Лобо.

Чё? Из горла вырвался лишь хриплый звук, пока Хэнсон пытался говорить и сглатывать одновременно.

— Лобо? Но Лобо… исчез.

— Очевидно, нет, — сказал голос. — Полиция ищет его. Подозрение в покушении на убийство. Что может означать лишь одно: он немного заржавел. В любом случае, если Лобо действительно объявился, ни тебе, ни мне не нужно, чтобы копы его нашли. Нам не нужно, чтобы он сидел на допросе, где ему предложат сделку в обмен на всё, что он знает. Обо мне. И о тебе, Молочник. Ты улавливаешь мою мысль?

Олав уловил. Он понял, что кошмар вернулся. Человек на вершине, тот, кого звали Дай Мэн, и не только из-за бриллиантов в зубах. («Die Man» созвучно с «Diamond» (бриллиант) и «Die» (умирать)».

— Ты хочешь, чтобы я…?

— Да, Молочник, я хочу, чтобы ты позаботился о том, чтобы Лобо никогда не добрался до этого допроса.

Олав Хэнсон закрыл глаза. Он услышал что-то на заднем плане. Женщину, нет, нескольких женщин, стонущих в наигранном экстазе и выдыхающих: «О, да, трахни меня!» Он никогда не спрашивал Дая, почему тот зовет его Молочником. Конечно, это могло быть из-за того, что Олав был бледным блондином, типичным скандинавским фермером. Или потому что он «доил» банду на деньги. Но это могло быть и иронией — дать молочно-белое прозвище грязному копу, который делал всё необходимое каждый раз, когда расследования убийств подбирались слишком близко к Дай Мэну и его людям. Многого не требовалось. Он мог «забыть» передать информацию от свидетеля. Или придумать что-то, указывающее на других исполнителей. Иногда улики уничтожались в результате досадного «несчастного случая». Нет, многого не требовалось. И платили ему хорошо. Очень хорошо. И всё же он ушел. Почему? Всё началось с тройного убийства тем вечером тридцать лет назад. Девочка в инвалидном кресле, маленький мальчик и мать. Это было не дело Олава, но он сумел направить следствие по ложному пути, и да, после этого у него начались проблемы со сном. Но не настолько серьезные, чтобы он перестал помогать Дай Мэну. Однако потом он сам стал отцом. А начальник безопасности Дай Мэна, Лобо, начал устраивать бойни, и Олав испугался, что его самого затянет на дно. Ему нужно было выбраться, проснуться от этого кошмара. И он сделал это, сумел оставить всё в прошлом.

До сегодняшнего дня.

Потому что, когда Олав снова открыл глаза, кошмар не закончился.

— Ты еще там, Молочник?

— Да-да, — сказал Олав.

— Ты знаешь, что должен сделать?

Олав задумался. Отброшенный на тридцать лет назад, он начал мыслить так же, как тогда, и когда он открыл рот, слова прозвучали как знакомый старый припев:

— Конечно, но нам нужно обсудить цену.

На мгновение единственным звуком в трубке остались монотонные стоны женщин. Затем он услышал, как Дай расхохотался. Он смеялся долго и громко.

— Неплохая попытка, Молочник. Но на этот раз, скажем так, ты делаешь это для себя. Потому что ты не хочешь закончить в тюрьме. Особенно там, где сидят мои парни.

— Послушай… — начал Хэнсон, но связь оборвалась.

Он уставился на воды Миссисипи. Река брала начало здесь, в Миннесоте, и дерьмо плыло по течению вниз. С каждым штатом, через который она протекала, счет трупов рос, пока кровавая вода не достигала моря, где шанс закончить жизнь с пулей был в три раза выше, чем здесь. Должно быть, поэтому шанс уйти от наказания за убийство там, внизу, был выше.

Облако закрыло луну, вернулась чернота, и на мгновение он почувствовал почти непреодолимое желание броситься в воду и просто уплыть. Но он этого не хотел. Он хотел выжить. Этот проклятый инстинкт выживания однажды сведет его в могилу — но не сейчас.

Он выпрямил больную ногу. Он работал, он изматывал себя, и по большей части это была честная работа. Его лишали возможностей, его не замечали, жизнь была несправедлива, смерть тоже.

«Конечно, но нам нужно обсудить цену».

Слово в слово то же самое он сказал в первый раз, когда сделал свой выбор и выпустил джинна из бутылки. Он плюнул в сторону реки и увидел, как пенистый белый комок уносится в темноту. Ну что ж. Но на этот раз на дно пойдет не он.

В магазине стоял Дональд Дак. Полуденное солнце полоснуло тенью по его утиному клюву. На лбу у него была нарисована мишень, а в руке он сжимал пистолет, нацеленный мне в грудь. Я подошел к прилавку. Стена за ним была увешана винтовками на продажу. Полки ломились от магазинов и пистолетных рукояток — ассортимент напоминал скорее об Ираке и Афганистане, чем об охоте на оленей. На колонне висел рекламный плакат с изображением пулемета и надписью: «Потому что иногда единственное, что может поднять настроение — это очередь из пулемета».

Появился мужчина в камуфляжной кепке и футболке с логотипом «ТОТАЛЬНАЯ ЗАЩИТА».

— Добро пожаловать в «Митро», — произнес он. — Чем могу помочь, сэр?

— Я бронировал час с инструктором.

Мужчина опустил взгляд на стойку перед собой.

— Мистер… Джонс?

— Верно. У меня проблемы с целями, расположенными ниже моей позиции на местности.

— Да, здесь так и записано. Это ваша винтовка? — Я кивнул и приподнял сверток в пузырчатой пленке. — Тогда дайте мне взять патроны. Следуйте за мной. Меня зовут Джим.

— Томас.

Имя вырвалось само собой. Ничего страшного, но мне следовало быть осторожнее, следить за любыми признаками того, что моя концентрация слабеет. Думать. Думать. Каждую секунду.

Джим вывел меня наружу. Мы прошли мимо двух стандартных стрельбищ: на одном били по тарелочкам, на другом виднелись ростовые мишени. Дистанция двести семьдесят метров для стандартных винтовок, пояснил Джим. Двое вооруженных подростков, нормальных, симпатичных с виду, стоявших на возвышении, вежливо поздоровались с нами. На нем была куртка с изображением звездно-полосатого флага, на ней — свитер с надписью «ЗА ОРУЖИЕ».

— Привет, Ола. Вы с Сигрид не хотите сделать перерыв на кофе?

Те кивнули и исчезли. За возвышением, в низине, стояла деревянная стена с обычными круглыми мишенями.

— Скажите, Томас, в чем конкретно ваша проблема?

Я повторил, что никак не могу настроить прицел, чтобы скорректировать разницу в высоте между мной и целью.

— Понимаю. — Джим кивнул с серьезностью священника, только что выслушавшего мою исповедь. — Но не волнуйтесь, Томас, мы с вами сегодня это исправим.

— Спасибо, — ответил я, не найдя других слов.

— Могу я взглянуть на вашу позицию для стрельбы?

Я распаковал винтовку и лег на один из двух резиновых матов.

— Цельтесь и дышите, — скомандовал Джим.

Я сделал, как он сказал. Он ходил вокруг, кряхтя и подправляя носком ботинка мое положение то тут, то там. Затем лег на соседний мат.

— Так, — начал он, прочистив горло. — До тех мишеней двести семьдесят метров, и они, как видите, значительно ниже нас. Многие спорят, когда я говорю, что даже если цель находится ниже или выше вас, нужно брать прицел ниже обычного. Они могут принять это, когда цель внизу, как здесь. Но их логика бунтует против того, что нужно целиться ниже, даже когда цель находится «выше»…

— Я не бунтую, Джим, я просто хочу…

— …потому что они не понимают, что на горизонтальный полет пули гравитация влияет сильнее, чем при выстреле вертикально вверх или вниз. А теперь представьте, что…

— Я все это знаю, Джим. У меня только один конкретный вопрос.

— Представьте, что вы лежите на склоне холма в двухстах семидесяти метрах от оленя, который пасется на равнине…

— Триста шестьдесят метров.

— Простите?

— Олень находится в трехстах шестидесяти метрах от меня. И от места, где я стою, угол составляет пятнадцать градусов.

— Конечно, но давайте возьмем пример с двумястами семьюдесятью.

— Нет, — отрезал я.

Джим выглядел слегка сбитым с толку; он потерял нить. Я видел, как его мозг ищет способ продолжить игру, правила которой он знал в совершенстве.

— Я не рекомендую новичкам начинать со стрельбы на дистанцию свыше двухсот семидесяти метров, — сказал Джим. — На двухстах семидесяти вы уже заигрываете с тем, что мы называем дальностью прямого выстрела, и неважно, какие патроны вы используете. Дальше этого расстояния пуля будет настолько подвержена влиянию ветра и погоды, что новичок просто ранит оленя или спугнет его, а вам ведь этого не нужно, Томас.

Я снял солнечные очки. Наши взгляды встретились.

— Триста шестьдесят метров, — повторил я. — Все, что мне нужно знать: верны ли мои расчеты, или есть что-то, чего я не учел.

Он вздохнул. Моргнул.

— Как угодно, — пробормотал он, сдвинул кепку на затылок и сосредоточился; его челюсти двигались так, словно он жевал траву.

Я ждал. Мне некуда было спешить.

Он перекатился на бок и достал телефон. Постучал пальцем по калькулятору.

— Ладно, триста шестьдесят метров, — сказал он. — Вам нужно целиться так, словно дистанция составляет триста сорок.

— Я так и думал.

— Хорошо. Что скажете, Томас, попробуем сделать пару выстрелов по левой мишени внизу?

Я пожал плечами.

— Какие цифры?

Он назвал дистанцию и угол, а я сказал, что косинус мне не нужен — я знаю его для каждого угла. И мне не нужен калькулятор, чтобы понять, насколько скорректировать прицел. Я взглянул на флаги перед фасадом магазина у меня за спиной. Распластался на мате, зарядил, покрутил барабан прицела.

— Стреляйте по готовности, — сказал Джим.

Я вдохнул и задержал дыхание. Перед глазами возникло лицо Коди Карлстада — таким, каким оно было на фотографии. Мишень на лбу, как у того Дональда Дака. Он наставляет пистолет на меня, на мою жену, на моих детей. Я выстрелил. Передернул затвор. Выстрелил. Передернул затвор.

Она была так красива, когда смеялась. А когда ее сердце разбивалось, мое разлеталось на куски вслед за ним. И мое сердце разбивалось часто, потому что ее могло ранить что угодно: жалость к незнакомцу или то, как падает свет, напоминая о времени, которое уже не вернуть.

— Пусто, — сказал Джим.

— Что?

— Магазин. Он пуст. Можете перестать нажимать на спуск.

— Конечно.

Я положил винтовку и встал.

Мы спустились по склону к мишени.

— Неплохо, — заметил Джим.

Все пять выстрелов легли в радиусе двенадцати-пятнадцати сантиметров.

— Могло быть и лучше, — сказал я, отмечая, что разброс был скорее горизонтальным, чем вертикальным. — Какой-нибудь совет?

— Можно поработать над позицией и дыханием, но у вас отличная естественная работа со спуском. Повесьте это дома, Томас. — Он снял бумажную мишень, свернул ее в трубку и протянул мне. Думаю, он проделывал это со всеми клиентами: вручал трофей, что-то, что можно принести домой с охоты.

Мы направились обратно вверх по склону. Джим наблюдал, как я упаковываю винтовку обратно в пузырчатую пленку.

— А на кого именно вы собираетесь охотиться? — наконец спросил он.

Я продолжал заворачивать оружие.

— Почему вы спрашиваете?

— M24. Не то чтобы ее нельзя использовать для охоты, я имею в виду, она изначально для этого и создавалась. С небольшими модификациями.

— На хищников, — бросил я, не поднимая глаз.

— Никогда о таком не слышал, — хохотнул Джим.

Я не засмеялся.

— Не то чтобы это мое дело, Томас, но вы же знаете, что волк теперь под защитой, верно?

— Разве?

— Ага. Но расслабьтесь, я не собираюсь стучать. В Сидар-Крик видели волков, черт возьми, а это всего в получасе езды от центра. Это свободная страна, и у людей есть право защищать себя, если спросите меня. Или я не прав, Томас?

— Чертовски правы, — ответил я.

В магазине я расплатился наличными.

— Нечасто такое увидишь, — заметил Джим.

Я услышал, как позади кто-то вошел. Не знаю, почему я обернулся — может, дело было в шагах, в кашле или в хриплом голосе. Двое полицейских в форме, мужчина и женщина. Я почувствовал, как сердце забилось быстрее. Сгреб сдачу, зажал винтовку под мышкой, опустил взгляд и зашагал к выходу. На парковке я заметил пустую патрульную машину. Нет ничего странного в том, что полиция приезжает на стрельбище, сказал я себе, они, вероятно, здесь тренируются. И все же я шел быстрее обычного.

А когда я услышал этот хриплый окрик: «Сэр! Постойте!», я понял: неважно, насколько хорошо ты все спланировал — будь то будущее семьи или то, как пережить ее потерю, — у тебя нет ни шанса против игры случая.

Остановиться? Бежать? Сорвать пленку с винтовки и атаковать?

Я замер. Медленно повернулся.

Полицейский бежал ко мне. Он еще не достал пистолет из кобуры, но что-то держал в руке. Я напрягся, еще не совсем понимая, к чему готовиться.

— Джим говорит, вы забыли вот это, сэр, — сказал он, поравнявшись со мной.

Теперь я увидел, что у него в руке. Мишень. Должно быть, я оставил ее на прилавке.

— Огромное спасибо, — сказал я. Я попытался улыбнуться, засовывая мишень под пузырчатую пленку.

— Любезность от городского управления полиции. — Полицейский рассмеялся. И тут я увидел, что он был из тех людей, которые легко вызывают симпатию.

Я тоже рассмеялся. Потому что он понятия не имел, что стоит лицом к лицу с человеком, который два дня назад застрелил торговца оружием в Джордане, и которому всего через несколько часов предстояло снова выйти на работу.

На часах было половина четвертого, когда звякнул колокольчик над дверью «Городской таксидермии».

Майк Лунде появился из двери за прилавком; очки для чтения были сдвинуты на лоб.

— Детектив Оз, — произнес он, вытирая руки о грубый синий фартук.

— Лунде. — Боб огляделся. Если не считать зверей, помещение было таким же безлюдным, как и в прошлый раз.

— Чем могу служить?

Боб улыбнулся и похлопал по холке белохвостого оленя.

— Я тут подумал, не возражаешь, если я немного побуду здесь сегодня днем?

Лунде посмотрел на Боба с легким удивлением.

— У нас нет других зацепок на Гомеса, — пояснил Боб. — Это единственное место, где мы можем ожидать его появления.

— Можешь оставаться, сколько угодно, — сказал Лунде. — Но я бы на твоем месте не питал особых иллюзий. У нас с Томасом нет назначенной встречи.

— Я знаю.

— Ну, добро. Кофе будешь?

Боб прошел за Лунде через дверь за прилавком и оказался в мастерской. Это была просторная комната с несколькими верстаками и инструментами, развешанными по стенам. Запах — вероятно, клея — всколыхнул в нем детские воспоминания: Рождество, сладости, только этот аромат был более едким, пронзительным. Лунде сдвинул четыре желтовато-белые фигуры, вырезанные, казалось, из плотного пенопласта, освобождая место, чтобы Боб мог сесть. Одна фигура напоминала оленя, другие — хищников поменьше, возможно, рысей или волков.

— Что это?

— Мы называем их манекенами, — ответил Лунде, наливая кофе из видавшего виды кофейника. — Мы заказываем их, и они приходят уже готовыми, вот в таком виде.

— Но это же жульничество.

Лунде рассмеялся и протянул Бобу кружку с надписью «НАЦИОНАЛЬНАЯ АССОЦИАЦИЯ ТАКСИДЕРМИСТОВ».

— Мне все равно приходится подпиливать их, подгонять там, где я сделал пометки крестиком. Но да, времена, когда мы использовали формалин и мягкие ткани животных, прошли. Теперь только шкура и рога. Ну и зубы, если клиент попросит.

Лунде подошел к голове и шее оленя, закрепленным на подставке. Шкура вокруг носа и глазниц была испещрена крошечными точками, похожими на следы от уколов. Он вдавил маленький шарик глины в одну из глазниц, открыл ящичек в пластиковом органайзере и достал два глаза.

— Пластик?

— Стекло. Спецзаказ. Я очень придирчив к глазам. Слишком придирчив, по мнению некоторых моих поставщиков. — Лунде вдавил глаз в глину. Изучил его, немного повернул. — У оленя-самца зрачки продолговатые, и они должны располагаться строго горизонтально, — пояснил он.

— Почему?

— Чтобы одним взглядом охватывать весь горизонт. Они — жертвы.

— Высматривают хищников?

— Именно.

Вставив оба глаза, добавив глины вокруг и придав ей нужную форму, Лунде присел на край верстака, взял шкуру и показал Бобу дыру.

— Пулевое отверстие.

Работая с изнанки, он немного надрезал края отверстия, делая его чуть шире, прежде чем начать зашивать. Кончик нити он прижег зажигалкой.

— Здесь тихо, — заметил Боб.

— Да, тихо, — согласился Лунде. Он подошел к манекену оленя, нанес клей на глину вокруг глаз и натянул шкуру на голову, словно надевал свитер.

— Сейчас он больше похож на осла, — сказал он, приподнимая висячие уши. — Но с этим мы разберемся позже.

— Сколько времени у тебя уходит, чтобы, гм… сделать животное?

— Зависит от обстоятельств. От недели до полугода. Такая голова — это куда меньше работы, чем целое чучело. Многие процессы требуют времени. Свежевание, засолка, сушка шкуры. А потом нужно найти правильное выражение.

Он взял со стола скальпель и начал подрезать и заправлять белую кожу вокруг глаз.

— Этому, например, я должен придать вид спокойствия и силы. Так называемый альфа-самец.

— Да?

— Именно таким клиент запомнил животное, когда стрелял в него, и именно это он и заказал.

— Охотник, желающий увековечить свой момент триумфа над зверем, который думал, что контролирует ситуацию, — произнес Боб.

— Очень поэтично. И в данном конкретном случае — очень точно.

— И ты можешь это сделать? Придать животному такое аутентичное выражение?

— Ну, — протянул Лунде, — конечно, я не знаю, насколько оно аутентично. Что чувствует животное? Мне приходится использовать воображение, и в итоге, я уверен, я придаю ему более или менее человеческий вид. Суть в том, чтобы смотреть глазами клиента. Показать то, что хочет видеть заказчик.

— А если тебе не нравится то, что хочет видеть заказчик?

Лунде пожал плечами.

— Я цирюльник. Клиент выбирает прическу. Но, в разумных пределах, у меня есть определенная свобода создать нечто, превосходящее ожидания заказчика. Их удовольствие — это и мое удовольствие.

Лунде поднял голову. Снова звякнул колокольчик над дверью. Он вышел, Боб последовал за ним, держась на три шага позади.

В магазине стояла женщина. Очевидно, они с Лунде уже встречались, так как сразу заговорили о заказе, связанном с собакой. Лунде объяснил, что ждет новые глаза, так как те, что прислали, его не устроили.

Боб вернулся в мастерскую к своему кофе.

Через некоторое время вернулся Лунде и продолжил работу.

Боб на мгновение закрыл глаза, вслушиваясь в тишину и мелкие шорохи, сопровождавшие труд таксидермиста. Наблюдение за работой Лунде, за тем, как медленно обретает форму результат, успокаивало его. Это было похоже на лекарство. Действеннее любых таблеток.

— Значит, ты тоже любишь наблюдать, — сказал Лунде, словно прочитав мысли Боба.

— Возможно. А почему ты сказал «тоже»?

— Томас. Он часто сидел вон там, как ты. Почти не говорил, лишь изредка задавал вопросы о какой-нибудь технической детали. Судя по его вопросам, можно было подумать, что он знает о таксидермии достаточно, чтобы сделать кота самому. Я как-то сказал ему об этом. Он ответил, что ничего в этом не смыслит, просто у него хорошие руки. — Лунде улыбнулся. — Но, может, у него были скрытые мотивы, может, он притащил кота, чтобы украсть пару моих секретов.

— Скрытые мотивы, — эхом отозвался Боб. — Как с X-11.

— X-11? — Лунде взял скальпель поменьше.

— Да. Я думаю, он внедрился в X-11, чтобы отомстить за смерть своей семьи.

— Серьезно?

— Он скормил им байку о том, что работал на наркокартель к югу от границы и был переброшен сюда, потому что его ищет полиция. Поскольку ничто не опровергало историю Гомеса, в X-11 ему поверили. Он организовал убийства наркодилеров внутри и за пределами X-11, развязывая войны банд. Когда боссы отозвали его с передовой, он продолжил вендетту против своих же.

— И его не разоблачили? — Лунде отступил на шаг, изучая свою работу.

— Один из четырех наркодилеров погибает в течение четырех лет. Задумайся. В этой стране у приговоренного к смертной казни меньше шансов быть казненным, чем у торговца крэком — быть застреленным на улице. Для главы X-11 это означало, что он привык к «естественной убыли» кадров. Вероятно, они не сразу среагировали, но как только сопоставили факты, они вышвырнули Гомеса. Похоже, после этого он остановился.

— Хм. Это тебе известно точно, Оз, или это то, что можно назвать домыслами?

— Назовем это обоснованной догадкой. Если он остановился, мне приходится гадать, почему он начал снова. Почувствовал, что недостаточно отомстил за семью? Какая-то сдерживаемая ярость, которую что-то спровоцировало? Например, смерть кота. Многие люди теряют контроль, когда умирает кто-то или что-то… ну ты знаешь, что-то близкое, горячо любимое.

— Уверен, тут ты прав. — Лунде вернулся к верстаку и вытер скальпели.

— Что мне кажется странным, так это то, как сильно он облажался в случае с Данте, — продолжил Боб. — Дистанция была не более двухсот семидесяти метров, а кейс от винтовки был для M24 с оптическим прицелом — такие используют снайперы в Афганистане, такие же использует полиция.

— Может, у него было мало практики именно с этой винтовкой?

— Когда готовишь что-то так тщательно, как Гомес, ты обычно уверен, что все сделаешь правильно. Ветра почти не было, а дистанция слишком мала, чтобы температура сыграла роль. Если бы он совершил ошибку новичка и не сделал поправку на превышение, он бы взял выше, а не ниже.

— Может, он нервничал, и рука дрогнула. Многие охотники, которые приходят сюда, рассказывают о так называемой «оленьей лихорадке». Кстати, об оленях — думаю, с этим на сегодня покончено. — Лунде стянул перчатки. — А значит, пришло время для небольшой работы «Con Amore».

— «Con Amore»?

— Работа по любви, для души. Идем.

Боб проследовал за Лунде в мастерскую поменьше. Там стоял всего один верстак, и манекен на нем сильно отличался от тех, что были в большом зале.

— Таксидермия, какой она была раньше, — сказал Лунде, проводя рукой по полой, похожей на волка фигуре. — Дерево, хлопок и стальная проволока. Я покрою это обработанной шкурой, так же как и тех, что там, сзади, но здесь я использую еще и настоящий череп животного. — Он указал на череп, лежащий на опилках внутри стеклянного ящика.

— Зачем?

— По просьбе клиента.

Боб поморщился.

— Я кое-что знаю о трупах, Лунде. Если внутри этой головы останется хоть нитка органики, она сгниет и начнет вонять.

— Верно. Вот почему череп в этом стеклянном ящике.

— И?

— Внутри черепа колония плотоядных жуков-кожеедов, они вычистят его до блеска, прежде чем я приступлю к работе.

Боб уставился на череп. Прислушался.

— О нет, — рассмеялся Лунде, — ты их не услышишь.

— Ладно. Но разве нет способа попроще?

— Конечно, я мог бы подвергнуть сублимационной сушке все животное целиком, чтобы клиент получил полную тушку.

— Так почему бы не сделать это?

— Во-первых, это дорого. Во-вторых, животное должно месяцами лежать в специальной сублимационной камере. И в-третьих, как правило, труп все равно сожрут ковровые жуки. И вообще, есть что-то особенное в создании этих форм, что-то связанное с чувствами. — Лунде поднял свои длинные, тонкие руки. — Словно ви́дение заключено в глазах и кончиках пальцев, и, даже незаметно для тебя самого, оно передается работе.

Боб заметил ряд трофеев на полке, а над ними — фотографию.

— Семья? — спросил Боб.

— Да. Дед, отец, я и моя сестра Эмили. Все таксидермисты. Дед и отец умерли, но мы с сестрой все еще в деле.

— Используете оригинальные техники?

Лунде пожал плечами.

— Когда выпадает шанс. Нас осталось не так много — тех, кто все еще это делает. — Он усмехнулся. — Мы с Эмили всегда говорим, что из нас самих нужно сделать чучела, как из представителей вымирающего вида.

— Тебе никогда… не хотелось просто все бросить?

— Бросить? — Лунде одарил Боба долгим задумчивым взглядом. — Нет. Всегда есть причина продолжать. — Он указал на манекен. — Вот это, например. У меня есть чувство, что это будет лучшее, что я когда-либо делал. Мой шедевр.

Боб изучил фигуру.

— Похоже на отличного волка, Лунде.

— Волка? — На лице Лунде отразилась скорбная гримаса. — А, вижу, я уже потерпел неудачу. Это должен быть лабрадор-ретривер.

— Твой шедевр — это… гм… собака?

Лунде улыбнулся.

— О да, я знаю, о чем ты думаешь. Почему не медведь? Или олень? Но подумай вот о чем: требования к лабрадору заоблачные. Все их видели, у всех есть четкое представление о том, как должен выглядеть лабрадор. Проблема, как обычно, в глазах. Это образцы от производителя из Мадрида. — Лунде поднял стеклянные глаза. — Они неплохи. Просто не очень… живые.

— Те глаза совы в магазине — вот они живые.

— Да, правда? — Лунде был охвачен почти детским энтузиазмом. — Я сделал их сам. Керамика. Такое чувство, что они следят за тобой, не так ли?

Боб наклонился вперед и изучил две фотографии, лежащие рядом с собачьим манекеном на верстаке.

— Это он?

— Да.

— А он не немного, гм… жирнее, чем манекен?

— О, определенно. Клиент — очень богатая семья, и я намерен вернуть им животное таким, каким они его помнят: молодым и стройным. Это называется идеализация. Мы приукрашиваем портреты, точно так же, как это делали Ван Дейк, Рубенс и да Винчи. Искусство не в сходстве.

— Тогда в чем же?

— В создании истории. — Лунде убрал глаза обратно в конверт. — Слышал когда-нибудь о Джоне Хэнкоке? Не о том, кто подписал Декларацию независимости.

— Не припоминаю.

— Нет, он довольно забытая фигура. Назовем его отцом современной таксидермии. Он выставлял птиц на Всемирной выставке в Лондоне в 1851 году, и, конечно, люди были впечатлены анатомической точностью. Но, как заметил один из судей, удивительно было то, что экспонаты вызывали эмоции. Понимаешь? Хэнкок поднял таксидермию до уровня искусства.

— Ты считаешь, что чучело животного — это произведение искусства?

— Позволь я тебе покажу.

Боб последовал за Майком Лунде обратно в магазин, где тот снял с полки две большие книги, подпираемые двумя зайцами-держателями.

— В викторианской Англии иметь чучела животных в среднестатистическом богатом доме было так же обычно, как и картины, — сказал Лунде, открывая одну из книг. — Все развивалось, и во второй половине девятнадцатого века Уолтер Поттер разработал так называемую антропоморфную таксидермию. Он одевал животных в одежду и ставил их в комичные ситуации, как людей.

Пока Лунде перелистывал страницы, Боб рассматривал фотографии во всю полосу. На одной крысы в человеческой одежде дрались вокруг покерного стола, пока другая крыса в форме полицейского врывалась внутрь. На другой был изображен класс, полный кроликов, чинно сидящих за партами. В этих монтажах была некая миловидность, и в то же время подтекст, который Боб не сразу смог расшифровать.

— Выставки Поттера и других таксидермистов привлекали больше зрителей, чем популярные театральные постановки или спортивные состязания. А потом таксидермисты начали включать причудливые детали, вроде двухголового ягненка или курицы с четырьмя ногами. Отсюда прямая линия ведет к этому… — Лунде указал на вторую книгу. — Вклад нашего собственного города, Миннеаполиса.

На обложке было название «Rogue Taxidermy» — «Таксидермия-изгой». Он пролистал ее. Чучело белого медведя на тонущем холодильнике. Белка, держащая что-то похожее на маленькое сердце.

— Извини, — сказал Боб, — но разве это не просто… жутко?

Лунде усмехнулся.

— Согласен, жутко. Но не просто жутко. Это художественные высказывания. Это истории.

— Но… разве это не влияет на тебя? Столько времени в компании мертвых животных?

Лунде задумался.

— Не знаю. В смысле, шеф-повара делают то же самое. Разница в том, что мы пытаемся вернуть мертвых к жизни. Это то, что можно назвать экзистенциальным вызовом, и это, вероятно, оказывает какое-то влияние. Все эти часы, проведенные в одиночестве, в попытках надеть маску на смерть.

— Кто сделал это? — спросил Боб, указывая на одну из картинок. На ней был орел, сидящий на ветке. Одно крыло держало револьвер, направленный орлу в голову.

— А, это работа Анонима, — сказал Лунде. — То есть, так его или ее знают в кругах таксидермистов. Он выставляет работы в общественных местах, чаще всего ночью, без подписи, и это все, что мы знаем. Этого орла выставили на дереве прямо у площадки для пикников в парке Миннехаха. Вызвало немалый переполох, конечно, ведь белоголовый орлан — охраняемый вид.

Снаружи начал накрапывать дождь. Оба посмотрели на улицу. Звуки изменились. Автомобильные шины шипели на мокром асфальте. Шаги по тротуару зазвучали быстрее. Чей-то оживленный разговор оборвался.

— Когда вы с Гомесом говорили об одиночестве, — спросил Боб, — что именно вы обсуждали?

— Ну, всякое разное, — ответил Лунде, ставя книги на полку. — Почему одиночество так мучительно. Ни одна из наших самых базовых физических потребностей не требует присутствия нескольких, или даже одного, другого человека. Дышать, есть, работать, добывать пищу, одеваться, болеть и выздоравливать, срать, ссать, спать. С точки зрения природы мы вполне способны прожить долгую, полную и совершенно удовлетворительную жизнь в полном одиночестве. Во многих случаях — лучшую жизнь, чем та, которую мы получаем, вступая в союз и добровольно или недобровольно позволяя нашим жизням управляться потребностями других. И все же никто не задается вопросом, является ли финал «Робинзона Крузо», когда его спасают, счастливым концом или нет. Подумай об этом. Он ведь неплохо все организовал на этом острове — какая гарантия, что жизнь, которую он получит, вернувшись к людям, будет такой же хорошей? Он теряет свободу, свои ежедневные купания, территорию, которая всецело принадлежит ему, с безграничным доступом к еде, без рабочих часов, без начальника. И ради чего? Но мы даже не сомневаемся, мы просто принимаем как должное, что готовы отдать все это ради одной единственной вещи: общества других людей.

— Но если нам не нужны другие, почему одиночество так невыносимо?

— А ты как думаешь?

— Биология. Если бы мы все считали, что быть одному — это прекрасно, мы бы не захотели размножаться.

Лунде поднял палец, указывая на стеклянный ящик с бабочками, висящий на стене позади него.

— Некоторые виды встречаются только для размножения.

— Экономика, значит. Сотрудничество с другими дает каждому больше шансов на выживание.

— Ты и твоя экономика. Экономика не сводит людей с ума. А одиночество сводит. Я прав?

— Прости?

— Одиночество — довольно новый опыт для тебя, Боб, не так ли?

Боб не ответил. Майк Лунде снова улыбнулся той улыбкой, которую Боб, казалось, где-то уже видел, какое-то смутное детское воспоминание, которое он не мог вытащить на поверхность. Дверной колокольчик звякнул.

Вошел мужчина. На нем был костюм, словно он только что вышел из небоскреба в Даунтаун-Уэст. Боб подождал, пока клиент объяснит, что хочет сделать чучело из охотничьего трофея — черного носорога. Он слышал, что Лунде — лучший в этом деле. Лунде вежливо отказался, пояснив, что не занимается носорогами. Когда мужчина начал настаивать и потребовал объяснений, Майк Лунде сказал, что просто не работает с вымирающими видами. Клиент начал закипать. Он указал, что у него есть разрешение от властей Намибии, это одно из пяти животных в год, отстрел которых разрешен. Он добавил, что у него есть лицензия на ввоз животного. Лунде поздравил его, и Бобу было непросто понять, иронизирует он или нет. Он сказал, что черный носорог находится в «черном списке» таксидермистов, уж простите за каламбур. Мужчина протестовал, утверждая, что это законно, он заплатил четверть миллиона долларов за право на охоту на аукционе в Далласе, что деньги пошли на сохранение популяции черного носорога, и что он готов хорошо заплатить за работу хорошего таксидермиста.

— Мне очень жаль, — сказал Лунде мягко, но твердо. — Но, пожалуйста, приносите любое другое животное.

Колокольчик сердито звякнул, когда мужчина ушел.

Майк Лунде вздохнул.

— Неужели ты не мог взяться за эту работу? — спросил Боб.

— Возможно, — ответил Лунде. — От этических дилемм у меня всегда болит голова. Раз уж ты здесь, не поможешь мне с матерью-рысью?

Вместе они сняли со стены рысь, закрепленную на ветке. Лунде побрызгал на шерсть рыси чем-то из бутылки. Боб подошел к витрине с бабочками.

— Сколько им лет?

— Бабочкам отца? Сорок, сорок пять.

— Удивительно, как сохранился цвет.

— Мой дед говорил, что крылья бабочек не выцветают, как другие мертвые тела, что они как память об усопших. С каждым годом цвет становится только сильнее.

Боб кивнул. Продолжал рассматривать бабочек, пока Лунде вытирал рысь салфеткой. Поколебался мгновение. Потом спросил:

— С чего ты взял, что я одинок?

Лунде продолжал вытирать еще несколько мгновений, прежде чем ответить.

— Это в глазах. Всегда в глазах. Я увидел это в тот момент, когда ты вошел в магазин. Твои глаза выражали то же, что и у Томаса. Потерю. Гнев. Отчаяние. Одиночество.

— Ты ему тоже это сказал? Что знаешь, что он одинок?

— Томасу? Он сам это сказал.

— Что он говорил об одиночестве?

— Многое. Что оно медленно сводит его с ума.

— И как ты думаешь, он безумен?

Лунде пожал плечами.

— Похоже на то, не так ли? Нормальные люди не убивают других людей. Хотя то же самое можно сказать и о тех, кто убил его семью. Я не думаю, что твой парень лучше или хуже кого-либо другого, ему просто не повезло. Его мир был разрушен. Он говорил, что больше всего его мучило то, что эти идиоты не убили его самого — единственного, кто мог представлять для них угрозу.

— Да, — сказал Боб. — Я понимаю, о чем он.

— Поможешь мне здесь еще раз?

Вернув рысь на место, они прошли обратно в мастерскую, и Лунде продолжил работу. Боб уснул, прислонившись головой к стене.

Ему снилось. Это был все тот же сон. Он держал пистолет и стрелял в крошечную головку с нимбом из светлых волос, похожих на сахарную вату. Его разбудил голос Лунде, говорившего по мобильному:

— Да, я уже выхожу. — Боб услышал щебетание женского голоса на том конце и увидел широкую улыбку на лице Майка Лунде. — Фрикадельки? Мм, звучит отлично. — Он повесил трубку.

— Извини, — сказал Боб, выпрямляясь на стуле и вытирая слюну в уголке рта. — Плохо спал ночью.

— Ты спал как убитый. Это хорошо.

— Я слышал про фрикадельки. С коричневым соусом, картошкой и гороховым пюре?

Лунде улыбнулся.

— Да, именно так. А ты?

— Угадай.

Лунде склонил голову набок и посмотрел на Боба.

— Полагаю, ты будешь ужинать в одиночестве, и тебе плевать где и что.

— В яблочко.

Боб заметил нерешительность Лунде. Словно тот раздумывал, не пригласить ли Боба к себе. Потом, возможно, он увидел предостерегающие знаки в глазах Боба и оставил эту мысль.

— Еще одно, — сказал Боб. — Ты сказал, что не знаешь, есть ли у Гомеса телефон, но у него есть твой номер, он напечатан на визитке. Учитывая, что он знает, что мы его ищем, возможно, он не рискнет появляться здесь лично, а позвонит тебе.

Лунде кивнул.

— Тут ты можешь быть прав.

— Можно одолжить твой телефон на пару секунд?

Лунде ввел код разблокировки и протянул аппарат Бобу. Боб зашел в интернет и скачал приложение.

— С помощью этого приложения одним нажатием можно записывать разговоры на телефоне, и собеседник об этом не узнает. Невероятно, что звукорежиссеры могут вытянуть из голоса и фоновых шумов на такой записи.

— Да неужели? — сказал Лунде. Он скептически посмотрел на свой телефон.

— В любом случае, такая возможность теперь есть, если понадобится, — сказал Боб. — И спасибо. Спасибо, что позволил поторчать здесь.

Дождь прекратился к тому времени, как Лунде запер дверь магазина, но тяжелые тучи цвета выхлопных газов все еще застилали небо. Тротуары начинали подсыхать. Боб вдохнул воздух. Вспомнил детство и то, каким острым было каждое чувственное впечатление, как даже самое незначительное из них могло казаться почти ошеломляющим, как этот особый запах, влажный вкус мокрого от дождя асфальта. Сейчас он не пах и не имел вкуса. Никакого. Он подумал о глазах. О том, что проблема всегда в глазах.

Мы стоим на красном в Идайне, что формально считается уже другим городом. Таксист, которого, как я выяснил, зовут Гэбриел, делится соображениями, что мэр Идайны наверняка норвежского происхождения. Меня же больше занимает тот факт, что я не узнаю окрестности. Что стряслось с моим «Саутдейлом»? Гэбриел объясняет, что торговый центр теперь скрыт за новыми постройками, но на самом деле он никуда не делся — стоит прямо за ними. Он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида.

— Почему вы выбрали именно эту историю? — спрашивает он.

— Я пишу детективы, — отвечаю я.

— Ну, а я водитель такси, — парирует он, — но я же не еду в Нью-Йорк, чтобы колесить там по улицам, которых не знаю.

Я киваю. Медлю. А впрочем, почему бы и нет? Я откашливаюсь.

— Герой этой истории — если его можно так назвать — был моим кузеном. Наверное, я просто хочу, чтобы кто-то рассказал о нем.

— Был? В смысле, он скончался?

Я не отвечаю.

— Книжками можно заработать на жизнь?

Я качаю головой.

— Но на хлеб хватает.

— Рад за вас. Вы всегда хотели этим заниматься? Писать про убийства?

— Нет. Я учился на священника.

— Серьезно? Разве это не странно? Священник, пишущий о жутких убийствах?

— Не так странно, как вы думаете. Может, слышали о Рональде Ноксе? Он был католическим священником. И именно он сформулировал десять заповедей детективного романа.

Гэбриел качает головой:

— Вроде «не убий»?

Я невольно смеюсь.

— Вроде того, что убийца должен быть представлен в начале истории, но нам не позволено знать его мысли.

— И вы соблюдаете эту заповедь?

— Нет, нисколько. Я позволяю читателю следовать за мыслями убийцы — так, как, по моему мнению, он должен был думать в тот момент. Но, с другой стороны, я пишу в жанре «тру-крайм», документального криминала, а не классический детектив. Да и заповеди Нокса не стоит воспринимать слишком серьезно. Пятая заповедь, например, гласит, что в истории не должно быть китайцев.

— А у вас в истории есть китаец?

Я задумываюсь.

— Нет. Не совсем.

Светофор меняется на зеленый, и Гэбриелу приходится сосредоточиться на дороге. И оказывается, он прав: внезапно мы на месте.

Я узнаю эти приземистые здания и огромные парковки вокруг. Когда я приезжал сюда мальчишкой, «Саутдейл» казался целой вселенной. Лишь повзрослев, я понял, что он не такой уж и большой, особенно если сравнивать с «Вест Эдмонтон Молл», который по площади превосходит самое маленькое государство в мире. Но когда «Саутдейл» открылся в 1956 году, он стал началом градостроительного переворота, который вскоре изменил облик всей страны, а со временем — и всего западного мира. Виктор Грюн, архитектор, спроектировавший «Саутдейл» и полсотни других моллов, бежал из Австрии, когда Гитлер аннексировал ее в 1938-м. Он прибыл в Нью-Йорк с восемью долларами в кармане, без знания английского, но с архитектурным образованием и идеей строить небольшие городские центры, где люди могли бы жить, имея под боком все, что нужно провинциальному городку: почту, пекарни, полицейские участки, школы. Но, как гласит старая поговорка, благими намерениями вымощена дорога в ад. Есть очевидная ирония в том, что убежденный социалист и урбанист вроде Грюна стал архитектором, ответственным — по мнению моего дяди — за постепенное разрушение того Миннеаполиса, в котором он вырос: живого, пульсирующего центра с процветающим бизнесом, культурной и общественной жизнью. Для дяди торговые центры Грюна были паразитами, высасывающими жизнь из городов, оставляя после себя лишь умирающий организм, задушенный выхлопными газами и преступностью, лишенный общественного транспорта и простой человечности; нагромождение холодных замков из камня и стекла, полных офисов, откуда люди бегут, едва заканчивается рабочий день. Помню, дядя как-то сказал отцу, что моллы вроде «Саутдейла» порождают психопатов, что бы это ни значило. Впрочем, дядю наверняка утешило бы, узнай он, что Грюн раскаялся в своих грехах и искупил их, вернувшись в Австрию проектировать пешеходные зоны в центре Вены, и что за два года до смерти он публично отрекся от того, во что превратились его торговые центры.

А я люблю торговые центры.

Я никому в этом не признаюсь, но, входя в эти кричаще пестрые джунгли, я все еще ощущаю отголоски детского восторга. Здесь все вопит, призывая тебя, все охотятся на тебя, и муравьиные колонны людей ползут вверх по эскалаторам к новым мирам. Это похоже на компьютерную игру. Там, где дядя и отец видели вульгарную коммерцию, я чувствую радость погружения в теплую какофонию звуков и образов, прогулку по Эдему искушений и греховных приглашений. Ощущение того, какой могла бы быть твоя жизнь, владей ты той или иной вещью, азарт возможного Грехопадения библейского масштаба, даже если у тебя нет ни кроны, ни доллара в кармане.

Мы останавливаемся на парковке, и я выхожу. Шесть женщин в красных футболках с плакатами стоят под деревьями на краю стоянки. Я иду к ним. Они бастуют — медсестры из женской больницы через дорогу, объясняют они. Я указываю на гараж рядом с больницей и спрашиваю, знают ли они что-нибудь о том, что там произошло.

— А что случилось? — спрашивают они.

Я объясняю, но они никогда не слышали об этом инциденте. Шесть лет — долгий срок, говорят они. До пандемии, до Флойда… это было другое время.

Я благодарю и ухожу. Закрываю глаза за темными очками и глубоко вдыхаю, возможно, надеясь вдохнуть воздух моего детства. Открытые окна машины, запах выжженных солнцем полей Миннесоты и дым отцовской сигары с водительского сиденья. Но прежде всего — запах свежеиспеченных пончиков из торгового центра «Саутдейл».

Плоский свет лежал над пустыней. Огромной пустыней, которую я пересекал в одиночестве. Я не видел других людей в этом монотонном, безлюдном ландшафте, никаких признаков жизни. Хотя, конечно, машины считаются признаками жизни. И эта парковка. А что, если всех людей на земле, кроме меня, только что вознес на небеса какой-нибудь щедрый духом Иегова? На самом деле, это было бы неплохо, я бы не стал более одиноким, чем есть сейчас. Это была моя первая мысль, когда я проснулся, и последняя, когда засыпал. Что я одинок. Бывали дни, когда все шло нормально, но временами одиночество и тяжесть пустоты становились такими огромными, что казалось, они меня раздавят. Но я не мог этого позволить. Не сейчас. Сначала я должен сделать то, что должен. Это было единственным, что держало меня на плаву, единственным, ради чего стоило вставать по утрам. Стоило выходить на улицу. Стоило есть еду с тарелки передо мной. Но потом, когда с этим будет покончено, что тогда? Тогда эта вечность закончится. Тогда мы снова будем вместе, моя любимая. И покой. Вечный покой. И я продолжил идти.

Было облачно, и в это время осени к шести часам — времени, когда он обычно уходил с работы, — становилось заметно темнее.

Внезапно я увидел человека. Женщина стояла у своей машины с открытым багажником. У нее был лишний вес, одышка, и я понял, что она использовала переполненную тележку из супермаркета как ходунки на своем пути через эту пустыню.

— Привет, — сказал я.

Грузное тело дернулось от неожиданности, и она повернулась ко мне. Я увидел панику в ее глазах. Затем облегчение.

— Ох, слава богу, — простонала она.

Она не сказала этого вслух, но я и так знал. Ее первой мыслью было, что я черный. Полагаю, латинос показался ей чуть менее угрожающим. Совсем чуть-чуть. Я улыбнулся.

— Я подумал, может, вам нужна помощь?

— Спасибо, все в порядке, — ответила она с видом, который кричал о том, что помощь — именно то, что ей нужно. Она уставилась на мое лицо, потом на мои руки. Я пошел дальше.

Мне потребовалось некоторое время, чтобы заметить ту большую синюю машину, хотя я знал, где она обычно стоит, и ориентировался по мачте прожектора в центре парковки. Это был «Шевроле Сильверадо Хай Кантри» с двойной кабиной. Я заглянул внутрь со стороны водителя. Отметил, что подголовник на нормальной высоте. Сиденье сдвинуто не слишком далеко вперед и не слишком далеко назад. Рукавом куртки я стер капли дождя с лобового стекла, достал рулон широкого белого скотча и оторвал три полоски. Приклеил их на стекло со стороны водителя, прямо под крышей. Получился белый квадрат размером примерно семь с половиной на семь с половиной сантиметров. Я посмотрел на часы. Пять тридцать. У меня оставалось полчаса.

Боб остановил «Вольво» у бордюра возле бара Берни. Вывески «Счастливый час» не было. Он постучал пальцами по рулю, глядя на желтый свет, пробивающийся сквозь жалюзи. И как это теперь там называется? Несчастливый час? И насколько несчастной будет Крисси Хайнд, если он снова объявится так скоро? Есть только один способ выяснить.

Человек за стойкой больше походил на вышибалу, чем на бармена.

— Где Лиза? — спросил Боб.

— Сегодня не ее смена.

— Я вижу, что ее нет, я спросил…

— Я слышал, что ты спросил, приятель. Тебе налить чего-нибудь?

Боб дышал через открытый рот. Он чувствовал, как внутри начинает нарастать гул. Он положил полицейский значок на стойку.

— Хочешь отвечать на мои вопросы здесь или в участке?

Бармен изучил удостоверение, наливая бокал пива.

— У нее ребенок заболел, она дома, — сказал он. — У нее неприятности?

Нет, подумал Боб. Он сгреб удостоверение и вышел.

Вернувшись в «Вольво», он ударился головой о руль.

Неприятности у меня.

Он набрал «Э». Затем «Л». С удивлением посмотрел на «И» и «С», а потом вспомнил, что вчера вечером удалил ее из контактов. Увы, номер он помнил наизусть.

— Стэн.

Голос был глубоким и спокойным.

Тот факт, что Стэн ответил на телефон Элис, не сказав ничего, кроме своего имени, говорил Бобу как минимум о двух вещах. Что Элис доверяла Стэну свой телефон — чего она никогда не делала с ним. И что Стэн знал, что звонит Боб, и был готов к конфронтации. Боб мог бы потереть телефоном о бедро, притворившись, что набрал случайно, карманный звонок. Но гул в голове теперь взял верх, и именно гул принимал решения.

— Добрый вечер, дуболом. Элис там?

— Она просила тебя не звонить ей, Боб.

Боб взвыл в трубку. Он не знал, что произошло, на мгновение он потерялся, а когда вернулся, телефона в руке не было. Он нашел его и увидел трещину в форме розы в углу экрана. Набрал: «Не смог, не могу сейчас быть один. Должен был…».

У них были только имена, фамилиями служили места, где он встретил их впервые, обычно в баре. Например, похоже, он знал двух сестер с фамилией «Риверфронт».

— Кэрол.

— Привет, Кэрол. Это Боб.

Тишина.

— Боб Оз.

— Я поняла. Думаю, что тебе сказать.

— О?

— Я знаю, что ты трахнул мою подругу на следующий день после меня.

— Правда? Это… — Боб посмотрел на телефон, — Тоня Рив… Тоня твоя подруга?

— Тоня? Ты что, и Тоню трахнул?

Боб прижал руку ко лбу.

— Ладно, Кэрол, я в дерьме и заслужил это. Но я не ищу секса, мне просто нужно с кем-то поговорить. В смысле, чашка кофе где-нибудь.

Боб услышал грубый, горький смех. Прерванный яростным:

— Ты больной?

— Ты имеешь в виду венерические болезни или что-то другое?

Он так и не узнал, оценила ли она шутку — она уже повесила трубку.

Он прокрутил список вниз. Крутанул имена указательным пальцем, как крутят колесо фортуны. Список остановился, и взгляд упал на имя. Дори Энвил. «Энвил» — это был бар, он помнил бар, но не Дори. Значит, вряд ли это было что-то запоминающееся. Но именно это ему и было нужно сегодня вечером — кто-то, кого он не чувствовал бы себя обязанным трахнуть. Он нажал «Вызов».

— Привет, Боб! Наконец-то!

Боб замешкался. Судя по голосу, для нее это было более памятным событием, чем для него. Могло означать, что она хочет добавки. С другой стороны, не похоже было, что она откажется от встречи.

— Привет, Дори.

— Скучал по мне? — В ее голосе была фальшивая трель, как у взрослой женщины, притворяющейся ребенком.

— Дико, — сказал Боб, отмечая, как бессознательно скопировал осторожную иронию Майка Лунде.

— Тогда почему не звонил?

— Ну, позволь объяснить, я потерял твой номер, и…

— Уморительно, так я и думала! — Ее смех был таким высоким, что Бобу показалось, будто его мозг режут циркулярной пилой. — Поэтому я и отправила тебе эсэмэску со своим номером, Боб.

— Правда?

— Да! — Ее смех оборвался. — Так зачем ты врешь?

Боб набрал воздуха. Он так устал. Устал и измотан. Измотан Бобом Озом.

— Честно говоря, Дори — а я таким обычно не бываю, — я вру, потому что это чертовски приятнее. И думаю, тебе стоит рассматривать эту очевидную ложь как спасательный круг. Ухватись за него, и избежишь унижения, когда я скажу тебе, что дело в том, что ты была просто недостаточно интересна.

Длинная пауза. Затем этот смех-циркулярка отрезал еще один ломоть от его мозга.

— Уморительно, Боб!

— Спасибо. Как дела, Дори?

— Неплохо. Я дома одна. Хочешь заехать?

Боб уже собирался сказать «да», но что-то его удержало. Дори-Дори-Дори. Что же такое он не мог вспомнить? Она была чокнутой? Ханжой? Навязчивой? У нее триппер? Муж? Впрочем, все это сейчас не имело значения.

— Давай же, Боб.

— Эм…

— Эй, меня заводит, когда ты строишь из себя недотрогу, Боб. Но я знаю, что ты меня хочешь. И я сделаю именно то, что ты хочешь. Только скажи.

— Ты умеешь готовить фрикадельки в коричневом соусе?

— Чего?

— Ничего. — Дори, Дори… — Почему ты говоришь мне, что ты дома и ты одна?

— Ну, ты должен знать ответ.

— Должен?

— Это же ты отправил Тони в больницу.

«Та» Дори. Боб сглотнул.

— Как… как он?

— Тони? Не очень. Ты сломал ему нос и челюсть. — Он услышал ее вздох. Услышал звон кубиков льда о стекло. — Конечно, мне жаль Тони, но мне так понравилось, как ты дрался за меня, Боб. Ты дрался за меня, правда. Хотя он намного больше!

Теперь Боб услышал, что язык у нее заплетается. И слезы.

— Дори, я только что вспомнил, я иду сегодня в боулинг.

— Тогда после боулинга.

— Это турнир, ночь будет долгой.

Тишина на другом конце. Он услышал пару всхлипов.

— А как насчет завтра?

— С удовольствием, но, думаю, завтра у тебя дела, Дори.

— Дела?

— Ты навещаешь Тони в больнице и говоришь ему, что больше никогда не причинишь ему боль.

Дори издала горький смешок.

— Уморительно, Боб.

— Может быть, может быть. Но это он собирался драться за тебя, Дори. Не я.

В последовавшей тишине он слышал ее рыдания. Он ждал, пока рыдания прекратятся. Звон льда о стекло. Она откашлялась и заговорила чуть более низким, естественным голосом:

— Хорошей игры в боулинг, Боб.

Боб Оз ехал.

Он не знал, куда едет, знал только, что не домой к Филлипсу. И не к Элис в Купер. Он устал от музыки и выключил ее. Радио захватило эфир. Боб понял, что это программа дебатов, когда услышал звучный баритон мэра Миннеаполиса Кевина Паттерсона, заявляющего, что право владеть оружием — это право защищать свою семью, своих детей, так же как его позиция по абортам — это защита плода.

— Но, господин мэр, — возразил ведущий, — известно ли вам, что в этой стране, где оружия больше, чем взрослых людей, данные за 2010 год показывают, что детей и подростков убивают выстрелами со скоростью один человек в час? Что больше детских жизней уносят случайные выстрелы дома — до одного раз в два дня, — чем спасают все пушки в этой стране вместе взятые?

— Да, конечно, я знаю статистику, Саймон. Но, во-первых, ее фабрикуют ненавистники свободы…

— Цифры взяты из собственного исследования Конгресса…

— …а во-вторых, дело не в этом. В ДТП погибает больше людей, но я еще не слышал, чтобы кто-то предлагал запретить автомобили.

— Но теоретически, возможно, стоит об этом задуматься, если смертность от аварий станет достаточно высокой?

Мэр рассмеялся.

— Полагаю, ключевое слово здесь «теоретически», Саймон. А я, как вы знаете, мэр-практик, я мыслю и действую, исходя из практики. И я продумываю принципы до конца. Если запрет оружия приведет к тому, что оно останется только у криминальных элементов, не означает ли это, что мы лишаем граждан права на самооборону? Что дальше? Право голоса?

— Поэтому вы приняли приглашение открыть ежегодную конференцию Национальной стрелковой ассоциации? Или из-за сорока тысяч долларов, которые они вносят в вашу кампанию?

— У меня много общих взглядов с НСА, и для меня было естественно принять приглашение по этой причине, а также потому, что конференция привлекает в Миннеаполис множество людей, и огласка полезна для нашего города.

Боб выключил радио и позвонил Кей Майерс.

— Да, Боб?

— Прости за поздний звонок, но не хочешь выпить кофе?

— Зачем?

— Не знаю. Поговорить о деле Гомеса. Если у тебя есть ключи, я мог бы еще раз осмотреть его квартиру. Может, он возвращался.

Вздох Кей Майерс прозвучал как падение капли в колодец.

— Даже если бы у меня были ключи, ты отстранен от службы. Что ты задумал, Боб?

— Это, — сказал Боб, — чертовски хороший вопрос.

Они повесили трубки.

Боб порылся в памяти. У него была привычка использовать систему ассоциаций для хранения информации. Иногда это работало, иногда нет, как с Дори. Актер, играющий безумного капитана, плюс человек, который действительно безумен. Грегори Дюпон. Проще простого.

Сумерки сгущались, пока я наблюдал, как Коди Карлстад идет по парковке. За те полчаса, что я ждал на крыше, внизу царило оживление: машины приезжали, машины уезжали. Через оптический прицел я вел Карлстада до тех пор, пока он не подошел к большому синему пикапу, не открыл его и не забрался внутрь. Мой пульс оставался низким, хотя я так и не принял бета-блокаторы, как планировал вчера. Я пришел к выводу, что с Данте я промахнулся именно из-за того, что пульс был слишком частым.

В салоне зажегся свет.

Я знал, что это дает мне семь секунд. Знал, потому что торчал здесь четвертый день подряд в одно и то же время, и каждый раз он совершал один и тот же ритуал. Он ставил портфель на пол перед пассажирским сиденьем, вставлял ключ в замок, пристегивался и включал зажигание.

Коди Карлстад был белым представителем среднего класса, совладельцем фирмы по продаже сельхозтехники. У него было трое детей и жена, работающая в местной церкви. Коди Карлстад был человеком экономным. Несмотря на то что его машина стоила пятьдесят тысяч долларов, каждое утро он парковал ее на бесплатном месте у торгового центра «Саусдейл». В семь утра, еще до открытия молла, он мог выбрать любое из пяти тысяч свободных мест, но всегда вставал на одно и то же, почти в самом центре асфальтовой пустыни. Затем он направлялся к автомату у входа, чтобы купить пачку жвачки. Я полагал, он делал это, чтобы убедить себя — и любого парковщика, — что он клиент молла и имеет право на бесплатную стоянку. Хотя, возможно, он просто любил жвачку или страдал от хронического запаха изо рта. После этого Коди Карлстад шел к зданию, где работал. У его офиса была общая парковка с женской больницей, и аренда места там стоила 155 долларов в месяц. Я знал это, потому что цены были выбиты на желтой металлической табличке у главного входа. Понятия не имею, почему табличку сделали металлической — неужели они думали, что цена никогда не вырастет?

Я лежал на крыше многоуровневого паркинга. Между мной и Коди Карлстадом пролегала оживленная дорога и добрая часть парковки. Общее расстояние составляло почти ровно триста шестьдесят пять метров, но через оптику казалось, что оно гораздо меньше. С глушителем и ревом трассы внизу никто не услышит сухого щелчка, когда я нажму на спуск. «Когда» я нажму. «Когда!»

Итак, у меня было семь секунд.

Семь секунд до того, как заведется двигатель, вспыхнут фары, а салонный свет автоматически погаснет. Но в эти семь секунд, пока тьма не окутала Коди Карлстада, освещение было идеальным. На лобовом стекле, чуть выше лампы освещения салона, белел квадрат три на три сантиметра, который я накрыл перекрестием прицела, медленно выбирая свободный ход спускового крючка. Из-за угла обзора я видел только руки, застегивающие ремень, но не его лицо. Возможно, поэтому я не нервничал. Но мне нужно было, чтобы он сначала пристегнулся. Я не хотел, чтобы он повалился вперед, уткнувшись грудью в клаксон, который тут же привлек бы внимание всей округи. Три секунды. Две. Он застегнул ремень.

Приклад винтовки мягко толкнул меня в плечо.

Я увидел черную точку в белом квадрате.

Идеальный выстрел.

Я опустил прицел.

В салоне, все еще освещенном, я видел, как тело Карлстада сотрясается.

Оно не должно было трястись. Я все рассчитал: дистанцию, угол, толщину стекла, высоту сиденья, длину туловища Коди Карлстада от бедер и выше. Коди должен был сидеть неподвижно с дырой во лбу. Но он был там, и его колотило так, словно его привязали к электрическому стулу.

Я перезарядил винтовку. Снова прицелился. Спокойно. Нажал на спуск. Толчок в плечо был почти приятным. И снова пуля попала в заклеенный скотчем квадрат, на этот раз на пару сантиметров выше.

И Коди Карлстад перестал трястись.

Олав Хэнсон сделал еще один заброс. Он ничего не видел, только слышал по звуку катушки, что леска ушла далеко. Рыбак из него был так себе, да и вряд ли станет лучше. Но он умел далеко забрасывать, а это уже кое-что. Жаль, что он здесь один и некому увидеть — или, точнее, услышать, — как леска со свистом устремляется к дальнему берегу реки. Блесна еще летела, когда он почувствовал вибрацию телефона. Он вздрогнул. Точно так же он вздрагивал каждый раз, когда телефон звонил после его вчерашнего разговора с Тем Самым. Но прямо сейчас он был на рыбалке, так что к черту Того Самого, у каждого мужчины должно быть место, где он сам себе хозяин. Он позволил телефону прожужжать еще три раза, прежде чем достал его. На дисплее высветилось имя: Джо Кьос.

— Да?

— Привет, Олав, ты где?

— Неважно. Что стряслось?

— Ты просил сообщать, если появится что-то новое по Томасу Гомесу.

— И?

— А почему, если не секрет?

— Не твое дело. Что у тебя?

— Только что поступила информация: застрелен мужчина на парковке у молла «Саусдейл». Там уже пара патрульных машин, и, судя по тому, что я слышу, Кей Майерс думает, что это может быть Томас Гомес. Выстрел из винтовки с дистанции.

Олав Хэнсон начал сматывать леску так быстро, как только мог.

— Детективы уже на месте?

— Нет. Майерс сейчас на телефоне, но сразу после этого выдвигается туда.

«Саусдейл» был не так уж далеко, примерно на полпути между его нынешним местоположением и мэрией. Он мог успеть.

— Попробуй ее немного задержать, Джо.

— Что?

— Ты слышал.

— Но… зачем тебе это?

— Я хочу это дело.

— Ты?

Олав знал, почему Джо спрашивает: Хэнсон не славился тем, что брал на себя больше работы, чем требовалось.

— Да, я, — сказал Олав Хэнсон и повесил трубку.

Олав Хансон тяжело дышал. Он бежал без остановки от самой парковки у «Трэк Плаза». Стараясь игнорировать острую боль в колене, он позволил эскалатору медленно поднять себя на второй этаж. Добравшись до верха, он увидел метрах в ста впереди пиццерию. Она была открыта со стороны общего зала, напоминая ресторан в аэропорту.

В ухе торчал наушник: пока он гнал от Саутдейла, видеоцентр полиции Миннеаполиса непрерывно снабжал его информацией — Гомес все еще был в ресторане. Видеоцентр получал изображение с трехсот камер, разбросанных внутри и снаружи делового центра; это было совместное детище правоохранительных органов и местного бизнеса. Проект либо радикально снизил уровень преступности, либо — как утверждали критики — просто вытеснил её в другие районы города. Опасения по поводу тайной слежки были сняты просто: проект сделали доступным для всех. За стеклянной стеной любой желающий мог сесть и наблюдать за теми же картинками, что и полиция.

Одним словом, у Олава была публика. А это означало, что то, что должно произойти, должно случиться там, где нет камер.

Рубашка промокла от пота, он чувствовал, как край кобуры натирает подмышку. План был прост, но надежен. Арест на камеру перед свидетелями, все строго по уставу: обыск, зачитывание прав, полный набор. За исключением одного: он не собирался надевать на Гомеса наручники. Он намеренно оставил их в машине, а Отделу внутренних расследований потом скажет, что забыл. Он отведет Гомеса к лифтам и прикажет всем выйти из первой же кабины. Потому что в лифтах камер не было. Он проверял. Он пристрелит Гомеса еще до того, как они доедут до вестибюля, позаботится, чтобы на стволе остались отпечатки убитого, и заявит, что Гомес пытался выхватить у него оружие.

Олав положил руку на рукоять пистолета под пиджаком, блуждая взглядом по спинам посетителей, сидевших у стойки перед печами для пиццы. Ни на ком не было толстовки с капюшоном, которую он видел на записи с парковки. Ни у кого не было иссиня-черных волос, какие он помнил у Лобо. Но если Лобо ушел, почему видеоцентр не сообщил об этом? Ответ пришел сам собой: телефон завибрировал, он ответил, услышал голос Кей Майерс и понял, что его двадцать минут истекли.

Это было кольцо с бриллиантом от Гарри Уинстона. Оно лежало на черном бархате в витрине ювелирного магазина и сверкало ярче всех остальных. Завтра была бы годовщина нашей свадьбы. Оно стоило дорого. Но деньги у меня были. Моника, правда, никогда не хотела такого кольца, и у нее его не было, но я знал, что оно бы ей понравилось. И мне бы понравилось. Понравилось бы стоять на кухне, готовя нам завтрак, зная, что именно сейчас она просыпается и находит коробочку на подушке. Нет, неправильно говорить, что наша годовщина «была бы» завтра — она «будет» завтра. Нельзя запретить дням наступать. Время просто катится вперед, бессмысленно и беспощадно.

Охранник внутри ювелирного стоял, скрестив руки на груди, и покачивался с пятки на носок. Музыки, под которую можно было бы качаться, не было: магазины в «Трэкс» перестали крутить фоновую музыку после того, как исследования показали, что она отвлекает людей от покупок. Охранник видел меня. По латиноамериканскому лицу со шрамами и побитой молью толстовке он догадался, что их побрякушки мне не по карману. Может, он гадал, что скрыто под пузырчатой пленкой у меня в руках. Когда работаешь в охране, наверное, видишь угрозу повсюду. Ты не спрашиваешь себя: «Винтовка ли это?». Ты спрашиваешь: «Могу ли я полностью исключить вероятность того, что это винтовка?». Впрочем, полагаю, этот вопрос люди в этой стране задают себе с момента рождения нации: собирается ли этот человек меня пристрелить?

Я поднял взгляд. Я смотрел уже не на кольцо, а на отражение в стекле. Позади меня, на другой стороне торгового центра, где спешили люди, стоял мужчина. Он говорил по телефону, внимательно изучая интерьер пиццерии, в которой я сидел всего пару минут назад. В нем было что-то знакомое. Неужели это Олав Хансон, Молочник? Если он ищет меня, то он оказался быстр. Я бросил последний взгляд на кольцо. И двинулся дальше. Свернул направо в короткий коридор между магазином сумок и магазином игрушек, туда, где на этом этаже находились туалеты. Я вошел в мужской зал. Кабинка, которую я наметил, была занята, но я приклеил записку на дверь, вышел и снова влился в людской поток. Встречные люди смотрели сквозь меня, словно я был невидимкой. Мне нравилось быть невидимым, свободно передвигаться, быть мухой на стене, слушать и улавливать обрывки информации о ходе расследования, быть рядом с ними там, где им и в голову не пришло бы искать. Но я не хотел оставаться невидимым вечно. Мне нужно было показать миру, «кто» я. А затем — «что» я такое.

Я посмотрел в камеру над переходом, на который ступил. Опустил взгляд. Полицейская машина вынырнула на улицу подо мной. Затем вторая. У обеих работали проблесковые маячки, но сирены молчали. Словно дело было срочным, но их не должны были слышать раньше времени — как хищники, подкрадывающиеся к жертве. А следом за ними — большой зеленый фургон с белой надписью SWAT на борту. Машины остановились, люди в черном, с автоматами и в защитных масках, выпрыгнули и побежали ко входу. Я развернулся и поспешил обратно тем же путем, что пришел.

Кей резко затормозила у уличного ресторана на Николлет-Молл, где курильщики, дрожа от холода, сидели под обогревателями с бокалами пива. Когда Боб выходил из машины, Кей уже шагала вверх по улице, выуживая из кармана куртки звонящий телефон.

— Эй! — крикнул официант. — Здесь нельзя парков…

— Полиция! — бросила Кей, показывая жетон, не замедляя шага и прижимая телефон к уху. Бобу пришлось перейти на бег трусцой, чтобы не отстать. Каблуки её туфель выбивали злой ритм по тротуару, пока она говорила в трубку короткими, отрывистыми фразами:

— Свернул на переход? Поняла. Будем через минуту. — Она сунула телефон обратно в карман. — Видеоцентр считает, что Гомес все еще на втором этаже «Трэк Плаза».

Кей Майерс ускорила шаг.

Олав Хансон продвигался вглубь центра. Вечером народу прибавилось, и он не успевал вглядываться во все лица, плывущие навстречу. План все еще мог сработать, если только он найдет этого проклятого Гомеса. Но действовать надо было сейчас. Скоро здесь все будет кишеть полицией, и когда Гомеса арестуют и возьмут под стражу, избавиться от него станет куда сложнее. Взгляд Олава, словно луч маяка, скользил вперед и назад. Где ты, Гомес? Кончики пальцев все еще были влажными после того, как он коснулся потных кругов под наплечной кобурой. Он поднес палец к верхней губе и вдохнул запах. Адреналин. Страх.

Маленький мальчик в футболке «Тимбервулвз» приближался, пританцовывая перед родителями, в блаженном неведении о будущем. В неведении о том, что однажды он станет кем? Продажным копом с загубленной футбольной карьерой за плечами, двумя развалившимися браками и сыном-неудачником? Убийцей? Олав еще никого не убил, не напрямую. Каково это — застрелить человека, убить его? Он не знал, но сама мысль беспокоила его не так сильно, как, наверное, следовало бы. Возможно, потому что он делал это не ради удовольствия, а ради выживания. В любом случае, человек, которого он собирался убить, давно должен был сидеть на скамье подсудимых, причем в штате, где еще действует смертная казнь. Нет, из-за убийства этого душегуба он сон не потеряет. Наоборот, спать будет лучше. Ему даже станет легче, когда он это сделает. Уладит пару вопросов. Снова станет тем человеком, которым был когда-то. Если только удастся это сделать.

Вот он!

Он мельком увидел лицо в толпе чуть впереди. Это был он. Он узнал толстовку и сверток в пузырчатой пленке под мышкой. Олав Хансон метнулся влево, чтобы перерезать путь, и в результате в него врезались двое высоких смеющихся подростков, из-за чего он потерял Лобо из виду.

— Простите! — хором пропели двое.

— Пошли вы, — пробормотал Хансон, оглядываясь в поисках Лобо. Исчез! Черт, как такое возможно? Лобо, должно быть, заметил его, пригнулся и побежал. Узнал ли он в нем Молочника, понял ли, что тот его ищет? Олав заметил на стене табличку с указателем туалетов. Теперь он видел, что между магазинами, где он только что заметил беглеца, шел коридор.

Туалеты. Там нет камер. Никаких свидетелей, если арест произойдет в одной из кабинок.

Олав Хансон снова сунул руку под пиджак. Протиснулся сквозь толпу в коридор. Дверь туалета распахнулась, оттуда вышел мужчина, и Олав успел заметить спины людей, выстроившихся у раковин. До него донеслись звуки спешки, шум бегущей воды, хлопанье кабинок — вся эта суета, привлекающая внимание, здесь служила идеальным камуфляжем. Боль в колене исчезла, уступив место пьянящему азарту, ощущению свободного падения, уверенности в том, что момент настал. Секунды тикали до финального свистка в матче, который грозил обернуться поражением, но сейчас был его черед — сбить игрока с ног и вышвырнуть его из жизни, о которой тот мечтал.

— Хансон!

Голос ударил в спину, прорезав ровный гул «Трэк Плаза». Хансон мысленно выругался. Это была Кей Майерс.

Боб шел в двух шагах позади Кей и на шаг впереди О’Рурка. За ними следовали двое патрульных.

Они остановились перед Олавом Хансоном, который смотрел на них взглядом человека, только что спустившего в покер все фишки.

— Ты видел Гомеса? — спросила Кей.

Олав Хансон с сожалением покачал головой.

— Забавно, — сказала Кей. — Потому что выглядело так, будто ты направляешься прямиком в туалет, куда, по данным видеоцентра, только что вошел Гомес.

— Серьезно? — переспросил Хансон, и Боб отметил про себя, что актер из старого детектива еще хуже, чем он сам. Но в то же время за этим тупым, остекленевшим взглядом явно происходила какая-то работа.

Хансон скривился.

— Ну, вообще-то я видел Гомеса, — признал он. — Но потерял его из виду. Он зашел в туалет?

— У тебя проблемы со слухом? — спросила Кей и повернулась к одному из патрульных. — Отгоните людей. Никто не должен входить в этот туалет.

Хансон посмотрел на О’Рурка.

— Если пойдешь туда, помни: парень вооружен и опасен. Может пострадать куча народу, так что я бы не стал особо колебаться, чтобы… ну, ты понимаешь. — Хансон поднял правую руку и согнул указательный палец, изображая нажатие на курок.

О’Рурк кивнул и вопросительно посмотрел на Кей Майерс.

Она прикусила нижнюю губу.

— Подождем, — отрезала она. — Мы возьмем его, когда он выйдет.

Туалет был огромным, как в аэропорту: восемь писсуаров, большинство заняты. В глубине — не меньше дюжины кабинок. Окон здесь не было. Я прошел мимо мужчин, которые мыли или сушили руки у раковин перед зеркалом. Остановился у кабинки, на двери которой скотчем был приклеен рукописный листок: «НЕ РАБОТАЕТ». Внутри буквы «О» были пририсованы глаз, нос и улыбающийся рот.

Над кабинкой в потолке гудел мощный вентилятор.

Я сорвал записку, толкнул дверь, вошел внутрь и заперся. Развернул пузырчатую пленку, достал пистолет и кожаный чехол. А затем принялся разбирать оружие, раскладывая его на составные части.

Боб занял позицию на некотором отдалении от группы спецназа, застывшей в боевой готовности у дверей туалета. Мужчины, выходившие оттуда через неравные промежутки времени, вздрагивали, натыкаясь взглядом на людей в черном, направивших на них стволы автоматов. Кей, Хэнсон и О’Рурк стояли позади группы захвата, наблюдая. За спиной Боба притормаживали любопытные прохожие, даже после того как им приказали не задерживаться.

Один из спецназовцев просунул под дверь тонкий провод. Боб знал: на конце провода закреплена микрокамера. К нему подошла Кей.

— Что такое? — спросила она.

— Что?

— Ты качаешь головой.

— Разве?

— Да. В чем дело?

— Не знаю, — ответил Боб. Он заметил, как Хэнсон что-то сказал О’Рурку, и тот обернулся в сторону Боба. — Просто… ощущение, что здесь что-то не так. Словно…

— Словно что? — настаивала Кей. Она встала рядом, скрестив руки на груди — в точности как он.

— Словно он играет с нами в кошки-мышки. И кот здесь — он.

— Почему… — начала Кей, но Боб перебил её.

— Погоди-ка.

Он бросился за мужчиной в сером свитере «Миннесота Твинс», который только что вышел из туалета; спецназовцы уже махнули ему, разрешая проходить. Боб догнал его возле магазина сумок.

— Прошу прощения, сэр. Полиция Миннеаполиса. Вы видели что-нибудь внутри?

Мужчина уставился на Боба:

— Типа чего?

— Латиноамериканца с чем-то, завернутым в пузырчатую пленку?

— Нет. А что происходит?

— Увидите в новостях. Когда вы говорите «нет», вы имеете в виду, что он мог быть там, но вы его не заметили?

Мужчина заколебался.

— Ну, он мог быть в одной из кабинок, наверное.

— Спасибо, сэр. — Боб побежал обратно.

О’Рурк и один из бойцов спецназа изучали экран телефона, на который транслировалось изображение с микрокамеры.

— Надо входить и брать его сейчас же, — заявил Боб.

О’Рурк глянул на Боба и выставил ладонь, как знак «Стоп». Пока Боб ждал, когда командир спецназа закончит смотреть на экран, он заметил, что мужчина в свитере «Твинс» остановился возле парня, толкающего тележку уборщика, — тот выглядел точь-в-точь как Супер Марио. Мужчина что-то говорил, указывая то на туалет, то на потолок. Супер Марио кивал, словно все понимал.

— Нам нужно, чтобы ты ушел отсюда.

Боб обернулся, осознав, что О’Рурк обращался к нему.

— Прошу прощения?

— Ты отстранен, Оз. На месте преступления могут находиться только действующие сотрудники полиции. Убирайся отсюда. Сейчас же.

— Послушай, я начинаю понимать Томаса Гомеса. Он знает, что делает.

О’Рурк посмотрел поверх плеча Боба, указал на него пальцем и подал знак.

— Послушай меня, О’Рурк. У Гомеса есть план. Его надо брать сейчас!

О’Рурк облизнул губы.

— На этом всё, спасибо, Оз.

Боб почувствовал, как тяжелые ладони легли ему на плечи. Обернулся. Двое дюжих патрульных стояли позади него.

— Пойдемте, детектив, у нас приказ вывести вас отсюда.

Боб посмотрел мимо них и увидел Хэнсона, стоявшего в нескольких метрах позади с издевательской ухмылкой на губах. Почувствовал, как внутри закипает ярость. Увидел, как Кей в отчаянии развела руками. Сказал себе, что нельзя терять контроль. Не сейчас.

— Я ухожу, — бросил Боб и попытался стряхнуть руки, сжимавшие его плечи.

Руки остались на месте, такие же тяжелые.

— Вывести вас, — коротко отрезал один из них. По выражению их лиц Боб понял, что обсуждать это они не намерены. Он сжал и разжал кулаки. Ровно вздохнул и начал считать.

— Берите его сейчас, — успел негромко сказать Боб О’Рурку, прежде чем один из патрульных дернул его, почти лишив равновесия, и его увели с места событий.

— Нет нужды меня держать, — сказал Боб, когда они пересекали надземный переход к соседнему зданию.

Но они продолжали держать его, каждый за руку.

«Думай, прежде чем говорить, думай, прежде чем действовать. Скажи себе, что можешь контролировать гнев».

Они не отпускали его, пока не достигли другой стороны, и Боб понял, что справился. Он действительно удивил самого себя, доказав, что не обязан впадать в бешенство каждый раз. Жаль только, что разделить этот триумф было не с кем.

Навстречу им спешила группа людей, похожих на телевизионщиков. Впереди шла репортерша с микрофоном, за ней двое мужчин, один из которых нес камеру с логотипом KSTP-TV. Они скрылись в переходе, ведущем к зданию «Трек Плаза».

— У нас приказ арестовать вас, если попытаетесь вернуться, — сказал один из офицеров. — Уяснили?

— Уяснил, — ответил Боб, пытаясь отследить, куда делась репортерша.

Двое полицейских ушли, и Боб, оглядевшись, одернул рукава своего кашемирового пальто и поправил галстук. Поймал пару любопытных взглядов, но постарался их проигнорировать. Достоинство… Какого черта мужику делать с этим достоинством? Очевидно, это был этаж фудкортов. И выпивки. Прямо перед ним находился кричаще яркий спортбар с гигантскими экранами, транслирующими один и тот же бейсбольный матч. Он быстро прикинул варианты. Затем достал из кармана пальто шнурок, вытащил удостоверение, прикрепил его к шнурку и повесил на шею.

— Чего желаете, сэр? — спросил бармен, когда Боб подошел к стойке.

— Переключи на KSTP, — сказал он.

Бармен хохотнул.

— Ага, щас. Не видишь, «Тимбервулвз» играют?

— Ага, щас? А вот эту карточку видишь? Она означает, что ты делаешь то, что я тебе, черт возьми, говорю.

Бармен прищурился на удостоверение. Пожал плечами и нажал переключатель за стойкой, что тут же вызвало дружный стон посетителей. Стон, который в следующее мгновение сменился тишиной.

«Трек Плаза», где полиция охотится на подозреваемого, застрелившего человека в торговом центре «Саутдейл» ранее сегодня днем. На месте происшествия сосредоточены значительные силы полиции». Пока ведущий новостей говорил, на экране мелькали полицейские машины на Николлет Молл, и Боб мельком увидел Кей и себя самого, направляющихся ко входу. Картинка разделилась надвое: в одной половине студийный ведущий, в другой — та самая репортерша, которую Боб только что видел.

— Что происходит сейчас, Ширли?

— Прямо сейчас мы находимся в надземном переходе, так как всем приказано держаться подальше от места, где может появиться подозреваемый. Поступают сообщения, что он вооружен, но никто из полицейских не желает с нами разговаривать. Но я сделаю всё возможное, чтобы получить интервью, Рик.

— Спасибо, Ширли. Мы вернемся к этому сюжету после прогноза погоды.

На пару секунд экран заполнила погодная карта, затем вернулись «Тимбервулвз». После нескольких секунд шокированной тишины раздались ироничные возгласы, и пара клиентов поспешила к выходу. Бармен положил предплечья на стойку и наклонился к Бобу, поигрывая бицепсами.

— Я так понимаю, вы не собираетесь использовать свою власть, чтобы проверить погоду, лейтенант.

— Детектив.

— Неважно.

— Ладно, — сказал Боб. — Пять минут баскетбола. И двойной «Джонни Уокер».

Не оборачиваясь, бармен потянулся к полке за спиной, взял бутылку и налил выпивку.

— Ловкий трюк, — сказал Боб, опрокинул содержимое в глотку и поставил пустой стакан обратно на стойку. — Как насчет повторить?

Дела у «Тимбервулвз» шли паршиво, а стали еще хуже, когда они промазали две отчаянные попытки трехочковых. Боб вспомнил слова тренера своей футбольной команды: проигрыш влияет на способность принимать правильные, рациональные решения. А Боб проигрывал уже довольно давно. По крайней мере, в спорте игры заканчиваются, и следующий матч ты начинаешь со счета 0:0. Он проверил время. Прошло три минуты, но он уже чувствовал действие виски.

— Расскажите мне, что происходит… — произнес голос у него за спиной.

Он обернулся. Это была Ширли, репортерша. Она стояла вплотную к нему и маняще улыбалась. Она взялась за его удостоверение:

— …Детектив Боб Оз.

— Что происходит, — сказал Боб, слыша, как он слегка смазывает согласную, фиксируя взгляд на ее дымчато-голубых глазах, — так это то, что я на полпути ко дну стакана с «Джонни Уокером», а потом мы с тобой выпьем еще по одному. Элис вышвырнула меня, я трахаю все, что движется, и я отстранен за самооборону против Тони. А как насчет тебя, Божественная Синева?

— Извини, Рик, мимо, — сказала она, смеясь в микрофон, который Боб заметил только сейчас. — Возвращаю слово вам.

Она вынула наушник из-под длинных рыжих волос, улыбка исчезла, и она больше не смеялась вместе с оператором и звукорежиссером, притаившимися за ней.

— Какого хрена, — сказал Боб. — Это шло в прямой эфир?

— Всего лишь местное ТВ, — кисло ответила Ширли тоном, подразумевающим, что она метит куда выше. — Но на YouTube это попадет достаточно скоро.

— Смешно, — сказал Боб. — Что там у вас творится?

— Не знаю, нас не пускают. Один черный парень против всей полиции Миннеаполиса, свидетелей нет. Бедолага.

— Он не… — начал было Боб, но Ширли и ее команда уже направлялись к выходу.

Боб выругался, расплатился и вышел.

Люди толпились в переходе, пытаясь разглядеть, что происходит в «Трек Плаза». Среди них был Супер Марио со своей тележкой уборщика. Боб подошел к нему.

— Прошу прощения, — сказал он, сверкнув удостоверением. — Я видел, как вы говорили с парнем, который только что вышел из туалета. Похоже, он объяснял что-то о том, что внутри. О чем речь?

Супер Марио поднял глаза на Боба.

— Вентилятор выпал.

— Вентилятор?

— Вентилятор на потолке. Он висит открытый. Тот парень сказал, что кто-то должен это починить.

— Ты имеешь в виду вентилятор перед вентиляционной шахтой?

— Ага.

Кей наблюдала, как очередной мужчина вышел из уборной и замер при виде направленного на него оружия.

— Он там уже почти десять минут, — сказала она О’Рурку и Хэнсону.

— Может, он знает, что мы здесь, — предположил О’Рурк.

— Сэр! — Кей остановила мужчину, которого препровождали мимо них. — Вы видели там кого-нибудь еще?

Мужчина покачал головой, и его увели.

— Может быть, Гомес заметил, что люди выходят, но никто не заходит, — сказала Кей.

Двое других не ответили.

— Он уходит!

Крик раздался позади, и все трое обернулись. Они увидели Боба Оза, пытающегося прорваться мимо двух патрульных, которые удерживали его.

— Уберите этого парня отсюда! — заорал О’Рурк.

— Подождите, — сказала Кей.

— Вентиляционная шахта! — кричал Боб. — Она открыта!

О’Рурк посмотрел на Боба. Посмотрел на Кей. Поправил шлем.

— Входим сейчас.

Командир подал сигнал одному из спецназовцев, тот приоткрыл дверь и закатил внутрь светошумовую гранату. Кей услышала звук гранаты, скачущей по кафельному полу. Дверь захлопнулась. Она закрыла уши руками, услышала два глухих хлопка, и спецназ ворвался внутрь. О’Рурк вошел следом за ними, а через несколько секунд снова появился в открытом дверном проеме. Его лицо сказало им все, что нужно было знать, но он все равно произнес это вслух.

— Птичка улетела.

Боб последовал за Олавом Хэнсоном и Кей Майерс в туалет. Он сразу увидел, что рядом с местом, где свисал вентилятор, в потолке над одной из кабинок была откидная дверца. Выглядело так, будто в дыру можно протиснуться. Боб подошел к О’Рурку, стоявшему возле открытой кабинки. Пузырчатая пленка лежала расстеленная на полу перед унитазом. Один из спецназовцев уже стоял на унитазе, просовывая провод с микрокамерой в отверстие наверху.

— Никого нет, — сказал он О’Рурку. — Только это.

Он поднял что-то из шахты и передал командиру.

— Что это? — спросил О’Рурк.

— Инсулиновая игла, — сказал Боб у него за спиной. — У Гомеса диабет. Он пытается уползти через вентиляцию. Неужели никто не полезет за ним?

— Как насчет тебя, Оз? — О’Рурк протянул ему иглу. — Или предпочтешь отправить Майерс?

Боб встретился взглядом с боссом спецназа.

— Нет? — сказал О’Рурк. Он стянул шлем, расстегнул бронежилет, передал винтовку и пистолет одному из своих людей. — Хорошо, что Бонзо готов на всё.

— Хэнсон, — скомандовала Кей, — выясни, куда выходят эти вентиляционные шахты, и отправь туда своих людей.

— О’кей.

Боб смотрел, как двое бойцов О’Рурка подсадили его, пока тот не ухватился за что-то внутри шахты и не подтянулся. Оказавшись наверху, он принял шлем с камерой и фонариком, а также свой пистолет.

— Радиомолчание? — спросил один из бойцов.

— Если он там, он услышит меня за милю, — ответил О’Рурк. — Просто слушайте, а я постараюсь устроить вам хорошее шоу.

Они услышали грохот в шахте, и О’Рурк исчез. Один из его людей держал телефон, пока остальные собрались вокруг. Боб подошел и посмотрел на экран. От одного вида картинки у него началась клаустрофобия. В конусе света налобной камеры О’Рурка были видны лишь его руки и цилиндрические стены шахты, да время от времени дергающийся луч выхватывал пистолет, зажатый в руке. Пыхтение и кряхтение становились всё тяжелее, заглушая любые звуки, которые мог издать кто-то, поджидающий его. Время от времени О’Рурк останавливался, и все прислушивались. Но слышно было лишь ровное гудение.

— Впереди вентилятор, — прошептал О’Рурк.

Вскоре собравшиеся у телефона увидели то же самое: большой вентилятор в конце шахты, там, где она раздваивалась на Т-образном перекрестке влево и вправо.

— Он должен был выйти здесь, — сказал О’Рурк. — Шахты в другую сторону сужаются.

Командир спецназа несколько раз толкнул вентилятор, прежде чем тот откинулся наружу и повис на петлях. Он высунул голову. На экране Боб увидел пустынный двор с грузовиками и погрузочными платформами, закрытыми на ночь. Двое патрульных вбежали во двор с трещащими рациями и обнаженным оружием.

— А Гомес, должно быть, крепкий парень, — сказал О’Рурк, поворачивая голову вниз так, чтобы зрители увидели, что до асфальта было падать метров семь-восемь. — Либо он умеет правильно падать, либо он где-то там, волочит за собой сломанную ногу.

Я быстро шел по улицам даунтауна, между пустынными офисными коробками, мимо пустых переулков, где небезопасно после наступления темноты. Но мне не было страшно. Больше нет. Это им следовало бояться. Мой бешеный пульс говорил лишь о том, что я жив, что я чувствую, впервые за долгое время. Это было опасно, упоительно опасно. Единственное, что меня беспокоило, — я сделал всё немного более захватывающим, чем требовалось. Словно что-то во мне хотело дать им шанс остановить меня. Этого ли я хотел? Разумеется, нет. Я дал себе задание. Или нет? Действительно ли я был тем, кто дал мне это задание? Я знал лишь одно: оно должно быть выполнено. Я не смею поддаваться искушению покоя, возможности наконец уснуть в одной постели с тобой, моя любимая, обнять наших детей. Я также не мог позволить себе отвлечься на моральную тошноту и близорукость. Совокупность страданий всех невинных была бы неизмеримо больше, если бы я провалил задачу, чем страдания горстки случайных людей. Я должен был закалить себя. Осталось всего два дня.

Семья шла мне навстречу по тротуару. Разговаривая и смеясь, они казались счастливыми; может, они ходили в кино или ужинали в ресторане. Возможно, они думали, что с ними не может случиться ничего плохого, потому что они всё делали правильно: усердно работали, помогали обществу, поддерживали тех, кто несет ношу тяжелее их собственной.

— Hola, — крикнул я, проходя мимо.

Но на этот раз ответа не последовало, лишь взгляды с легким удивлением, словно они не могли понять, шутка это или нет.

Я сглотнул. Нужно сохранять концентрацию. Нельзя расслабляться. Даже малейшая ошибка может перевернуть всё вверх дном. Но потом — пусть всё хоть катится к чертям.

Кей вошла в гулкую пустоту спорт-бара, выхватила взглядом горчично-желтое пальто и скользнула на высокий стул рядом.

— Извини, — бросила она.

— За что?

— За то, что позволила им так тебя выставить.

— Не твоя вина. Когда командует спецназ, правила устанавливают они.

— Я могла бы возразить, но было не время и не место.

— Согласен. Забудь. Главное, ты заставила их послушать меня насчет вентилятора.

— Им следовало послушать тебя раньше и войти сразу.

Боб сделал глоток виски и кивнул на экран за стойкой, где шли новости.

— Вон тот парень, Рик, только что объяснил зрителям, как доблестная полиция Миннеаполиса умудрилась упустить подозреваемого в убийстве Томаса Гомеса, зажав его в общественном туалете.

Кей простонала:

— Похоже, мне тоже нужно выпить.

Боб подал знак бармену.

— «Джонни Уокер» для дамы.

Бармен повторил свой трюк — схватил бутылку, даже не глядя на полку.

— Неплохо, а? — хмыкнул Боб.

— Видимо, тренировался, — буркнула Кей, нетерпеливо ожидая, пока стакан перед ней наполнится янтарной жидкостью.

— Апропо, — сказал Боб. — Я тут размышлял над словами О’Рурка. Над тем, что Гомес, похоже, прошел какую-то спецподготовку.

— И что с того? — спросила Кей.

— Гомес сильный и гибкий. Он забрался в шахту, куда О’Рурку пришлось подсаживать двух амбалов. И сделал это так тихо, что никто и ухом не повел. Перед тем как спрыгнуть во двор, он, должно быть, висел на кончиках пальцев, затем подтянулся и головой вставил вентилятор на место. Ни ты, ни я так не смогли бы. Да и О’Рурк вряд ли, хоть он и в хорошей форме.

— Ну, некоторые люди просто физически сильнее, — пожала плечами Кей. Она осушила стакан, кивнула бармену и ткнула пальцем в пустую тару.

— Думаю, Гомес всё спланировал. Тщательно. Он тренировался именно для такого финала. И точно так же, как оба убийства были срежиссированы, этот его последний фокус тоже был частью плана.

— Ты так думаешь?

— Неужели не видишь? Слишком много совпадений. Он оказывается в туалете, где вентиляционная шахта выходит в пустой двор. Вентилятор расположен достаточно высоко, чтобы его не заварили наглухо от взломщиков, но достаточно низко, чтобы оттуда можно было спрыгнуть — при условии, что ты умеешь падать, как десантник. Может, он даже заранее подстелил что-то внизу, какой-нибудь мат, чтобы смягчить удар.

— К чему ты клонишь? Что нам нужно искать Томаса Гомеса среди элитных солдат или бывших копов?

Боб достал из кармана пиджака вибрирующий телефон и глянул на дисплей.

— Еще один Уокер, — сказал он, нажимая кнопку ответа. — Добрый вечер, шеф.

— Оз, — пророкотал суперинтендант Уокер. — Ты видел репортаж на KSTP?

— А должен был?

— Это был прямой эфир, и ты там был, Оз.

— Ну, раз я там был, то, разумеется, я его не смотрел.

— Разумеется? — фыркнул начальник.

— Вы сами сказали, шеф: это был прямой эфир, я был слишком занят участием в нем.

— Я имею в виду, ты видел запись потом? Она уже по всему интернету.

— Честно, шеф, я не знал, что это интервью. Она подкралась незаметно.

— Какого черта ты вообще делал на Трэк-Плаза? Ты отстранен, Оз! И ты был пьян, черт побери.

— Мне нужно было разобраться с одним «Джонни Уокером», шеф. Я его выпил. Я пью. Я отстранен, черт побери.

В повисшей тишине Боб слушал тяжелое сопение начальника. Когда Уокер заговорил снова, он убавил громкость, но не напор:

— Я хочу, чтобы ты держался подальше от этого дела, Оз. Ты меня слышишь?

— Так точно, шеф. Обещаю. Начиная с этой секунды. Мне пора.

Боб повесил трубку.

— И с чего он хочет, чтобы ты начал? — спросила Кей.

— С поиска Гомеса, — ответил Боб, поднося стакан ко рту.

Кей посмотрела на него, удивленно приподняв брови.

— Мы закрываемся в десять, — сообщил бармен. — Весь центр закрывается.

— О’кей, — кивнул Боб. — Плесните нам еще по два, и мы будем счастливы.

— Кстати, — сказала Кей, — внутри той пузырчатой пленки кое-что осталось.

Она вытащила из кармана сложенный лист бумаги и развернула его.

— Мишень, — констатировал Боб.

— Думаешь, со стрельбища?

— Винтовочная мишень на дистанцию четыреста ярдов. Примерно триста шестьдесят метров.

— Да?

— Это видно по размерам. Профессиональная печать. «Крюгер». — Боб указал на имя производителя, напечатанное вертикально и неброско в нижнем углу.

— Никогда бы не подумала, что человек, ненавидящий оружие так сильно, как ты, столько знает о стрельбе, — заметила Кей.

— Люди многого обо мне не знают, Кей. Я загадка.

Боб поднял два стакана, по одному в каждой руке, и быстро отпил из обоих, не дождавшись смеха.

— Нет, — сказала Кей. — Ты просто Боб-на-одну-ночь, ничего особо загадочного.

Уголки рта Боба дрогнули в улыбке.

— Мой кузен звал меня Рундбреннер Боб.

Она непонимающе уставилась на него.

— Норвежское выражение. Означает того, кто спит со всеми подряд. Рундбреннер — это такая большая дровяная печь, буржуйка. Она круглая и дарит тепло всем вокруг. Понимаешь?

— Но ты не можешь дарить тепло, Боб. Потому что внутри тебя ничего не горит.

— Нет?

— Там темно и холодно, разве не так?

— С виду я Чикаго, — пропел Боб, поднимая стакан в салюте, — а в душе — Миннесота.

— Это еще что?

— Ты не фанатка гранжа? Ну тогда расскажи мне про Чикаго.

— Про Чикаго? — Она осушила свой стакан. — Я провела большую часть времени в Энглвуде, а это не тот Чикаго, о котором тебе хотелось бы слушать.

— Чертовски хотелось бы.

— Нет. Я видела, как моя мать… — Она закрыла глаза и вздохнула. — Забудь.

— Забыть?

— Это просто алкоголь говорит. Пора мне домой, кормить кота.

— Да ладно тебе, Майерс, я чувствую трещину в твоей броне.

Кей посмотрела на последний стакан перед собой. Он был все еще полон.

— Мой отец сбежал еще до моего рождения, — начала она. — В Энглвуде это обычное дело. Как и то, что он стал очередной жертвой эпидемии крэка. Особенным было то, что он приходил домой и грабил мою мать, когда ему нужны были деньги. Мама работала на двух работах, умудрялась откладывать, чтобы мы с сестрой могли получить образование. После того как он вломился в третий раз, избил её и обчистил нас, она купила пистолет. Ей нужно было всего лишь зайти в магазин, заполнить пару простых бланков, и она вышла с оружием. Я знаю, ты ненавидишь стволы, но скажу тебе: когда мы с сестрой спали в маминой кровати, а у нее под подушкой лежал пистолет, мы все чувствовали себя в безопасности. И это та безопасность, о которой вы, либералы среднего класса, ничего не знаете, потому что принимаете её как должное. Но для трех девчонок в Энглвуде пистолет стал «великим уравнителем». Это означало, что нам больше не нужно быть беспомощными жертвами и позволять кому-то терроризировать нас только потому, что он физически сильнее. Это не мешало маме плакать внутри, но пистолет изменил нашу жизнь. Из него ни разу не выстрелили, но он дал нам ту каплю покоя, мы стали лучше спать, смогли ходить в школу и учиться. Я знаю статистику, знаю, что оружие делает с такими районами, как Энглвуд, в долгосрочной перспективе. Но, честно говоря, тебе плевать на перспективу, когда твоя жизнь — это попытка пережить еще одну ночь.

В тишине Боб поднял стакан за Кей, но она покачала головой: ей нужно было за руль, а она и так балансировала на грани дозволенного.

К тому времени, как они вышли из бара, Боба уже пошатывало.

— Моя машина у «Саутдейла», — сказал он Кей, когда та садилась в свой «Форд». — И мне все равно нужно проветрить голову.

— Боб, — сказала Кей, — ты слишком пьян, чтобы садиться за руль, и тебе не стоит шататься по улицам в такое время. Давай я отвезу тебя домой.

— Спасибо, милая, но все в порядке. Твой кот ждет, а тут ходят автобусы.

Когда Боб ждал автобус, начался дождь. Молодая пара, стоявшая рядом, проверила телефоны и сообщила остальным троим на остановке, что полиция отменила весь общественный транспорт до особого распоряжения — в районе бродит вооруженный преступник. Боб застонал и побрел пешком. До Филлипса было слишком далеко, но до Динкитауна он дотянет, а оттуда можно сесть на автобус у бара Берни.

Может, пропустить там последний стаканчик.

Может быть.

Выпить и поговорить с кем-нибудь.

С Лайзой.

Бог знает, почему он продолжал думать о хромой женщине, которая не проявляла к нему никакого интереса и одаривала лишь саркастическими комментариями. Неужели он пал так низко? С другой стороны, в ней было что-то особенное: сочетание острого детектора лжи, черного юмора и, как он подозревал, доброго сердца. Конечно, он мог ошибаться. Но хотел это выяснить. Не то чтобы ей был нужен такой парень, как он, — она дала это понять прямым текстом. Может, всё просто: ты начинаешь хотеть кого-то, кто тебе на самом деле не нужен, как только понимаешь, что ты не нужен ей. Как два неудачника, сбивающие цену, пока один не окажется «победителем».

Боб рассмеялся, увидел, как пара голов повернулась в его сторону, и понял, что все еще пьян. И мокр. Промок до нитки. Кашемировое пальто висело на нем, как шкура утонувшего зверя.

Он прошел мимо витрины, где свет был погашен на ночь, и прижался лицом к стеклу. Внутри все выглядело как лес в сумерках, когда выходят ночные твари. А в глубине он увидел свет, пробивавшийся из приоткрытой двери.

Боб забарабанил в дверь магазина, долго и сильно, пока наконец дверь в глубине не отворилась, и мужчина не вышел в торговый зал, отпирая замок.

Майк Лунде снял очки и с тревогой посмотрел на Боба.

— Детектив Оз?

— Томас Гомес застрелил человека всего несколько часов назад.

— О нет. — Лицо Майка Лунде исказила гримаса, словно эта информация причинила ему физическую боль.

— Это в новостях, — сказал Боб.

— Я работал над лабрадором без перерыва с тех пор, как закрыл магазин — он должен быть готов к субботе. Вы поймали его?

— Нет, — ответил Боб. — Мы думаем, он пешком, так что ищем его здесь, в центре. Я хотел бы зайти, на случай если он попытается спрятаться здесь.

— Сомневаюсь, что вы при исполнении, детектив Оз.

— Да?

— Вы пьяны.

Боб открыл рот, ожидая, что оттуда вылетит какое-нибудь правдоподобное объяснение его состояния. Но ничего не вылетело. Он пожал плечами.

Майк Лунде вздохнул.

— Как насчет чашки кофе?

— Значит, теперь он официально убийца, — сказал Майк Лунде, печально качая головой.

Они сидели в меньшей из двух мастерских, и Боб отхлебывал крепкий черный кофе, который, по словам Майка, был ему жизненно необходим.

— Да, — ответил Боб. Он повесил свою одежду сушиться и теперь сидел в спортивных штанах и свитере, одолженных у Майка. — Одно покушение на убийство, теперь — настоящее убийство. Жертва — примерный семьянин, который, насколько нам известно, и мухи не обидел. Гомесу повезло, что мы по эту сторону границы штата.

— Имеете в виду смертную казнь? — Майк стоял у верстака, орудуя скальпелем вокруг глаз лабрадора-ретривера.

— Ага. — Боб откинулся на спинку стула. Он уже начал трезветь. И чувствовал себя не так уж плохо. — А вы какой позиции придерживаетесь? Считаете, нам тоже стоит казнить людей?

Майк приостановил работу и посмотрел куда-то в пространство.

— Сложный вопрос. Я против смертной казни, потому что верю: общество должно быть примером цивилизованности, а это значит — не отнимать человеческую жизнь. Я где-то читал, что в долгосрочной перспективе здесь совершается меньше убийств. И это касается других штатов, где нет смертной казни, верно?

— Верно. Но?

— Ну, тот человек, которого казнили четыре или пять лет назад…

— Дональд Мёллер.

— Точно. Он изнасиловал и убил девятилетнюю девочку, так ведь?

— Да. Она пошла в магазин за сахаром. Они собирались делать лимонад. После того как он ее изнасиловал, он перерезал ей горло.

Боб увидел, как по лицу таксидермиста снова пробежала тень боли.

— Извините, Майк, может, у вас у самого есть дети.

— Все нормально. На самом деле, в этом и суть. Если бы это был мой ребенок, что бы я тогда почувствовал по поводу смертной казни?

— Как Томас Гомес, — сказал Боб.

Майк озадаченно посмотрел на него.

— Коди Карлстад, человек, которого застрелили сегодня вечером, был страстным сторонником права на ношение оружия. В их понимании они борются за принцип свободы. Для них это важнее знания о том, что оружие уносит больше невинных жизней, чем спасает. В суде это назвали бы соучастием в убийстве.

— Так вы считаете…

— Да, я считаю, что Томас Гомес ввел смертную казнь и назначил себя судьей, присяжными и палачом.

Майк кивнул, но промолчал.

Боб подошел к кофеварке, налил себе еще чашку, снова сел и молча наблюдал за работой Майка. Глядя на глаза собаки, он понял, что Майк наконец нашел ту пару, которую искал. И тут его поразила мысль. Ему стоило бросить работу копа и выучиться на таксидермиста. Набивать чучела тех вещей, которые он больше всего хотел удержать в своей жизни. Тех, кого он любил.

— Майк?

— Да?

— У вас когда-нибудь были проблемы с женщинами?

— Нет.

— Никогда?

— Нет. Или, скорее, да. Тем летом, когда мне было двадцать два.

— Значит, их было немного?

— Полагаю, что нет.

— И сколько же?

— Две.

— Две?

— Мы с женой начали встречаться, когда нам было по пятнадцать. Когда мне исполнилось двадцать два, я влюбился в девушку из Сент-Пола, с Саммит-Хилл. Мы оба учились в Колледже искусств и дизайна, на скульптуре. Я был застенчив, но очень решителен, поэтому сначала порвал с будущей женой, прежде чем пригласить ту девушку на свидание. Она согласилась, мы стали парой, и следующие два месяца я постигал разницу между влюбленностью и любовью. Думаю, она тоже это поняла, так что большой драмы при расставании не было. И, к счастью, женщина, которой суждено было стать моей женой, согласилась принять меня обратно.

— И это единственная «женская проблема» в вашей жизни?

— И всего лишь моя вторая женщина.

Они рассмеялись.

— Полагаю, вы у своей жены единственный?

— Нет, — ответил Майк. — У нее был еще один. По крайней мере, о котором я знаю. Ей было двадцать пять, кажется. Это был норвежский писатель, которого она встретила, когда он посещал публичную библиотеку Хосмера — знаете, ту маленькую старую в Паудерхорне. Она влюбилась в него без памяти и говорила, что все из-за того, как он читал им на норвежском. Мол, у нас есть эта скрытая тоска по родному языку предков.

— Она сама рассказала или вы узнали?

— Она рассказала.

— И как вы отреагировали?

— Я взял уроки норвежского.

Боб рассмеялся, а Майк театрально поднял руку и продекламировал:

— Вудан-сто-деттиль-по-сеттерен-ида?

— Что означает?

— «Как дела сегодня на хуторе?»

— И это сработало?

— О да. Вообще-то, я полагаю, этой фразе мы обязаны нашим первенцем. Но подозреваю, она думала, что это означает что-то совершенно другое.

Они оба рассмеялись.

— В любом случае, вы боролись за нее, Майк.

Лунде пожал плечами.

— Боролся, не боролся… Через какое-то время мы поняли, что нам обоим повезло попасть в яблочко с первого раза. Что мы созданы друг для друга.

— Вы счастливый человек.

— Знаю. А вы?

— Я?

— Когда мужчина спрашивает другого мужчину, были ли у него проблемы с женщинами, это обычно потому, что у него самого проблемы.

— О каких именно проблемах речь?

— Ну, этого я знать не могу, — сказал Майк, работая над шерстью на хвосте пса расческой и ножницами. — Но, возможно, это связано с тем одиночеством в ваших глазах. Как ее зовут?

Боб опустил голову. Может, трезветь так быстро было не лучшей идеей.

— Элис, — сказал он.

— Что случилось?

— Та же история, что у вас. Она встретила другого.

— И это оставило вас одиноким?

Боб встал и подошел к белому зайцу-беляку, который выглядел так, словно замер в середине прыжка. Он осторожно погладил мех.

— До встречи с ней я не знал, что такое одиночество. Или, может, просто заглушал его другими женщинами. Она открыла меня, как раковину моллюска, и я обнаружил, что внутри есть другой Боб — чувствительный, нежный парень, который умеет любить, плакать, просить о помощи… да, все в таком духе.

— Все в таком духе, — эхом отозвался Майк с легкой улыбкой, не отрываясь от работы.

Боб приложил два пальца к носу зайца.

— Но когда она ушла, я обнаружил, что она свела на нет действие моего антидота от одиночества. Женщины. Случайный секс. Алкоголь. Работа. Я пытаюсь, и ненадолго становится легче, но я знаю, что это не продлится долго. Я как тот раскрытый моллюск, у которого исчезла мышца-замыкатель. Я стою, разинув створки, беззащитный, и все это время высыхаю изнутри и с каждым днем воняю всё сильнее.

Боб почти удивился, почувствовав, что нос зайца не был ни холодным, ни влажным — настолько правдоподобной была иллюзия. Вокруг круглых зрачков глаза были коричневыми, переходящими в черный по краям. Но Боб смотрел на область ближе к зрачку, где коричневый оттенок был светлее, как янтарь. Как глаза Фрэнки.

— Единственное утешение — со временем немеешь, — сказал Боб. — Перестаешь чувствовать, самоуважение уже не кажется таким уж чертовски важным. Как и уважение других. Вообще ничто не важно. Ничто не имеет значения.

— Кроме работы?

— Даже работа.

— Но со стороны кажется, вы работаете день и ночь.

— Это только потому, что я хочу быть тем, кто свалит Томаса Гомеса, а не Олав Хэнсон или кто-то еще из этих идиотов.

— Поэтому вы не рассказали никому из них о таксидермисте, у которого Томас Гомес должен забрать заказ? — Майк Лунде не поднял глаз от работы, но на его лице играла та самая легкая улыбка. Она напомнила Бобу выражение лица отца после инсульта. — Честно говоря, я удивлялся, почему вы единственный полицейский, с которым я разговаривал.

— Ну, — вздохнул Боб, — теперь вы знаете.

— Спасибо за честность, Боб. Будете честны и насчет того, другого?

— Другого?

— Причины, по которой вы с Элис расстались.

— Я же сказал. Она встретила другого.

— До этого. Истинная причина, по которой вы двое отдалились.

— И что бы это могло быть?

— Не знаю. Это может быть настоящей причиной вашего одиночества. Но, конечно, нам не обязательно об этом говорить.

Боб стоял и сглатывал ком в горле. Смотрел в глаза зайцу. Нет, им не нужно об этом говорить. Это ведь отлично работало до сих пор, верно? Не говорить об этом? Просто дать ране затянуться коркой и опрокинуть крепкий напиток, когда боль становится невыносимой или мысли невозможно отогнать. Ее глаза были карими. Как карамель, говорила Элис. Он предпочитал янтарь.

— Мы потеряли дочь, — сказал Боб. — Фрэнки. Ей было три года.

Лунде перестал работать. Коротко вытер руки друг о друга и опустил их вдоль тела. Взгляд, которым он одарил Боба, был открытым, обнаженным, прямым. В нем не было вопроса, просьбы о пояснении. И Майк Лунде ничего не сказал — казалось, он понимал, что никакие слова не придадут смысла уже сказанному. Дочь. Потеряли. Три года.

— Она нашла мой табельный пистолет в ящике комода в спальне, — произнес Боб. — Играла с ним. Элис была дома и услышала выстрел. Через час наша дочь умерла в больнице.

Боб подбирал слова так же, как делал всегда, когда ситуация требовала объяснений. Это была формула, которую он выучил наизусть. Со временем он мог произносить ее без особых изменений. Иногда, например, давая показания полиции, он добавлял детали, приводил факты. Что он держал пистолет и патроны в легком доступе в ящике прикроватной тумбочки, потому что в районе недавно было два ночных ограбления. Но ни слова о том, каково это было, или о самой Фрэнки. Это было бы как открыть шлюзы. Он знал, что сорвется. И все же, стоя здесь и произнося эти заученные фразы, он чувствовал давление.

— Мне безумно жаль это слышать, Боб, — сказал Майк.

Боб видел, что он говорит искренне. В его глазах была эмпатия, немая боль, как эхо собственной боли Боба. Бобу оставалось только дивиться, как произвольно эмпатия распределена среди людей.

— Элис — психолог, и она убедила меня посетить разных специалистов по управлению горем. Все они говорили одно и то же: опыт показывает, что подобная утрата часто ведет к разводу; что важно давать друг другу пространство и не искать виноватых. Конечно, для Элис в этом не было ничего нового, она объясняла мне механизмы, подробно описывала, что обычно происходит с молодой парой, потерявшей единственного ребенка. Мы знали. И все же не смогли предотвратить ни единой вещи. Истощение. Апатия. Тишина. Вспышки ярости, когда одному кажется, что другой его обвиняет. Из-за чувства вины. Ненависть к другому, потому что чувствуешь, что он разделяет эту вину. Алкоголь. Отчуждение. Мы совершенно забыли, что любили друг друга, мы тащили этот жернов горя на шее, который тянул нас обоих на дно. Один вид друг друга за завтраком был напоминанием о случившемся. Ни один из нас не позволял другому забыть, потому что забвение, побег от боли, которую чувствовал другой, было бы предательством. Пока в конце концов мы просто не смогли этого выносить.

— Значит, причина не в том, что она нашла другого?

— О да. Но… сначала она выставила меня.

— Вы уверены в этом?

— В чем?

— Что она вас выставила?

— Почему я должен быть не уверен?

Майк пожал плечами.

Боб почувствовал металлический привкус крови во рту — он даже не заметил, как прикусил язык.

— Может, она не сказала этого прямым текстом, но она меня выморозила. Не разговаривала со мной, не прикасалась. Так что я принял последствия. Собрал сумку и ушел.

— Значит, это вы ушли?

— Что? Нет.

— Нет?

— Нет! Она могла позвонить и попросить меня вернуться. Но она этого не сделала.

— Понятно.

— Ладно, она звонила. Дважды. Максимум. Сразу после. Но моя жизнь тогда была просто хаосом, и я… мне это было нужно, наверное. Когда я начал приводить дела в порядок и вспоминать все хорошее, что у нас было, я связался с ней. Но она сказала, что встретила этого парня, Стэна. Стэн-Мужик. Прошло всего несколько месяцев, заметьте. Так что… — Боб нащупал ранку на языке и с силой прижал ее к задней поверхности зубов. — …в моей книге последнее слово осталось за ней.

— Этот Стэн…

— Парень, который работает с Элис. Психолог. Я говорил с кем-то, кого немного знал там, и он считал, что Стэн давно ею интересовался. Думаю, он просто ждал своего шанса. Называет себя исследователем, но я проверил пару статей, которые он опубликовал, и не был впечатлен.

— Но вы думаете, они любят друг друга?

— Любовь? — Боб выплюнул это слово, как грязное ругательство.

Но шум в голове не появился. Вместо этого он задумался, обнаружив, что если зажать рану на языке между зубами и сильно надавить, боль выжимает слезы.

— Может быть. Полагаю, да. Да, наверное, любят.

— Тогда почему вы так злитесь на нее? Вы были тем, кто ушел, и я догадываюсь, что вы не хранили целибат после ухода.

— Не совсем, нет.

— Так, может, вы злитесь не потому, что она нашла кого-то другого, а потому, что она счастлива? И после смерти дочери вы чувствуете, что она не имеет на это права.

— Вы так думаете?

— Это не совсем мое дело, Боб, но вы сами все объяснили. Что вас связывал этот жернов, что ни один не мог принять, что другой может как-то освободиться.

Боб задумался. Не то чтобы у него не было похожих мыслей, но впервые он услышал их произнесенными вслух.

— Вы, кто проводит столько времени, разговаривая с людьми, потерявшими то, что они любили, — сказал Боб. — Скажите мне, мы все безумны?

Майк Лунде выпрямился и стянул перчатки.

— О, но это касается не только людей, потерявших любимых.

— Не только?

— Оглянитесь вокруг, — сказал Майк, снимая фартук. — Безумие — это норма.

Боб кивнул.

— Аминь.

— На сегодня я закончил. Где вы живете?

— Филлипс.

— Я могу вас подбросить.

Боб возразил, но Майк заметил, что Филлипс совсем рядом и что это все равно более или менее по пути. Его машиной был универсал «Шевроле Каприс» 1995 года, с характерными панелями под дерево по бокам.

— Знаю, уродливая, — сказал Майк. — Но, по крайней мере, не такая уродливая, как модель восемьдесят пятого.

— Та, что выглядит так, будто отрезали зад у купе и приварили ящик?

— Она самая!

Они еще немного поговорили о машинах и о том, где живет Майк — в Чанхассене, уютном пригороде на юго-западе, где люди стригут газоны и осенью втыкают в землю термометры, чтобы знать, когда температура упадет ниже семи градусов и трава перестанет расти. И о Принсе, музыканте, который умер несколько месяцев назад.

— Вы когда-нибудь встречали его? — спросил Боб, пока Майк вел машину через ночную тишину улиц.

— Его особо не видели, он жил по другому расписанию, чем большинство людей в Чанхассене. А «Пейсли Парк», где он жил и работал, выглядел как фабрика прямо у автострады, туда не зайдешь просто сказать «привет». Я был на паре бесплатных концертов для соседей, которые он там давал, но единственный раз я говорил с ним на игре «Викингов».

— Вы говорили с Принсом?

— Мы оба были гостями моего довольного клиента, у которого была частная ложа на стадионе. Принс был вежлив, но говорил мало. Думаю, он был застенчивым человеком. Но он сказал, что держит голубей и у него есть кот.

— Каким он был?

— Не знаю, Боб.

— Но он казался… счастливым?

Майк обдумал это.

— Он казался одиноким. Вы фанат?

Боб кивнул.

— Мы с Элис впервые поцеловались под «Purple Rain».

Майк заколебался.

— Не то чтобы это мое дело, Боб…

— Да ладно.

Он снова улыбнулся той полуулыбкой.

— Если бы вы действительно могли вернуть Элис, вы уверены, что это то, чего вы хотите?

— О чем вы говорите? Я только об этом и думаю.

— Я понимаю. Но, как говорится в одной из басен Эзопа: бойтесь своих желаний. Ничего не изменилось, Боб. Тот жернов — он все еще там.

— Конечно. Но он не всегда будет там. — Он посмотрел на Майка. — Ведь так?

Майк пожал плечами.

— Вы видели тех животных у меня в магазине. Они немного выцветают, но не исчезают. Просто спросите Томаса Гомеса. Иногда я думаю, действительно ли я делаю одолжение своим клиентам, набивая чучела тех, кого они любили. Моя работа — замораживать воспоминания, сохранять их в твердой форме. Но в этом есть что-то нездоровое. Ты не двигаешься дальше. Я вижу это по своим клиентам: они сами заморожены, они сами как чучела, понимаете?

Боб скинул с себя всю одежду и сидел на диване абсолютно голым, сжимая в руках «Radica 20Q». Когда он купил эту игрушку для Фрэнки, Элис заявила, что дочь еще слишком мала для таких забав. Но Фрэнки была в восторге: папа просил ее загадать что-нибудь, и лишь самую малость помогал с ответами.

Он безучастно уставился в телевизор. На канале, который кичился показом исключительно классики, крутили старое черно-белое кино. Английские аристократы травили одинокую лису на фоне холмистого пейзажа. Боб заметил уведомления о сообщениях на телефоне, но сил проверить их не было. Где-то вдалеке завыла полицейская сирена, и этот звук причудливо сплелся с ревом охотничьих рожков из фильма. Сюжет, кажется, крутился вокруг человека, составившего список людей, которых он планировал убить.

Боб закрыл глаза. Вопросы пришли сами собой.

«Есть ли такой список у Томаса Гомеса?»

«Сколько в нем имен?»

«Кто следующий?»

Вой сирены приближался. Лисья охота была в самом разгаре. Он представил, как Томас Гомес, прихрамывая, уходит прочь, ища нору, где можно затаиться. Человек, ведомый горем, потерей семьи, ненавистью к обществу, в котором пятнадцатилетние подростки могут купить оружие и застрелить девочку в инвалидном кресле. Боб вспомнил слова Кей о револьвере под подушкой ее матери. Великий уравнитель. Свобода.

И снова в голове всплыла та же бесполезная мысль: если бы Элис, он и Фрэнки переехали к северу от границы, статистическая вероятность гибели Фрэнки составила бы лишь крошечную долю от той трехзначной цифры детей, что ежегодно гибнут от случайных выстрелов здесь.

Злило ли это его? Безусловно. От одной мысли мозг закипал. Но ненавидел ли он так, как, очевидно, ненавидел Томас Гомес?

Он не знал. Знал лишь, что внезапно возник еще один вопрос:

«Насколько он сам готов зайти, чтобы остановить крестовый поход Томаса Гомеса?»

На телеэкране лиса метнулась через поле и скрылась в подлеске.

«О чем она думала? Куда направлялась? Был ли у нее план?»

Боб опустил взгляд на шар «Radica 20Q». Игрушка была безжизненной и немой. Сели батарейки.

Олав Хэнсон лежал в постели, сверля взглядом потолок.

Слушал храп жены, лежащей рядом. Прислушивался, не зазвонит ли телефон, хотя сам же его и выключил. Он сделал это после третьего звонка, вернувшись из «Трэк Плаза». Три разных номера, все незнакомые. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: звонил Дай-Мэн. Он наверняка увидел новости и понял, что Лобо всё еще на свободе. Олав не ответил. Что он мог сказать? Что почти сумел стереть Лобо в порошок? Что попытает счастья на следующем перекрестке? Дай-Мэн редко давал людям второй шанс, а третий — никогда. Иными словами, в следующий раз, когда он заговорит с Дай-Мэном, для всех будет лучше, если Лобо к тому моменту уже покинет мир живых.

Олав уже проваливался в сон, когда услышал это. Звук донесся из смежной гостиной. Влажный, маслянистый щелчок. Он мгновенно узнал его. Барабан револьвера встал на место. Олав знал этот звук, потому что у него самого был револьвер, и этот лязг ни с чем не спутаешь. Он сунул руку под подушку, нащупал рукоять, выскользнул из постели и на цыпочках подобрался к двери спальни.

Прислушался.

Тишина.

Он заглянул в замочную скважину. Вариантов было два. Осторожно и бесшумно приоткрыть дверь и оценить обстановку. Или выбить ее ногой, ворваться внутрь кувырком и действовать по ситуации. Он сглотнул. Попытался замедлить пульс. И выбрал первый вариант.

Дверь бесшумно отворилась, и он скользнул взглядом по комнате.

Никого.

Но запах был знакомый. В свете уличного фонаря он увидел струйку дыма, поднимающуюся над спинкой кресла, развернутого от него.

— Шон? — тихо позвал он.

Из-за спинки кресла показалась голова. Взлохмаченная шевелюра, широкая ухмылка, толстая самокрутка в зубах.

— Да, отец?

Это слово — «отец». У сына всегда получалось произносить его как насмешку.

— Я не слышал, как ты вошел, — сказал Олав, пряча пистолет за спину и одновременно прикрывая дверь в спальню.

— Во-первых, это не мой дом. Во-вторых, я и не хотел, чтобы ты меня слышал, потому что планировал украсть вот это. — Шон помахал револьвером. Он, конечно, знал, что Олав держит его в ящике стола. — Как думаешь, отец, сколько мне дадут за эту пушку в Филлипсе?

— Говори тише, Шон, она спит. Чего ты хочешь?

— Чего я хочу сейчас или чего я хочу вообще?

— Шон…

— Вообще я хочу накуриться так, чтобы просто исчезнуть. Хочу быть полной противоположностью тебе. И еще я очень хочу, чтобы ты вышвырнул ту суку из комнаты, которая когда-то была моим домом. Но чего я хочу прямо сейчас… — Он сделал глубокую, булькающую затяжку, задержал дым на три долгие секунды и выдохнул. — …Так это продать тебе этот револьвер за сто баксов наличными. Прямо в руку.

Олав Хэнсон никогда не видел смысла жалеть о том, что родился на свет — всё равно с этим уже ничего не поделаешь. Но время от времени его посещала мысль, что он мог бы предотвратить рождение парня, сидящего сейчас в этом кресле.

Мое дыхание превращалось в морозный пар, пока я смотрел ролик на YouTube с телефона. Он шел под новостью об убийстве Коди Карлстада. Репортерша с канала KSTP входила в бар, который — если я верно прочитал карту — находился прямо через надземный переход от туалета, которым я воспользовался. Она объясняла ведущему в студии, что полиция не подпускает их ближе к месту операции по поимке подозреваемого Томаса Гомеса, но она только что видела, как в этот бар зашел кто-то с удостоверением полиции Миннеаполиса.

Затем она повернулась к мужчине в броском, почти желто-охристом пальто и спросила, что происходит, одновременно приподнимая его удостоверение и читая вслух: «…Детектив Боб Оз». Оз был явно пьян и не понимал, что дает интервью. Он нес околесицу о том, что его бросили и отстранили от службы, что он тратит время на блядство и пьянство, и закончил фразой:

— А как насчет тебя, Божественная Синь?

Я выключил телефон. Понаблюдал за рыбкой, плавающей в круглой чаше на столе передо мной. Затем переключил внимание на тебя.

Ты был голым и сидел на металлическом стуле. Ремни стягивали твою грудь, горло и лоб. Руки были прикручены к подлокотникам, ноги — к ножкам стула. Ты сидел здесь уже три недели, и на твоей коже и волосах лежал белый слой инея. За нагрудным ремнем я едва мог различить татуировку: «Узи» в обрамлении сердца. Это было то самое оружие, которое ты использовал в «МакДет». Другие пули убили Монику и Сэма, но именно пули из твоего «Узи» забрали Анну на шестом году ее жизни.

Когда я заманил тебя сюда, ты меня даже не узнал — столько лет прошло. И тот вечер в «МакДет», вероятно, запомнился тебе куда меньше, чем мне. Я водил тебя по студии, показывал то, за чем ты пришел, угостил кофе, и только когда наркотик перестал действовать и ты очнулся в этом кресле, я открыл тебе, кто я. И какие у меня на тебя планы.

Говорят, у психопатов порог боли и страха выше, чем у других людей. Возможно, это правда, потому что только когда я натянул резиновые перчатки и наушники, достал спрей с жидким азотом и нож, я увидел страх в твоих глазах. Вот тогда ты захотел поговорить, объяснить мне, что это была случайность. Что ты на самом деле хотел сдаться полиции. Но детектив, ведущий дело, высокий блондин по прозвищу Молочник, был у Дай-Мэна в кармане, и он позаботился о том, чтобы всё выглядело как работа другой банды.

Это была прозрачная ложь отчаявшегося человека, и я вогнал иглу тебе в ухо, скорее всего пробив перепонку, и пообещал, что займусь вторым ухом, если ты продолжишь врать. Ты клялся, что это не ложь, что Дай-Мэн и Молочник угрожали убить тебя, если ты заговоришь с копами. Я проколол тебе и второе ухо, но ты продолжал твердить это снова и снова, словно признание было твоим спасательным кругом.

Я поверил тебе. Высокий блондин. Это, должно быть, детектив Олав Хэнсон, тот самый, что утешал меня после того, как принял мои показания, и обещал найти людей, убивших мою семью.

Я спросил, где Дай-Мэн, и когда ты ответил, я спросил, не шутишь ли ты. Я знал, что это за место, но ты сказал, что это правда, он обожает такие вещи, подсел на них так же, как его клиенты на крэк.

Я думал об этом, начиная резать твои подмышки. Ты стиснул зубы и не издал ни звука. Только когда я начал резать горло, ты не выдержал. Но начав кричать, ты замолкал лишь в те короткие промежутки времени, когда терял сознание. В последние минуты своей жизни ты только всхлипывал. Тихие рыдания человека, который знает, что уже слишком поздно, что он уже мертв.

Ты оказался в этом кресле, потому что у тебя был «Узи», автоматическая машина для убийства, купленная тобой вполне легально в штате западнее этого. Оружие, которое никто и никогда не использовал для защиты семьи от грабителя, девушки от насильника или чтобы положить свежую оленину на обеденный стол. Конечно, как твердят оружейные лоббисты, убивает не оружие, а люди. Они думают, достаточно просто проследить, чтобы стволы не попали в руки плохим парням. Если бы это предположение было верным, это означало бы, что почти все плохие парни мира живут в Соединенных Штатах, на долю которых приходится девяносто процентов всех юных жертв вооруженного насилия среди двадцати двух богатейших стран мира.

Что такое свобода? Иметь право владеть оружием, созданным для убийства людей, только потому, что у парня рядом оно тоже есть? Или свобода — это не иметь необходимости владеть пушкой, потому что ты можешь быть разумно уверен, что у соседа ее тоже нет?

Я видел, как страх победил здравый смысл, как — учитывая твое социально-экономическое положение, образование и дурные гены — ты стал лишь первым механическим элементом в создании выстрела, который прогремел еще до того, как оружие попало к тебе в руки. И когда ты — подчиняясь законам психологии и экономики, так же как детали оружия подчиняются законам физики, — нажал на спуск, это стало лишь одним звеном в неумолимой цепной реакции.

Но начинается всё с тебя. Центр, точка, где камень впервые касается воды. И вот рябь расходится по тихой, темной глади. Тот, кто продает оружие. Оружейный активист. Силы, стоящие за убийцей. Власти. Исполнители. Круги на воде становятся всё шире. И шире.

Я вылил воду из стакана. Маленькая рыбка забилась на столешнице, раздуваясь. Защитный механизм. Не напугать размером, а стать труднее для проглатывания.

Закончив, я ушел, повернул ключ в навесном замке, прошел через большую общую студию, вышел за дверь и углубился в лес, окружавший низкий одноэтажный дом. Он достался нам дешево, и мы часто зависали здесь, изучая работы друг друга. Дети любили это место, лес и все эти странные экспонаты внутри. По вечерам мы устраивали вечеринки, всей компанией. Говорили о будущем, о том, как добьемся успеха, как захватим мир. Мы с Моникой однажды провели здесь ночь. Думаю, именно в ту ночь был зачат наш мальчик. Но Моника сказала, что никогда так не боялась, потому что я сказал ей, что это волчий край.

И теперь, как я читал, они здесь. Волки здесь, художники ушли, остался только я.

Узкая тропинка вела вниз к главной дороге, где стояла машина. Идти нужно было около полутора километров, но я не хотел, чтобы кто-то видел или слышал, как я прихожу и ухожу. Так что сегодня мы с Моникой будем спать здесь, под открытым небом, как тогда.

Я залез в спальный мешок на подстилке из сосновых веток под деревом и посмотрел вверх, в звездное небо. Искал ее. Искал то, что было написано мерцающими буквами и символами — вещи, которые не увидеть над городом.

Веки Боба дрогнули. Его разбудил свет. Он исходил от устройства, совмещающего будильник и лампу, которое он подарил Элис на день рождения. Мягкий свет включался в час, на который был установлен будильник, и постепенно становился ярче, имитируя рассвет. В этом была идея. Он забрал лампу с собой после появления Стэна, когда Элис сказала Бобу, что он может взять абсолютно всё, что захочет. Боб, вероятно, надеялся, что ее заденет то, что он забрал ее подарок, но она, казалось, испытала облегчение — она никогда не любила просыпаться плавно.

Включилось радио. Боб дремал, слушая диктора, сообщающего, что опросы по-прежнему предсказывают избрание Хиллари Клинтон первой женщиной-президентом страны через несколько недель. Затем последовало интервью с экспертом по выборам, который предостерегал от «эффекта Брэдли» — феномена, когда респонденты по телефону стесняются признаться, что не будут голосовать за политически корректный вариант. Так было с чернокожим кандидатом в губернаторы Калифорнии Брэдли, так может случиться и сейчас, с женщиной-кандидатом. К концу выпуска они так и не упомянули охоту на Томаса Гомеса, завершив репортажем о том, что конференция Национальной стрелковой ассоциации распродала билеты на стадион «Ю-Эс Бэнк» быстрее, чем на любой домашний матч «Викингов».

Боб встал. Его знобило, голова раскалывалась от вчерашней пьянки, но горячий душ немного привел его в чувство. Он открыл шкафчик над раковиной, посмотрел на розовый лоток для таблеток, достал тюбик зубной пасты и закрыл дверцу. Поставил вариться кофе, продолжая чистить зубы, включил ноутбук и обнаружил, что интернет не работает.

Подумав, он позвонил Майку Лунде. Таксидермист казался занятым.

— С интернетом у меня порядок, да, но этого лабрадора нужно закончить сегодня, так что я закрыл магазин, чтобы побыть одному и полностью сосредоточиться. И никакого Томаса Гомеса я сегодня тоже к себе не пущу. Как насчет завтра?

Боб повесил трубку. Хоть он и предпочитал кофе в «Морсайт», там не было Wi-Fi, как в «Старбаксе».

После поездки на автобусе до Саутдейла он купил батарейки в торговом центре, забрал свой «Вольво» — уже с парковочным штрафом — и поехал в Динкитаун.

— Это не место для ноутбуков, — сказала Лайза, когда он уселся на один из табуретов и водрузил компьютер на стойку у «Берни».

— Прости, но я не нашел другого места, где был бы приличный кофе в сочетании с Wi-Fi, — ответил Боб.

— Насколько я знаю, вы даже не пробовали наш кофе, — парировала Лайза. — И с чего вы взяли, что у нас есть Wi-Fi?

— Мы в самом центре студенческой территории — вы хотите сказать, что у вас нет Wi-Fi?

— Для посетителей — нет.

— Я вижу, что я здесь один, так что это останется между нами. Сколько вы хотите за пароль для персонала?

— Думаете, меня можно купить?

— Возможно, не за деньги, но я думаю, вы открыты для взятки, если цена будет правильной.

— И что же это за цена?

— Правда.

— Правда?

Боб достал устройство из внутреннего кармана пальто и положил перед ней.

— «Radica 20Q», — сказал он, прежде чем она успела спросить. — Она умеет читать мысли.

— Ясно. А если я предпочитаю держать свои мысли при себе?

— Я думаю не столько о ваших мыслях, сколько о мыслях вашего сына. Ему это понравится.

Лайза приподняла бровь.

— С чего такая уверенность?

— Все умные дети любопытны к вещам, которые обладают интеллектом.

Она взяла шар и скептически осмотрела его.

— Ну, должна сказать, выглядит так, будто им много пользовались.

— Это была игрушка моей дочери.

— У вас есть дочь?

— Была. Фрэнки. Она умерла. Она была бы счастлива, если бы другой ребенок получил удовольствие от ее любимой игрушки. Она была такой.

Рот Лайзы слегка приоткрылся. На мгновение ее взгляд стал пустым. И Боб увидел, как изменилось ее лицо, как она стоит, как держит руки, как изменилось в ней абсолютно всё. Конечно, он видел этот эффект раньше в тех редких случаях, когда говорил кому-то, что потерял дочь, — собеседник всегда искал подходящую реакцию. Но никогда так. Словно слова задели струну внутри Лайзы Хаммелс, словно они открыли дверь к человеку, которого Боб еще не встречал. Она стала, подумал Боб — за неимением лучшего слова — красивой. И голос ее стал глуше, когда после нескольких секунд тишины она очень четко произнесла:

— Хиллари Клинтон — в тюрьму.

— Простите?

— Пароль. Не моя идея. Надеюсь, вы любите черный кофе?

Боб рассказал о Фрэнки и их семье из трех человек, и плотину не прорвало. Лайза была той, кто время от времени смахивал слезу.

— Это Элис придумала назвать ее Фрэнки. Это означает «свободный человек». Она хотела, чтобы перед ней были открыты все двери.

Лайза кивнула.

— По той же причине я назвала сына Йоханом.

— Йохан?

— Это то, что называют «высокодоходным именем». Это не делает ребенка умнее, но дает преимущество, когда они подают резюме на высокооплачиваемую работу после колледжа.

— Значит, Йохан пойдет в колледж?

Она пожала плечами.

— Почему, по-вашему, я работаю по двенадцать часов в смену?

— А если он не захочет?

— Тогда ему не придется. Суть ведь в том, чтобы держать открытыми как можно больше дверей, верно? Так что случилось после смерти Фрэнки?

Боб рассказал о депрессии, проблемах с гневом, расставании и своем нынешнем положении отстраненного от службы детектива. И наконец, на середине третьей чашки кофе, о своей сугубо неофициальной охоте на Томаса Гомеса. К этому времени подошли еще двое посетителей. Один тихо читал газету в углу, а другой, по-видимому, рисовал их двоих, время от времени отрываясь от скетчбука.

— Значит, у вас нет о нем абсолютно никакой личной информации? — спросила Лайза.

— Ни шиша, — сказал Боб. — Но мы знаем историю о том, как убили его семью, и у нас есть эти снимки с камер наблюдения.

Боб развернул экран ноутбука так, чтобы ей было видно. К его облегчению, если не сказать удивлению, никто не додумался заблокировать ему доступ к базам данных полиции Миннеаполиса.

— Сколько, по-вашему, лет этому парню? — спросил он.

— Хм, — протянула она. — Тридцать два, может быть? В любом случае не больше сорока.

— Согласен, — кивнул Боб. — Допустим, самое раннее, дети у него появились лет в пятнадцать или шестнадцать. Я прочесал базу данных по всем убийствам с 1990 года в Миннеаполисе и Сент-Поле, и за эти двадцать шесть лет было четыре случая, когда двое детей и женщина были застрелены в связи с бандитскими разборками. Но имя Гомеса не упоминается ни в одной газетной заметке. Три случая касались чернокожих семей, только один — латиноамериканцев. Их убили в Четвертом участке, но тут сказано, что их фамилия Перес и они были испанцами.

— Думаете, это могут быть они?

— Вполне. Для нелегального иммигранта неудивительно назваться Пересом и заявить, что он испанец. По крайней мере, это гарантировало, что их не депортируют обратно через границу прямо в руки картеля, от которого они бежали.

— И неужели нет никаких подробностей убийств?

— Зеро. Смерти нацменьшинств в Четвертом участке всегда освещались скупо, а это был 1995-й, худший год по количеству убийств.

— Я тогда едва родилась, детка.

Боб набрал номер на телефоне и прижал его к уху.

— Это был год, когда город начали называть «Мердерополис» — Город Убийств. — Он подал знак, что на другом конце провода ответили. — Привет, Кари, как дела в отделе мошенничества? Слушай, не могла бы ты кое-что проверить для меня? Тройное убийство, 1995 год. Перес. Мне нужен отчет. И имя и адрес отца.

Боб слышал, что Кари на том конце не стучит по клавишам, как обычно.

— Кари?

— Прости, Боб, но я не могу тебе помочь. — Ее голос звучал виновато.

— Что ты имеешь в виду?

— Уокер приказал мне ничего для тебя не делать, пока ты отстранен. Думаю, это из-за того видео на YouTube. Даже шеф полиции в ярости — они считают, что ты опозорил весь департамент. Мне жаль, Боб.

— Я понимаю. Прости, если я и тебя опозорил, Кари.

— Меня?

— Тебя в особенности, Кари. Хорошего дня.

— И тебе, Боб.

Боб повесил трубку, набрал новый номер, ответ последовал незамедлительно.

— Боб…

— Привет, Кей. Слушай, кажется, я что-то нашел.

— Боб, послушай…

— Дело об убийстве. Перес. 1995 год. Можешь прислать мне отчет и…

— Уокер приказал всем не…

— К черту Уокера. Всё, что мне нужно, это…

— Я вешаю трубку, Боб.

— Кей!

В трубке раздались гудки.

— Бабы больше не ведутся? — спросила Лайза.

— Это продолжается уже некоторое время, — сказал Боб. Он поставил локти на стойку и с силой потер череп. — Прошу прощения.

Боб направился в мужской туалет. Хотя весь ряд писсуаров был в его распоряжении, он всё же зашел в единственную кабинку и запер дверь. Это была его странность: если он не был уверен, что будет один, то мог просто стоять там, безуспешно давя на мочевой пузырь. Закончив и застегнув штаны, он постоял немного, глядя на щеколду, прежде чем выйти, вымыть руки и плеснуть водой в лицо.

Вернувшись к своему табурету, он увидел, что Лайза налила ему еще одну чашку кофе.

— Лайза? — тихо позвал он, так что она автоматически сделала шаг к нему.

— Да?

— Насчет того, что мы говорили про открытые двери… Когда вы заходите в кабинку в общественном туалете, где есть другие люди, разве вы не запираете дверь на автомате?

Она непонимающе посмотрела на него.

— И уж точно, если вы готовитесь сбежать через вентиляционную шахту, — продолжил он. — Гомес не запер дверь той кабинки. Разве это не странно? Я имею в виду, ты же не хочешь, чтобы тебя застукали на месте преступления, верно?

— Возможно.

— Возможно, вы запираете дверь?

— Возможно, ты хочешь, чтобы тебя поймали. Если совершаешь преступление.

— Разве кто-то этого хочет?

— Быть пойманным за руку? О да. — Лайза перегнулась через стойку и подперла подбородок руками. — У меня была привычка таскать мелочь из отцовского кошелька. Мне было так стыдно, что я начала красть всё большие суммы, чтобы он заметил.

— И он заметил?

— Не знаю. Может, он наказал меня тем, что сделал вид, будто ничего не знает. Позволил моей собственной совести мучить меня.

— И это сработало?

— Судя по всему. Я перестала.

Боб прочистил горло и медленно кивнул.

— Это дает надежду — знать, что мы хотя бы потенциально способны остановиться. Нальете мне виски?

— Нет.

— Нет?

— Нет, можете выпить еще кофе. Что вы надеетесь прекратить делать?

— Ничего.

— Да бросьте, Боб. Как вы и сказали, это часть моей работы.

— Что именно?

— Слушать. Делать вид, что понимаю. Что именно вы надеетесь прекратить?

Боб улыбнулся и посмотрел в свой кофе. Сделал вдох.

— Элис. Я превращаю ее жизнь в ад. Документы на развод, раздел имущества, этот ее новый парень — всё это. Хотя я знаю, что больнее всего делаю себе, что мое презрение к самому себе растет, когда я веду себя как последний подонок. Иногда я думаю, не напрашиваюсь ли я на жалость. Словно хочу, чтобы она увидела, как человек, которым я когда-то был, разваливается на части у нее на глазах. Я мудак, и совесть грызет меня за это, но я просто не могу остановиться, как это сделали вы. Наоборот, я превратился в чертового сталкера.

— А вы спрашивали себя, почему преследуете ее?

— На самом деле, мне кажется, я преследую не ее, а скорее места, где я когда-то был счастлив. Где жил с ней и Фрэнки. Откуда забирал ее с работы. Я преследую воспоминания. Знаете, как те люди, которые делают чучела из своих питомцев, чтобы воссоздать то, что ушло из их жизни.

— Люди делают чучела из домашних животных?

— О да. Даже такой убийца, как Томас Гомес, хочет вернуть свою кошку. Невероятно, правда?

Лайза обслужила двух клиентов, которые зашли и заказали пиво.

Боб наблюдал за ней. Дружелюбная, профессиональная манера; быстрые, уверенные движения. Эффективность, от которой, он был уверен, она получала удовольствие — удовольствие от хорошо сделанной работы.

«Удовольствие. Я преследую воспоминания».

Внезапно его озарило, ответ стал таким же ясным, как надпись на дисплее «Radica 20Q».

— Вы куда? — спросила Лайза.

Боб уже был на ногах и застегивал пальто.

— Кажется, я знаю, как его найти.

Я запрокинул голову к небу, зажмурившись от яркого утреннего солнца. Было еще тепло, но на рассвете лужи уже подернулись тонкой коркой льда. Я вдохнул воздух, чувствуя, как расширяются легкие, ощущая, что тело готово. Чувствуя легкое давление шприца с длинной иглой в нагрудном кармане. Я снова открыл глаза.

«Ю-Эс Бэнк Стэдиум».

Он напоминал корабль. Нет, подводную лодку. Или черный айсберг. Я стоял на площади Медтроник, рядом с большим драккаром викингов, и смотрел вверх на черный цинковый фасад. За ним ждали своего часа шестьдесят тысяч пустых кресел. У стадиона была стеклянная крыша, спасавшая фанатов НФЛ от холода. Реакция на нее была смешанной — и во время строительства, и потом, после открытия этим летом. Некоторые ненавидели это место, утверждая, что сносить старый «Метродом» было ошибкой, но так всегда бывает с местами, о которых у людей остались хорошие воспоминания. Этой ночью я хорошо спал в лесу, наедине со своими воспоминаниями. Мне это было нужно — нужно, чтобы сохранять твердость.

Я видел автобусы телеканалов WCCO и KSTP, разматываемые кабели, приготовления к прямой трансляции завтрашнего открытия съезда NRA мэром Паттерсоном. Я обошел стадион по периметру — охрана выглядела безупречно. Проникнуть внутрь без аккредитации было невозможно, камеры наблюдения висели над каждым входом. Особенно здесь, на площади Медтроник, где на следующий день выстроятся очереди зрителей.

Я снова закрыл глаза.

Увидел мэра, стоящего там: все взгляды прикованы к нему, все объективы нацелены на него. То, как застывает выражение его лица в момент удара. Хаос. Анархия. Топот бегущих ног. Сирены. Весь тот аппарат, которому мы доверяем, который, как мы верим, может защитить и спасти нас и жизни тех, кого мы любим, приходит в движение. Но к этому примешивается уверенность: что бы кто ни делал теперь, уже слишком поздно. Мое отчаяние наконец стало их отчаянием.

Кей Майерс сидела в кабинете Уокера, глядя в спину суперинтенданта, стоявшего у жалюзи.

— Как вам этот город? — спросил он.

Кей задумалась. Он не казался таким уж отличным от места, откуда она приехала. Похожий климат, озера, та же смесь людей, тот же плоский ландшафт. Ей потребовалось время, чтобы заметить мелкие различия в социальных кодах, вроде «миннесотской любезности» — дружелюбной, вежливой маски, скрывающей страх перед конфликтами и пассивно-агрессивное подводное течение. Но хотя они были немного более закрытыми и менее прямыми, чем люди на её родине, те, кого она встречала, в целом были порядочными и праведными. Конечно, это не относилось к фигурантам дел об убийствах, с которыми ей приходилось сталкиваться, но она подозревала, что это верно для любого города.

— В принципе, мне здесь нравится, — сказала она.

— Хорошо, — произнес Уокер, не оборачиваясь. — Возможно, он не так привлекателен, как Чикаго, но я вижу этот город устремленным в будущее. Это город, где люди готовы мыслить по-новому. Город, где кто-то вроде вас может наслаждаться хорошей жизнью и успешной карьерой.

Кей неуютно поерзала на стуле. Не то чтобы она не ожидала такого поворота разговора, но и полностью готовой к нему не была. Она улавливала сигналы, как говорят.

— Мне стало известно, что мою кандидатуру рассматривают на пост главы Следственного управления, — сказал Уокер. Он раздвинул пальцами две полоски жалюзи. — Это значит, что кто-то должен будет занять этот кабинет. Вакансию объявят, и решать, кто получит работу, будут другие. Но если я дам внутреннюю рекомендацию, это, очевидно, будет кое-что значить. Значить довольно много, я бы сказал.

Не видя причин отвечать, Кей промолчала.

— Разумеется, когда уходящий руководитель дает рекомендацию, существует определенный риск, — продолжил Уокер. — Если со временем выяснится, что с рекомендованным лицом что-то, скажем так, нечисто, это бросит тень на того, кто рекомендовал. Прямо сейчас, например, шеф полиции дышит мне в затылок из-за проблем с детективом Озом. Мне нужно знать, Майерс, что вы не преподнесете нам никаких сюрпризов.

— Я понимаю, — сказала Кей.

Уокер повернулся к ней:

— Вы понимаете?

— Да.

Уокер широко улыбнулся:

— Вы далеко пошли, Майерс. Неплохо для девчонки из Энглвуда. Но это еще не конец. Вы можете стать примером для других девушек из таких мест, как Энглвуд. Путь открыт. Единственное, что может помешать, — это если вы оступитесь и упадете.

Кей кивнула.

— Не буду вас больше задерживать, Майерс. Вы выглядите как человек, который хочет вернуться к работе.

Идя к своему столу, Кей гадала, что для Уокера было важнее донести: обещание или предупреждение. По пути она заглянула в ремонтируемый офис. Покраска еще не закончилась, банки с краской стояли на полу, но у маляра явно был выходной. На стуле она увидела нечто, похожее на мохнатого коричневого грызуна, но это, вероятно, была варежка. Она чуть не спросила на ресепшене, когда вернется маляр, но передумала. Подойдя к своему месту, она увидела Олава Хэнсона, который на ходу надевал куртку, торопливо выходя из-за перегородки.

— Где пожар? — спросила она Джо Кьоса, который, как она видела, играл в покер на экране компьютера.

— Видеоцентр, — ответил он. — Гомеса видели у стадиона «Ю-Эс Бэнк».

Кей схватила куртку и побежала к лифтам.

— Эй! — крикнула она, когда двери уже закрывались. — Подождите меня!

Волосатая рука выстрелила между блестящими поверхностями, и створки лифта разъехались. Она вошла, кивнула в знак благодарности мужчине с волосатыми руками и уставилась на Олава Хэнсона, стоявшего в глубине кабины. Она встала рядом с ним.

— Почему ты не сказал мне о Гомесе? — тихо спросила она.

— Я пытался, но тебя не было на месте, — ответил он так же тихо.

Она медленно кивнула, пытаясь прочитать его раскрасневшееся лицо.

— Ну что ж, теперь я здесь, Хэнсон.

— Хорошо, — сказал он.

К тому времени, как Кей и Олав Хэнсон выскочили из машины у корабля викингов возле стадиона, туда уже прибыли три патрульных экипажа.

— Ну? — спросил Хэнсон полицейского, который ждал их.

— Его здесь нет.

— Какие камеры его засекли?

— Все наружные вокруг всего стадиона. Похоже, он сделал два круга, прежде чем смыться.

— Дважды? — переспросила Кей. — Он что-то планирует.

Кей посмотрела на два телевизионных автобуса, припаркованных у одного из входов. Она озвучила мысль почти раньше, чем успела додумать ее до конца:

— Паттерсон.

— Что? — Хэнсон уставился на нее.

— Паттерсон должен завтра открывать здесь конференцию NRA. Гомес охотится на мэра.

— Ты с ума сошла?

— Я думаю, это Гомес сошел с ума, — сказала она и достала телефон. — Подумай об этом. Здесь есть закономерность. Он начинает с малого и переходит к большему. Как круги на воде.

— Кому ты звонишь?

Прежде чем Кей успела ответить, на том конце сняли трубку.

— Мэрия Миннеаполиса.

— Это детектив Кей Майерс, полиция Миннеаполиса. Могу я поговорить с начальником службы безопасности офиса мэра?

Ожидая ответа, она увидела, что Хэнсон только что принял входящий звонок.

— Гомеса снова заметили, — сказал он ей. — Недалеко отсюда.

Я слышал приближающиеся сирены. Улица, на которой я стоял, состояла из низких двухэтажных зданий по обеим сторонам. На тротуаре напротив стоял мужчина в меховой шапке с тележкой и табличкой, гласившей, что он продает «Kielbasa Starowiejska» — польские колбаски. Когда я был здесь раньше, осматривая местность, я купил у него одну из этих U-образных колбасок. Её подали с «капусняком», разновидностью тушеной квашеной капусты, и это было вкусно. За тележкой виднелся вход в кинотеатр с большой вертикальной вывеской из красного неона: «РИАЛТО». Сирены были уже ближе. Одна или две машины выключили их. Может быть, они думали, что смогут застать меня врасплох. Я вдохнул запах колбасок, вареной капусты, выхлопных газов и тестостерона. Затем я перешел улицу.

Офицер Форчун вел машину и слушал женский голос в наушнике, который давал оперативную сводку о том, где программа распознавания лиц в последний раз засекла Гомеса. Он знал, что диспетчер также может переключиться на отдельную камеру наблюдения, чтобы видеть, куда направляется Гомес, пока тот находится в кадре.

— Спасибо, мы на месте, — сказал Форчун, резко тормозя у бордюра рядом с дымящейся тележкой с колбасками и испуганным уличным торговцем. Форчун обернулся к двум детективам на заднем сиденье и увидел, что оба уже достали табельное оружие.

— Камера только что зафиксировала, как он вошел в это здание, но мы… э-э, полагаю, нам стоит дождаться спецназа?

— Нет, — хором ответили детективы, открывая двери и выпрыгивая наружу.

Когда Бетти Джексон, билетерша в «Риалто», увидела двух людей с оружием и значками полиции Миннеаполиса, приближающихся к её будке, у неё возникло чувство дежавю. Она была единственным сотрудником, работавшим в кинотеатре с далеких семидесятых, когда король миннеаполисской порнографии Феррис Александр арендовал обветшалый «Риалто» и начал крутить там фильмы для взрослых. У заведения не было лицензии на показ порно, но полиция устраивала рейды только по особому требованию городского совета, потому что многие из «своих» были здесь завсегдатаями. Порноимперия Ферриса Александра в конце концов рухнула, и он угодил за решетку за уклонение от уплаты налогов, но «Риалто» сумел выжить и без него, несмотря на то что порнокинотеатры по всей стране закрывались, уступая рынок домашнему видео и интернету. «Риалто» не приносил больших денег, но на жизнь хватало. И больше не было законов, которые власти могли бы использовать для закрытия кинотеатров, как в семидесятые. Максимум, что они могли сделать, — настоять на том, чтобы заведения располагались за пределами определенных зон города, свободных от порнографии.

В «Риалто» крутили в основном шведское, датское и немецкое порно шестидесятых и семидесятых годов, по большей части классику и немного андерграунда. То, чего не найдешь в сети. Но ничего экстремального: никаких животных, несовершеннолетних, дефекации, никакого жесткого БДСМ. Простое траханье. В основном для одной и той же аудитории белых мужчин за шестьдесят, вероятно, семейных, которые не хотели смотреть порно в интернете дома. Или просто одиноких мужчин, не узнававших женщину своей мечты в глянцевой сетевой порнографии. Здесь они всё ещё могли видеть скандинавских девушек с лобковыми волосами и без силикона — таких, какими они помнили девушек своей юности. Смесь похабщины времен, когда порнография еще не стала легальным бизнесом, и невинности эпохи, когда еще существовала хоть капля стыдливости. Так что это был во всех отношениях респектабельный кинотеатр, показывающий фильмы для взрослых, с географическим положением в «серой зоне»: половина здания находилась в свободной от порно зоне горсовета, а другая половина — за её пределами. Часть с экраном, к сожалению, попадала внутрь запретной зоны. Но Бетти быстро поняла, что дело не в этом. Она увидела легкую неуверенность в глазах офицеров, когда те осознали, в какое именно заведение они собираются войти.

— Прошу прощения, — сказала темнокожая полицейская, пока Бетти пыталась вспомнить, когда в последний раз слышала столь вежливое начало фразы от копа, — этот человек только что зашел сюда?

Женщина опустила пистолет. Она держала перед окошком кассы мобильный телефон.

Бетти посмотрела на картинку на экране. Обычно она не разглядывала посетителей, им это не нравилось. Вместо этого она концентрировалась на руках, просовывающих деньги в маленькое окошко. Только если руки выглядели детскими, она поднимала глаза, чтобы решить, прогнать их или попросить удостоверение. Но человек на фотографии сделал нечто почти неслыханное: он заговорил с ней. Сказал, что ей стоит попробовать польские колбаски, которые продают прямо у входа. Словно хотел, чтобы она подняла глаза и увидела его. И поскольку Бетти, на семьдесят восьмом году жизни, уже не подозревала мужчин в попытках приударить за ней, она посмотрела. Это был тот же мужчина, которого она теперь видела на экране телефона полицейской. Без сомнений.

— Он внутри, — сказала она, кивнув на дверь, ведущую в зал. Это была распашная дверь без ручек с обеих сторон. Не из соображений пожарной безопасности, а потому что такую дверь можно открыть ногой или плечом, не касаясь ручки, которую, как можно было обоснованно подозревать, только что трогала рука, контактировавшая с чем-то, с чем вы вовсе не хотели бы иметь дела, даже через посредника.

— Выключите фильм и включите там свет, — приказала полицейская.

— Без ордера на обыск я не могу… — Бетти осеклась, увидев взгляд женщины. За её спиной теперь стояли трое патрульных, все с оружием наготове. Бетти нажала кнопку интеркома перед собой, еще один реликт семидесятых, и сказала со вздохом, словно это было ежедневным, но досадным происшествием:

— Мел, останови кино и вруби свет. Тут полиция.

Кей толкнула ногой дверь в зрительный зал, продолжая держать пистолет обеими руками. На кадрах с камер наблюдения у Гомеса вроде бы ничего не было в руках, но это не значило, что он не вооружен. С того места, где она стояла, в левой задней части зала, она успела заметить бледную и волосатую парочку, усердно трудившуюся на экране, прежде чем переключить внимание на одинокие силуэты мужчин, разбросанные по сотне или около того преимущественно пустых кресел перед ней.

— Полиция! — крикнула она так громко, как могла. — Всем оставаться на своих местах!

В этот самый момент фильм начал замедляться, шлепки и стоны удовольствия понизились в тоне и интенсивности, словно участники процесса внезапно потеряли интерес. Но, что странно, никакой реакции со стороны аудитории не последовало. Ни стонов недовольства, ни криков разочарования или гнева. Но в те две темные секунды между выключением проектора и включением верхнего света она заметила движение. Прямоугольник света скользнул в зал справа от экрана. Открылась дверь. Зеленая табличка «АВАРИЙНЫЙ ВЫХОД» над ней. Затем закрылась.

Кей среагировала мгновенно. Она сбежала по ступенькам, Хэнсон — прямо за ней. Проскочила между первым рядом и экраном, мимо мужчины, все еще пытавшегося застегнуть штаны, толкнула аварийный выход и вывалилась на дневной свет.

Она мельком увидела спину, исчезающую за углом дома. Бросилась в погоню. За угол, в переулок, еще один поворот, еще один проблеск той же исчезающей спины. Бежать. Бежать так, как она бегала в переулках вокруг их старого дома в Энглвуде. Убегая от других детей. Бегом в школу и обратно. Бежать, как в ту ночь, когда ей было одиннадцать, и отец ворвался в дом, чтобы украсть их деньги, но она оказалась быстрее, выхватила мамины сбережения из-под кровати и выпрыгнула в окно, и бежала, а отец гнался за ней. Бежала изо всех сил, но все равно чувствовала, как он, словно качающийся зомби, настигает её. И когда они добежали до собачьего вольера на заднем дворе дома Дженкинсов, он был прямо за спиной. Она чувствовала, как его пальцы хватают подошвы её ботинок, когда перемахивала через сетчатый забор, который, к счастью, был всего метр восемьдесят высотой, иначе она бы не справилась — ноги у неё были сильные, а руки тонкие и слабые. Но она справилась, и когда приземлилась на другой стороне, пес, похожий на помесь питбуля и овчарки, вылетел из конуры, брызжа слюной и рыча. Он бросился на нарушителя с оскаленными зубами. Не на неё, которая часто заходила по пути из школы и давала ему что-нибудь из своего ланч-бокса, а на проволочный забор и мужчину с другой стороны, того, кто ей угрожал. Она видела, как отец отступил на безопасное расстояние. И сквозь яростный лай собаки слышала поток проклятий, которые пыталась вытеснить из сознания, потому что, хотя и знала, что он полубезумен от жажды дозы и ненавидела его, слова были как кислота: они прожигали кожу, и их нельзя было смыть. Так они и стояли, дочь и отец, по разные стороны сетки, с чужой собакой между ними. Она плакала. Слышала, как он сменил тон и начал молить о деньгах, а когда это не сработало, сдался и заплакал сам. В доме Дженкинсов зажегся свет, он развернулся и убежал. Странно, но позже, оглядываясь на свое детство, она не могла вспомнить момента, когда чувствовала бы себя ближе к отцу, чем в ту ночь, когда они стояли лицом к лицу, каждый со своим отчаянием.

Кей снова потеряла из виду бегущую спину, но услышала треск. Звук человека, прыгающего на деревянный забор. Она обогнула угол и увидела, что и вправду участок окружен дощатым забором, успев заметить лишь пару рук, исчезающих на той стороне. Она подстроила шаг и прыгнула. Ухватилась кончиками пальцев за верхний край, попыталась подтянуться, но пальцы соскользнули, и она упала обратно. Вскакивая на ноги, она услышала еще один треск неподалеку. Еще один забор. Ругань. Должно быть, забор повыше.

Подбежал Олав Хэнсон, лицо его было перекошено.

— Он не перелезет через следующий забор, — сказала Кей. — Если мы перемахнем через этот, мы его взяли! Подсади меня.

— Проще мне его взять, — сказал Хэнсон. Он сунул пистолет обратно в наплечную кобуру, примерил свои метр девяносто три к забору, ухватился за верх и попытался подпрыгнуть. Он едва оторвался от земли. Со стоном боли он рухнул на доски.

— Чертово колено, — прошипел он сквозь стиснутые зубы. Он звучал так отчаянно, что на мгновение Кей почти пожалела его. Она заметила хлипкий ящик из-под фруктов у стены дома, вытряхнула из него цветочные горшки и приставила его длинной стороной к забору.

— Я справлюсь! — сказал Хэнсон. Он оттолкнул Кей и встал на ящик. Это подняло его достаточно высоко, Кей поняла, что он может видеть, что происходит по ту сторону. Внезапно ящик начал скрипеть и качаться.

— Держи его! — крикнул Хэнсон Кей, вытаскивая пистолет.

— Хорошо, но, черт возьми, перелезай уже!

— Держи ровно! У него ствол!

Когда Кей нагнулась и навалилась всем весом на ящик, она услышала, как Хэнсон сделал три выстрела подряд.

— Не стреляйте! — раздался голос с другой стороны. — Именем Господа, не стреляйте!

Кей отступила от ящика и пнула его. Он полетел кувырком, Хэнсон вместе с ним.

— Какого хрена? — прорычал он, лежа на земле.

Кей поставила ящик и влезла на него. С той стороны был двор, зажатый со всех сторон стенами. Она ухватилась за верх, перемахнула через забор и приземлилась на четвереньки, как кошка. Выхватила пистолет и дважды крикнула «Полиция», затем пошла к дрожащему человеку, который лежал, скорчившись у деревянного забора, прямо под граффити «Черные волки». Обе руки были подняты, защищая голову.

— Полиция! — повторила Кей, держа его на мушке. — Покажи руки! Сейчас же!

Мужчина поднял руки над головой, словно в молитве, но его голова все еще была вжата в плечи.

— Дай мне увидеть твое лицо! — Кей остановилась в двух метрах от мужчины, достаточно далеко, чтобы успеть выстрелить, если он нападет, но достаточно близко, чтобы не промахнуться.

Мужчина поднял глаза. Слезы катились по его щекам.

— Пожалуйста! — всхлипнул он. — Помилуйте, и Господь помилует вас!

Кей уставилась на него. Она узнала его мгновенно, хотя видела это лицо только на телеэкране и на фотографиях. Она тихо выругалась, достала телефон и набрала номер, который ей дали в патрульной машине. Трубку сняли сразу:

— Форчун.

— Это Майерс. Вы все еще контролируете театр?

— Ага.

— Хорошо. Никого не выпускать, слышите меня?

— Вы его не взяли?

— О да, — она перевела дыхание. — Но это не он.

— Не Гомес?

— Нет, это… — Она снова посмотрела на лицо. Белый мужчина, за пятьдесят, мальчишеский кок, большие очки, какой-то блестящий костюм. Не то чтобы она часто смотрела шоу телепроповедников, но это лицо было почти так же известно, как Джим Баккер.

— Кто-то другой. Мы сейчас вернемся.

Она присела на корточки перед мужчиной.

— Я найду оружие, если обыщу вас?

Мужчина покачал головой.

— Я вам верю, — сказала она. — Но неподчинение приказам полиции во время рейда в связи с незаконным кинопоказом — это уголовное преступление, вы знаете об этом? Или нет, пастор?

Кадык мужчины заходил ходуном, он выглядел испуганным. Но когда он открыл рот, слова полились рекой.

— Все мы грешники, сестра. Но Иисус Христос, Господь наш, дал нам силу и милосердие в сердцах наших прощать. Я послан на землю, чтобы творить дела Божьи. Как Иисус Христос, Спаситель наш, я иду к грешникам в те самые места, где они грешат. — Это был тот же елейный, распевный, почти гипнотический голос, который так отвращал её по телевизору. — Но мы знаем, что не все там, снаружи, осознают и поймут это. Поэтому я умоляю вас отпустить меня и не упоминать мое имя в, э-э… прессе, чтобы я мог продолжить свою работу на службе Божьей. А я помяну имена вас, двух добрых граждан, в своих молитвах и в моих беседах с Господом нашим сегодня вечером. И Он откроет для вас врата рая.

— Спасибо, но я не верующая, пастор.

— Н-нет? Понимаю. Тогда как насчет более ощутимого вклада в работу, которую вы делаете? У нашей Церкви есть средства.

Кей посмотрела на пулевые отверстия в дощатом заборе в нескольких сантиметрах над тем местом, где сейчас лежал, свернувшись калачиком, пастор.

— Я предлагаю вместо этого взаимоприемлемое соглашение, — сказала она. — Вы никому не рассказываете о том, как мы пальнули пару раз в беглеца, которого считали вооруженным, а мы молчим о том, что нашли вас в кинотеатре для любителей подрочить. Как это звучит?

Телепроповедник подмигнул ей, и она видела, как его внутренний бизнес-калькулятор уже взвесил предложение.

— По рукам, — сказал он и протянул правую руку.

Кей скривилась. Угадав образы, которые инстинктивно пронеслись у нее в голове, он отдернул её и предложил левую. Она взяла её и рывком поставила его на ноги.

Кей и Олав Хэнсон стояли перед «Риалто» и смотрели, как проповедник уезжает на такси.

— Он не был вооружен, — сказала Кей.

— Нет? — удивился Хэнсон. — Он направил что-то в мою сторону, но солнце светило мне в глаза. В любом случае, это были просто предупредительные выстрелы.

Кей подумала о дырках в заборе. Но сейчас было не время спорить об этом, у них были дела поважнее. Вернувшись в кинотеатр, Кей нашла Форчуна стоящим перед экраном. Увидев её, он убрал указательный палец от наушника.

— Видеоцентр не нашел изображений Гомеса ни на одной камере после того, как он вошел сюда.

— Ясно, — сказала Кей. Она оглядела ряды кресел. Пятнадцать-двадцать мужчин, все сидели так, чтобы максимально увеличить дистанцию между собой — так же, как, по её наблюдениям, мужчины автоматически расставляются у писсуаров или за покерным столом.

— Все сидят на тех же местах?

— Ага, — сказал Форчун.

Глаза мужчин — все они были мужчинами — были устремлены в пол, на стены или в свои телефоны и часы. Только один встретил её взгляд — крупный темнокожий мужчина во втором ряду с конца, в красном котелке и с улыбкой, словно он наслаждался происходящим. Может, это был стереотип, но её первой мыслью было: «сутенер». Она пробралась к последнему ряду, где сидел худой белый мужчина. Он был в плоской кепке и выглядел как примерный семьянин. «Еще один стереотип», — подумала она.

— Простите, сэр, вы не видели, чтобы кто-то входил прямо перед нами? Я имею в виду, максимум за пять минут до нашего появления?

— Нет, — ответил он. — Никого.

— Если бы кто-то вошел, вы бы увидели, верно? — Она кивнула на дверь, ведущую в фойе.

— Совершенно верно, — сказал мужчина. Он казался скорее любопытным, чем встревоженным, словно все еще оставался зрителем, которым он, конечно, и был. Кей гадала, что заставляет мужчин собираться — и при этом не быть вместе — в таких местах.

— Что там? — спросила она, указывая на бумажный пакет на сиденье рядом с ним.

— У моей дочери сегодня день рождения. — Мужчина улыбнулся, приподнимая пакет. Кей узнала логотип магазина игрушек — маленький мальчик в шляпке-грибе. — Она хочет платье принцессы от «Марлин», которое делает тебя невидимым для взрослых.

Кей посмотрела на пакет. Она снова была в Энглвуде. Ей исполнялось двенадцать, и отец стоял на коленях у подножия лестницы, ведущей на улицу. Его глаза были безумными, его ломало. Он сказал, что у него есть подарок для нее, и она должна пойти с ним туда, где он его спрятал. Он указал на машину, ждущую на другой стороне дороги. Она увидела человека, сидящего в машине. И она сделала то, что умела лучше всего: побежала. Иногда она спрашивала себя, перестала ли она когда-нибудь бежать.

— С днем рождения тогда, — сказала Кей. Затем откашлялась и крикнула Форчуну: — Ладно, они могут идти!

— Прошу прощения, — раздался голос с одного из мест, — но вообще-то мы заплатили за просмотр, а фильм не закончился.

Кей не ответила, просто поспешила через дверь в фойе. Она остановилась прямо снаружи и услышала, прежде чем дверь закрылась, голос Форчуна:

— Извините за перерыв, народ. Гаси свет и крути пленку!

Кей уставилась на дверь мужского туалета, расположенную рядом с входом в зрительный зал. У нее не было причин полагать, что женщина в билетной кассе солгала, но со своего места она никак не могла видеть, в какую именно из дверей проскользнул Гомес.

Рядом с Кей возник Хэнсон.

— О чем думаешь? — спросил он.

— Думаю, он зашел сюда, — сказала она, указывая на дверь мужского туалета. — Проверишь, пусто ли там?

Хэнсон вошел, появился через пару секунд и поманил её. Она вошла. Слабая струйка воды стекала по писсуару, зеркало на стене треснуло. Но воздух внутри был свежее, чем она ожидала. Она подняла голову и поняла почему. Окно высоко на задней стене было распахнуто настежь. Она застонала.

— Ага, — сказал Хэнсон, явно впервые заметив открытое окно.

— Что там снаружи? — спросила она.

Хэнсон встал на цыпочки и выглянул.

— Переулок.

— Черт! — Кей хлопнула ладонью по стене и сделала мысленную пометку вымыть руку при первой же возможности. — Вот почему камеры его не засекли. Он использует закоулки, он мог уже добраться до реки и остаться незамеченным. Он играет с нами. Почему он играет с нами, Хэнсон?

Её светловолосый коллега посмотрел на нее так, словно обдумывал вопрос. Затем сказал:

— Может быть, он… любит играть?

Кей закрыла глаза. Ей нужен был кто-то другой. Ей нужен был Боб Оз. Но когда она снова открыла их, перед ней всё так же стоял Олав Хэнсон.

Они не могли меня видеть. Но я мог видеть, слышать и представлять их. Как они всё еще носятся, словно безголовые курицы, за внезапно ставшим таким знаменитым Томасом Гомесом. Я добрался от кинотеатра до берега реки и теперь сидел там, с колотящимся в груди сердцем, наблюдая, как течет вода. Как время, она уносила всё с собой. Это должно было приносить утешение. Как та старая мудрость: «И это тоже пройдет». Но не приносило. Рано или поздно те же атомы в молекулах воды, что протекали здесь вчера, вернутся, и история повторится, это лишь вопрос времени. Я достал шприц из нагрудного кармана. Вспомнил, как он дернулся, почувствовав укол, как повернулся и уставился на спинку кресла. Наверное, подумал, что лопнула пружина в сиденье. Я нажал на поршень, и остатки содержимого дугой выплеснулись в воду. Ибо из воды вышло, и в воду возвратится.

Объединенная оперативная группа по борьбе с терроризмом состояла из сотрудников полиции Миннеаполиса и агентов ФБР. В их распоряжении было отдельное здание, всего в нескольких сотнях метров от мэрии — в пешей доступности. Едва Кей вошла в приемную вместе с Уокером и Хэнсоном, как сразу отметила, что обстановка здесь на порядок превосходит их собственную. А когда они шагнули в ярко освещенный конференц-зал, где уже сидели восемь человек, она заметила, что и костюмы присутствующих были классом выше.

После быстрого раунда представлений выяснилось, что четверо были из полиции, двое из ФБР и двое — из личной охраны мэра.

— Спасибо, что так быстро добрались до штаба ООГБТ, — произнес Тед Спрингер. На нем был полосатый костюм в стиле Уолл-стрит, выгодно отличавшийся от стандартного, безликого черного обмундирования ФБР. Кей мгновенно поняла: он уже назначил себя главой всего, что здесь будет происходить.

Впрочем, Спрингер понимал, что на данном этапе вся информация находится у убойного отдела, поэтому передал слово Уокеру, а тот, в свою очередь, кивнул Кей. У нее не было времени на волнение, которое иногда охватывало ее перед выступлениями. Она сразу перешла к фактам: убийство и покушение на убийство, в которых подозревался Томас Гомес, охота на него и подозрение, что теперь целью Гомеса стали стадион «Ю-Эс Бэнк» и мэр Кевин Паттерсон.

После ее доклада повисла секундная тишина. Затем заговорил Спрингер:

— Значит, этот Гомес дважды ускользнул от вас, используя туалеты?

Кей уловила скрытый упрек, но проигнорировала его.

— Да, — ответила она. — Складывается впечатление, что он намеренно дает нам знать, где находится, сажает нас себе на хвост, а затем исчезает.

— Вы не допускаете, что ему просто повезло два раза подряд? Какой мотив у Гомеса играть в такие игры?

— Я не знаю, — сказала Кей. — Возможно, он просто хочет отправить послание.

— И что же это за послание, Майерс?

Кей переглянулась с Уокером, прежде чем ответить.

— Что он призрак. Что если он захочет добраться до Кевина Паттерсона на стадионе, мы не сможем его остановить.

— Вы в курсе, что гражданским лицам запрещено проносить оружие на спортивный стадион, даже когда там не проводятся спортивные мероприятия?

— Да, — ответила Кей.

— И все же вы полагаете, что он считает стадион хорошей идеей?

Кей заметила, как Спрингер поправляет рукава пиджака, хотя тот, по ее догадке, был сшит по индивидуальным меркам.

— Да.

— И вы думаете, он верит, что сможет перехитрить полицию Миннеаполиса, у которой только оперативников больше тысячи, не говоря уже об ФБР?

— Я не говорю, что он прав. Я лишь озвучиваю то, как, по моему мнению, он мыслит.

— Что ж, мисс Майер, — произнес Спрингер (Кей заподозрила, что он намеренно проглотил «с» на конце), — убийства — это ваш бизнес. За каждым делом стоят печальные и банальные истории, а виновные почти всегда оказываются людьми неполноценными. Но террористы, с другой стороны, какими бы безумными они ни казались, часто являются людьми рациональными и умными, особенно в том, что касается оперативных методов. Если Гомес планирует именно это, он прекрасно понимает: угрожая жизни мэра, он натравит на себя каждого полицейского в городе. Конечно, бывают террористы с глубокими расстройствами личности, но в большинстве случаев террорист делает все возможное для успеха своей миссии. Говоря прямо: если мы раскрыли план убийства мэра на стадионе, значит, Гомес уже облажался. Это говорит мне о том, что мы имеем дело с дилетантом. Безусловно, он все еще опасен. Но это тот, кого мы, благодаря нашей компетентности и профессионализму, способны остановить до того, как ситуация станет критической.

Что-то в том, как он произнес «мы», дало Кей понять: «компетентность и профессионализм» не обязательно распространяются на убойный отдел.

— Я слышу вас, — сказала Кей, заметив, что ее голос прозвучал резче, чем она планировала. — Но будь я на месте ООГБТ, я бы не недооценивала Гомеса.

Спрингер тонко улыбнулся.

— Да, это верно для большинства вещей в жизни. Но в борьбе с терроризмом фокус в том, чтобы не недооценивать и не переоценивать. У нас просто нет ресурсов проверять каждую угрозу, а это значит, нужно быть уверенными, что приоритет отдается реальным угрозам.

— Как вегетарианцам на вечеринке в складчину?

Это вырвалось у Кей само собой, и тишина в и без того тихой комнате стала глубже. Несколько лет назад пресса высмеивала опергруппу после того, как вскрылось, что они внедрились в группу вегетарианцев, которые иногда собирались вместе поесть. И, как выяснилось, больше ничего не делали. Уокер бросил на нее предостерегающий взгляд, и она прочитала послание: «не оступись».

Спрингер повернулся к Хэнсону.

— А что насчет вас, детектив? Вы разделяете мнение коллеги об этом человеке, Гомесе?

Хэнсон вздрогнул, явно застигнутый врасплох.

— Хм, — он задумался, сцепил руки за головой в преувеличенной попытке выглядеть расслабленным. — В этом вопросе я больше согласен с вами, парни из спецгруппы. — Широкая ухмылка расползлась по его лицу. — Я имею в виду, мы говорим о мексиканце без документов, который жил в крысиной норе в Джордане. Не очень-то похоже на криминального гения, верно?

Никто не засмеялся.

— Что говорит офис мэра? — спросил Спрингер, поворачиваясь к мужчине и женщине, сидевшим дальше по столу.

— Ну, — начала женщина, блондинка с синей подводкой для глаз, — мэр очень четко дал понять, что не намерен отменять свое участие. Если угроза станет достоянием общественности, мы процитируем его заявление. — Она надела очки и зачитала с экрана ноутбука: — «…Я расценил бы это как признание банкротства города, если бы один-единственный нелегальный иммигрант преуспел в том, чтобы помешать мне выполнять работу демократически избранного мэра». Она подняла взгляд. — Так что, если ни у кого здесь нет информации, указывающей на то, что мы имеем дело с могущественными силами?..

Кей уже собиралась ответить, но осеклась, заметив едва уловимое отрицательное движение головы Уокера.

— Хорошо, — подытожил Спрингер. — Мы подготовим оценку угрозы через несколько часов, а пока предлагаю присвоить этому делу «оранжевый» уровень. Все согласны?

Кей увидела, как остальные за столом кивают. Спрингер посмотрел на нее, приподняв одну бровь.

— Вы не согласны, Майер?

— Майерс. Я не знаю, что значит «оранжевый».

— В данном случае это означает, что уровень охраны мэра и его семьи немедленно повышается и поддерживается до окончания мероприятия. То же самое касается лидеров Национальной стрелковой ассоциации, посещающих город. Это вас устраивает, Майерс?

Не то, что он сказал, и даже не нарочитый акцент на последней «с» в ее фамилии заставили ее щеки вспыхнуть, а эта тонкая, ироничная улыбка.

— Безусловно, — ответила она. — Это ваша сфера компетенции, не наша.

Краем глаза она заметила сдержанный одобрительный кивок Уокера.

— Отлично, — сказал Спрингер. — Кто из вас двоих детективов старший по званию?

Учитывая, что Хэнсон выглядел на добрый десяток лет старше Кей, вопрос был лишним. Но Кей догадалась, что Спрингеру нужен ответ, чтобы легитимизировать решение, которое он уже принял.

— Это буду я, — быстро сказал Хэнсон.

— Окей, тогда вы отчитываетесь мне — если нет возражений со стороны убойного отдела?

— Меня устраивает, — сказала Кей, прежде чем Уокер успел ответить.

«Я преследую воспоминания».

Эти слова все еще крутились в голове Боба, когда он парковал «Вольво» перед подъездной дорожкой рядом с «Таун Таксидерми». Он выскочил из машины и дернул ручку двери. Заперто. Проверил время. Три тридцать. Записки на двери не было. Он постучал в окно, приложил ладони козырьком к стеклу, словно маску для ныряния, и вгляделся в темный интерьер. Дверь в мастерскую была открыта, но света внутри не наблюдалось. Боб сел на ступеньку и достал телефон. Он прокручивал список вызовов в поисках номера Майка, когда телефон зазвонил. Предчувствие, что это Майк, телепатически ощутивший происходящее, оказалось ложным и мгновенно забылось, как мы всегда забываем несбывшиеся предчувствия. Он вздохнул. Он удалил этот номер из телефона, но не из памяти.

— Да, Элис?

— Привет. Есть минутка?

Он глубоко вздохнул.

— Дай подумать… есть.

— Я видела видео на YouTube.

— И что думаешь? Жалеешь, что бросила меня теперь, когда я знаменитость?

— Не шути, Боб.

— Ладно.

— Ты, наверное, считаешь, что сейчас неподходящее время, но я чувствую, что должна.

— Должна что?

— Убедить тебя обратиться за профессиональной помощью.

— В смысле… к психологу?

— Да.

— Я так и думал, что ты это скажешь. Для человека с молотком любая проблема выглядит как гвоздь. Слышала такое?

— Боб.

— Я был у трех психологов, включая тебя и того твоего специалиста по управлению гневом. Посмотри, как здорово это помогло.

— Боб, я вижу все признаки того, что ты скатываешься в психоз. Ты принимаешь антидепрессанты?

— Они мне не нравятся.

— Почему?

— Из-за той уродливой розовой пачки. И от них я становлюсь сонным. Плоским. Скучным.

— А какой ты, когда не принимаешь их, Боб?

— Угрюмый. Злой. Агрессивный. Склонный к суициду. И гораздо более веселый.

— Принимай их, пожалуйста.

Боб попытался сглотнуть ком в горле. Эта чертова забота в ее голосе. Она всегда била туда, где у него не было защиты.

— Боб?

— Я здесь, — сказал он. — Разве ты не собираешься просить меня подписать бумаги на дом?

— Нет, — ответила она. — Не сегодня.

— Может быть, ты знаешь, что я все еще езжу туда, к тому дому?

— Да, — сказала она.

— Но, может быть, ты не знаешь причину. Я и сам не знал. Я думал, что делаю это, чтобы шпионить за тобой и Стэном-Мужиком. Но это потому, что там умерла Фрэнки. Я имею в виду… там она жила.

Боб слушал. Слышал дрожь в ее глубоком дыхании.

— Просто хотел сказать, чтобы ты знала, — произнес он и повесил трубку.

Я направлялся к «Таун Таксидерми», когда, заворачивая за угол, заметил его. Он сидел на ступеньке у магазина и говорил по телефону. Я тут же остановился и нырнул обратно за угол. Выглянул. Сомневаюсь, что он меня заметил — он был слишком поглощен разговором. Даже если бы и увидел, не узнал бы с такого расстояния. Но мой взгляд был острым, а его в этом особом пальто было легко узнать. Парень, проходивший мимо магазина, оглянулся на него — может, еще один зритель того видео на YouTube, подумавший, что это, должно быть, тот самый коп в оранжевом пальто, который выставил себя полным идиотом в прямом эфире.

Он сидел там, говоря по телефону, но это не было случайным местом, где он просто оказался. Он сидел и ждал меня, сказал я себе.

И что я сделал тогда?

Телефонная будка.

Я вернулся той же дорогой, что пришел. В маленьких городках вокруг еще оставалось несколько старых телефонных будок, но эта, должно быть, была последней во всем Миннеаполисе. Она стояла на внешнем краю тротуара, с исцарапанными дверями-гармошкой, которые хлопали, когда их открывали, и телефонным справочником городов-побратимов. Я скормил автомату несколько монет и набрал сотовый. Звонок предназначался таксидермисту, Майку Лунде.

Боб продолжал сидеть, изучая ее лицо на экране после того, как завершил вызов. Ему не хватало той фотографии, которая раньше всплывала при ее звонке. Какой красивой она была. И каким красивым был он сам в сиянии ее ауры. В тот момент, когда он собирался набрать номер Майка, телефон зазвонил. И на этот раз это действительно был Майк.

— Привет, Майк, тут какая-то телепатия.

— Прости?

— Я как раз собирался тебе звонить. Ты где?

— Дома.

— Нездоровится?

— Устал, вот и все. Закончил лабрадора сегодня утром, наконец-то глаза получились как надо. Так что я закрылся и поехал домой поспать. О чем речь?

— Думаю, я знаю, где прячется Томас Гомес.

— Да?

— Он кружит вокруг места, где погибла его семья. Он не может отпустить, это то же самое, что и с котом, которого он хочет, чтобы ты набил. Так же как… — Боб осекся.

— Да? — спросил Майк.

Боб сглотнул.

— Это то же самое, что я делаю с Элис и Фрэнки. Мы преследуем воспоминания.

— Я понимаю.

— Ты сказал, что Гомес и его семья жили в Филлипс-Уэст. У тебя есть адрес?

— Он говорил что-то… я не помню, Боб, я только проснулся. Но в любом случае, помнишь, его семья погибла не в доме.

— Нет, но это место, где они были счастливы. Счастье — это то, за что мы цепляемся, Майк.

Боб услышал зевок на другом конце провода.

— Полагаю, ты можешь быть прав. Дай мне сварить кофе, и я покопаюсь в памяти.

— Окей, перезвоню через полчаса. Тогда и поговорим. Постой, ты сам мне позвонил. Что случилось?

— Просто держу слово.

До Боба не сразу дошло.

— Ты имеешь в виду..? Неужели он..?

— Да. Томас вышел на связь.

— Как?

— Только что. Позвонил мне на мобильный.

— Что он сказал?

— Только назвал свое имя.

— Только имя?

— Да. И почти сразу повесил трубку.

— Откуда он звонил?

— Не знаю, но звучало как из таксофона. Знаешь, этот звон падающих монет.

— У тебя есть номер, с которого он звонил?

— Думаю, он в журнале вызовов. Одину минуту…

Пока Майк диктовал номер, Боб записывал.

— Можешь повторить мне разговор в деталях, насколько возможно, Майк?

— Конечно, — сказал Майк. — Но это не обязательно.

— Почему?

— Я использовал то твое приложение.

— Ты записал разговор?

— Да, — сказал Майк с тихим вздохом смирения.

— Отлично. Отлично, Майк! Я еду к тебе прямо сейчас, чтобы послушать запись.

— Окей.

— Какой у тебя адрес?

— Это довольно далеко, Боб. Знаешь что, давай встретимся на полпути. На пересечении 2-й авеню и Ист-Лейк-стрит есть «Макдоналдс». Увидимся там через тридцать минут?

Стол Кей Майерс находился почти точно в центре опен-спейса убойного отдела. Возможно, поэтому ей иногда казалось, что она окружена со всех сторон. И она мечтала о собственном кабинете. Она смотрела на бумажную мишень, которую они нашли в пузырчатой пленке, оставленной в торговом центре. Изучала пулевые отверстия.

Она почувствовала присутствие Хэнсона раньше, чем услышала его.

— У нас более двухсот звонков от людей, которые думают, что видели Гомеса.

— О да, — отозвалась она.

— Спрингер строит из себя крутого, но ООГБТ подняли на уши половину полиции города ради завтрашнего открытия.

Кей читала текст на мишени.

Хэнсон кашлянул.

— Надеюсь, ты не злишься, что Спрингер поставил меня главным на этом конце?

— Вовсе нет, — сказала Кей. — У тебя выслуга лет.

— Хорошо. Потому что вот список, который я хочу, чтобы ты проверила. — Он протянул ей листок бумаги. — Сначала проверь тех, кого я отметил галочкой. Вот…

Кей посмотрела на лист. Пробежала глазами.

— Тут сказано, звонившая думает, что видела Гомеса три недели назад?

— Да, но если читать дальше, увидишь, что она утверждает, будто видела его снова вчера. Если это правда, то она единственный известный нам человек — кроме соседей в Джордане, — кто видел Гомеса более одного раза в одном и том же месте. Если в этом что-то есть, значит, у нас есть точка, которую он посещает регулярно.

Кей просмотрела заметки. Возраст восемьдесят три года, адрес Сидар-Крик. К северу от центра города, практически глушь. Была отдельная графа для оценки достоверности звонившего оператором.

— Рейтинг доверия меньше половины, как здесь написано.

— Да, он не был уверен, что старушка в своем уме.

Кей подняла глаза на Хэнсона.

— Даже среди звонков, которые звучат серьезно, восемьдесят процентов оказываются фантазиями. А это от сенильной старушки, живущей где-то в лесу, в волчьем краю?

— Я слышу тебя, Майерс, но думаю, это стоит проверить.

— А если я скажу, что не согласна?

Хэнсон улыбнулся и поднял кофейную чашку, словно для тоста.

— Я припоминаю, как кто-то сказал мне заткнуться и звонить Уокеру, потому что он поставил ее главной по делу. Что ж, Майерс, можешь позвонить Спрингеру. Идет?

Хэнсон развернулся и ушел, насвистывая. Кей закрыла глаза. Надеялась, что легкие уколы боли в пояснице не предвещают ничего серьезного.

— Прошу прощения.

Кей открыла глаза и подняла голову. Сердце екнуло. Это был темноглазый маляр. Он не снял маску, даже защитную белую шапочку и перчатки.

— Я обещал вам приглашение, — сказал он. Положил открытку на ее стол, развернулся и ушел. Она смотрела ему вслед. Какая наглость. Его наверняка предупреждали, что нельзя просто так бродить по убойному отделу, где полно секретной информации. Но он все равно рискнул, подставился под выговор, просто чтобы передать ей эту карточку. Она взглянула на нее. Обычное приглашение из магазина, где детали вписываешь сам. Там было сказано, что встреча состоится в парке Миннехаха, перед водопадами. Воскресенье, час дня. Никаких указаний на то, что́ там будет происходить, подписи тоже не было. Она сунула открытку в ящик. Если к тому времени они возьмут Гомеса — что ж, может быть. Если нет, она все еще будет сидеть здесь.

Она снова взяла бумажную мишень. Провела кончиками пальцев по пулевым отверстиям.

Потому что иногда единственное, что может заставить тебя почувствовать себя лучше, — это стрельба из автомата.

Кей читала плакат за прилавком, когда перед ней появился продавец.

— Привет, я Джим, чем могу помочь сегодня?

— Кей Майерс, полиция Миннеаполиса. — Она показала значок и положила мишень на прилавок. — Это отсюда?

Мужчина в футболке «ТОТАЛЬНАЯ ЗАЩИТА» почесал грудь и изучил мишень.

— Это мишень Крюгера, так что да, точно отсюда — мы единственные в округе, кто использует мишени Крюгера. Я всегда стараюсь, чтобы клиенты забирали использованную мишень домой.

— Зачем?

Джим пожал плечами.

— Когда они видят мишень, может, это вдохновляет их вернуться и попробовать отстрелять лучше в следующий раз.

— Понятно. Делает ли это вероятным, что именно вы выдали эту мишень данному лицу?

— У нас есть еще один инструктор по стрельбе — Барбара. Но, как правило, да, это я.

— Окей. Вы видели этого человека здесь раньше?

Кей показала Джиму экран телефона. Там был застывший кадр из видео с Томасом Гомесом у «Риальто», порнокинотеатра.

Джим изучил изображение, пока Кей осматривалась. Когда она вошла, здесь была только фигура Дональда Дака, теперь за ней в очереди стояли три человека.

— Я вижу сотни новых лиц каждый день, не могу запомнить всех, — сказал Джим, все еще сосредоточенно вглядываясь в экран. — Но конечно, к нам в основном приходят белые, латиносов не так много, так что я должен был бы запомнить лицо, если он был здесь недавно. Но, честно говоря, мне трудно различать лица людей другой этнической принадлежности. Надеюсь, вас это не оскорбляет, детектив, я слышал, это простой биологический факт жизни.

Он посмотрел на нее снизу вверх, и она не смогла понять, был ли его взгляд вызывающим или нет. Для нее это не имело большого значения.

— А как насчет походки, языка тела? — спросила Кей. Она коснулась стрелки воспроизведения на видео, и они посмотрели, как Томас Гомес переходит улицу. Ей показалось, что Джим заколебался. Но когда Гомес исчез внутри «Риальто», он вернул ей телефон.

— Сожалею.

В очереди позади Кей кто-то кашлянул. Она положила визитку на прилавок.

— Позвоните мне по этому номеру, если что-нибудь вспомните.

— Сделаю. Кстати, где вы нашли эту мишень?

— В туалете. В пузырчатой пленке, в которую была упакована его винтовка.

— Эй, Джим, — крикнул кто-то из очереди, — позови Барбару помочь!

— Я закончила, — сказала Кей и, кивнув Джиму, вышла из магазина.

Пока она ехала, небо начало затягивать, и теперь оно было укрыто угрюмым свинцово-синим полотном.

Она села в машину и поехала по второстепенным дорогам к трассе 35W и центру города. Подъехала к Т-образному перекрестку перед небольшим озером и остановилась. Знак перед ней указывал, что поворот налево ведет на 35W, но также показывал, что поворот направо выведет ее на 65-ю — дорогу, идущую прямой линией на север, к Сидар-Крик. Кей решила, что позвонит старушке, сообщившей о Гомесе, и попытается оценить важность наводки по телефону, но сейчас она была всего в двадцати, максимум тридцати минутах езды от места, где та жила. Кей колебалась. Начался ли час пик? И тут словно сами небеса приняли решение за нее: разверзлись проливным дождем. Она больше не видела знака сквозь потоки воды, заливавшие лобовое стекло. Она включила дворники. Затем включила левый поворотник и направилась на запад, к мэрии.

Лило как из ведра, когда Боб свернул на парковку перед «Макдоналдсом». Он заглушил двигатель и вгляделся в окно. Услышал отдаленный гул с трассы 35W, автострады, проходящей прямо над ним и закрывающей вид на запад. Место было не то чтобы идиллическим, а облачность, проглотившая дневной свет, не делала его более привлекательным. Он увидел универсал «Шевроле Каприс» Майка дальше на парковке. Достал телефон и выбрал имя. Ответивший голос звучал обреченно:

— Что случилось, Боб?

— Привет, Кари. Мое отстранение отменено.

— Правда? Из-за террористической угрозы?

— Да, — сказал Боб, понятия не имея, о чем она говорит. — Что мне нужно прямо сейчас, так это отследить телефонный звонок. Майк Лунде получил звонок около получаса назад, мне нужно знать, откуда он был сделан. Можешь записать номер?

Кари заколебалась.

— Это срочно, — сказал он. — Эта террористическая угроза…

— Диктуй, — сказала она.

Повесив трубку, Боб застегнул пальто. Кашемир был влагостойким, но если он промокнет насквозь, пальто будет вонять мокрой собакой несколько дней. Он рванул сквозь дождь ко входу и кивнул охраннику внутри. Увидел машущего Майка Лунде, занявшего одну из кабинок с видом на парковку.

Боб купил два ванильных коктейля, чтобы все выглядело легально, и скользнул на сиденье напротив Майка, который положил свой мобильный телефон на стол между ними.

— Спасибо, что пришел, Майк. Ванильный шейк?

Майк покачал головой с грустной улыбкой.

— Непереносимость лактозы.

— Вот же сволочь. Перейдем сразу к делу?

Майк кивнул.

— Итак, когда начинается запись, он называет свое имя, я узнаю голос и начинаю запись.

— Понял.

Майк нажал кнопку воспроизведения. Боб услышал тяжелое дыхание. Оно прекратилось.

Затем звук голоса Майка: «Да, Томас, что такое?»

Снова пыхтение. Опять прекратилось.

«Я знаю, это заняло время, Томас, но я наконец закончил лабрадора и теперь могу начать твоего кота. Я отдаю собаку завтра в двенадцать, так что, если ты сможешь зайти в два?»

Пыхтение возобновилось. И прекратилось. Словно неисправный респиратор, подумал Боб.

«Поверь мне, Томас. Приходи завтра, и мы поболтаем. Мы все уладим».

Пыхтение вернулось. Гомес явно отодвинул трубку ото рта с намерением повесить ее, но затем передумал. Потом раздался щелчок и длинный гудок.

— Он повесил трубку, — сказал Боб.

— Я думаю, он услышал это, — сказал Майк.

— Услышал что?

— Мое предательство. Что я лгал. Он не придет.

Боб обхватил губами красно-полосатую соломинку. Втянул ванильный коктейль и посмотрел в обеспокоенное лицо собеседника.

— Знаешь, что я думаю, Майк?

— Да, полагаю, знаю.

— И что же?

— Ты думаешь, я сыграл хуже, чем мог бы. Что я хотел, чтобы он понял — это ловушка. Что я нашел способ предупредить его, в то же время сдержав слово перед тобой и выполнив свои обязанности добропорядочного гражданина. По крайней мере, на бумаге.

— Ты это сделал, Майк? Ты настолько расчетлив?

— Я не знаю, Боб.

— Ты не знаешь?

Майк высморкался в бумажную салфетку.

— Иногда мы убеждены, что конкретное действие является исключительно продуктом мыслительного процесса, согласен? Но потом — может пройти много времени — мы начинаем сомневаться. Та хорошая характеристика, которую ты дал студенту-таксидермисту, была ли она оправдана? Или это было из жалости к тому, чей талант, как ты знаешь, чуть выше среднего? Или парень твоей дочери-подростка, про которого ты более-менее намекнул ей, что не в восторге от него, — было ли это действительно так, как ты сказал, потому что он казался таким бестолковым? Или это было из-за тревоги, которую чувствует любой отец при перспективе потерять дочь? Нелегко узнать ответ, когда внутри борются противоречивые эмоции.

Боб посмотрел в окно. За то короткое время, что они сидели здесь, уже стемнело. Свет проезжающих машин отражался в каплях дождя на припаркованных автомобилях. С громким хлюпающим звуком остатки ванильного молочного коктейля исчезли в соломинке.

— Знаешь, как местные называют этот «Макдоналдс»?

— Как? — спросил Боб, но так и не услышал ответа, потому что зазвонил его телефон. Он увидел, что это Кари.

— Привет, милая, что у тебя для меня?

— Звонок на мобильный Майка Лунде был из таксофона.

Боб записал адрес на салфетке под бумажным стаканчиком.

— Ты ангел, Кари.

— Такие хорошие новости, что твое отстранение отменили.

— Спасибо.

Боб закончил разговор и посмотрел на адрес, который записал. Визуализировал карту центра города.

— Похоже, Томас Гомес звонил из таксофона в квартале от твоего магазина.

Майк поднял брови. Боба осенило.

— Знаешь что, Майк? Он направлялся в магазин. Он увидел, как я сижу и жду снаружи. Должно быть, понял, что я коп, и сбежал.

— Ты так думаешь?

— Да. А потом он позвонил тебе просто чтобы получить подтверждение тому, что уже подозревал. Что ты разговариваешь с нами. Черт.

Боб схватил картонный стаканчик и смял его в руке. Капли ванильного коктейля капнули с соломинки на тыльную сторону его ладони.

— Прости, Майк.

— За что?

— Что я втянул тебя в это, подставил под удар. Потому что теперь ты в опасности. Ты ведь понимаешь это, верно?

Майк покачал головой.

— Нет? — Боб лизнул тыльную сторону ладони.

— Томас не охотится на людей, которые охотятся на него. Он понимает, что они просто делают то, что должны. Он уже знает, кто его цели, и я не одна из них, Боб.

— Если ты так говоришь. Что делает тебя таким уверенным в этом?

— МакСмерть.

— МакСмерть?

— Так они называют этот «Макдоналдс». Раньше здесь тусовались банды наркоторговцев. Именно здесь Томас ел в тот вечер со своей семьей.

Боб мгновение смотрел на Майка, а затем оглядел наполовину заполненную закусочную.

— Так его семья была убита здесь?

— Он сказал, они сидели за столом, ближайшим к двери, так что, должно быть, за тем вон там. — Майк указал пальцем. — Он сказал, что был счастлив в тот вечер. У его дочери был день рождения, именно она настояла на «Макдоналдсе». Он не знал, что это притон банд, просто проезжал мимо несколько раз и заметил, что есть парковка. Это был идеальный вечер. Были шарики, дети пели песню, которую выучили в начальной школе, он и его жена Моника сидели и мечтали о будущем. Где они будут жить, пойдут ли дети в университет и так далее. О том, как им повезло жить в стране, которая предлагает столько возможностей для любого, кто готов приложить усилия. Стране, которая дает тебе шанс, неважно, черный ты, смуглый или белый, сидишь ли в инвалидном кресле или не из богатой семьи. Ты мог преуспеть, даже если твои иммиграционные бумаги еще не были в порядке, потому что пока ты хотел этого достаточно сильно, ты знал, что все получится. У Томаса была, как он думал, непоколебимая вера в будущее. Но, как оказалось, потребовалось всего тридцать или сорок секунд, чтобы потрясти ее до основания. Он часто говорил, что хотел бы, чтобы я знал того человека, каким он был тогда. Что он бы мне понравился. Но что его больше не существует, того человека больше нет. Он умер здесь в тот день, вместе со своей семьей. Человек, сидевший передо мной, был всего лишь его призраком.

Боб посмотрел на пару, сидевшую за соседним столиком. Их дочь была ненамного старше Фрэнки.

— Поэтому ты выбрал это место для встречи, Майк?

— Вообще-то оно по пути домой, но, может быть. Вероятно.

— И что оно должно мне показать, это место?

— Что это могли быть ты или я. Это мог быть ты, сидящий здесь со своей семьей в тот вечер, Боб.

Боб Оз отодвинул смятый картонный стаканчик в сторону и застегнул пальто.

— Я буду у твоего магазина в час тридцать завтра, Майк. Может, парень все-таки появится.

— Зачем ему это, если он знает, что идет прямиком в засаду?

— Не знаю. Есть определенный тип убийц, которых мы называем мотыльками.

— Мотыльками?

— Их словно влечет к расследованию убийства, которое они совершили. Они появляются на месте преступления или на похоронах. Стараются сблизиться с детективами, ведущими дело. Посещают бары, где те зависают, рядом с полицейским участком. Они как мотыльки, которые не могут не лететь на пламя, даже зная, что могут опалить крылья.

— Ты думаешь, Томас может быть таким?

— Не знаю. Я говорил с кое-кем сегодня утром, кто считает, что иногда мы хотим быть пойманными. Может, Томас знает, что игра почти окончена. Может, в глубине души он просто хочет покончить с этим.

После того как Боб сел в свою машину и проводил взглядом универсал Майка, выехавший на Ист-Лейк-стрит и исчезнувший на юго-западе, он достал телефон и сделал звонок. Он почти ожидал услышать гудок, а затем сообщение голосовой почты, требующее перестать ей звонить. Вместо этого она подняла трубку всего после двух гудков.

— Привет, Боб.

Йон Эрланд, пастор церкви Миндекиркен, встречает меня в вестибюле, соединяющем само здание храма с административным крылом. Когда я звонил ему из Норвегии перед вылетом и рассказывал о книге, над которой работаю, он ответил, что кузена моего не знал — только дядю, — и посоветовал поискать другие источники. Но стоило ему узнать о моем теологическом образовании и услышать намек на то, что именно детские воспоминания о Миндекиркене вдохновили меня на этот труд, как он согласился на встречу.

На вид Йону Эрланду за семьдесят. Он говорит на том же диалекте, что и я, — ничего удивительного, ведь норвежский «Библейский пояс», как и американский, пролегает на юге страны. Однако в его речи проскальзывают слова, которые на родине вышли из обихода много лет назад. Он профессионально приветлив и открыт — этой специфической американской открытостью, которая, кажется, стерла часть традиционной скандинавской сдержанности.

Он показывает мне свои владения. Миндекиркен почти не изменилась с тех пор, как я был здесь последний раз. Огромная, но аскетичная, как и подобает лютеранской кирхе. Насколько я могу судить, единственное новшество — система кондиционирования.

Пастор предлагает побеседовать в его кабинете. По пути мы проходим мимо норвежского флага и портретов короля и королевы, на которых монархи изображены лестно молодыми. Вкупе с подарками от предыдущих гостей из Норвегии это придает церкви странную атмосферу музея — одновременно умиротворяющую и слегка тревожную.

Уже в кабинете Йон Эрланд рассказывает, что встречал моих родственников только на службах. Они по-прежнему проводятся каждое воскресенье дважды: в девять утра на норвежском, собирая от силы сорок-пятьдесят прихожан, и в одиннадцать на английском, где пятнадцать-двадцать человек — предел ожиданий. Он подтверждает то, что я и так знал: дядя похоронен в семейной могиле на кладбище Лейквуд.

— Что люди говорят о моем кузене? После того, что случилось? — спрашиваю я.

— Вы имеете в виду его посмертную репутацию? Его наследие?

— Я имею в виду, считают ли его героем?

Йон Эрланд вскидывает бровь, искренне удивленный.

— С чего бы? Все закончилось чудовищной трагедией. Лучшее, что можно сказать о вашем кузене, — он был несчастной, заблудшей душой.

— Это одна из точек зрения… — начинаю я.

— Нет! — отрезает Йон Эрланд. — Это правда. А как нам известно, истина лишь одна.

Я смотрю на него.

— Истина лишь одна, — эхом повторяю я.

И в это мгновение вспоминаю, почему я так и не смог стать священником.

Стемнело, но дождь прекратился к тому времени, как Боб добрался до дома. Он позвонил в дверь. Услышал шаги внутри, узнал поступь Элис, понял, какие именно тапочки на ней сейчас, и даже догадался, что она кутается в тот самый свитер из белой овечьей шерсти, который всегда надевала в холода.

Она открыла дверь. Улыбнулась. Ему на миг показалось, что это все та же прежняя, прекрасная Элис: волосы собраны в узел, непослушные медово-светлые пряди касаются уголков рта, разве что морщинки вокруг глаз стали чуть глубже.

— Входи, — сказала она.

— Спасибо, — ответил он, стараясь отогнать мысль о том, как дико это звучит — быть приглашенным в собственный дом. — И спасибо, что согласилась встретиться.

Он снял пальто и повесил на один из свободных крючков. Постарался не думать о том, не убрала ли она куртку Стэна с этого самого крючка за секунду до его звонка.

Она провела его на кухню. Он отметил, что она вернулась к своим привычным формам: округлости восстановились, на костях снова появилось немного плоти — знак того, что она справляется. Сразу после смерти Фрэнки она пугающе исхудала, а затем набрала вес так стремительно, что стала похожа на раздутую версию самой себя. Потом снова сбросила. Словно прогнала через себя весь репертуар пищевых расстройств, знакомый ей по пациентам. А может, дело было в таблетках.

Они сели на свои привычные места по разные стороны кухонного стола. Она обхватила пальцами большую чашку. Сколько раз он видел этот жест? Плечи слегка ссутулены, ладони ищут тепла. Он заметил, что фотография Фрэнки все еще висит на холодильнике. А рядом — снимок, где они втроем: Фрэнки, Боб и Элис.

— Хочешь чего-нибудь выпить?

— Воды, — сказал он и встал.

Достал стакан из шкафчика над раковиной, открыл кран и, не оборачиваясь, произнес:

— Прости, что вел себя как идиот. Я хочу подписать бумаги как можно скорее, чтобы ты стала официальным владельцем дома, а не просто жильцом.

— Что? — переспросила она, словно шум воды заглушил его слова.

Боб закрыл кран, взял стакан и снова сел напротив.

— При одном условии.

Она посмотрела на него настороженно.

— Каком же?

— Мы снизим цену.

— Снизим? Ты хотел сказать, поднимем?

— Нет, снизим. Даже ты не потянешь кредит, если мы оставим текущую оценку.

— Но…

— Если со временем Стэн-Мужик захочет выкупить долю, тогда, конечно, заплатите мне больше.

Боб смотрел в ее недоверчивое лицо, прежде чем осушить стакан одним долгим глотком. Когда он поставил стекло на стол, то понял: она поверила. Ее глаза заблестели. Легкая дрожь пробежала по ее плечам, словно ей захотелось положить свою руку на его.

— И я хочу от тебя еще кое-чего, — сказал он.

— Чего?

— Объясни мне одиночество.

— Одиночество?

— В профессиональных терминах.

— Ты одинок?

— Я прошу объяснить понятие, а не мое состояние.

— Хорошо. — Она скрестила руки на груди, глубоко, спокойно вздохнула и зафиксировала взгляд где-то чуть выше его головы — так она всегда делала, когда концентрировалась.

Он ждал. Ждал так же, как ждал у ее квартиры перед теми первыми, комично старомодными свиданиями. Ждал у ее работы, когда они уже стали парой. Ждал у ванной, когда они начали жить вместе и она собиралась на вечеринку. Ждал у родильного зала, когда на свет появлялась Фрэнки. Ожидание Элис у него всегда ассоциировалось со счастьем, потому что он ждал чего-то хорошего. Но больше ожиданий не будет. Теперь он это знал. Ждать больше нечего.

— Язык описания одиночества ограничен, — начала она медленно, словно нащупывая путь. — Но для начала есть экзистенциальное одиночество. Осознание того, что ты заброшен в этот мир, и что ты, я, все мы, в конечном счете, одни. Затем есть межличностное одиночество. Отсутствие чувства принадлежности, ощущение изоляции даже в кругу друзей. Ты чувствуешь себя словно в пузыре, остальные кажутся бесконечно далекими, потому что эмоционально ты находишься в другом месте.

— Расскажи об одиночестве, когда главные люди твоей жизни ушли, — сказал Боб. — Тот, кого ты любишь. И дети.

Словно он нажал кнопку. Ее губы искривились, на глаза мгновенно навернулись слезы.

— Боб, пожалуйста, не начинай снова… — ее голос стал хриплым.

— Я не начинаю, — сказал он. — Я не о нас, Элис. Речь о Томасе Гомесе, убийце, которого мы ищем. Он потерял семью, их застрелили. Я пытаюсь понять, могло ли само по себе одиночество заставить его желать мести за их смерть.

Она моргнула дважды.

— Продолжай, — сказал Боб.

Она сглотнула. Снова уставилась в стену над его головой.

— Это травма, — сказала она. — Травма, а не одиночество. Травма возникает, когда теряешь того, с кем планировал провести остаток жизни. Когда это было не просто ожиданием, а убеждением. Фундаментом, на котором строилось всё. Тем, что было всем. — Она опустила взгляд, встретившись с его глазами. — Травма — это рана. Но сопутствующее одиночество приковывает тебя к этой травме. Иногда возникают физические проявления. Часто — невыносимые боли, идущие по позвоночнику вниз к животу. — Она прижала руку к своему животу. — Тебе хочется исчезнуть, но тело сковано льдом, и ты просто неспособен впитывать тепло от окружающих.

— Замкнутость, молчание?

— Или ярость. Все реагируют по-разному. Но часто присутствует общее чувство: нужно сделать что-то радикальное. Травматическая память циклична. Это значит, что, когда случается нечто, напоминающее о прошлой травме, оно может пробудить гнев. В данном случае — ярость покинутого. Всё, что случилось раньше, происходит снова. Вся тяжесть прошлого вторгается в настоящее. Горе, которое до этого момента было заморожено, взрывается мстительной яростью. Насилие, порожденное травмой, часто бывает экстремальным. Люди наносят удары в исступлении, уродуют тела, нередко присутствуют элементы садизма.

Боб медленно кивнул.

— Ярость покинутого.

— Это технический термин.

— Спасибо. — Он повертел пустой стакан в руке. — Элис, тебе когда-нибудь… — Он осекся.

— Да?

— Тебе когда-нибудь было страшно со мной?

Элис склонила голову набок.

— Нет. Но как психолог я знаю, что люди, как правило, переоценивают свою способность предсказывать реакции близких, особенно если человек травмирован. Возможно, именно эту ошибку я совершаю сейчас. Учитывая твои вспышки агрессии, встречаться с тобой здесь наедине, в месте, полном воспоминаний, — это определенно нарушение всех протоколов безопасности.

Боб криво усмехнулся.

— Хочешь сказать, ты должна бояться, но не боишься?

Она кивнула.

— Я, пожалуй, больше беспокоюсь о том, что ты можешь сделать с собой, а не со мной. Скажи мне… — Теперь была ее очередь замолчать.

— Да?

— Становится легче, Боб?

— Легче? О, безусловно. — Боб улыбнулся, понимая, что если сожмет стакан хоть немного сильнее, тот лопнет. — Худшее позади. Я принимаю, что жизнь продолжается. Помню, ты говорила, что рациональный ум забывает вещи, которые ему не нужны. Это правда. Я чувствую, что с каждым днем думаю о тебе и Фрэнки все меньше. А теперь, когда я избавляюсь от дома, станет еще лучше. Будет так, словно ничего этого… — он махнул рукой в сторону фотографий на холодильнике, — никогда не было. Как думаешь?

Он улыбался так широко, что у него заболели уголки рта, а сквозь пелену слез ее лицо расплывалось, теряя очертания. Кожу словно жгло огнем.

— Но есть часть мозга, которая не рациональна и не умна, и она не может забыть, даже зная, что должна.

Элис кивнула.

— Может, нам и не нужно забывать, Боб. Может, суть в том, чтобы беречь хорошие воспоминания и учиться жить с не очень хорошими. И… жить дальше.

Ее колебание было коротким, но Элис была как песня, которую Боб знал наизусть. Он сразу понял, что эта пауза, какой бы мимолетной она ни была, что-то значит. И внезапно он все понял.

— Жить дальше? — переспросил он. И внутренне сжался в ожидании того, что, как он знал, сейчас последует. Потому что, конечно же, он заметил это, как только вошел: то, как она выглядела, точь-в-точь как тогда.

Элис обхватила чашку пальцами и уставилась в нее.

— Да, я… — Она словно собралась с духом, подняла глаза и посмотрела прямо на Боба. — Я беременна.

Боб кивал и кивал, его голова двигалась вверх-вниз, как у той собачки на задней полке в машине родителей.

— Поздравляю, — сказал он густым, севшим голосом.

— Спасибо, — тихо ответила она.

— Нет, я серьезно, — произнес он. — Я… рад за тебя.

— Я знаю.

— Знаешь?

— Конечно, — сказала она.

Они смотрели друг на друга. Он улыбнулся. Она осторожно улыбнулась в ответ.

— Ты боялась сообщить мне эту новость? — спросил он.

— Немного, — призналась она. — Так значит, все в порядке?

— Да, все в порядке.

Он подумал об этом. И правда. Более чем в порядке. Это ощущалось… да, как облегчение. Элис снова беременна, и каким-то странным образом ему показалось, что теперь на его совести одной жизнью меньше. Он никогда не думал об этом в таком ключе, не осознавал, что может инстинктивно отреагировать так на новость, которая лишь еще больше отдаляет ее от него.

— Девочка или мальчик? — спросил он.

— В понедельник идем на УЗИ. Думаю, тогда и узнаем.

— Здорово. — Боб все еще кивал. Если он продолжит в том же духе, голова, наверное, отвалится. — Спасибо, что поговорила со мной, Элис. Спасибо за… ну, за всё, на самом деле. Я пойду.

Они попрощались, не касаясь друг друга. Когда она закрыла за ним дверь и он вышел в холодную осеннюю ночь, ему показалось, что шаг его стал легче. Но затем невидимый маятник качнулся внутри грудной клетки, ударив по сердцу, и на мгновение он застыл у машины, согнувшись пополам от боли. Потом маятник качнулся в другую сторону, и он уехал под идиотски жизнерадостную «On Parole» группы Motörhead, выкрутив громкость на полную и подпевая, пока слезы катились по его щекам.

Бетти Джексон заперла дверь билетной кассы и уже направлялась к выключателям, чтобы погасить вывеску кинотеатра «Риальто», когда Мэл, киномеханик, спустился по крутым ступеням из своей будки.

— Там в зале один парень все еще сидит, — сказал он, крепко держась за перила. Мэл был всего на пару лет моложе ее, но недавно перенес операцию по замене тазобедренного сустава.

— Понятно, — отозвалась Бетти. — А ты не крикнул ему сверху, что мы закрываемся?

— Крикнул, но, по-моему, он спит.

Они вошли в зал вместе.

Она заметила, что это тот чернокожий мужчина в красной шляпе. Она бы окликнула его по имени, но не знала его, ни разу с ним не говорила, хотя он сидел здесь почти каждый день, обычно задерживаясь на несколько часов. Иногда он был единственным зрителем во всем кинотеатре. Когда он оставался один, она слышала, как он говорит по телефону, словно это был его офис. Но на этот раз, похоже, он действительно уснул: подбородок уткнулся в грудь, поля шляпы скрывали лицо.

Бетти пошла по проходу к нему вместе с киномехаником, который, надо отдать ему должное, предложил идти первым, как настоящий джентльмен, но держался прямо за ее спиной. Мужчина сидел, положив руку на свое мощное бедро, и Бетти накрыла его ладонь своей, слегка встряхнув. Шляпа упала. Бетти громко вскрикнула и отшатнулась, налетев на киномеханика. Глаза мужчины были широко открыты и совершенно белые.

Но отпрыгнула она не поэтому; ее собственный муж тоже иногда спал с открытыми глазами, запрокинув голову. И не из-за открытого рта, в котором поблескивали крошечные бриллианты, инкрустированные в зубы. Дело было в руке. Она была холодной, как мрамор.

В баре у Берни выдался более чем загруженный день и очень хороший вечер. Лайза слегка убавила громкость «Dixie Chicken» группы Little Feat, чтобы расслышать, что говорит подвыпивший и довольно несчастный на вид пожилой мужчина, сидевший у стойки. Он рассказывал, что приехал в большой город из местечка под названием Фанкли — четыре часа езды на север, — чтобы посетить завтрашнее собрание Национальной стрелковой ассоциации.

— Большие перемены для такой деревенщины, как я, — сказал он с осторожной улыбкой. — В Фанкли всего пять жителей. Все живут поодиночке, у каждого свой дом. Бывает одиноко. Хотя я там единственный мужчина.

— Да, вам, наверное, лучше жить в Миннеаполисе, — сказала Лайза, подавая знак другому посетителю, что примет заказ через минуту.

— Почему это? — спросил провинциал с искренним любопытством.

— Ну… — протянула Лайза, пытаясь придумать достойный ответ, — во-первых, нас признали самым здоровым городом в стране.

— Рад за вас. Но вы выглядите такой же одинокой, как и мы, люди из Фанкли.

Лайза отошла, чтобы налить пива нетерпеливому клиенту, когда распашная дверь подсобки открылась и вошел Эдди, которому предстояло отработать последние два часа в одиночку.

— Можно подумать, это место популярно, — бросил он, оглядывая зал.

— Ты справишься, — сказала Лайза, забирая деньги за пиво и кивая в сторону гостя из Фанкли. — Будь повежливее с этим парнем.

— Я всегда со всеми вежлив, это ж я, — ухмыльнулся Эдди.

Лайза вышла в подсобку, развязала фартук и надела пальто. Ей пришлось признаться себе: с самого утра, каждый раз, когда открывалась дверь бара, она поднимала глаза, втайне надеясь увидеть то уродливое горчично-желтое пальто. Может, он зайдет в другой день. Или нет. И так, и так нормально. Она вышла через черный ход на тротуар, все еще мокрый от дождя.

У бордюра стоял оранжевый «Вольво».

— Видно же, что пальто не подходит к машине, — сказала она. — Или ты дальтоник?

— Немного, — ответил он, открывая пассажирскую дверь. — Подбросить?

Она притворилась, что раздумывает.

— Ну так что? — спросила она, когда они тронулись. — Нашел то, что искал?

— Возможно, — ответил Боб.

— Возможно?

— Ага.

— Ну, в любом случае, ты выглядишь… легче.

— Легче?

— Словно ты… не знаю. Избавился от чего-то.

Он кивнул.

— Возможно.

— Многовато «возможно».

Он рассмеялся.

— Расскажи, как прошел день.

И она рассказала. О парне из Фанкли. О некоторых завсегдатаях. О Little Feat. И о том, как Йохан выучил целую кучу новых слов и теперь сыплет ими, как водопад. Время от времени мужчина за рулем кивал. Иногда смеялся. В другие моменты просто хмыкал. Иногда переспрашивал, и казалось, ему действительно интересно. Говорить было легко, так легко, что ей приходилось следить за собой, чтобы не сболтнуть лишнего. Но все было хорошо, она не ошиблась в нем ни в баре, ни в прошлый раз, когда он подвозил ее домой; он понимал, о чем она говорит, понимал ее простой, практичный и лишенный сентиментальности взгляд на вещи.

Лайза знала, что может отпугнуть тот тип мужчин, которые предпочитают мягких, уютных женщин, чувствительных и хрупких, о которых можно заботиться. Не то чтобы ей не нужно было надежное плечо в трудную минуту, но больше всего ей нужен был тот, кто уважал бы ее и кого могла бы уважать она. Конечно, она знала Боба Оза недостаточно хорошо, чтобы понять, такой ли он человек, но она знала, что ей нравится… черт, что же ей в нем нравилось, собственно? То, что за всей этой шелухой он был честным, не пытался притворяться тем, кем не является. Было ли это следствием смелости или просто лени, она не знала, но ей это нравилось. Ей нравилось быть рядом с ним. Это была чистая правда. И, черт возьми, этого пока было достаточно.

Как и в прошлый раз, поездка до ее маленького дома пролетела слишком быстро.

— Хибара-вагончик, — сказал он, когда они оба посмотрели на кухонное окно, где виднелся профиль сестры Лайзы, Дженнифер, которая, как знала Лайза, была погружена в очередной любовный роман.

— Ты этого ждешь? — спросил он.

— Чего жду?

— Момента, когда зайдешь внутрь и увидишь своего ребенка, спящего в кровати, в тепле и безопасности. Для меня это всегда было лучшим моментом дня. Это оправдывало всё, всю эту рутину.

Она посмотрела на него. Поколебалась.

— Часто об этом думаешь? — спросила она.

— Каждый день.

— Хочешь… зайти и посмотреть на него?

Он удивленно взглянул на нее.

— Ты серьезно?

Она кивнула.

Лайза отперла дверь, и они прошли прямо на кухню, где она представила Боба и сестру друг другу, сказав Дженнифер не отвлекаться от чтения — Боб ненадолго. Затем они сделали пару шагов к спальне и открыли дверь. Свет упал на маленькую кровать. Ее трехлетний сын был в бледно-голубой пижаме. Он крепко спал, сжав один кулачок с оттопыренным большим пальцем, как автостопщик. Игрушка Radica 20Q лежала на одеяле рядом. Лайза услышала, как Боб резко втянул воздух, словно собирался что-то сказать, но промолчал.

Через несколько мгновений они снова закрыли дверь.

— Спасибо, — сказал он, когда они стояли на крыльце у входной двери.

Лайзе захотелось его обнять, но она сдержалась.

Боб смотрел на Лайзу, стоящую в дверном проеме. Ему захотелось ее обнять, но он сдержался.

— Спи спокойно, — сказал он и, коротко, неуклюже поклонившись, развернулся и пошел к машине.

— Знаешь что, Боб Оз?

Он остановился и обернулся.

— Что?

— Ты не волк в овечьей шкуре. Ты овца в волчьей.

Он медленно кивнул и улыбнулся.

— Я подумаю над этим.

И именно этим он и занимался, отъезжая от дома под «On Parole» — овечку поп-песни в волчьей шкуре хард-рока. Маскировка — в этом что-то было. Не в нем самом, а в Томасе Гомесе. Может, в глубине души он — порядочный, трудолюбивый семьянин, нарядившийся в одежды и ритуалы члена банды, хладнокровного убийцы? Даже если одиночество свело его с ума и поразило тем, что Элис назвала яростью покинутого, может ли человек действительно пройти через столь полную трансформацию? А если нет, почему никто не разоблачил овцу в волчьей шкуре?

Два часа спустя, сидя на диване в своей квартире и открывая третье, последнее пиво, он все еще прокручивал эти мысли в голове:

«Кто такой Томас Гомес?»

«Где Томас Гомес?»

Кей Майерс смотрела в потолок над своей кроватью так, словно трещины в краске были картой, способной указать его убежище. Слушала, как пара в соседней квартире занимается любовью, словно их крики могли дать ей подсказку. В голове кружился водоворот разрозненных мыслей. Птица миссис Уайт. Костюм в тонкую полоску Теда Спрингера. Бас Уокера. Мужчина в порнокинотеатре с подарком для дочери. Звонок Боба Оза с просьбой поднять дело Переса, убийство 1995 года. Был ли здесь какой-то узор? Что-то, что она должна была заметить, что-то, раскрывающее его следующий ход?

Она проверила время. Двенадцать часов до открытия стадиона US Bank. Зачем думать об этом? Это больше не ее ответственность. Спрингер и Хэнсон — с этого момента Гомес их проблема. Она звонила женщине, сообщившей о наводке из Сидар-Крик, но никто не ответил. Кей решила, что поедет туда рано утром, чтобы вычеркнуть это из списка. Сейчас ей нужно было спать.

Соседи за стеной затихли. Она завидовала их любви. Завидовала тому, что они проснутся вместе. Прошло много времени с тех пор, как в ее постели был кто-то еще, мужчина или женщина. Она почувствовала, как матрас прогнулся в ногах, и мгновение спустя кошка прижалась к ней, словно прочитав ее мысли. Она закрыла глаза и погладила животное по голове. Подумала о художнике. О том, как маска, сквозь которую видны только глаза, дает свободу додумать все остальное как угодно. Создать своего воображаемого человека. Что он хотел показать ей в воскресенье? Она мельком подумала об этом, затем мысли потекли дальше. Кто такой Перес? Что — если вообще что-то — знал Боб, чего не видела ни она, ни кто-либо другой?

Зазвонил телефон на тумбочке. Она посмотрела на экран и узнала номер.

— Да, Форчун?

— Прости, что так поздно, Майерс. Я в больнице Ридженси, стою у морга.

«Марко Данте, — подумала она. — Он мертв».

— Скорая привезла тело из «Риальто» через пару часов после того, как мы там были. Они не связались с нами, потому что не увидели в смерти ничего подозрительного. Не первый раз тучный мужчина за пятьдесят умирает от сердечного приступа или чего-то подобного за просмотром грязного кино. Но потом они сделали предварительный токсо… э-э, токсикологический…

— Тест на токсикологию, — подсказала Кей.

— Ага. И нашли следы… погоди, я записал. Тетродотоксин. Говорят, это тот же яд, что и в той японской рыбе, если ее неправильно приготовить.

— Фугу.

— А?

— Японская рыба фугу.

— Ага. Я спросил, не думают ли они, что парень ел рыбу прямо в кино. Но хотя эта штука смертельна, она, видимо, действует медленно, так что он мог принять яд за несколько часов до того, как что-то почувствовал. А поскольку такую рыбу дома на кухне не готовят, я прикинул, что какой-то ресторан скоро окажется в глубокой заднице. Но я пробил этого парня, и как только увидел его досье, сразу набрал тебя.

— Поняла. Кто он?

— Уэс Вильфор. Мужчина, пятьдесят восемь лет, черный.

Она простонала.

— Рост тоже скажешь?

— Я говорю «черный», потому что он был там единственным чернокожим.

«Сутенер», — подумала она.

— Ладно. Что в досье?

— Наркотики.

Кей задумалась. Она не видела прямой связи между наркотиками и Данте, Карлстадом и Паттерсоном. Смерть могла быть случайной. А могла и не быть.

— Спасибо, что сообщил, — сказала она. — Я взгляну на это утром.

Олав Хэнсон спускался к реке, держа в руке удочку. Ему нужно было успокоиться и все обдумать перед завтрашним днем. К тому же они с Вайолет поссорились после вчерашнего визита Шона. Все закончилось тем, что она уехала на выходные к родителям. Она остынет, так что для него это даже к лучшему — можно рыбачить хоть всю ночь.

Крутая тропа раскисла от грязи. Она всегда такой была, сколько бы времени ни прошло с последнего дождя. Луна то ныряла в облака, то выныривала, и в темноте было непросто понять, куда ставить ногу, чтобы не поскользнуться. Больное колено на таком склоне не помогало, и несколько раз ему приходилось хвататься за стволы деревьев, чтобы удержаться.

Звук. Он остановился. Что-то движется в деревьях. Слишком крупное для белки. Он всмотрелся, но ничего не увидел. Либо это та же собака, что и в прошлый раз, либо расшатанные нервы снова играют с ним злую шутку. Он неуверенно продолжил спуск. События последних дней дались ему нелегко, но если повезет, завтра все закончится. Если Лобо действительно попытается убрать мэра, то, статистически говоря, наиболее вероятный исход — проблема решится сама собой. Олав узнал это сегодня днем на совещании, где Спрингер сказал, что большинство так называемых террористов-одиночек погибают, независимо от того, добились они успеха или нет. Олаву было плевать на мэра Паттерсона; памятуя об этой статистике, он просто надеялся, что Лобо завтра явится на стадион с винтовкой.

Подойдя к кромке воды, Олав увидел, что другой рыбак еще не ушел. Это было хорошо. Значит, он не будет стоять здесь один в такую темную ночь.

— Поймал чего? — спросил Олав, стягивая чехол с удочки и готовясь к забросу.

— Пока нет, — ответил мужчина, не сводя глаз с лески.

Голос показался Олаву знакомым, но он не мог сразу сопоставить его с лицом. Здесь было немало завсегдатаев.

— Окунь лучше берет ночью, — заметил Олав. Он услышал хруст ветки за спиной и вгляделся в деревья.

— О, я надеялся на что-то покрупнее.

— Да ну? — сказал Олав. Из чащи донесся одиночный лай. Значит, собака. Олав понял, что его пульс был учащенным, только потому, что почувствовал, как он замедляется. — Желтоперую щуку имеешь в виду? — спросил Олав, засовывая чехол от удочки в карман куртки. Теперь он предвкушал рыбалку. Показать, как далеко он может забросить. — Тут удача нужна, приятель.

— Не щуку, — сказал тот. — Я охочусь на Молочника.

Сначала Олав Хэнсон подумал, что ослышался, что нервы снова его подводят. Затем рыбак медленно повернулся. Козырек кепки затенял лицо, но когда он развернулся полностью и поднял голову, Олав увидел, кто это.

— Помнишь меня, Хэнсон?

Олав сглотнул. Хотел сказать «нет». Потом передумал, увидев пистолет. Попытался сказать «да», но во рту так пересохло, что вышел только сиплый выдох.

— Тридцать лет, Хэнсон. Долгий срок, но знаешь что? Я помню тебя, словно это было вчера.

— Я… — Олав осекся, потому что понятия не имел, что сказать. Возможно, лучше было молчать.

— Помнишь, как ты дал мне свое личное слово, что поймаешь людей, убивших мою семью?

— Я… мы… мы правда пытались.

— Три недели назад я говорил с человеком, который убил мою дочь. Девочку в инвалидном кресле, помнишь? Он рассказал мне, как вы подтасовали улики, изменили показания свидетелей и сделали так, чтобы виновных никогда не поймали. Что именно за это «Die Man» заплатил вам.

— Кто… кто такой «Die Man»?

— Это неважно. Его больше нет с нами. Я вонзил иглу сквозь сиденье ему в спину в кинотеатре.

Олав прикинул, стоит ли пытаться достать пистолет из наплечной кобуры. Он застегнул ее перед тем, как начать спуск по крутой тропе, на случай, если поскользнется, и это усложняло задачу. Нет, это не будет как с тем парнем с ножом. Но Олав тренировался выхватывать оружие из «оперативки», и он был быстр. Куда быстрее Джо Кьоса, во всяком случае. Олав посмотрел на небо. Темное облако плыло к луне.

Олав переложил удочку в левую руку.

— Что ты собираешься со мной сделать? — спросил он.

— Слышал когда-нибудь о «бродячей таксидермии»?

— Чего?

— Я набью из тебя чучело. А потом выставлю. В публичном месте, на потеху людям. Ты станешь произведением современного искусства, Хэнсон.

Облако накрыло луну, и в наступившей тьме Олав Хэнсон потянулся за пистолетом.

На часах было восемь тридцать, и солнце с безоблачного неба заливало ярким светом Ландшафтный дендрарий Миннесоты, который местные чаще называли просто «Арб». Гуннар Персон, старший садовник ботанического сада, отметил про себя, что день обещает быть погожим, по-настоящему осенним. Он слез с гольф-кара и направился по траве к роще. Он любил начинать работу рано, любил быть первым. Но сегодня, похоже, кто-то его опередил.

Парк был огорожен и имел часы работы, но забор был низким, а территория — огромной. Если кто-то хотел проникнуть внутрь, он проникал. Прямо сейчас в парке проходила выставка скульптур, разбросанных по всей территории. Они изображали животных, словно сложенных из бумаги. Оригами — так это называлось. Только эти были сделаны из металла и выполнены в натуральную величину. Если, конечно, о таких сказочных существах можно сказать, что у них есть «натуральная величина». Как у того вставшего на дыбы крылатого Пегаса, к которому направлялся Гуннар.

Подойдя ближе, Гуннар увидел, что на спину коня водружена крупная человеческая фигура. Мужчина был полуголым, и Гуннар подумал, что это, вероятно, последствия чьего-то мальчишника. Тело удерживалось крыльями, верхняя часть туловища и плечи покоились на шее коня. Спать в такой позе было невозможно, но парень, должно быть, напился до беспамятства.

— Эй! — крикнул Гуннар громким, бодрым голосом. — Пора вставать!

Фигура на коне не шелохнулась. Гуннару стало не по себе. В этом было что-то… ну, что-то мертвое. Голова мужчины, очевидно, свесилась с другой стороны шеи оригами-коня и была не видна. Гуннар обошел скульптуру. Первой его мыслью было, что он ошибся, потому что головы не было и с этой стороны.

А потом он увидел красный обрубок шеи, торчащий из воротника рубашки.

Он судорожно хватанул ртом воздух и, бормоча «Отче наш», начал шарить в карманах в поисках телефона, нашел его и набрал номер службы спасения. Пока шли гудки, он озирался в поисках головы, но ничего не видел. Он снова перевел взгляд на скульптуру: во всем своем гротескном ужасе это было завораживающее, почти поэтическое зрелище. Словно конь готовился взмыть в небо и унести обезглавленного человека прямо в рай.

Суперинтендант Уокер поправил солнцезащитные очки. Он предпочел бы провести это субботнее утро с семьей, но знал, что расслабиться всё равно не сможет. Он стоял у скульптуры корабля викингов перед стадионом «Ю-Эс Бэнк». Люди уже тянулись внутрь, хотя мэр должен был официально открыть собрание только в час дня — почти через полтора часа. В ожидании Уокер смотрел на нечто, свисающее с мачты над ним. Предмет был размером с теннисный мяч и, очевидно, весил немного, так как плясал на порывистом ветру, но разобрать, что это, Уокер не мог.

— Уокер!

Это был Спрингер из Объединенной оперативной группы по борьбе с терроризмом. Он вышел из входа на стадион вместе с О‘Рурком из спецназа SWAT. Спрингер казался расслабленным, но О'Рурк не сводил глаз с потока людей, непрерывно сканируя толпу.

— Как обстановка? — спросил Уокер.

— Снайперы на позициях, покрывают весь стадион, — доложил Спрингер. — Наши люди в операторской мониторят картинку с каждой камеры наблюдения. Если кто-то на трибунах достанет из кармана хотя бы пачку леденцов, мы это увидим.

Спрингер взглянул на О'Рурка, тот кивнул в знак согласия, и продолжил:

— Всех входящих обыскивают тщательнее обычного. Если кто-то в очереди заметит это и попытается уйти, у нас есть люди, следящие и за этим. Каждый сотрудник стадиона прошел проверку безопасности, и их тоже досматривают. Короче говоря: если Гомес что-то задумал, у него начнутся проблемы задолго до того, как он попадет внутрь.

— Хорошо, — сказал Уокер. Он поёжился в своем пальто, несмотря на яркое солнце.

— Как дела у Убойного? — спросил Спрингер. — Что-нибудь новое?

Уокер покачал головой.

— Он хорошо прячется. Кстати, вы рассматривали возможность, что он может быть загримирован или даже в какой-нибудь маске?

— Разумеется, — ответил Спрингер. — Сегодня мы рассматриваем каждого так, будто это может быть Томас Гомес, независимо от внешности.

Телефон Уокера зазвонил. Должно быть, Хэнсон. Он опаздывал; Уокер уже пытался дозвониться ему. Он посмотрел на имя, высветившееся на дисплее. «Рубл Айзек».

— Айзек, — ответил Уокер. — Давно не слышались. Слушай, я сейчас немного занят, это может подождать?

— Уокер, — произнес Рубл Айзек своим рокочущим басом, — полагаю, вы согласитесь, что то, что я должен вам сообщить, ждать не может, сэр.

— Да?

— Я в больнице с Марко Данте. Торговцем оружием, которого, как мы полагаем, этот Томас Гомес пытался убить во вторник.

— Да-да, я знаком с делом.

— Мы здесь, потому что в связи с нападением смогли провести обыск в гараже Данте и нашли там целый арсенал нелегального оружия. У нас есть все основания прижать его, но Данте нанял адвокатов и хочет сделку в обмен на информацию о Томасе Гомесе.

— И?

— Вопрос в том, сколько стоит эта информация для нас? И для вас, поскольку Гомес теперь подозреваемый в убийстве.

— Дорого стоит, — сказал Уокер. — Очень дорого. И ты прав, это срочно.

— Это все, что мне нужно было знать. Я скоро свяжусь с вами.

— Спасибо, Рубл.

Они повесили трубки.

— Где, черт возьми, Хэнсон? — спросил Спрингер.

— Сам бы хотел знать. Похоже, твой человек застрял в пробке.

«Твой человек». Во время совещания группы, когда Спрингер дал понять, что предпочел бы видеть представителем Убойного отдела Хэнсона, а не Кей Майерс, первым порывом Уокера было вмешаться и заявить, что решение принимать ему. Но Майерс опередила его, сказав, что её это устраивает. Конечно, он мог бы все переиграть после собрания, но что-то во всем этом деле подсказывало ему не делать этого. Предчувствие, что этот Гомес — препятствие, о которое они могут сильно споткнуться. И в таком случае он предпочел бы, чтобы удар принял на себя Хэнсон, а не Майерс. Решение было столь же циничным, сколь и практичным. С другой стороны, что может пойти не так?

Уокер не знал, но снова вздрогнул под лучами солнца.

— Скажи-ка, Спрингер, ты видишь, что это за штука там висит?

Спрингер поднял взгляд.

— Похоже на маленькую рыбу, — сказал он.

— Рыбу?

— Да, знаете, одну из этих иглобрюхов. Фугу.

Кей встала рано, отправилась в кинотеатр «Риальто» и опросила кассира и киномеханика — единственных, кто работал вчера. Они не смогли добавить ничего существенного, кроме того, что жертва была постоянным посетителем. И, разумеется, они не могли назвать имена или адреса других зрителей. Кей сообщила им, что криминалисты уже в пути и что «Риальто» не сможет открыться для публики, пока они не закончат свою работу.

Она уехала, направляясь в мэрию, раздумывая, стоит ли связываться с телепроповедником и узнавать, не видел ли он или не слышал чего-либо. Решила подождать заключений техников и патологоанатомов. Вместо этого, вернувшись в офис Убойного отдела, она сделала то, на что решилась, пока лежала без сна ночью. Оказать услугу Бобу Озу. И — вероятно — погубить собственную карьеру.

Она поднесла чашку кофе к губам, изучая экран компьютера. Это был список всех дел об убийствах с более чем одной жертвой. Ее первый поиск был по Пересу и 1995 году. Она нашла отчет, а затем расширила поиск. Она сделала скриншот отчета и результатов поиска и нажала на иконку «Поделиться». Ввела электронный адрес Боба Оза. Поколебалась мгновение, затем кликнула «Отправить». Услышала свист улетающего письма — а вместе с ним, возможно, и своих шансов на повышение.

Она тяжело выдохнула, словно до этого задерживала дыхание. В открытом офисе стояла почти полная тишина; единственным звуком, который слышала Кей, был голос Джо Кьоса, сидевшего через несколько столов и говорившего по телефону. Похоже, он проверял какую-то наводку. У нее тоже была наводка, которую нужно было проверить, прежде чем уйти на выходные. Она посмотрела на часы. Поездка в Сидар-Крик к женщине, сообщившей о потенциальной зацепке, не должна занять больше сорока пяти минут субботним утром.

Она уже выходила, когда ее что-то осенило; она остановилась, развернулась и пошла обратно к новому кабинету. С удивлением увидела, что покраска закончена. Банки и кисти исчезли. Она почувствовала смутное разочарование, но отмахнулась от него и направилась к выходу из здания.

Мэр Миннеаполиса Кевин Паттерсон изучал свое отражение в большом зеркале спальни. Он был вполне удовлетворен. Если камеры не поставят слишком низко по отношению к трибуне, то намек на второй подбородок не будет заметен. Волосы начинали редеть и седеть, и он набрал пару лишних килограммов после переезда в самый большой кабинет в мэрии. Но, в общем и целом, он старел достойно, разве нет? Во всяком случае, многие искренне удивлялись, когда он говорил, что ему уже глубоко за пятьдесят, и наверняка не всех их можно обвинить в лести простому мэру. Ладно, у него не было внешности тех политиков, которых народ действительно принимает всем сердцем. Или их харизмы. Но он знал, что если правильно разыграть карты, место в Палате представителей вполне досягаемо.

— Только не красный галстук, — прервала его мысли Джилл. Жена только что вошла и теперь поправляла узел и стряхивала перхоть с его пиджака. — Как насчет синего с черной полоской?

Кевин Паттерсон выбрал красный, потому что где-то вычитал, что это «силовой галстук», сигнал подсознанию, что владелец силен, контролирует ситуацию и знает, что происходит. Он понимал, что в итоге наденет тот галстук, который предложит Джилл, но мог позволить себе, как всегда, немного поупрямиться, прежде чем уступить, чтобы сделать процесс чуть более занимательным.

— Ты имеешь в виду, что иначе люди могут подумать, что их мэр переметнулся к республиканцам? — спросил он. — Или потому что в красном я буду лучшей мишенью?

— Кевин!

Он усмехнулся.

— Ну, не кипятись, милая. Посчитай охранников снаружи — их вдвое больше обычного. Мысли позитивно. Говорят, стадион распродан, и все, что я собираюсь сделать, — это сказать им именно то, что они хотят услышать. Действующий мэр под овации — как часто такое бывает? Даже солнце светит. Знаешь что, Джилл? Я думаю, это будет чертовски хороший день.

Она рассмеялась, похлопала его по щеке, ослабила красный галстук и бросила его на кровать.

— Ты прав, — сказала она, открывая шкаф и доставая синий. — День будет отличный. Только подумай, к тому времени, как мы все соберемся сегодня днем, Квентин тоже вернется домой.

Дверь в их спальню открылась.

— Мам, Сири врет, она говорит, что с нами в машине сегодня поедут два охранника! — Это был Саймон, восьми лет от роду, младший из четырех детей. Трое старших были погодками, и когда появился Саймон, Сири, которой сейчас было четырнадцать, с трудом уступала позицию младшей в семье со всеми причитающимися привилегиями.

— Сири говорит правду, — сказала Джилл. — Давай, Саймон, идем возьмем твою куртку, и поедем забирать Квентина.

— А где я буду сидеть?

— На своем обычном месте.

— А куда едет папа?

— Папа едет произносить речь, — ответила Джилл.

Кевин изобразил в зеркале человека, произносящего речь, с нелепой мимикой, и Саймон рассмеялся. Джилл поцеловала мужа в щеку, и вскоре мэр услышал голос Саймона, когда они с матерью спускались по лестнице:

— Можно Квентин сегодня поспит в моей комнате?

— Вам с Сири придется подбросить монетку.

— Нет, она жульничает!

Кевин проверил, правильно ли повязан синий галстук, присел на край кровати и завязал шнурки. Затем подошел к окну и увидел, как Джилл, Сири и Саймон отъезжают на машине — большом, солидном «Шеви Тахо». В радиоинтервью автомобильному шоу его спросили, водит ли он «Шеви», потому что боится потерять голоса, если сядет за руль иномарки. Он ответил «нет», потому что по счастливому совпадению он патриотичный гражданин страны, которая действительно производит лучшие машины на рынке. Другую причину он не озвучил: он считал, что его семья будет в большей безопасности в отечественном тяжеловесе, если тот когда-нибудь столкнется с иностранной легковушкой.

«Шеви» уехал, и Кевин Паттерсон позволил взгляду скользнуть к маленькому деревянному кресту, стоящему среди деревьев у стены, окружающей участок. Стена была излишней, шансы злоумышленника подобраться близко были минимальны, так как их дом был частью охраняемого поселка — закрытой территории с круглосуточным патрулированием и собаками, охраняющими примерно двести жителей в семидесяти домах.

Поначалу Кевин Паттерсон не был в восторге от концепции закрытых поселков, но с ростом разрыва между богатыми и бедными росла и потребность в защите. В 1980 году в США было около пяти тысяч таких сообществ, а к началу века их число увеличилось вчетверо. Бог знает, сколько их сейчас. Но в современном мире людям нужна защита от соседей. Это простая, жестокая правда. Способ решения проблемы тоже прост: нужно лишь выровнять экономическое неравенство. Это цель, к которой стремилась Демократическая партия и Кевин Паттерсон. Очевидно, что на это уйдет время, и порой Кевин Паттерсон чувствовал себя Сизифом, читая эти удручающие отчеты о том, как растет пропасть в доходах и как даже семьи среднего класса испытывают экономические трудности. За последние тридцать лет богатые стали чрезвычайно богатыми, в то время как располагаемый доход среднего класса стагнировал, а цены на образование, здравоохранение и жилье взлетели. Когда молодые люди больше не могли позволить себе образование, они больше не начинали с равными шансами, у них больше не было доступа к мечте, обещанной их страной.

Но Кевин Паттерсон верил в лучший мир, искренне верил. Так же, как верил в свободу личности. И именно поэтому, на пути к этому лучшему миру, он верил в право трудолюбивых мужчины и женщины защищать свою собственность и свои жизни. Вопреки тому, что думали некоторые в его собственной партии, его поддержка Национальной стрелковой ассоциации (NRA) не была циничной попыткой набрать голоса.

Кевин Паттерсон направился к двери спальни, но снова остановился перед зеркалом.

Конечно, он знал, что как другу NRA его путь в Вашингтон, где оружейное лобби было третьим по силе в стране, будет более гладким. Но причина была не в этом.

Он опустил челюсть, демонстрируя складки второго подбородка.

«Не только в этом».

Его черный внедорожник ждал перед гаражом, когда он вышел из дома на гравийную дорожку. Охранник в штатском придержал для него заднюю дверь.

— Что-нибудь новое со стадиона о Гомесе? — спросил мэр.

— Никак нет, сэр.

Еще до того как открыть глаза, Боб Оз знал, что его ждет головная боль. Вопрос был лишь в том, сколько баллов она покажет по шкале Рихтера. Он приоткрыл один глаз и выглянул наружу. Ничего не сломалось, мир казался относительно стабильным и безопасным. Он открыл второй глаз. Не так уж плохо.

Он вспомнил, допив последнее пиво из холодильника, что в кухонном шкафу оставалось немного виски. Но вряд ли много.

Боб взял телефон с прикроватной тумбочки и увидел, что уже почти полдень. Он также увидел, что утром получил сообщение.

Он был озадачен. Прокрутил вниз и понял, что это ответ на сообщение, которое он отправил незадолго до трех часов ночи.

Ниже было еще одно сообщение.

Он открыл почтовый ящик на телефоне. Письмо от Кей Майерс, отправленное час назад. С двумя вложениями. Он открыл то, что называлось «Перес 1995». Оно содержало фотографии множества исписанных мелким шрифтом страниц, и он понял, что это, должно быть, полицейский отчет, который она отказалась ему дать вчера. Поскольку экран телефона Боба был маленьким, а головную боль игнорировать было невозможно, он встал, поставил вариться кофе, открыл вложения на компьютере и увеличил изображения. Он понятия не имел, что заставило Майерс передумать, но это было неважно. Он отхлебнул обжигающий кофе, просматривая документ.

Согласно отчету, убийство произошло на парковке, не в Филлипс-Уэст, а в Хоторне, районе, который был по меньшей мере таким же беззаконным, как и Ближний Север. Жертвы сидели в машине и попали под обстрел из проезжающего автомобиля: Кэндис Перес, мать-одиночка, и двое ее детей, Эмилио и Нейтан. Об отце ничего не говорилось до последней страницы, где в отчете отмечалось, что зарегистрированным отцом детей был Чак Перес, известный наркодилер. Но связать это как мотив для убийств было сложно, поскольку Чак Перес был застрелен и убит, вероятно, в ходе разборок банд, в 1992 году, за три года до этого.

Боб просмотрел отчет. Там ничего не было о девочке в инвалидном кресле. Короче говоря, это было не то дело, которое Томас Гомес описал Майку Лунде. Боб выругался. Так откуда взялась история про убитую семью? Неужели Гомес просто выдумал это? Вполне вероятно. По опыту Боба, преступники были отъявленными лжецами.

Боб открыл второе вложение. Это был список дел об убийствах с множественными жертвами, и он уходил в прошлое дальше 1990 года — границы, которую он выбрал для своего собственного поиска. Он открывал их одно за другим. Судя по всему, убийства с более чем одной или двумя жертвами случались всего раз или два в год.

Он поднял чашку с кофе, затем дернул рукой, пролив горячий напиток себе на колени. Он едва заметил это. Его взгляд был прикован к делу от 1986 года. Три жертвы. Снова мать и двое детей. Имя женщины было Моника. Но смотрел он на фамилию.

Он проверил последнюю зацепку — звонок от дальнобойщика, который утверждал, что встретил странного мужчину, похожего на Томаса Гомеса, в придорожном кафе сразу за границей Айовы. Джо поговорил с персоналом кафе, и выяснилось, что этот парень был известным местным чудаком, который просто любил болтать с дальнобойщиками.

Теперь нужно было ехать в Арб, где была другая работа. Патрульный, позвонивший оттуда, сказал, что у трупа нет головы и документов, удостоверяющих личность, но в груди есть пулевое отверстие, что не оставляло сомнений — это дело Убойного отдела. Джо объяснил, что у него есть еще пара дел, прежде чем он сможет выехать, но техническая группа уже в пути.

Где-то в пустом пространстве офиса зазвонил телефон. Джо накинул куртку. Он был вообще-то зол на Олава за то, что тот не включил его в свою команду на стадионе, оставив разгребать это дерьмо. Телефон продолжал звонить. Обычно после определенного количества гудков звонок автоматически переводился на ресепшен, но, поскольку была суббота, на ресепшене никого не было. Джо Кьос не собирался отвечать, но, проходя мимо стола Майерс, понял, что звонит её телефон. Она только что ушла, поэтому он все-таки снял трубку.

— Полиция Миннеаполиса.

— Доброе утро, меня зовут Джим Андерсен. Кей Майерс, она…?

— Она только что вышла. Это детектив Джо Кьос, чем могу помочь, сэр?

Звонивший заколебался, и Джо Кьос надеялся, что парень скажет «нет», чтобы он мог уйти, закончить последнюю работу и наконец насладиться выходными.

— Я инструктор на стрельбище Митро, — сказал мужчина. — Ваша коллега, которая была здесь, оставила визитку и попросила позвонить по этому номеру, если я вспомню что-нибудь о том латиноамериканце, которого она искала.

— Так?

— Я все еще не припоминаю никакого латиноамериканца, но потом меня осенило. Она вышла на нас через мишень, которую вы, ребята, нашли в пузырчатой пленке.

Джо Кьос посмотрел на часы.

— Здесь был парень с винтовкой, завернутой в пузырчатую пленку. Но он не был латиноамериканцем. Он был белым.

Джо Кьос вздохнул, но нашел ручку на столе Майерс и сделал пометку.

— Белым, сэр?

— Белым. Я запомнил, потому что он настаивал, чтобы я рассчитал поправку по высоте для выстрела с четырехсот ярдов. Это примерно триста шестьдесят пять метров.

— Было ли что-то необычное в его поведении? Он казался агрессивным? Под кайфом?

— Абсолютно нет.

— Он оставил имя или номер телефона?

— Нет.

— Что-нибудь еще можете рассказать о нем?

— Вряд ли.

Джо Кьос с облегчением выдохнул.

— Хорошо. Позвольте мне записать ваш номер, и мы свяжемся с вами, если появятся еще вопросы.

Боб Оз натягивал пальто, сбегая по ступенькам и вырываясь на улицу с телефоном, плотно прижатым к уху.

— Возьми трубку, — шептал он, направляясь к «Вольво», припаркованному выше по улице. — Возьми трубку, черт тебя дери.

Ища в сети информацию об убийстве, он получил по меньшей мере дюжину ссылок, большинство с заголовком «Мак-смерть». Он пролистал их.

— Кари.

— А вот и ты! Прости, что звоню в субботу, Кари, но мне нужен адрес Майка Лунде, он живет где-то в Шанхассене. Я продиктую номер телефона, готова?

— У нас тут обед в самом разгаре, Боб, это может подождать?

— Нет. Ох, сука!

— Прошу прощения?

— Извини. Кто-то разбил боковое зеркало на моей машине. Нет, это не может ждать. У меня есть… Я знаю, кто он.

— Кто — он?

— Убийца, Кари. — Боб выудил ключи свободной рукой, но тут же уронил их на дорогу. — Я думал, он рассказывает историю, которую услышал от одного из клиентов. Но это была его собственная история. Майк Лунде рассказал мне все в точности так, как было, в деталях. Он признался, Кари! А я и не понял.

— Я видела, как этот Гомес шел вон по той дороге, — сказала старуха, указывая пальцем.

Они с Кей Майерс стояли на втором этаже добротного старого деревянного дома, возвышающегося на холме над плоской равниной Сидар-Крик. Отсюда Кей видела густой лес, болота, луга и вспаханные поля. По дороге сюда она заметила знаки, сообщающие, что это охраняемая зона экологических исследований.

Кей вгляделась в сторону узкой извилистой дороги, петлявшей метрах в ста от дома.

— Как вы можете быть уверены, что это был Томас Гомес, миссис Холт?

— Потому что видела его по телевизору, разумеется. Он же в розыске.

— Да, но я имею в виду расстояние. Отсюда довольно далеко. Сомневаюсь, что даже я смогла бы разглядеть человека внизу.

— О, уверяю вас, чем старше становишься, тем зорче глаз.

Мгновение они молча смотрели друг другу в глаза, затем миссис Холт рассмеялась — странным, кудахчущим смешком маленькой старушки. Кей она напомнила кокон: сморщенная, усохшая, с паутиной седых волос, хрупкая, словно мумия паука. Она ждала у двери, когда Кей парковалась перед домом, и пригласила её войти, даже не спросив о цели визита. Когда Кей представилась, миссис Холт объяснила, что не отвечает на звонки: она выключает телефон, когда не звонит сама, потому что ей названивают только рекламные агенты.

— Да я шучу, милочка, — сказала старушка. И вдруг резко потянулась к окну, за портьеру, и вытащила винтовку. Кей замерла, но прежде чем она успела среагировать, женщина прижала приклад к щеке. — Вот так, — сказала она.

Она прищурила один глаз, а другим прильнула к оптическому прицелу. Ствол смотрел в окно. Затем она опустила винтовку. И снова издала этот кудахчущий смешок, увидев выражение лица Кей.

— Я просто использовала оптику. Досталось от мужа.

Кей передернуло при мысли, что пока она ехала к дому, её машина, вероятно, была в перекрестье этого прицела.

— Значит, вы видели человека, которого считаете Томасом Гомесом, вчера утром?

— Да. Он припарковался в кармане вон там.

Кей достала блокнот.

— Что за машина?

— О, деточка, я мало что смыслю в машинах. Но большая. Хорошая машина.

— Цвет?

— В основном дерево.

— Дерево?

— Деревянные панели по бокам. У моего мужа была такая же. Я видела её здесь несколько раз.

— Неужели?

— До вчерашнего дня — недели три назад. Он шел по дороге с другим мужчиной. Тот, второй, был белый. Наверное, один из этих чокнутых художников, подумала я.

— Художников?

— Да. Они скрылись за деревьями, на той тропе, видите? Наверное, шли к своему жуткому дому ужасов, который они там устроили. — Миссис Холт содрогнулась. — Бр-р-р.

На часах было двенадцать тридцать, когда Кевин Паттерсон вышел из внедорожника перед стадионом «US Bank». Площадь была почти пуста, но изнутри доносилась громкая музыка и рев толпы. Паттерсон предположил, что кто-то устраивает шоу с трюковой стрельбой или чем-то подобным. Четверо охранников проводили его к VIP-входу мимо остатков очереди у обычных ворот. Некоторые зеваки таращились на него, словно пытаясь вспомнить, где видели это лицо: он не играл за «Викингов» и не был телепроповедником, он был всего лишь мэром. Но нашлись и те, кто узнал его, и чей-то голос выкрикнул: «Сделаем Америку снова великой!»

Паттерсон улыбнулся и помахал в ответ, хотя знал, что этот человек — сторонник Трампа и будет голосовать за республиканцев. И что парень, вероятно, не в курсе: лозунг придумал не штаб Трампа, у фразы долгая история, и её использовали обе партии в разное время.

За VIP-входом Паттерсона провели мимо лифтов к частным ложам и в большую, довольно скудно обставленную комнату. Окно с видом на подиум и трибуну внизу было завешено плотным брезентом.

К нему подошел мужчина в костюме в тонкую полоску и с аккредитацией на шее, представился Тедом Спрингером из Объединенной антитеррористической группы. Он заверил мэра, что всё под контролем и тот сможет выйти к трибуне в назначенное время.

Паттерсон подошел к брезенту, отодвинул край и выглянул. Стадион был фантастическим. В своей речи на открытии он сказал, что даже у такого старого циника, как он, наворачиваются слезы при виде этого места. Он попросил спичрайтера взять лучшие строки из той речи и добавить их в сегодняшнюю, которую ему предстояло произнести через двадцать пять минут. Внезапно что-то ослепило Кевина Паттерсона — быстрая, яркая вспышка. Человек, возглавлявший охрану мэра последние десять лет, должно быть, заметил это, потому что наклонился к Паттерсону и тихо спросил: «Что-то не так, сэр?»

— Нет, нет, это э-э… — начал Паттерсон. — Частные ложи проверили? Мне показалось, я что-то там видел.

— Они временно закрыты, сэр. Хотите, я перепроверю у охраны на месте?

— Нет, не нужно. Уверен, всё в порядке. Здесь столько стекла. Много стекла, много бликов.

Паттерсон посмотрел на часы. Двадцать четыре минуты.

В крошечной комнате их было четверо, воздух провонял потом, больницей и каким-то мужским одеколоном, который, как предположил Рубл Айзек, исходил от человека на больничной койке.

— Ну что, Данте, — сказал Рубл, — ты хочешь сделку или нет?

Марко Данте взглянул на своего адвоката, Эла Гилла. Рубл слышал о Гилле. Тип, который продал бы родную бабушку, если почасовая ставка того стоила. До вчерашнего дня Рубл и Отдел тяжких преступлений были сосредоточены на поиске того, кто стрелял в Марко. Затем в дело вмешалась антитеррористическая группа, потребовав перевернуть всё вверх дном в деле Гомеса, и внезапно ордера на обыск, которые обычно приходилось выпрашивать, посыпались на них как из рога изобилия. В гараже Марко нашли достаточно улик, чтобы обвинить его в пособничестве масштабной торговле нелегальным оружием. Ему светило четыре года.

— Мы хотим, чтобы вы сняли обвинения в пособничестве, — сказал Гилл, переводя взгляд с Рубла на его коллегу и обратно. — Но если вы хотите, чтобы мой клиент дал информацию о Томасе Гомесе, вам придется снять обвинения в незаконном хранении и продаже оружия.

— То есть вы хотите, чтобы мы сняли всё? — уточнил Рубл.

— Гомес — убийца, — отрезал Гилл. — Он уже совершил одно покушение на жизнь моего клиента и наверняка попытается снова, если станет известно, что тот сдал его вам. На свободе мой клиент, вероятно, сможет позаботиться о себе, но, учитывая связи Гомеса с бандами, в тюрьме он станет легкой мишенью.

— Связи с бандами? — переспросил Рубл. — Гомес — бандит?

— Считайте это аперитивом перед той информацией, которую может предоставить мой клиент. Вы хотите остальное или нет?

Рубл вздохнул.

— Ладно, все обвинения сняты.

— Чьим решением?.. — прищурился Гилл.

— Это уже согласовано с суперинтендантом Уокером из Убойного отдела. Говори, Данте.

Данте посмотрел на Гилла, тот коротко кивнул.

— Томас Гомес приходил и купил винтовку некоторое время назад, — сказал Данте.

— Ты уверен, что это был он? — спросил Рубл.

— Паспорт он мне не показывал, но я видел кадры с камер наблюдения в новостях, и да, это точно был он. Купил М24 с оптическим прицелом и полным фаршем.

— Включая эту кобуру? — спросил Рубл Айзек, показывая фото.

— Да.

— Продолжай.

Данте пожал плечами.

— Да особо нечего рассказывать. Он был не многословен. Вообще ни слова не сказал. Просто показал пальцем на то, что хотел, заплатил и ушел.

— Ты видел его раньше?

— Откуда мне знать? Парень был в темных очках, капюшон натянут по самый нос.

В комнате повисла тишина. Рубл наклонился к Гиллу.

— Объясни своему клиенту, что это не стоит того, что мы предлагаем. И скажи ему, что я согласен с тобой, Гилл: если мы расторгнем сделку и отправим его в тюрьму, он станет сидячей уткой для банды Гомеса.

— Послушайте, детектив Айзек… — начал адвокат, но Данте перебил его.

— Ладно, ладно. Как я уже сказал, я не уверен, кто такой Томас Гомес, но он напомнил мне парня, который исчез давным-давно, и никто не знал, что с ним случилось. Хладнокровная, жестокая машина для убийства. Его звали Лобо. Я продал ему «Узи» очень, очень давно. Должно быть, еще в восьмидесятых.

— Я помню разговоры о парне по кличке Лобо, когда работал в Убойном, — сказал Рубл. — Это было до меня, но я так понял, он либо мертв, либо вернулся на юг, за границу.

— Ты имеешь в виду, что вы так и не нашли его, верно? — Данте горько усмехнулся. — Так вот, я не говорю, что это был Лобо, я просто говорю, что этот Гомес на него похож. И у него была такая же татуировка на тыльной стороне ладони. Пятиконечная звезда, нарисованная одной линией.

Рубл переглянулся с коллегой и наклонился ближе.

— Что-нибудь еще?

— Да, у него были такие же… шрамы на лице. Но… — Данте, казалось, искал правильные слова, но не мог их найти.

— Но что? — нетерпеливо спросил Рубл.

— Но у Лобо было очень… выразительное лицо. А у этого парня лицо было мертвым. Словно ходячий труп, если вы понимаете, о чем я. И еще его руки…

— Ты уже сказал про татуировку.

— Да-да, но дело не только в этом.

Кей шла по неровной тропе. Деревья уже тронула осень, но листва еще держалась. Она остановилась у ветхого знака, который сообщал, что лес вокруг — так называемый белый кедровник, и некоторым деревьям здесь более 250 лет. Место также славилось уникальной фауной. Здесь, гласила надпись, можно встретить красноплечего канюка, красноголового дятла, койотов, барсуков и оленей. В зависимости от сезона можно также увидеть бизонов, черных медведей и волков. Кей поежилась, надеясь, что сейчас не сезон ни для кого из них, и продолжила путь.

Тропа постепенно сужалась, деревья с обеих сторон подступали всё плотнее, и она заметила, что буйный птичий гомон, сопровождавший её прогулку, внезапно оборвался. Так стихают разговоры в местном баре, когда на пороге появляется чужак. Или, подумала она, когда местные жители в напряженном ожидании следят за тем, как кто-то идет навстречу опасности, видимой только им.

Она раздвинула ветки, свисавшие над тропой и закрывавшие обзор, и услышала журчание — впереди был ручей. Из глубины леса донесся другой звук, похожий на пулеметную очередь. «Вот какие ассоциации вызывает детство в Энглвуде», — подумала она, решив, что это, вероятно, дятел.

Внезапно тропа закончилась. Точнее, разделилась на Т-образном перекрестке, уходя влево и вправо вдоль ручья. Почтовый ящик был прикручен проволокой к верхушке ржавого железного столба, вбитого в землю. Трудно было представить, чтобы почтальон добирался в такую глушь, но на ящике белой краской было выведено название: «КЛУБ RT». Через мутно-зеленый ручей шириной метра три был переброшен настил из досок, когда-то служивший примитивным мостом, но теперь проломившийся посередине. Миссис Холт объяснила, что дом находится в нескольких сотнях метров за ручьем, но лес был слишком густым, и Кей ничего не видела.

Она взглянула на свои туфли. Кроссовки. Созданные для города. Новые, дорогие и ослепительно белые. Она осторожно двинулась по доскам, прыгнула, приземлившись правой ногой, но левая соскользнула и погрузилась в отвратительную хлюпающую жижу на дне ручья, прежде чем она успела подтянуться и выбраться на другой берег.

Тропа впереди была едва различима, но вскоре сквозь деревья проступили очертания дома. Стояла такая тишина, что она слышала биение собственного сердца, а густая листва над головой почти не пропускала солнечный свет. Она остановилась там, где заканчивалась тропа. Перед ней была поляна с высокой травой, а за ней — окрашенное в красный цвет одноэтажное деревянное строение. Несмотря на отсутствие подъездной дороги и расположение в глуши, ее первой мыслью было, что это похоже на гараж или склад. Высокая трава, облупившаяся краска на стенах и отсутствие протоптанной тропинки — всё говорило о том, что здесь не было гостей уже несколько лет.

Кей вытащила пистолет и, держа его перед собой, вышла на открытое пространство. Двигаясь быстро, чтобы не стать легкой мишенью, и напрягая все чувства, она не заметила никаких признаков движения, не услышала ни звука. Над дверью было что-то прикреплено. Похоже на геральдический герб, какой вешают над входом в старинных поместьях. Кей пришлось подойти ближе, чтобы убедиться, что ей не показалось.

Белка, сжимающая в лапах охотничью винтовку.

Мех белки был изодран, вероятно, хищной птицей. Кей подошла к одному из окон. Смахнула паутину, приложила ладони к стеклу и попыталась заглянуть внутрь, но уперлась взглядом в деревянный щит, прибитый изнутри. Остальные окна были закрыты так же. Может, чтобы отпугнуть воров или чтобы никто не увидел, что внутри. А может, и то и другое.

Кей прижалась спиной к стене рядом с дверью, крепко сжала пистолет.

— Полиция! Откройте дверь!

Полная тишина, последовавшая за этим, не дала Кей ощущения одиночества. Наоборот, ей казалось, что тысячи ушей прислушиваются к ней. Она задержала дыхание. Ни звука изнутри. Она изучила замок на двери. Блестящий, выглядит новым.

Кей заколебалась. У нее не было ордера на обыск, а замок выглядел довольно надежным. И было в этом месте что-то такое, что подсказывало: любой, кто войдет туда в одиночку, пожалеет об этом. Лучше отступить и вернуться позже с подкреплением и ордером.

Так почему она все еще стояла там, уставившись на дверь?

Может, из-за того, как она бегала по переулкам Энглвуда, спасаясь от отца, и как пообещала себе, что если выберется живой, то больше никогда и ничего не будет бояться? Потому что единственный способ сбежать от отца, от Энглвуда и от той жизни, что ждала её там, — это быть храбрее, чем она есть на самом деле?

Потому что вырваться на свободу — значит нарушить правила?

Кей Майерс развернулась и быстро пошла назад тем же путем. На этот раз она точно рассчитала прыжок с одной сломанной половины моста на другую. Уперлась ногами и рывком выдернула из земли ржавый железный столб вместе с почтовым ящиком, сбила ящик и направилась обратно к дому, неся штырь на плече. Она заметила, что птичий гомон вернулся. Теперь он звучал истерично. Словно напряжение стало для птиц невыносимым, и они предупреждали об опасности.

Кей вставила острый конец столба в щель между дверью и косяком. Навалилась всем весом. Услышала скрип дерева и увидела, как дверь слегка подалась. Она все еще могла остановиться. Разве не об этом говорил Уокер, когда предупреждал: «не споткнись»? Не испорти всё для себя прямо перед финишной лентой. Кей помедлила. Затем с мучительным скрежетом дерево вокруг замка треснуло, и дверь распахнулась.

Кей выдохнула. И шагнула внутрь. Сжимая пистолет обеими руками.

Пыль закружилась в лучах яркого солнца, падавшего через открытый проем, и глазам потребовалось мгновение, чтобы привыкнуть к полумраку.

У неё перехватило дыхание.

Она моргнула, пытаясь осознать увиденное. Нельзя паниковать, нельзя позволить страху взять верх. Первое, что она сказала себе: они не могут причинить ей вреда, они все мертвы. Только позы, в которых их расставили, придают им вид живых существ.

Это сработало. Паника медленно отступила, и она снова начала дышать.

Прямо перед ней на задних лапах стояла лиса, сжимая в передних пилу, которой распиливала себя пополам. Рядом с ней — двухголовый койот, вцепившийся зубами одной головы в глотку другой. Позади них — массивный лось, держащий в рогах сломанную игрушечную педальную машинку. Рядом белый единорог, пронзенный рыбой-меч, висящей в воздухе.

За чучелами животных висел баннер: «КЛУБ ТАКСИДЕРМИСТОВ-ИЗГОЕВ».

Кей огляделась. Вдоль стен располагались небольшие закрытые студии. Столярные мастерские, подумала она, потому что через приоткрытые двери виднелись станки и инструменты. В одной она увидела проволочный каркас в форме зайца. Она насчитала восемь таких кабинок. На каждой была табличка с именем. Только одна была заперта на большой висячий замок. Кей прочитала табличку: «Эмили Лунде, Клуб RT». Имя ей ни о чем не говорило. Заглянув в щель между досками, она увидела, что стены кабинки изнутри обшиты каким-то изоляционным материалом. Она нашла выключатель у двери, неоновые лампы на потолке мигнули пару раз, прежде чем осветить всё помещение.

Она взяла металлический штырь и вставила его в щель двери кабинки Эмили Лунде. Налегла. Вместо того чтобы сломать замок, она выгнула мягкую доску наружу. Вскоре щель стала достаточно широкой, чтобы заглянуть внутрь.

Она увидела свет, отраженный в паре желтых глаз.

Она увидела человека в кресле.

Штырь выпал из ее рук и с грохотом ударился об пол.

— Ну что, суперинтендант, — сказал Тед Спрингер, стоя рядом с Уокером и беря ломтик арбуза, — не проголодались? Пить не хотите?

Спрингер махнул свободной рукой в сторону стола с кофейниками, бутылками воды, фруктами и простыми сэндвичами.

— Спасибо, я поел перед выходом, — ответил Уокер. Он наблюдал за мэром Паттерсоном, который стоял у кофейников и беседовал с кем-то из Национальной стрелковой ассоциации. Кем-то важным, судя по языку тела и выражению лиц; двое мужчин, которые могли быть полезны друг другу. Уокер взглянул на часы. Пять минут до выхода Паттерсона на трибуну. Речь продлится максимум десять минут. Затем работа сделана, и можно домой, к семье. Впереди еще большая часть выходных.

Телефон в кармане завибрировал. И снова это был не Хэнсон.

— Да, Рубл? — сказал Уокер.

— Данте говорит, что Гомес — это Лобо.

— Что?

— Томас Гомес — это Лобо. — Рубл говорил четко и спокойно, так что дело было не в том, что Уокер не расслышал, а в том, что он просто не поверил своим ушам.

— Тот самый Лобо?

— Да. Плакат с его розыском всё ещё висел на стене, когда я пришел в Убойный. Помню, в описании упоминалась татуировка в виде звезды на тыльной стороне ладони. Хэнсон говорил, что это какая-то картельная фишка с юга.

Уокер закрыл глаза. Открыл их снова. Лобо. Он повернулся к Спрингеру, который держал ломтик арбуза перед лицом так, что казалось, будто он ухмыляется от уха до уха.

— Плохие новости, Уокер?

— Да. Нам нужно отложить выступление.

— Почему? — Спрингер откусил еще кусок арбуза.

— Гомес почти наверняка является человеком по прозвищу Лобо, известным серийным убийцей.

— Какая разница? Мы и так знаем, что Гомес убийца.

Уокер посмотрел на Спрингера. Он понял, что у него нет хорошего ответа. Что тревога, скрутившая желудок при этой новости, — не аргумент. Уокер услышал голос Рубла и понял, что тот всё еще на линии.

— Что? — спросил он, прижимая телефон к уху.

— Я говорю, Данте сказал, что с руками Гомеса было что-то странное.

— Что именно?

— У него были швы по бокам, вроде рубцов. И кожа как будто двигалась отдельно, когда он шевелил руками. Словно на нем были перчатки.

Боб свернул на Эри-авеню в Шанхассене. Виллы среднего класса, стоящие на приличном расстоянии друг от друга, деревья и аккуратно подстриженные газоны по обеим сторонам.

Он остановился по адресу, который дала Кари.

Два этажа. Большой, но стандартный семейный дом с лужайкой перед ним, коротко стриженой травой и двойным гаражом.

«Каприс» он не увидел, но, конечно, машина могла быть в гараже.

Его телефон завибрировал. Он уже собирался сбросить вызов, но передумал, увидев, что звонит Кей Майерс.

— Кей, спасибо за отчет. И за список.

— Не за что. Теперь твоя очередь помочь мне. — Возможно, дело было в плохой связи, но голос её звучал так, будто она замерзает.

— Ты где?

— В заброшенном доме в лесу, где нет дорог. Слушай, я вломилась сюда без ордера. Я кое-что нашла.

Боб промолчал. Копы называют это «автоголом» — когда находишь улику, которую можно было бы использовать в суде, если бы ты следовал правилам.

— И что мне теперь делать? — В её голосе звучало отчаяние. Боб никогда раньше не слышал Кей Майерс в таком состоянии.

— Уходи оттуда так же, как вошла, — сказал он. — Замети следы и сделай вид, что ничего не нашла. Получи ордер и возвращайся.

Боб услышал, как она с дрожью втянула воздух. У неё стучали зубы? Или она начинала плакать?

— Я выломала дверь, но если это называется «оступиться», то какой смысл быть копом? Скажи мне. Я послала тебе эти отчеты, потому что наша работа — защищать людей от… от таких монстров. Мне не нужен кабинет побольше, Боб, мне просто нужно остановить эту… эту болезнь.

— Тише, Кей, слышишь меня? Ты на взводе. Что там происходит? Что ты нашла?

Кей набрала в грудь воздуха и выдохнула. Увидела, как пар на мгновение завис в воздухе, прежде чем исчезнуть.

— Тело, — ответила она.

— Связь пропадает. Ты сказала тело?

— Да.

— Чье тело?

— Не знаю. Подозреваю, одна из жертв Томаса Гомеса. У нас была информация, что его видели здесь.

— Так, — сказал Боб. — Ты уверена, что это убийство? — Он говорил медленно, тихо и спокойно, словно общался с кем-то в истерике, а не с коллегой из Убойного отдела, выполняющей свою работу. Обычно она бы этого не стерпела, но сейчас была благодарна.

— Нет, — сказала она, чувствуя, как пульс начинает замедляться. — Но думаю, да.

— Что ты имеешь в виду?

— Я не вижу причины смерти. — Она посмотрела на человека в кресле и снова потеряла контроль над голосом.

— Но? — настаивал Боб, спокойно, но твердо.

— Но он вряд ли мог сделать это сам. — Кей почувствовала внезапное желание рассмеяться. На теле голого мужчины, привязанного к стулу, не было никаких следов. Но лицо было освежевано. Глаза белели на фоне замерзшей красной плоти там, где раньше была кожа. То же самое с руками. Словно он натянул красные резиновые перчатки до середины предплечий — только это была его собственная плоть.

— Кей? — позвал Боб. — Связь очень плохая. Ты…

— Я здесь. Если это работа Томаса Гомеса, то он настоящий садистский ублюдок.

— Убитый — что насчет возраста? Этническая принадлежность?

— Тут многого не хватает, но, думаю, латинос, — сказала Кей. Она успокоилась. Вопросы Боба вернули её в профессиональное русло, и теперь она злилась на себя за минутную слабость. — Возраст тоже навскидку, но я бы сказала, сорок или пятьдесят.

— Хорошо. Сделай для меня кое-что: посмотри на его спину.

— Спину?

— Да.

— Попробую.

— Попробуешь?

— Он привязан к стулу. Мне нужно ослабить ремень на груди.

Боб промолчал.

Кей пришлось затянуть ремень потуже, прежде чем она смогла его ослабить. Замерзший труп заскрипел. Она встала позади деревянного стула и толкнула спину. Тело не шелохнулось. Она надавила сильнее. Казалось, труп переломится пополам, если приложить слишком много усилий. Затем ягодицы и бедра оторвались от сиденья, и все тело съехало вперед на несколько сантиметров. Достаточно, чтобы увидеть.

— У него татуировки.

— Какие?

— Бандитские. «X-11». И «Черные волки».

— Я так и думал.

— Что ты думал?

— Звони в участок, пусть выезжают.

— Я же говорила, у меня нет ордера. Что ты думал?

— У тебя были разумные основания для подозрения. Запах трупа.

— Здесь не пахнет трупом.

— Нет? Он мертв минимум пять дней, а скорее всего, гораздо дольше.

— Он заморожен. Он хранился здесь в каком-то холодильнике. Боб, скажи мне, о чем ты подумал? Что ты знаешь?

— Я знаю, что человека в кресле убил не Томас Гомес.

— Откуда?

— Потому что человек в кресле — это Томас Гомес. Более известный как Лобо. Мне нужно кое-что сделать, Кей, я перезвоню позже.

— Боб!

Но Боб Оз уже повесил трубку. Кей била крупная дрожь, и она знала, что еще не скоро сможет согреться. Не скоро. И причиной паники, заставившей её выронить железный штырь, было не освежеванное, замороженное тело. А животное с желтыми глазами у него на коленях. Чучело кота.

— Прошу прощения, я звонил в дверь, — сказал Боб женщине в инвалидном кресле. — Боб Оз. Я друг Майка. Он дома?

— О, понятно, — отозвалась она, тяжело дыша и прижимая ладонь к груди. — Дайте мне минутку отдышаться. Боюсь, вы разминулись с Майком, он только что уехал.

— Он не сказал, куда направляется?

— На работу. Должен прийти клиент, забрать лабрадора, над которым Майк работал.

Боб кивнул, изучая ее. На вид ей было за пятьдесят; одежда консервативная, почти старомодная — в том же стиле, что и у Майка.

— Кажется, я где-то видел вашу фотографию, — произнес он. — Вы ведь…

— Эмили Лунде, — представилась она, протягивая руку. — Сестра Майка.

Он пожал ей руку.

— Конечно. Вы тоже таксидермист, верно?

— Именно так.

— Вы здесь в гостях?

Она удивленно взглянула на него снизу вверх.

— Нет. Я здесь живу.

— Понятно. И давно?

— Довольно давно, да. С тех самых пор, как… — Она кивнула на семейный портрет над камином.

— Ах да, — сказал Боб. — Трагедия.

— Да. Чаю или кофе? — Она улыбнулась. Казалось, эта женщина привыкла легко улыбаться. И смеяться. — Это займет всего минуту, — добавила она, заметив, что он посмотрел на часы. — Признаюсь, я люблю компании, здесь, в глуши, быстро привыкаешь к одиночеству. Вы всегда можете позвонить Майку.

— Я сделаю это после чая, — ответил Боб.

Она довольно кивнула и покатила кресло к кухонной столешнице, пока Боб изучал портрет.

— Рассеянный склероз, — крикнула Эмили, наполняя чайник.

— Простите?

— Вы, наверное, гадаете, почему дочь Майка и я — обе в инвалидных креслах. У бабушки тоже был РС.

— Ясно. Значит, это наследственное?

— В некоторой степени, да. Нашей семье не повезло.

Боб вгляделся в лица на портрете. Ни тени сомнения ни на одном из них. Они верили, что будущее светло. Что все они проживут долгие и счастливые жизни.

— Значит, вы та, кто сидит дома и готовит фрикадельки в коричневом соусе? — спросил он на ломаном норвежском, и Эмили снова рассмеялась.

— Этому нас научила мама, да. А по какому вопросу вы искали Майка?

Боб задумался над ответом.

— Просто хотел забрать кое-что, что он обещал одолжить.

— И что же это?

— Винтовка.

— А. Что ж, он взял ее с собой. Может, он неправильно вас понял и решил, что вы встретитесь в мастерской?

— Возможно, — сказал Боб. В ее открытом лице он не увидел ни следа подозрения. Возможно, именно поэтому он почувствовал укол совести. — Где он ее хранит?

— Винтовку? В своей комнате.

— Не возражаете, если я взгляну? Хочу убедиться, что он не забыл патроны.

— Патроны?

— В прошлый раз он забыл.

— Ну, я не знаю, я никогда не бываю в его комнате, я живу здесь, внизу. — Она указала через открытую дверь в коридор, где виднелась лестница. — Вторая дверь слева.

— Спасибо.

Боб вышел в коридор и преодолел лестницу в четыре или пять широких шагов. Толкнул дверь. Комната была белой, чистой и опрятной. Кровать заправлена, шторы раздвинуты. На стене телевизор. Несмотря на разбросанные личные вещи — мобильный телефон на комоде, вешалка с парой выцветших джинсов и худи на дверце шкафа — что-то в этой комнате создавало ощущение заброшенности. Словно живший здесь человек уже не вернется. Точно так же, как та квартира в Иордании, где жил Томас Гомес.

Квартира, которая словно знала, что сюда придут другие в поисках ответов.

На кровати, поверх подушки, лежала коричневая маска с прорезями для глаз и рта. На самом деле это была полная накладка на голову, включая волосы. На одеяле лежала пара тонких коричневых перчаток. Они покоились так, словно в них были руки человека, лежащего в постели.

Боб поднял маску и осмотрел ее внимательнее. Его передернуло, когда он узнал лицо со шрамом на щеке. Сзади кожа была разрезана от шеи до макушки, а через перфорацию продернут шнурок, чтобы маску было легко надевать и снимать.

Он провел кончиками пальцев по перчаткам из человеческой кожи и по татуировке пятиконечной звезды. Вспомнил отпечатки пальцев Томаса Гомеса, найденные на местах преступлений. На ручке двери туалета. Теперь все вставало на свои места. Майк Лунде не сбежал через вентиляционную шахту торгового центра; он просто снял худи, маску Гомеса и перчатки Гомеса. Вероятно, сунул их в сумку, которую спрятал под курткой. Разобрал винтовку, чтобы и для нее нашлось место в сумке. С должной сноровкой вся процедура заняла не больше пары минут. После этого он выдернул вентилятор, швырнул один из инсулиновых шприцев Гомеса в шахту и вышел из туалета как совершенно обычный белый мужчина, совершающий покупки, пройдя прямо мимо Кей и группы спецназа. Трюк, который он мог повторять раз за разом, оставаясь непойманным.

Взгляд Боба упал на бумажный пакет перед шкафом. Известный магазин игрушек, он узнал логотип — мальчик в шляпе-грибе. Филиал этого магазина находился прямо рядом с туалетом в «Трэк Плаза». Он заглянул внутрь. Приподнял скомканный лист подарочной бумаги. Оттуда выпали солнцезащитные очки — такие же, какие были на Гомесе на видеозаписях.

Боб посмотрел на мобильный телефон. Выключен. Полицейский эксперт по голосу наверняка подтвердит, что запись предполагаемого Томаса Гомеса, звонившего Майку Лунде, на самом деле была голосом самого Майка, звонившего из таксофона на свой же мобильный. Это объясняло, почему дыхание звучало так, словно его включали и выключали.

Боб прошел в ванную. Здесь тоже царили чистота и порядок. Он открыл дверцу шкафчика над раковиной. Обычные банные принадлежности. Несколько упаковок коричневых контактных линз от разных производителей. Разумеется. Нужно, чтобы глаза соответствовали.

На нижней полке Боб увидел знакомый блистер с таблетками. Розовыми. Он взял его и прочитал длинное непроизносимое название антидепрессантов. Прочел подпись врача и дату. Упаковка должна была быть пустой, но, пересчитав оставшиеся таблетки, Боб пришел к выводу, что Майк Лунде перестал их принимать. И, по совпадению, сделал он это примерно в то же время, когда перестал принимать свои таблетки сам Боб.

Он вернулся в коридор, спустился по лестнице и остановился в дверях гостиной.

— Нашли патроны? — спросила Эмили, разливая чай.

— Нет, — ответил Боб. — Он забрал их с собой. Он упоминал какие-нибудь другие места, куда мог поехать, кроме мастерской?

— Нет. А куда еще?

— Действительно, куда еще? — Боб посмотрел на дымящийся чай на столешнице перед собой. — Так он сказал, чем именно собирается заняться сегодня?

— Только то, что собирается представить публике свой шедевр. Он очень этого ждал.

Боб сглотнул.

— Знаете что, Эмили? Я вижу, Майк оставил свой телефон в комнате, а мне действительно нужно с ним связаться, так что чаю придется подождать до следующего раза.

Она подняла на него взгляд, улыбаясь, но с легким удивлением.

— Конечно, Боб. В любое время.

Боб выбежал к машине; звук газонокосилки визжал в ушах, а пульс стучал, как ускоренный часовой механизм.

Брентон Уокер смотрел в спину Кевина Паттерсона, стоявшего у прорези занавеса, готового подняться на подиум навстречу овациям и солнечному свету. Его должны были представить по громкой связи сразу же, как закончится музыкальный номер. Паттерсон поднимал и опускал плечи, вращал шеей, как боксер перед боем, застегивал пуговицу на пиджаке, расстегивал, снова застегивал. Бурлящее чувство тревоги Уокера начало утихать, возможно, потому что пути назад уже не было, и было слишком поздно что-либо предпринимать по поводу того, что они могли упустить. Этот урок преподал Брентону отец: нужно принимать то, что не можешь изменить. Совет, которому сам отец никогда не следовал, что и погубило его как местного политика.

Оркестр все еще играл снаружи, толпа подпевала.

— Десять секунд, пожалуйста, — сказал человек в гарнитуре. — Ни пуха ни пера, господин мэр.

Спрингер стоял рядом с Уокером. Его рация ожила, и скрежещущий голос произнес:

— Фокстрот, вижу мужчину, белого, возраст около пятидесяти, рост примерно метр семьдесят пять, входит в одну из частных лож.

Уокер увидел, как побледнело лицо Спрингера, когда тот поднес рацию к губам и тихо произнес:

— Визуальный контакт есть, Фокстрот?

— Нет, он скрылся в глубине ложи, в темноте.

— Внимание! — крикнул Спрингер в комнату. — Кто-то проник в одну из лож. Кто-нибудь знает, как это случилось и кто этот человек?

Вокруг Уокера повисла тишина. Слышны были только звуки оркестра и поющая толпа. И голос человека в гарнитуре, говорившего в микрофон:

— Норма? Будь лапочкой, попроси оркестр сыграть еще один номер. У нас тут, э-э… возникла заминка.

Боб гнал так быстро, как только смел — и как позволял старый «Вольво» — по шоссе к центру города.

Он вел одной рукой, во второй сжимая телефон. Да, он жалел, что у него нет пистолета. Да, он жалел, что у него нет полицейского маячка. Да, он жалел, что у него нет мозгов получше, чтобы раньше расшифровать знаки судьбы. Когда она ответила на звонок, он услышал, что она бежит.

— Что происходит, Кей?

— Я бегу к машине. Сделала пару звонков, проверила кое-что, и похоже, что дом в лесу принадлежит группе художников, практикующих нечто под названием «роуг-таксидермия». Я только что говорила с одной из них, и она сказала, что после того, как они арендовали новое помещение в городе, место у Сидар-Крик почти не использовалось. Я спросила про холодильную камеру, и она ответила, что ею пользовались многие, включая Эмили Лунде, женщину, которой принадлежит стенд с телом.

— Эмили Лунде?

— Живет в Шанхассене. Я отправляю туда патрульную машину.

— Не делай этого. Не… пока, во всяком случае. Она, скорее всего, не при чем.

— Да?

— Она сестра человека, которого мы ищем. Его зовут Майк Лунде. Эмили прикована к инвалидному креслу, она не могла бывать в лесу без проложенных дорожек годами. Это Майк Лунде использовал тот стенд.

— Кто такой Майк Лунде?

— Таксидермист. Он носил маску Томаса Гомеса.

Боб выждал паузу, давая ей осознать услышанное, позволяя ее мозгу прочертить линию от освежеванного трупа к Томасу Гомесу на видеозаписях охраны.

— Господи, — прошептала Кей, словно не решаясь произнести это вслух. — Ты хочешь сказать, что…

— Да. Он использовал лицо и руки Томаса Гомеса.

— Но… где он сейчас?

— Его нет дома, сестра говорит, он уехал на работу. К сожалению, телефон он оставил, так что отследить его мы не можем. И он забрал с собой винтовку.

— Боже. Он на стадионе. Гомес… или, да, тот парень, которого камеры засекли там вчера во время разведки. Он собирается кого-то застрелить.

— Кого-то?

— Самая очевидная цель — мэр Паттерсон. С минуты на минуту он будет выступать перед шестьюдесятью тысячами человек, и это транслируют в прямом эфире по ТВ.

Настала очередь Боба соединить точки.

— Это Паттерсон, — тихо сказал он. — Его шедевр.

— Что?

— Он сказал сестре, что сегодня представит свой шедевр. Я думал, он имеет в виду того лабрадора, над которым работал.

— Что?

— Майк Лунде собирается увенчать свою карьеру показом своего последнего шедевра. А для этого нужна аудитория.

Боб услышал, как изменилась акустика вокруг Кей, и понял, что она села в машину.

— Дай мне описание, — сказала она. — Мне нужно позвонить Уокеру и предупредить их, что они ищут не того человека.

Боб быстро описал Кей Майка Лунде и сообщил те немногие личные данные, что у него были. Она повторила за ним, он подтвердил, и она повесила трубку.

Субботний трафик был не плотным, и Боб уже добрался до центра. Он остановился на красный свет. Поколебался. Поворот налево вел к мастерской, направо — к стадиону. Кей не спросила, почему Боб не упомянул Майка Лунде раньше. Может, потому что не было времени. Может, потому что она не хотела знать. Неважно, куда он сейчас свернет, ему все равно придется за многое ответить. Но прямо сейчас ему было плевать.

Прямо сейчас имело значение только одно: сделать правильный выбор, рубить дерево с правильной стороны, и пусть щепки летят куда угодно. Светофор переключился на желтый.

Люди О'Рурка заняли позиции у двери ложи. На матовом стекле он заметил логотип одного из спонсоров «Викингов». Двое стояли наготове с маленьким тараном, трое позади них держали оружие на прицеле, подствольные фонари включены.

— Кило и Лима готовы, — прошептал он в рацию.

О'Рурк медленно выдохнул, ожидая ответа. Он чувствовал по пульсу, что это было правильное напряжение, та здоровая нервозность, которая держит в тонусе. Осознание собственной бдительности дарило странное чувство безопасности. Они были готовы практически к любому развитию событий. С другой стороны, никогда нельзя знать наверняка, что их ждет. Но именно это он и любил в своей работе. Сочетание опьяняющего контроля и остроты риска. Это было похоже на то, как если бы ты трахал и тебя трахали одновременно.

Затем голос Спрингера прорезался в эфире:

— Альфа. Вам обязательно использовать светошумовые гранаты?

— Обязательно, — ответил О'Рурк.

— Мы беспокоимся, что это может вызвать панику на стадионе.

— Скажите оркестру играть громче.

— Ничто не играет громче светошумовой гранаты, а вспышки будут видны по всему стадиону. Шестьдесят тысяч испуганных людей. Вы понимаете, к чему я клоню…

О'Рурк прекрасно понимал. Отказ от гранат лишит их тактического преимущества и увеличит риск потерь. С другой стороны, ничто из того, что делает SWAT, не обходится без риска, и если внутри замечен только один человек, риск приемлем. Решение далось легко.

— Хорошо, заходим без светошумовых, — сказал О'Рурк.

Брентон Уокер стоял в углу, наблюдая, как Спрингер говорит по рации, в то время как женщина из личной охраны мэра объясняла ситуацию Паттерсону. Телефон Уокера зазвонил, он увидел, что это Майерс. Нажал «Отклонить». Через секунду телефон коротко вздрогнул, словно от озноба. Он прочитал сообщение:

Уокер нажал на символ вызова, и Майерс ответила еще до того, как он поднес телефон к уху.

— Я нашла тело Гомеса, — сказала она. — С него содрали кожу. Майк Лунде использовал его лицо как маску.

Уокер, который любил думать, что способен сохранять хладнокровие в кризисные моменты, услышал свой собственный ответ, взрывной и непроизвольный:

— Что?!

— Лунде — таксидермист. Он ушел из дома, и при нем винтовка, это почти все, что мы знаем. Я еду к стадиону. ОГБТ уже подключили людей, они работают круглосуточно, найдут фото Лунде и пришлют тебе.

— Хорошо, ОГБТ здесь.

— Окей. Итак, имя Майк Лунде, адрес Эри-авеню, 1722, Шанхассен.

Он повесил трубку одновременно с тем, как услышал команду Спрингера по рации:

— Окей, пошли, Кило.

О'Рурк следовал прямо за пятеркой, идущей впереди. К тому моменту, как он завернул за угол, они уже окружили человека, одиноко сидящего за столом, и наставили на него автоматы. Глаза мужчины были широко раскрыты и черны от страха, рот открыт, руки подняты, хотя никто не отдавал ему такого приказа. Перед ним на столе стояла открытая бутылка пива с ручкой, в которой О'Рурк опознал местный сорт, «Утепилс». В шкафу за стеклянной дверцей позади мужчины он увидел еще несколько бутылок того же пива. О'Рурк не был уверен, что именно — бутылка или выражение лица мужчины — подсказало ему сразу, что это не снайпер и не террорист. Но правила есть правила, поэтому он кивнул своим людям, и они заняли позицию за креслом, в котором сидел мужчина. Подняли его, уложили на пол лицом вниз и надели наручники. О'Рурк присел перед ним на корточки.

— Где остальные? Говори сейчас же, или мы снесем тебе башку и скажем, что ты напал на нас. — Дежурная пустая угроза прозвучала без обычной убедительности.

— Что? — пролепетал мужчина. — Я один. Я здесь уборщик. Я заплачу за пиво, обещаю!

Уокер стоял рядом со Спрингером и слушал голос О'Рурка через рацию. Оркестр снаружи замолчал, и теперь слышался редкий свист толпы: Паттерсон, явно теряющий терпение, переминался с ноги на ногу у выхода.

— Оуэн Рууд, — доложил О'Рурк. — У него удостоверение уборщика стадиона. Выглядит настоящим. И он не латинос, больше похож на скандинава. Говорит, у него сегодня выходной. Пришел просто послушать речь мэра и выпить пива.

— Оуэн Рууд есть в списке! — крикнул один из сотрудников антитеррористической группы, сидевший в глубине комнаты с открытым ноутбуком. — Пусть сфотографируют его и пришлют мне, чтобы мы были уверены на сто процентов!

— Окей! Готовы продолжать, — объявил Спрингер. — Мэр Паттерсон, когда будете готовы, сэр.

— Постойте! — крикнул Уокер. — Я только что получил сообщение от коллеги. Похоже, Гомес — белый мужчина и…

— Господин мэр! — перебил Спрингер. — Если уборщик — тот самый человек, которого мы искали, то он у нас, и мы его не отпустим. Вы в полной безопасности, так что идите!

— Мы не можем знать, тот ли это человек! — закричал Уокер, осознавая, что все взгляды устремлены на него, включая взгляд Паттерсона.

— Мы благодарны Убойному отделу, — сказал Спрингер. — Но здесь командуем мы, и ситуация под контролем. Мэр, все 60 000 человек там были тщательно обысканы, независимо от этнической принадлежности, религии, пола или сексуальной ориентации. Но окончательное решение, конечно, остается за вами.

Свист становился громче.

— Объявите по громкой связи, что мэр задержался в пробке, — сказал Уокер. — Это даст нам время получить фото подозреваемого и проверить, не мелькало ли его лицо на камерах наблюдения.

— Люди видели, как я приехал, — сказал Паттерсон, выглядывая из-за занавеса. — Послушайте их. Я должен выйти. Это прямой эфир, помните.

— Господин мэр, сэр… — начал Уокер.

— А теперь слушайте! — Паттерсон повернулся и уставился прямо на Уокера. — Представьте, что станет известно, как я стоял здесь и отказывался выходить, хотя специалисты по борьбе с терроризмом сказали, что это безопасно. И станет известно, что человек, которого я так боялся, был стадионным уборщиком. Позвольте спросить так: вы бы хотели видеть такого человека своим мэром? — Он повернулся к мужчине в гарнитуре. — Скажите, чтобы меня объявили.

Человек в гарнитуре сказал что-то в микрофон, пока Паттерсон повернулся спиной к Уокеру и снова начал разминать шею. Уокер сказал себе, что он не оступился, он сделал свое дело, сказал то, что должен был, и мэр принял решение. Скоро он поедет домой ужинать с семьей.

Глубокий бас загремел из динамиков стадиона, сопровождаемый барабанной дробью, которая, вероятно, скоро уступит место национальному гимну:

— А теперь, дамы и господа, прямо из мэрии…

Или, вернее, если Уокер хотел прикрыть себя полностью, нужно было внести одну маленькую поправку.

— Подозреваемый не уборщик, — тихо сказал Уокер в спину мэра. — Его зовут Майк Лунде. Он таксидермист.

— Встречайте мэра нашего города, мэра для каждого и доброго друга Второй поправки, — провозгласил голос из динамиков.

Уокер увидел, как напряглась кожа, прижатая к воротнику на шее Паттерсона. Может, дело было в слове «друг». Может, в чем-то другом. Человек с гарнитурой отдернул занавес, и они все посмотрели на стадион. Как и ожидалось, барабанная дробь плавно перешла в национальный гимн, заглушивший любой возможный свист или отсутствие аплодисментов. Но Паттерсон все еще стоял неподвижно перед выходом.

— Что-то не так, сэр? — спросил человек с гарнитурой.

Паттерсон обернулся. Не к помощнику, а к Уокеру.

— Как, вы сказали, его зовут?

— Он чудесный, — сказала Джилл Паттерсон, проводя ладонью по шерсти пса. — Просто изумительный.

— Спасибо, — отозвался Майк Лунде.

Они вдвоем, а также дети, Сири и Саймон, сидели в лавке тесным кружком вокруг Квентина. Джилл не переставала гладить его; она заметила, что шерсть лабрадора выглядит такой блестящей, такой живой. Снаружи, на противоположной стороне улицы, был припаркован их «Шевроле», в котором дежурил личный телохранитель Гектор Эррер. Со своего места Джилл видела и второго охранника — прикомандированного агента из спецгруппы по борьбе с терроризмом. Тот занял позицию возле машины, сканируя взглядом улицу в обоих направлениях. Агент хотел зайти внутрь вместе с ними, но Джилл объяснила: Майк настаивал, чтобы во время работы с Квентином в лавке были только они. Спецагент согласился, но попросил не задерживаться. Джилл ничего не ответила. В конце концов, это могла быть их последняя встреча с этим милым таксидермистом, к которому вся семья так привязалась.

Майк приезжал к ним домой в Деллвуд и слушал, как она, Кевин и дети рассказывали о Квентине. Лабрадор-ретривер был их любимцем до того рокового дня, когда выскочил на дорогу и попал под соседский «Лексус». Дети настояли, чтобы Квентина похоронили в саду за домом, и даже пригласили священника. Но горе детей было столь велико, что спустя всего неделю Джилл сказала Кевину: нужно что-то делать. Дети не отходили от могилы, проводя там каждый вечер в слезах. Сначала Кевин предположил, что могила стала для них местом, где они выплескивают накопившиеся эмоции, что дело не только в Квентине и, возможно, это даже полезно. Но Джилл стояла на своем: это горе, а детям рано горевать, это может подождать до взрослой жизни. Она поговорила с подругой, у которой была знакомая, сделавшая чучело из домашнего кролика и говорившая об этом как о воскрешении. Именно она и порекомендовала Джилл «Городскую Таксидермию».

Разумеется, ни Джилл, ни дети не присутствовали при эксгумации. Спустя всего две недели мех практически не изменился, и Майк заверил, что устранить повреждения не составит труда. Они договорились использовать максимум настоящего Квентина — не только зубы, но и весь череп. Так Джилл чувствовала, что сможет честно сказать детям: это не копия, это действительно Квентин. Майк снял мерки с собаки для манекена, изучил семейные фотоальбомы и домашние видеозаписи. Чтобы лучше уловить характер и индивидуальность Квентина, как он объяснил.

Сири сидела рядом с матерью и тоже начала гладить пса. Всё вышло именно так, как надеялась Джилл: это действительно был Квентин. Майк не просто уловил характер собаки, он поймал его походку, заморозил их любимца в середине шага. А взгляд! Это был именно взгляд Квентина. Настоящая магия, воплощенная в реальности.

Саймон, их младший, вскочил и подбежал к лисице. Потрогал зубы. Затем перебежал к волку и дернул его за хвост. Джилл надеялась, что он ничего не сломает — мальчик был настоящим непоседой. Но Майк воспринимал всё спокойно. Саймон прибежал обратно и обнял Квентина за шею.

— Саймон, осторожнее! — окликнула его старшая сестра.

Саймон послушно отпустил пса.

— Но он не двигается, — пожаловался мальчик, вставая перед собакой, и крикнул: — Квентин! Проснись!

Он шлепнул неподвижного пса по морде.

— Квентин!

Джилл рассмеялась, но сама услышала в своем смехе нервные нотки.

— Саймон, милый, не делай так. Квентин теперь… он… тихая собака.

— Но я не хочу собаку, которая стоит смирно! Блин! — Саймон встал перед стулом, на котором сидел Майк. — Я хочу живого Квентина!

Майк склонил голову набок.

— Знаешь, Саймон, на самом деле совершенно невозможно вернуть того, кто умер, как бы сильно ты его ни любил. Видишь ли, смерть…

Джилл видела, что Саймон уже готов был потерять терпение и снова убежать, пока Майк не произнес это слово — «смерть» — с такой тяжестью. Мальчик замер и уставился на Майка.

— Смерть… — произнес таксидермист, — смерть — это дверь с английским замком. Она захлопывается навсегда.

Саймон моргнул.

— И боль, — продолжал Майк, — боль от потери того, кого любишь, или всех, кого любишь… ну, этого достаточно, чтобы любой сошел с ума.

Джилл покоробил выбор слов Майка. Все-таки он разговаривал с ребенком. С другой стороны, он так хорошо ладил с детьми, может, он пытался достучаться до него по-своему. Но нет, он потерял внимание Саймона, и мальчик снова носился по магазину.

— Не трогай это! — крикнула она, когда Саймон приблизился к винтовке, прислоненной к стене прямо за спиной Майка.

Она заметила оружие, как только они вошли, и будь оно в любом другом месте, она бы непременно что-то сказала. Но здесь, среди всех этих чучел, винтовка казалась естественной, просто еще одним инструментом ремесла Майка. Должны же они были чем-то застрелить того огромного оленя и медведя, рассудила она. Но теперь, когда Саймон стоял и смотрел на оружие с завороженным оцепенением, у неё появилось нехорошее предчувствие. Она видела, как сжимаются и разжимаются маленькие детские кулачки, видела, как ему не терпится протянуть руку и коснуться этого опасного и манящего предмета. Что такого в оружии, что делает его столь неотразимым — особенно для маленьких мальчиков? Это как кольцо в том фильме, который так любили дети, подумала она. «Властелин колец».

Джилл поймала Саймона и усадила к себе на колени. Он притворно сопротивлялся, но она знала, как ему нравится, когда она его тискает. Особенно на глазах у сестры.

— А теперь мы все должны сказать спасибо Майку за то, что он сделал Квентина таким красивым, — сказала Джилл.

— Спасибо, Майк, — почти хором произнесли дети.

Майк просто сидел и улыбался. Он выглядел почти печальным. Возможно, потому что не хотел расставаться с Квентином. Глядя на него, можно было даже проникнуться жалостью. Джилл наклонилась вперед и сказала тихим, утешающим голосом:

— Я хочу, чтобы вы знали: это облегчит огромную боль в нашей семье. Я с нетерпением жду, когда мой муж увидит Квентина.

Майк кивнул.

— Надеюсь, я смогу отплатить за всё, что он сделал для стольких семей в Миннеаполисе, миссис Паттерсон.

Она улыбнулась.

— Спасибо, это правда. Кевин сделал так много хорошего на посту мэра.

— Например, противостоял всем, кто пытался ограничить наше данное Богом право на ношение оружия, — сказал Майк.

— Да, действительно, — ответила Джилл. Она почувствовала, как улыбка слегка застыла на ее губах.

— Вот эта армейская снайперская винтовка, например. — Майк взял оружие в руки. — Она была куплена нелегально, но купить ее законным путем не составило бы труда. Разве не успокаивает мысль о том, что мы настолько хорошо вооруженный народ, что каждый, абсолютно каждый способен защитить себя от кого угодно?

Он широко улыбнулся.

Джилл Паттерсон сглотнула.

— Конечно. Было бы несправедливо, если бы могли только немногие.

Глаза Майка стали более напряженными, голос — выше. Он заговорил быстрее. Джилл заметила, что Сири тоже это почувствовала — девочка перестала гладить собаку.

— Мы способны защитить свои семьи, — сказал Майк. — Потому что умереть самому — это не самое страшное. Самое страшное — продолжать жить после того, как все, кого ты любишь, убиты. Вы согласны?

Он кивнул в сторону Квентина, одновременно производя с винтовкой манипуляцию, издавшую металлический, маслянистый лязг. Она предположила, что он загнал патрон в патронник.

— Поскольку именно ваш муж делает всё это возможным, как я уже сказал, я собираюсь сделать для него именно то, что такие политики, как он, сделали для таких семей, как моя.

Джилл почувствовала, как Сири схватила ее за руку, а Саймон перестал ерзать у нее на коленях. Во рту у Джилл пересохло, и когда она заговорила, ее голос прозвучал хрипло и чуждо:

— И что же это, Майк?

— То, что он и ему подобные сделали для меня, — сказал Майк Лунде, глядя на винтовку, — это вложили оружие в руки тех, кто отнял у меня всё, что я любил. — Он поднял приклад к щеке. — Теперь моя очередь.

Гектор Эррер увидел, что Жерар, сотрудник службы безопасности, присланный вчера вечером, что-то слушает через гарнитуру. Гектор предлагал подключить его к той же частоте, но Жерар ответил, что это не входит в «протокол» их ведомства. Гектор понял: происходит что-то важное, потому что Жерар, до сих пор лениво опиравшийся на капот с пассажирской стороны, внезапно выпрямился и потянулся к пистолету в наплечной кобуре. Гектор опустил стекло.

— Что стряслось?

Жерар прижал палец к наушнику, а другой рукой с зажатым в ней «Глоком» показал, что все еще слушает. Но теперь Гектор видел, что внимание агента приковано к магазину «Городская Таксидермия».

Гектор достал свой пистолет и снял с предохранителя.

— Принял, — сказал Жерар, убирая палец от уха. Не отрывая взгляда от витрины, он бросил: — Сообщение со стадиона. Владелец магазина, Майк Лунде, опасен и, возможно, вооружен.

— В смысле? — переспросил Гектор не потому, что не понял, а потому, что хотел подтверждения.

— В смысле, они считают владельца магазина убийцей. Это Майк Лунде там с ними?

— Да, — ответил Гектор.

Он знал, что сейчас не время искать виноватых, но уже определил свою роль в случившемся. Другие были ответственны за то, что дали Майку Лунде допуск в дом Паттерсонов, но именно Гектор сказал Жерару, что Джилл и детям безопасно идти в магазин одним. Конечно, он мог бы оправдаться тем, что лишь следовал желанию Джилл. Оправдаться тем, что обзор с улицы был не хуже, если не лучше, чем изнутри тесного помещения. Оправдаться тем, что говорил с Лунде и редко встречал человека, внушающего большее доверие. Но Гектор отступил от своего принципа — всегда, в любой час, быть как можно ближе к семье Паттерсонов, и этому не могло быть оправданий.

Гектор уже выбрался из машины и слышал позади топот бегущего следом Жерара.

— Мы заходим в магазин, — произнес Жерар в гарнитуру.

В этот же момент начальник службы безопасности самого Гектора заговорил в его наушнике:

— Ты получил сообщение, Гектор?

— Да, мы уже заходим.

Гектор знал Жерара всего несколько часов, но по тому, как тот двигался и группировался, понял: они прошли похожую подготовку. Им не нужно было обмениваться словами — они автоматически разделились, пересекая улицу, чтобы не маячить мишенями перед магазином, и подошли к витрине с разных сторон. Гектор рискнул быстро заглянуть внутрь, но освещение было тусклым, а чучела животных в витрине перекрывали обзор.

Он и Жерар, пригнувшись, миновали витрину и прижались спинами к стене по обе стороны дверного проема. На дверной ручке висела рукописная табличка «ЗАКРЫТО». Буква «О» была нарисована в виде смайлика. Но Гектор заметил, что когда Майк Лунде открыл дверь Джилл и детям, они направились прямиком вглубь магазина, а дверь закрылась за ними сама. Если только там не было английского замка, она должна быть не заперта.

Жерар указал на Гектора, положил ладонь плашмя себе на макушку, а затем указал на себя — тактический сигнал, означающий «ты — прикрываешь — меня». Гектор твердо покачал головой и вернул сигнал. После секундного колебания Жерар кивнул.

Гектор положил левую руку на ручку двери, нажал и осторожно толкнул.

Не заперто.

Гектор указал пистолетом на верхнюю часть двери, затем прижал ствол к губам. Жерар понял и кивнул: он отчетливо помнил звон колокольчика, когда Лунде открывал дверь.

Гектор сделал два глубоких вдоха и выдоха.

И тут с Гектором случилось то, что иногда происходило в подобных ситуациях. Мысленным взором он увидел силуэт головы отца на фоне солнца и услышал низкий голос, одновременно успокаивающий и бросающий вызов: «Я вижу тебя».

Гектор толкнул дверь шире, стараясь не потревожить колокольчик, но ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь. Телохранители носят темные очки по многим причинам, и стиль — не главная из них. Одна из причин — избежать ситуации, когда яркое солнце сужает зрачки так, что при входе в темное помещение человек временно слепнет. Гектор сорвал очки, отбросил их в сторону и снова вскинул пистолет двумя руками.

Он успел увидеть семью, сидящую кольцом вокруг Квентина: Джилл лицом к нему, с серебристым скотчем на рту и руками за спиной. Успел увидеть Сири и Саймона на стульях, привязанных пластиковыми стяжками к спинкам. Успел увидеть Майка Лунде, сидящего рядом с Джилл. И успел увидеть ствол винтовки, который Майк Лунде направил на него.

Гектор даже успел увидеть вспышку из дула.

А потом словно в него врезался грузовик. Он почувствовал, как летит кувырком назад, вываливается из двери, ударяется обо что-то и оседает на тротуар. Почувствовал, что не может пошевелиться, свет меркнет. Почувствовал, как кто-то схватил его за лямки бронежилета под курткой и потащил по асфальту, а голос агента, чье имя он уже не мог вспомнить, громко и задыхаясь говорил где-то над ним:

— Ноябрь. Эррер подстрелен подозреваемым, повторяю, Эррер подстрелен. Оттаскиваю в безопасную зону, сильное кровотечение, состояние критическое. Подозреваемый в магазине с тремя заложниками. Нужна скорая и подкрепление. Немедленно!

Гектор подумал, что надо бы снять темные очки, потому что стало слишком темно. Он искал в небе солнце. Искал лицо. Прислушивался, ожидая голоса, который должен был сказать: «Я вижу тебя».

Но его не было. Гектор больше ничего не слышал и не видел.

Джилл Паттерсон чувствовала, как горячие слезы текут по щекам, теряя ощущение тепла, когда они попадали на скотч. Они становились холодными, стекая обратно на кожу и вниз по подбородку. Ей хотелось закрыть глаза, отгородиться от всего этого, но она заставляла себя держать их открытыми, заставляла себя смотреть на Саймона и Сири. Дети смотрели на нее поверх маленьких заклеенных ртов так, словно она, их мать, была единственным человеком во всем мире, способным их спасти. И разве она не всегда была для них именно такой?

Голос Майка Лунде рядом с ней был спокоен, словно кто-то разговаривал во сне.

— Мне жаль, что вам пришлось видеть, как подстрелили того человека, миссис Паттерсон, я бы предпочел иной расклад. Но, как проповедует ваш муж, это право каждого гражданина — защищать свой дом и собственность от вторжения. И вообще-то, на двери висит табличка «Закрыто».

Словно вынырнув на поверхность за глотком воздуха, Джилл зажмурилась. На мгновение.

— Сири и Саймон… — начал Майк Лунде, и Джилл тут же широко распахнула глаза, пытаясь поймать взгляд детей, будто считала, что они погибнут, если хотя бы посмотрят на него. Но она их потеряла — их взгляды уже были прикованы к таксидермисту.

— Не бойтесь, — продолжал он. — Скоро все закончится. Обещаю. Чтоб мне провалиться.

Джилл попыталась сморгнуть слезы, когда Майк Лунде медленно, дважды провел указательным пальцем по своему горлу.

Боб был в трехстах метрах, но ему пришлось затормозить, когда светофор перед ним переключился на красный. Он выругался. Он знал, что на этом конкретном перекрестке всегда приходится долго ждать зеленого. Рядом пристроилась машина с раскраской «под зебру», и одновременно он услышал сирены. Он опустил стекло. Звуки доносились от нескольких машин и, казалось, приближались. Боб включил радио и настроился на местный новостной канал.

— …на открытии конференции NRA на стадионе «Ю-Эс Бэнк». На данный момент у нас нет информации, почему мэр Паттерсон отменил свое выступление, но известно, что он был на стадионе. И мне сообщают прямо сейчас, что мэр и его свита только что покинули стадион в сопровождении полицейского эскорта с включенными сиренами. Мы не знаем, случилось ли что-то с мэром. Все, что нам известно…

Боб почувствовал вибрацию телефона. Достал его. Это была Кей.

— Эй, что за чертовщина происходит?

— Майк Лунде, — сказала Кей. — Жена и дети мэра у него в магазине. Он подстрелил одного из телохранителей. Я еду туда.

Боб взглянул на красный свет, посмотрел налево, затем направо и увидел приближающийся трейлер. Он понадеялся, что у его «Вольво» сегодня один из удачных дней, и, мельком увидев вытаращившегося водителя в машине-зебре, вдавил педаль газа в пол.

Боб свернул на улицу, где находилась «Городская Таксидермия», в тот самый момент, когда с другого конца, завывая сиреной, въехала скорая помощь. Он высунулся из окна и увидел две полицейские машины возле магазина. Они остановились посреди дороги, сверкая маячками. Боб загнал «Вольво» на тротуар, выскочил и, растолкав толпу зевак, нырнул под оградительную ленту. Четверо полицейских и человек в темном костюме укрывались за машинами. Двое держали служебные винтовки направленными на магазин, двое — пистолеты.

— Убирайся отсюда! — заорал один из офицеров, коренастый мужчина с багровым лицом, размахивая руками.

— Полиция Миннеаполиса, убойный отдел! — крикнул Боб в ответ и пригнулся за патрульной машиной. Он поднял свое просроченное удостоверение, показывая его краснолицему и типу в костюме, который, должно быть, был из ФБР. — Детектив Боб Оз. Что происходит?

— Он там с заложниками, — ответил офицер. — Никаких признаков жизни.

— Что вы здесь делаете, детектив? — перебил фэбээровец.

— Я знаю Майка Лунде. А вы кто?

— Жерар Циммер, опергруппа по терроризму.

Боб кивнул на внедорожник, стоявший с распахнутыми передними дверями.

— Где ваш напарник, Циммер?

— Едет в больницу. Или в морг, трудно сказать. Пуля попала выше жилета.

— Ясно. Каков план?

— Ждем спецназ. Они едут со стадиона. Будут здесь через… — Циммер сверился с часами, — четыре минуты.

— Четыре минуты, — повторил Боб. Он выпрямился и начал расстегивать свое кашемировое пальто.

— Что вы делаете? — крикнул полицейский. — Ложитесь! Циммер говорит, у парня внутри М24!

— Я знаю, — сказал Боб. — И я знаю, что четыре минуты — это вечность, и прибытие спецназа ничего не гарантирует.

Он свернул пальто и положил его на капот машины.

— Куда вы собрались? — спросил Циммер.

— Поговорить с Майком.

— У нас приказ…

— …это у вас приказ, а не у меня, — отрезал Боб.

— А кто вам отдал приказ? — Циммер встал, преграждая Бобу путь.

— Можете пристрелить меня, если таков ваш приказ, Циммер.

Боб обошел агента и, оставшись без пальто, перешел улицу. Его рубашка промокла от пота, становясь ледяной в тени и теплой на солнце. Сзади кто-то кричал. Но теперь было уже поздно. Оставалось лишь надеяться, что они не выстрелят ему в спину.

Он подошел к дверному проему магазина и остановился.

— Майк! — крикнул он. — Это Боб. Я захожу.

Боб подождал. Ответа не последовало. Он толкнул дверь.

Колокольчик звякнул, когда он вошел. Четверо людей сидели кружком вокруг чего-то. Собака. Тот самый лабрадор-ретривер, которому Майк Лунде наконец-то подобрал правильные глаза. Майк держал винтовку направленной на него, но, как ни странно, страха Боб не чувствовал.

— Боб, — сказал Майк. — Ты рановато. Мы договаривались на полвторого.

— Извини. Ничего, если я подойду поближе?

— Ты вооружен?

— Не ношу с тех пор, как умерла Фрэнки.

Майк опустил винтовку. Боб сделал два шага к вставшему на дыбы черному медведю, взял табурет, стоявший перед ним, поставил его в круг и сел.

— Неплохо получилось, — кивнул он на собаку.

— Спасибо.

Боб оглядел круг. Встретился с красными, умоляющими глазами двух детей и женщины. Он узнал её: та самая дама, что приходила обсуждать с Майком глаза для чучела. Боб кивнул им, пытаясь передать уверенность, что всё будет хорошо, что они не умрут. Он сомневался, что у него получилось. Он снова перевел взгляд на Майка.

— Как ты себя чувствуешь?

— А ты как думаешь?

Боб пожал плечами.

— Как я. Злой. Агрессивный. Такими мы становимся, когда не принимаем антидепрессанты. Но ты скрываешь это лучше меня.

— Возможно.

Боб сложил руки в замок.

— Чего ты хочешь, Майк?

— Хм. Раз ты догадался дойти досюда, то и ответ на этот вопрос должен вычислить.

Боб кивнул.

— Месть за семью. Закончить тот шедевр, о котором ты все время говорил, тот, про который я думал, что это собака. Но потом все эти инсценированные убийства, и эта таинственная фигура, которая постоянно исчезала. Томас Гомес. На самом деле ты рассказал мне всё, что нужно, чтобы тебя вычислить, но я не смог сложить пазл. Ты хотел, чтобы я тебя остановил?

— Нет, — сказал Майк. — Но, может быть, я хотел, чтобы ты меня понял. Хотя бы потом. На это надеется каждый художник, верно?

Он осторожно улыбнулся.

— Жажду мести понять нетрудно, Майк.

— Но дело не только в этом. Есть еще послание.

Боб увидел, как по груди на белой рубашке Майка Лунде что-то движется. Красная точка. Спецназ прибыл.

— Но если есть послание, неужели обязательно убивать невинных людей?

— Гомес, Данте и Карлстад не были невинными людьми, Майк. Как и Молочник, и Дай Мэн. А Гектора я подстрелил только в плечо, надеюсь.

— Я ничего не знаю про Молочника и Дай Мэна, я говорю о людях здесь, в комнате.

— Здесь? — На мгновение показалось, что Майк не понял. Затем он начал смеяться. Посмотрел на миссис Паттерсон и детей, словно ожидая, что они посмеются вместе с ним. — Ты же не думал, что я убью женщин и детей, которые не имеют к этому никакого отношения? Я объяснил им. Единственная причина, по которой они здесь, — показать, что они «могли бы» быть убиты. Депрессивным свободным гражданином с доступом к оружию, Второй поправкой и делом «Округ Колумбия против Хеллера».

Боб наклонился вбок, перекрывая линию огня спецназу. Красная точка на груди Лунде исчезла.

— Но теперь, когда ты донес свою мысль, не стоит ли их отпустить?

Майк пожал плечами.

— Все это было так давно. Тридцать лет. Плюс-минус несколько минут.

— Дети очень напуганы, Майк. Такие переживания оставляют след. А в качестве заложника я подойду ничуть не хуже.

Майк молча смотрел на Боба. Затем наклонился и поднял что-то из-под стула. Это был скальпель, которым он работал, когда Боб видел его в последний раз.

— Разрежь путы.

Боб взял у него скальпель, встал и, осторожно продолжая перекрывать линию огня между витриной и Майком Лунде, разрезал скотч, связывавший миссис Паттерсон и детей. Он показал матери, что она может снять ленту со ртов, но она либо не поняла, либо по какой-то причине не хотела понимать. Боб кивнул в сторону улицы, и она, схватив детей за руки, поспешила к выходу.

— Не забудьте Квентина, — сказал Майк.

Оба ребенка тут же вырвались от матери и побежали обратно к собаке, подхватили ее с двух концов и потащили туда, где стояла их мать, придерживая дверь. Она бросила на Боба взгляд, который он истолковал как благодарность, прежде чем последовала за детьми наружу. Дверной колокольчик весело звякнул, когда дверь захлопнулась за ними.

— Сколько у нас времени? — спросил Майк. Винтовка теперь была зажата между его коленями, приклад на полу, руки обхватили ствол, направленный в потолок.

— До штурма? Минут пятнадцать, наверное.

— Времени полно. Сварить кофе?

— Думаю, лучше тебе сидеть ровно там, где сидишь. Там снайперы, только и ждут, чтобы поймать тебя в прицел.

— Ага.

Улыбка Майка была грустной и смиренной. Но не только. Было что-то еще. Надежда, подумал Боб. Как при расставании, когда знаешь, что оно окончательное, но в то же время чувствуешь, что впереди ждет что-то новое и неизведанное. Боб чувствовал себя немного так же.

— Так ты хочешь рассказать мне, что произошло? — спросил Боб. — Ты давно это планировал?

Майк Лунде медленно покачал головой.

— Томас Гомес просто случайно зашел сюда однажды. Так же, как и ты. Сказал, что у него умер кот и миссис Уайт порекомендовала меня. Прошло тридцать лет с тех пор, как я видел его в последний раз, он сильно изменился. Но знаешь, дело в глазах. Я никогда не забывал эти глаза. Глаза парня, который убил мою маленькую девочку на той парковке. Который стоял надо мной и собирался убить и меня тоже. Мы очень хорошо рассмотрели друг друга, прежде чем он услышал полицейскую сирену и убежал. И все же Гомес не узнал меня, когда вошел в магазин.

— Его звали Лобо, он был машиной для убийства, ты был для него просто очередным номером. Ты убил его сразу?

— Нет. У нас было несколько бесед. Я ходил к нему домой, ел с ним.

— А потом?

— Потом я отвез его в мастерскую в Сидар-Крик, где хранил чучело его кота. Он был доволен моей работой. Я угостил его кофе. С рогипнолом. Когда он проснулся, он был привязан к стулу.

— Я знаю, мы его нашли. Почему ты не убил его сразу?

— А ты как думаешь?

— Думаю, тебе нужно было воплотить те фантазии о мести, с которыми ты жил последние тридцать лет. Ты пытал его.

— Да.

— И это оправдало ожидания?

— Нет.

— Нет?

— Меня стошнило. Я заболел.

— Хотя ты всю жизнь резал животных?

— Это был первый раз, когда я причинил боль живому существу. Хуже всего было то, что Томас раскаивался. Разговаривая здесь, в магазине, он никогда прямо не говорил, что именно натворил, лишь то, что причинил несказанное зло другим, что не заслуживает жизни. Его бандитская жизнь осталась в прошлом, говорил он, перебивался случайными заработками, но кошмары мучили его каждую ночь. В этом смысле, возможно, более тяжким наказанием было бы позволить ему жить дальше. Одиноким, но преследуемым призраками. Но пытки по крайней мере дали мне имя и адрес человека, у которого он купил «Узи», — Марко Данте. Я узнал, где ошивается его босс Дай Мэн. И что детектив, которому я доверял, брал взятки, чтобы отвести подозрения от Томаса, Дай Мэна и их банды. И я получил его лицо. И кожу его рук. Когда он умер, я забрал его одежду и ключи от квартиры.

— А остальное тело ты сублимировал.

— В некотором роде, да.

— Значит, Томас Гомес купил «Узи», из которого убил твою дочь, у Данте?

— Верно.

— И после того, как ты застрелил Данте, ты оставил достаточно улик и свидетелей, видевших тебя загримированным под Гомеса, чтобы убедиться, что подозреваемым станет именно он.

— Да.

Боб взглянул на часы.

— Расскажи мне про Коди Карлстада.

— Разве это не тот парень, что сидел здесь? — спросил посетитель, указывая пивным бокалом на маленький телевизор с приглушенным звуком, висевший на стене за спиной Лайзы.

Это было одно из тех изменений, которые она мечтала воплотить, если бы заведение досталось ей. Два огромных экрана вместо одного крошечного. Но включать их следовало бы только ради событий, которые объединяют людей. Супербоул, президентские выборы. Вещи такого порядка.

Она обернулась.

Канал KSTP-TV, над картинкой пульсировала плашка «СРОЧНЫЕ НОВОСТИ».

Репортерша что-то говорила в камеру. За ее спиной виднелись полицейские машины и массивный фургон военизированного типа с белой надписью SWAT на боку. Затем Лайза заметила фотографию в правом верхнем углу экрана. И имя под ней: Боб Оз. Полиция Миннеаполиса. Дрожащей рукой Лайза схватила пульт и прибавила громкость.

— …вошел внутрь и убедил захватчика обменять заложников — Джилл Паттерсон и двоих детей — на себя. Боб Оз сейчас находится внутри вместе с преступником, которым, как предполагается, является владелец магазина Майк Лунде, пятидесятивосьмилетний вдовец.

— Итак, Ширли, вы можете подтвердить, что офицер, участвующий в операции, — это тот самый Боб Оз, которого вы мельком видели два дня назад в «Трэк Плаза»?

— Совершенно верно, Рик. Но здесь он выступает в совершенно иной роли. Прежде чем Джилл Паттерсон и детей увезли отсюда вместе с мэром, она успела сказать, что они будут вечно благодарны детективу Озу за его мужество и молятся, чтобы он пережил это испытание.

«Пережил». Лайза прижала ладони ко рту. Глубокий вдох. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Дыши. А потом она сделала то, чего не делала так давно, что уже и не помнила когда. Она помолилась. «Господи, позволь ему выжить. Я готова никогда больше его не видеть, если такова цена. Но, Господи, не дай ему умереть».

— Пару лет назад я делал охотничий трофей для Карлстада, — сказал Майк, закидывая руки за голову. Как человек, закончивший работу, подумал Боб. — Олень, которого он хотел повесить над камином. Я тогда не знал, что он местная шишка в NRA. Я поехал к нему домой в пригород, чтобы осмотреть камин. Жена, трое детей. У Коди Карлстада было все, чего не было у меня. По его мнению, чтобы снизить преступность, нам нужно было больше оружия, а не меньше. Он считал пистолет главным символом свободы, полагал, что нам стоит брать пример с некоторых других стран и поместить автомат на наш флаг.

— Ты его ненавидел?

— Нет. Вообще-то он мне даже нравился. Казался заботливым человеком.

— Но ты все равно его застрелил?

— Как я уже говорил, дело не просто в мести.

— Послание.

— Да.

— Какое?

— Что однажды оружие, которое ты создаешь, будет направлено на тебя.

— И мертвые должны донести это послание?

— Именно этим и занимаются таксидермисты.

— Ты правда думаешь, что люди услышат твое послание?

Майк пожал плечами.

— Уровень шума сейчас так высок, что нужно кричать очень громко, чтобы тебя услышали. Поэтому я надеюсь, люди поймут использование столь радикальных методов. Но те, кто был в это вовлечен, по крайней мере, умерли за правое дело. Даже тот продажный детектив в конце концов стал частью произведения искусства.

— Вот как?

— Я слышал, анонимный художник выставил его в Арб-парке. Без головы.

Боб изучал лицо Майка, не уверенный, говорит ли тот метафорами или буквально.

— Что случилось с головой?

— А, я хотел очистить ее от всего, что она когда-либо видела или слышала. И делала. Очистить полностью. — Майк устремил на Боба свои невинные голубые глаза.

Боб сглотнул.

— Значит, голова теперь…?

Майк кивнул в сторону мастерской.

— Жуки-кожееды заняты делом.

Боб глубоко вздохнул. Он хотел спросить имя детектива, но передумал.

— Винтовка. На кого она направлена сейчас?

— На меня.

И действительно, Боб увидел, что ствол упирается в подбородок самого Майка Лунде.

— Скажи мне, Майк… я был частью плана?

— Не плана. Ты был хорошим слушателем.

— Но я мог остановить тебя. Разрушить всё. Ты рассказал мне всё, что нужно было знать. Если бы я только копнул чуть глубже…

— Я рано понял, что ты хочешь оставить меня себе, чтобы добраться до Томаса Гомеса в одиночку. Инстинкт охотника ослепил тебя, и я рассчитывал, что ты не будешь подозревать меня, пока не станет слишком поздно. В любом случае… — Лунде положил большой палец на спусковой крючок. — …нам всем нужно кому-то исповедаться.

— Почему?

— Потому что мы все одиноки.

Боб уставился на палец Майка Лунде.

— Ты сказал мне, что Томас Гомес однажды признался: он хотел бы, чтобы ты встретил того человека, которым он когда-то был. Что тебе понравился бы тот человек. Но ты думал о нас с тобой, верно?

— Возможно. Но, как я тебе говорил, тот человек умер вместе со своей семьей. Так что на самом деле было не так уж странно ходить в маске мертвеца. Мы оба призраки. Понимаешь?

— Да, кажется, понимаю.

Майк Лунде закрыл глаза.

— Боб?

— Да?

— Ты мой друг?

— Думаю, да.

— Можешь помочь мне пройти этот последний отрезок пути? Это так трудно.

— Я…

— Просто положи свой палец сюда, поверх моего. Помоги мне нажать.

— Тебе не обязательно это делать, Майк. Есть люди, которые могут помочь. Вылечить депрессию. Не просто таблетками.

— Пожалуйста, Боб.

— Я не могу, Майк. Я не носил оружия, не прикасался к нему с тех пор, как… как…

— С тех пор, как погибла твоя дочь. Я знаю. Сделай это ради нее, Боб. Придай смысл моей смерти. Как протест против всего бессмысленного.

Боб посмотрел в глаза Майка. Пожилой мужчина мягко улыбнулся. Здесь было так тихо и так спокойно. Снаружи теперь тоже воцарилась тишина. Слишком глубокая. Боб не слышал, но чувствовал топот бегущих ног, шепот команд. Через несколько секунд они будут здесь.

— Если я сдамся сейчас, все будет напрасно. Это перестанет быть подлинным произведением искусства. Все дело в глазах, Боб. Глаза должны быть правильными.

— Но…

— Ты сможешь рассказать им. Объяснить замысел работы. Потому что ты еще один человек, потерявший то, что любил больше всего. Но ты можешь начать новую жизнь. Для тебя еще не поздно.

Боб точно знал, как это произойдет. Звон разбитого стекла, светошумовая граната, парализующая чувства, затем автоматная очередь, прежде чем Майк успеет развернуть винтовку против них.

Боб Оз закрыл глаза. Затем прошептал ее имя, имя своей величайшей радости. «Фрэнки».

Боб перешел улицу от «Городской таксидермии» и направился к машине спецназа, где стоял Уокер. Его лицо и поза не выдавали ничего, но Боб воспринял теплоту в его голосе как признание.

— Хорошая работа, Оз.

Боб сунул удостоверение в руку Уокера и продолжил идти. Проходя мимо полицейской машины, он забрал свое горчично-желтое кашемировое пальто, затем нырнул под полицейскую ленту и растворился в толпе зевак. К счастью, никто, похоже, не осознал, что он только что сыграл главную роль в драме, свидетелями которой они стали. Затем раздался громкий, властный женский голос:

— Боб Оз!

Он поднял глаза и узнал лицо телерепортера из спортбара. Тот же парень с камерой на плече за ее спиной. Над объективом мигала красная лампочка, и Боб предположил, что они в прямом эфире. Они пятились перед ним, замедляя шаг, но он не остановился.

— Можете описать, что вы чувствовали в центре всей этой драмы? — Репортерша задала вопрос с преувеличенной жестикуляцией и яркой, заискивающей улыбкой, сунув микрофон ему в лицо.

— Да, могу, — сказал Боб, и ее улыбка стала еще шире. — Но не вам. — Он посмотрел прямо в камеру. — Зрители, переключайтесь на канал WCCO, и вы услышите всю мою историю. Там и новости лучше. И даже прогноз погоды точнее.

Продолжая идти к своему «Вольво», Боб отметил вытянувшееся лицо репортерши.

Рядом с ним возник молодой человек с сумкой через плечо.

— Из «Стар Трибьюн». Ну и ответили вы ей! — Он рассмеялся, и прозвучало это искренне. — Но вы уверены, что не предпочли бы поговорить с настоящей газетой, а не с WCCO?

— Я пошутил, — сказал Боб. — Я не хочу ни с кем разговаривать. Ясно?

— Понимаю, — сказал молодой человек. Но продолжал семенить рядом с Бобом. — Сейчас вы просто хотите, чтобы вас оставили в покое. Но когда все уляжется, может быть, тогда мы поговорим. Вот моя визитка.

Боб остановился у «Вольво», вытащил штрафной талон из-под дворников, взял визитку, чтобы отделаться от парня, и сунул обе бумажки в карман пальто.

— У вас будут свои газетные полосы, — сказал молодой человек.

— Зачем мне газетные полосы?

Парень пожал плечами.

— Чтобы сказать, что вы думаете об этом. О Лунде. О его проекте.

— Его проекте?

— Если слух о том, что он на самом деле Томас Гомес, верен, то все это выглядит как политическая атака на NRA и законы об оружии. С сегодняшнего дня вы герой, нравится вам это или нет, и прямо сейчас людям в этом штате будет интересно услышать ваше мнение. У нас на носу президентские выборы, и исследования показывают, что большинство людей решают, за кого голосовать, в последние два дня перед выборами. Я не знаю ваших политических взглядов на контроль над оружием или что-либо еще, и мне это на самом деле неважно. Но просто подумайте, мистер Оз — именно в этот момент для вас открыто маленькое окно возможностей, когда у вас действительно есть некая власть.

Боб отпер «Вольво».

— Думаешь, я могу что-то изменить?

— Поспособствовать переменам, возможно.

Боб посмотрел поверх крыши машины на парня, стоящего с другой стороны. Его щеки раскраснелись. Он выглядел так, будто ему не все равно, выглядел как порядочный малый.

— Ты оптимист, — сказал Боб. — Как тебя зовут?

— Боб.

— Еще один? — Он усмехнулся. — Сколько тебе лет?

— Двадцать два.

— Ладно. Я завидую тебе, Боб.

— Завидуете тому, что мне двадцать два?

— И этому тоже.

Старший Боб сел в машину и завел двигатель. Отъезжая, он посмотрел в зеркало и увидел, что парень провожает его взглядом. Наивный оптимист, двадцать два года. Был ли он сам когда-то таким? Боб надеялся, что да. И он надеялся, что той крупицей власти, которая у него есть, воспользуется именно тот Боб из зеркала, а не он сам. Городу — и миру — наивные оптимисты нужны больше, чем смирившиеся реалисты.

Воскресенье снова выдалось солнечным. Кей Майерс сверялась с написанной от руки схемой, пробираясь через парк Миннехаха. Приглашение зазывало всех взрослых и детей на представление под названием «Зайчиха Эмма и Лис Фредди».

Она пришла прямиком из бара «1025» — места, где пили копы. Там собрались те, кто хотел почтить память Олава Хэнсона. То, что пришли не все, можно было списать на воскресный день. А может, дело было в субботней статье в «Стар Трибьюн» о давних убийствах тридцатилетней давности, известных как «Бойня Мак-смерти» и связанных с семьей Майка Лунде. В статье намекали, что покойный Олав Хэнсон покрывал виновных. Уокер произнес несколько слов, настолько расплывчатых, что они могли значить что угодно, а Джо Кьос в слезах начал читать что-то по бумажке, но махнул рукой и сдался. Боба там не было, но за поминальной выпивкой говорили именно о Бобе, а не об Олаве. Уокер сказал Кей, что отменил отстранение Боба с немедленным вступлением в силу сразу после субботней драмы с заложниками. Это означало, что приказ действовал с утра субботы, так что им не пришлось объяснять прессе, какого черта отстраненный коп делал в эпицентре событий. К тому же, на фоне всего того дерьма, что творилось вокруг, полиции Миннеаполиса чертовски нужен был герой.

— Я говорю тебе это как пример тех компромиссов, на которые тебе придется идти, когда ты займешь мое место, — сказал Уокер. — Хватит ли у тебя желудка переварить такое, Майерс?

Кей подумала, прежде чем ответить, что в случае с Бобом Озом это решение не вызвало бы у неё ни малейших проблем.

Шагая по извилистой дорожке через центральный парк, она проходила мимо семей с детьми, направляющихся к водопадам. Они выглядели счастливыми. И в безопасности. «Вот в чем наша работа, — подумала она. — Сохранять их, этих граждан нашего города, в безопасности». Она поняла, что назвала Миннеаполис «нашим» городом. Впервые? «Защищать с отвагой, служить с состраданием». Девиз полиции. Она усмехнулась сама себе. Но, возможно, сегодня был как раз день для громких слов и больших мыслей.

Она вышла к деревянному настилу перед мелким бассейном, где уже толпились семьи. Должно быть, все случится здесь, где рев водопада не так оглушителен. Дети уже облепили фургон, на котором соорудили миниатюрную сцену.

— Ты пришла, — раздался голос рядом с Кей.

Она повернулась. Она никогда не видела его без маски, но голос узнала мгновенно. Он был чернокожим, но с куда более светлой кожей, чем у нее. И моложе, чем она предполагала.

— Кей, — представилась она.

— Алекс. Может, выпьем кофе после?

Она посмотрела на него.

— Может быть, — ответила она.

— Тогда пусть шоу начинается, — улыбнулся он.

Он исчез за фургоном. Из динамиков чего-то, напоминающего магнитофон, знававший лучшие времена, грянули фанфары, занавес раздвинулся, и появилась перчаточная кукла — зайчиха в короне принцессы. Дети закричали: «Смотри, папа!» или «Эй!», или просто радостно зашумели. Затем наступила тишина.

— Вы думаете, я просто зайчиха? — произнесла кукла довольно слабой имитацией девичьего голоса в исполнении Алекса.

Дети ответили возбужденной смесью «да» и «нет».

— Те, кто ответил правильно, ошиблись, — сказал девичий голос. — А те, кто ответил неправильно — правы.

Кей закрыла глаза, подставив лицо солнцу. Октябрь, скоро выборы, но оно все еще грело. Нужно брать от жизни хорошие дни, пока дают.

В понедельник небо оставалось высоким и безоблачным, воздух — прозрачным. Так продолжалось до сумерек, когда появились пара одиноких облаков. Они казались такими высокими, словно приплыли из открытого космоса; солнце окрашивало их в синий и изумрудно-зеленый. Оттуда, где стоял Боб, прислонившись к «Вольво» и прижимая телефон к уху, массив зданий даунтауна на другом берегу реки выглядел как зазубренный айсберг на фоне оранжевого пожара. В выходные он много думал о Майке Лунде. Вид на город, похожий на произведение искусства, заставил его вернуться к мелким деталям дела. То, как Майк упомянул анонимного художника, выставлявшегося в парке Арб. Говоря об этом так, имел ли он в виду, что «он сам» и был Анонимом? Что ж, это был лишь один из многих вопросов, ответы на которые он, вероятно, никогда не получит. В любом случае, пора оставить всё в прошлом и двигаться дальше. Потому что, по правде говоря, это единственный выход.

Наконец на звонок ответили.

— Привет, Боб.

— Привет, Элис. Спасибо за сообщения в выходные. Извини за короткие ответы, уик-энд выдался безумным, подчищал хвосты по делу Лунде. Я только спал и работал.

— Я понимаю, и самое главное — ты в порядке. Но помни: твое тело знает, как близко ты был к смерти. Это тяжелый психологический удар, даже если ты не чувствуешь его прямо сейчас. Симптомы посттравматического стресса могут проявиться…

— …позже. Гораздо позже, — закончил он за нее. — Спасибо, Элис, я помню, ты говорила. И спасибо за совет насчет таблеток. Это правда помогло.

— Хорошо. — Он слышал, что она улыбается.

— Но говоря о самом главном… — сказал он.

— Мы были в больнице, только что вернулись домой.

— И?

— Это девочка. Говорят, она здорова и в порядке.

— Как же хорошо это слышать, — сказал Боб. — Так хорошо. Так… — Он сглотнул. — Ты сделала меня очень счастливым, Элис.

Пару мгновений тишины.

— Спасибо, — тихо сказала она, и он услышал по голосу, что она плачет.

— Нет, это тебе спасибо, — сказал он. — Передавай привет Стэну.

Он сунул телефон обратно в карман пальто. Стоял и ждал. Ему нравилось ждать. Нравилось смотреть, как тьма поднимается от земли, от Миссисипи, карабкается по фасадам вокруг и по стеклянным стенам. Холод наступил быстро. Он где-то читал, что кашемир в восемь раз теплее овечьей шерсти. Не самый точный способ выражения, и, может быть, даже неправда, но это никогда не мешало ему выдавать это за твердый факт каждому, кто спрашивал о выборе пальто.

В небоскребах зажглись огни. И вывеска над баром «Берни». Через пятнадцать минут на улицу вышла Лиза. Остановилась, изобразив удивление.

— Опять? — спросила она, разыгрывая раздражение. — Это что… третий день подряд? Твоя знаменитая тактика осады в действии?

— Не льсти себе. Я просто был по соседству, — сказал он. — И мне нужен был кто-то, чтобы разделить расходы на бензин.

— Да неужели? — бросила она и села в машину, дверцу которой он держал открытой.

— Приму оплату в виде небольшого «kveldsmat», — сказал он, садясь за руль и заводя мотор.

— «Квельсмат»? Это что? Какая-то норвежская фигня? Типа ужина?

— Ага. Привыкнешь.

Она рассмеялась.

— Ну и кто теперь себе льстит? Беру слова назад. Ты не овца в волчьей шкуре, ты всё-таки волк в овечьей.

— Кстати об овечьей шкуре, я рассказывал тебе, что это пальто в восемь раз теплее овечьей шерсти? Что оно сделано из козьего пуха, который вычесывали с животов коз, живущих на высоте восемь километров над уровнем моря? Что каждая коза дает всего сто граммов пуха в год, так что на изготовление такого пальто уходит…

— Куча времени и адский труд? — Она снова посмотрела на него с наигранным раздражением.

Боб обдумал её слова. Кивнул.

— Именно. Куча времени и адский труд. Если хочешь кашемировое пальто, ты должен «заставить» себя получить кашемировое пальто.

— Поняла. А потом, если не поленишься и если пальто подойдет?

— Тогда у тебя есть пальто на всю жизнь, детка.

— Боже мой, какое же ты трепло.

Некоторое время они ехали молча. Потом начали смеяться. Сначала она, потом он. Они смеялись все громче и громче. И долго не могли остановиться.

Здесь история заканчивается. Точка. Больше ничего нет. Потому что истории не похожи на жизнь, у которой в запасе всегда припрятано что-то еще.

Я не знаю, что еще жизнь припасла для Кей Майерс. Знаю лишь, что спустя шесть лет после дела Майка Лунде она возглавляет убойный отдел и живет с коллегой, который моложе ее.

Не знаю я и того, что ждет Брентона Уокера. Какое-то время он был главным кандидатом на пост шефа полиции города, пока диагноз «рак» не заставил его сбавить обороты.

Гектор Эррер полностью поправился и теперь работает на губернатора Миннесоты.

Кевин Паттерсон осел в Вашингтоне, округ Колумбия, но не как политик, а как высокооплачиваемый лоббист сельскохозяйственного сектора. В Палату представителей он так и не попал; некоторые обозреватели списали это на репутационный ущерб, нанесенный лоббистами NRA после того, как он резко сменил позицию по вопросу контроля над оружием.

Зато у жизни больше нет предложений для Марко Данте. Его выписали из больницы через неделю после драматической развязки дела Майка Лунде. Два дня спустя он подошел к своей машине у жилого комплекса «Джордан». Был полдень, и вокруг ни души, когда он разблокировал двери. Он не заметил крошечного натяжения, когда открывал водительскую дверь, не увидел и двух нитей рыболовной лески, намотанных на внутреннюю ручку. Другие концы лески были привязаны к чекам, которые Данте только что выдернул из двух ручных гранат, размещенных под педалями так, чтобы рычаги оказались прижаты при нажатии. Данте завел двигатель. Он вдавил педаль газа, почувствовал сопротивление, а затем ощутил, как это сопротивление исчезло. В этот момент он понял: что-то не так. Глянув на пол между ног, он увидел одну из своих же гранат и лежащий рядом с ней предохранительный рычаг. Человек более худощавый, чем Марко Данте, возможно, успел бы выскочить. Но, если сократить и без того короткую историю: жизнь больше ничего не могла ему предложить.

Одним из тех, кто считал, что жизнь исчерпала свои щедроты, был Боб Оз. Как же сильно можно ошибаться.

Я толкаю дверь мастерской «Городская таксидермия», и вот он. Рыжие волосы стали чуть реже, чем на старых фотографиях, на лице прибавилось морщин. Но кашемировое пальто то же самое, и на мгновение мне кажется, что человек, неподвижно сидящий на стуле между медведем, вставшим на дыбы, и прыгающей рысью, превратился в того самого Боба Оза из моей книги: чучело, застывшее во времени, пойманное посреди движения. Но затем — стоит колокольчику над дверью звякнуть — он поднимает взгляд, глаза загораются, и лицо расплывается в улыбке.

— Хольгер! — восклицает он, поднимаясь навстречу.

За последние два года мы с Бобом обменялись сотнями писем и провели часы перед экранами, общаясь по видеосвязи. Я предлагал ему процент от продаж моей книги, но он отказался, заявив, что наши разговоры для него — бесплатная терапия. Боб стал тем, кого я могу назвать другом. И хотя это наша первая встреча вживую, теплые объятия кажутся чем-то совершенно естественным.

Они с Лайзой переехали в небольшой дом в Шанхассене — по иронии судьбы, всего в двух улицах от того места, где живет Эмили. Он ушел из полиции и теперь работает начальником службы безопасности в технологической компании. Не только потому, что платят вдвое больше, но и потому, что два года назад Лайза родила мальчика, и Боб захотел более упорядоченной жизни. А Лайзе предложили за бесценок забрать обанкротившийся бар в центре города. Пивовары фактически платят ей, чтобы она снова поставила заведение на ноги. Боб признался, что иногда скучает по полицейской работе, но решение уйти остается одним из немногих, о которых он никогда не жалеет.

Мы садимся. Немного говорим о семейных делах, а затем я спрашиваю:

— Значит, здесь вы с Майком сидели в тот последний раз?

— Прямо здесь.

Мы замолкаем. Я смотрю на улицу, прокручивая сцену в голове.

— Тебе, должно быть, было страшно, — говорю я.

— Вообще-то нет. Он был так спокоен. И вокруг было так тихо. Как в… как в церкви.

— Понимаю.

— Ты был на кладбище Лейквуд?

Я киваю. Менее двух часов назад я стоял вместе с его сестрой Эмили у могилы, где похоронены Майк и его семья. Точка, высеченная в камне. Хотя на самом деле для Майка жизнь поставила точку задолго до этого.

— Ты говорил, что помнишь Майка счастливым, — произносит Боб. — Я никогда не видел твоего кузена таким.

Я снова киваю.

— Мы часто ходили выпивать в Динкитаун. Я, он и Моника, любовь всей его жизни. Иногда Моника приводила подругу, в которую, как мне кажется, они надеялись меня влюбить. Я никогда не встречал людей с такой верой в существование глубокой и вечной любви. Я не имею в виду наивную веру, а скорее… ну, всепоглощающую убежденность в том, что она существует, вопреки негативному опыту большинства.

— Я понимаю, о чем ты, — говорит Боб с кривой ухмылкой.

— А что ты думаешь о любви?

— Что я думаю о любви? Я думаю… — Он чешет за ухом. — …что изредка, в промежутках между всеми этими маленькими влюбленностями, приходит большая любовь. Но на радаре она не всегда выглядит такой уж большой, так что нужно держать ухо востро. И что иногда маленькая любовь может вырасти, если дать ей правильный уход и питание.

Я долго смотрю на него.

— Это была твоя коронная фраза, когда ты был «Бобом-на-одну-ночь» и клеил девчонок?

Боб громко смеется.

— «Боб-на-одну-ночь» был свиньей. Но у него были принципы, и он никогда не использовал слово «любовь». Это право заработал только новый Боб.

Дверь в мастерскую открывается, входит молодой человек в синем фартуке, стягивает латексные перчатки и здоровается. Его зовут Алан, он новый владелец лавки, и из нашей переписки я знаю, что когда он заканчивал обучение таксидермии в Айове, на курсе было всего три студента. Но он оптимистичен насчет будущего бизнеса, считает, что клиенты возвращаются. Мы договорились, что он покажет мне, как Майк Лунде сделал свою маску. Алан ведет нас в мастерскую, где на подставке закреплена голова оленя. Он объясняет, что процесс не сильно отличается, если речь идет о человеческой голове. Я делаю заметки, пока он показывает, как нужно начинать с Y-образного надреза на затылке острым ножом.

— Резать всегда нужно изнутри кожи наружу, чтобы не срезать шерсть. Затем… — Он поднимает обычную плоскую отвертку. — Вставляете это под кожу и толкаете, и кожа понемногу отходит от черепа.

Я вижу, что Боб думает о Майке.

Алан объясняет, как подрезает ушной канал, сворачивает шкуру вверх над головой, затем переходит к рту, отделяя десны от кожи и отгибая ее назад. Затем он вдавливает указательный палец в глазницу снаружи, а большой палец изнутри, подрезая острым ножом, стараясь не оставить уродующих следов, видимых снаружи.

Боб выходит из комнаты. Я извиняюсь и следую за ним, оставив свои записи.

Мы стоим на улице.

— Бывают моменты, когда я жалею, что бросил курить, — говорит Боб, притопывая ногами по тротуару.

Воздух сегодня холодный и колючий, как начало тех самых зим Миннесоты, о которых я столько слышал, но никогда не испытывал на себе.

— О чем думаешь? — спрашиваю я.

— Пытаюсь понять, что заставляет человека хотеть убивать, когда убийство и причинение страданий другим уже не могут вернуть тебе твоих любимых.

— Ты спрашиваешь, потому что не понимаешь?

— Нет. Я спрашиваю, потому что я скроен так же. Когда умерла Фрэнки, я жалел, что ее никто не убил. Потому что тогда у меня был бы кто-то, кому я мог бы отомстить.

— Думаешь, это облегчило бы твою боль?

— Да. Немного. Почему мы так устроены? Зачем сражаться за то, что уже потеряно?

— Хм. Уроки эволюции, может быть? Если мы просто проглотим потери и дадим силам зла полную свободу, то же самое будет повторяться снова и снова. Поэтому мы сражаемся за будущее, в котором, возможно — только возможно, — получим еще один шанс.

— Это очень наивно.

— Наивно или оптимистично. По крайней мере, лучше, чем апатия и тихое смирение.

— Значит, твоя книга будет защитой насильственной мести?

Я качаю головой.

— Я просто хочу рассказать историю о том, как хорошие люди могут стать монстрами. Какое-то время Майк был, вероятно, самым известным серийным убийцей во всех Соединенных Штатах. Потом случилась еще одна стрельба в школе, или кто-то отомстил на бывшей работе, какая-то новость с большим числом жертв, чем здесь, — и Майка забыли. И, как ни странно, это может сделать историю лучше и более универсальной.

— Что ты имеешь в виду?

На другой стороне улицы я вижу пожилую леди, которая только что купила что-то в тележке с хот-догами «Амбассадор» — я заметил ее, потому что мальчишкой мечтал о них, считая месяцы и недели до следующей поездки в Миннесоту.

Она купила два хот-дога.

— Джек Лондон, как ты наверняка знаешь, был писателем и журналистом, — говорю я. — Он сказал, что вымысел правдивее фактов. И что лучшее, что можно сделать с фактами, — это заставить их выглядеть как вымысел.

— И ты собираешься сделать именно это?

Я пожимаю плечами и смотрю, как старушка наклоняется к бездомному, сидящему на тротуаре, привалившись спиной к стене здания. Она протягивает ему один из хот-догов, выпрямляется, они обмениваются парой слов, она смеется над чем-то и идет дальше.

— По крайней мере, я попытаюсь, — говорю я. — Пожалуй, это единственное, что придает всему хоть какой-то смысл.