В девятнадцатом году весна в Москве выдалась ранняя, в начале марта уже мало где лежал снег, разве что таился в глубине дворов лежалыми темными сугробами, таял, исход синими ручьями. Ребята пускала кораблики, веселилась, купались в прозрачных лужах воробьи.

Щурясь от солнца, Иван Палыч вышел из наркомата и уселся в машину, все ту же «Минерву» с виду больше походившую на громоздкую карету. Правда, мотор был хорош, да и ход плавный, и сотню километров в час авто запросто выдавало, только вот разгонялось долго — тяжелая.

— Приветствую, товарищ замнаркома!

Выскочив с шоферского — открытого всем ветрам и дождикам — места, новый водитель, кудрявый жизнерадостный парень по имени Кузьма, поспешно открыл дверь в салон.

— Ты еще поклонись! — погрозил пальцем доктор. — То же еще, нашел барина! Знаешь, за такие дела самого товарища Бурдакова чуть из партии не выгнали!

— Но! — сдвинув на затылок кожаную фуражку, водитель озадаченно открыл рот.

— Вот те и «но»! На парткомиссии «строгача» влепили — будьте-нате! За комчванство! Не посмотрели на прежние заслуги… Я считаю — правильно! Хоть Михаил мне и друг. Так что ты это того, прекращай.

— Слушаюсь, товарищ замнаркома! — хрустнув хромовой тужуркой, вытянулся шофер.

— Тогда уж — «товарищ директор», — хмыкнув, доктор забрался в салон — просторный, обитый темно-голубым велюром, словно купе первого класса. — А лучше просто зови — Иван Палыч. Понял, Кузьма?

— Понял, то… Иван Палыч!

— Ну, коли понял, так поехали. Сначала на Девичье, в Хирургический… а потом уж и в Люберцы. Посмотрим, как там дела.

Постав на сиденье небольшой «докторский» саквояж желтой кожи, Иван Палыч опустил переднее стекло:

— Наган не забыл взять?

— При себе!

— Ну, вот и славно.

Доктор тоже был вооружен, добросовестно исполняя очередной приказ Совнаркома, коим всем сотрудникам предписывалось обязательно иметь при себе оружие. В самом начале года в столице распоясались бандиты — Сабан, Яшка Кошельков, Ленька Пантелеев, Митрофан Ухин — эти имена наводили на москвичей ужас! Шутка ли — более шестидесяти банд. Самого Владимира Ильича ограбили — отобрали казенный «Роллс-Ройс», хорошо, ни пассажиров ни шофера не тронули, посмеялись только. А зря! Ленин это случай не забыл, милицию и ЧК взбодрил конкретно!

Штаты расширили, увеличили жалованье и паек, и — по совету того же доктора — без всяких ограничений стали принимать на работу бывших царских ищеек. И результат не заставил себя ждать! Почти все банды были ликвидированы без всякой жалости, главари частью сдались, частью разбежались. По американскому опыту, за них объявили награду. Прельстившись обещанным, Яшку Кошелькова выдала собственная маруха, Сабан же скрылся под Тамбовом, в деревне, где в припадке подозрения убил собственную сестру и еще нескольких односельчан. Ну да остальные деревенские такой беспредел терпеть не стали — что им какой-то Сабан? Взяли, да подняли гада на вилы, безо всякого суда и следствия. Молодцы мужички!

А сейчас пошла новая волна — кто-то убивал постовых милиционеров и забирал оружие. Однако, много ли с постового возьмёшь? Тот же наган — и только-то. Не оружие здесь было причиной, а желание посеять страх! Дело явно пахло контрреволюцией — вот его и поручили ВЧК, а конкретно — Иванову Валдису, с которым Иван Павлович Петров, доктор, замнаркома и директор фармфабрики в Любрецах, приятельствовал вот уже больше полугода.

Банды, убийства… Так что иметь при себе револьвер — предосторожность не лишняя.

На перекрестке махнул палочкой регулировщик, останавливая поток извозчиков и машин. Скрипнул тормоза. Слева от «Минервы» в нетерпении подвывал двигателем солидный бежевый «Спидвелл», «американец».

Автомобилей производства Северо-Американских Соединенных Штатов после войны становилось в Советской России все больше и больше, сам Генри Форд даже собирался построить на Волге завод — и переговоры с Совнаркомом велись.

Вот снова «Спидвелл» рыкнул двигателем. За рулем сидел молодой человек в спортивной кургузой курточке и клетчатой кепке, рядом с ним — дама, даже скорее — молодая девушка, блондинка в модном мешковатом пальто из синего велюра. Да, да. Дамочка вся при всем — модная шляпка с искусственной розочкой, горжетка из ондатры Американская. Такие стали не так давно продаваться в только что созданных торгсинах, объединениях по торговле с иностранцами за валюту и ценности. Торгсины, к слову сказать, в этой реальности появились лет на десять раньше! Во многом, благодаря доктору и его влиянию на некоторых товарищей в Совнаркоме.

НЭП в Советской России тоже начался раньше… Была разрешена частная инициатива, развивалась кооперация и торговля, восстанавливалась денежная система — знаменитый советский червонец становился твердой валютой… На пару-тройку лет раньше, чем в той реальности, которую доктор — частный московский хирург Артем, когда-то в начале двухтысячных изучал в средней школе. Прежде, чем по злой воле судьбы угодить в тело молодого земского врача Ивана Павлович Петрова…

Правда, Артем (Иван Палыч) об этом давно уже не жалел, получив возможность реализоваться в любимом своем деле и — самое главное — возможность изменить это мир в лучшую сторону! А еще была любимая жена, Анна Львовна, коей в этом году исполнялось уже двадцать два года. И, вообще-то, через полгода она уже должна была рожать.

Интересно, кто роится — сын или дочка?

Иван Палыч задумчиво глянул в окно…

Сидевшая на переднем сиденье «Спидвелла» дама тоже повернула голову, случайно встретившись с доктором глазами… Красивое лицо ее исказила гримаса!

Разрешая движение, регулировщик повернулся боком…

Дамочка хлопнула водителя по плечу, и автомобиль, рыкнув двигателем, ходко рванул вперед, ловко обгоняя остальные машины.

— Кузьма, за ним! — подавшись вперед, выкрикнул доктор. — Бежевый «Спидвелл»!

Шофер оглянулся:

— А, который рванул? Понял…

Увы! Тяжелая «Минерва» и разгонялась так же тяжело. Пока набрали скорость, «американца» и след простыл.

— Как пел когда-то Вертинский — исчез «в мокрых бульварах Москвы», — выдохнув, доктор раздраженно потер переносицу. — Нет, ну, надо же! Нос к носу… В Москве! Значит, ни в какую Англию она не сбежала…

— Куда теперь, Иван Палыч? — снизив скорость, обернулся водитель.

— Давай на Девичье, в Хирургический… — Иван Палыч отрешенно махнул рукой.

Ну, надо же так-то…

В Московском хирургическом госпитале доктора хорошо знали. Именно здесь он почти год назад, почти сразу по переезду в столицу, начал первые лабораторные опыты по выведению пенициллина, именно здесь столкнулся с врагами и завистниками… и приобрел верных друзей, многих из которых переманил на строящуюся фармацевтическую фабрику… Да что там фабрика? Целый комбинат! Работало все! Делалось! Пенициллин и не только… Наращивались объемы, поставки, а с месяц назад даже появился отдел дизайна упаковки из выпускников ВХУТЕМАСа.

Первый, кого Иван Палыч встретил в Хирургическом, был его старый друг и коллега Трофим Васильевич Глушаков, бывший нанчмед санитарного поезда, спасенный доктором от гангрены благодаря пенициллину. С недавних пор Глушаков заведовал в госпитале отделением гнойной хирургии.

А почему бы и нет? Доктор тоже расставлял на ответственные посты верных ему людей! По примеру совнаркомовского «жучилы» Миши Бурдакова.

— Какие люди⁈ — сверкая единственным глазом, обрадовался Глушаков. — Иван Палыч! Чайку? У меня и ситный имеется!

— Чаек — это хорошо! — Иван Палыч зябко потер руки. — Но, сначала телефонирую! Аппарат там же, в ординаторской?

— Да-да, там. Так я жду!

Махнув рукой, доктор поднялся на второй этаж, в ординаторскую. Курившие там молодые врачи, завидев «высокое начальство», поспешно ретировались — стеснялись.

Усевшись за выкрашенный белой краской стол, Иван Палыч покосился на висевший рядом, на стене, плакат «беременная женщина в разрезе» и пододвинул к себе массивный телефонный аппарат, тоже белый.

— Але, але! Девушка, мне ВэЧеКа… Да, да, на Большой Лубянке, где раньше «Якорь» был… Добавочный — восемь три девять… Товарищ Иванов? Слава Богу, на месте! Ты-то мне и нужен! Валдис, это Иван… Вот и хорошо, что узнал. Слушай внимательно! С час назад я встретил Лору! Ну, ту, шпионку! Ту, что сбежала, вырубив охрану… Ни в какой она не в Англии! Здесь в Москве! И явно не бедствует…

Доктор описал шикарный американский автомобиль и водителя, сразу высказав предположение, что номер мог заметить регулировщик на перекрестке Садового кольца с Большой Якиманкой…

Закончив беседу, Иван Палыч прошел в смотровой кабинет Глушакова. Трофим Васильевич уже заваривал чай, похоже, что настоящий, китайский. Молоденькая сестричка в белом халатике проворно нарезала ситный. Улыбнулась:

— Сейчас еще и вареньица принесу!

— Славная девушка, — одобрительно кивнул Глушаков. — Чем-то нашу Женю напоминает. Такая же наивная, светлая… Помнишь Женю, сестричку с поезда?

— Да как такое забыть?

— А эту Варей зовут. Варвара Зябликова… — Трофим Василевич расставил на столе стаканы в серебристых подстаканниках. — Между прочим — сирота из дома призрения. И вот — медицинская сестра! Еще и на доктора выучится хочет… Эх, при прежней-то власти одна дорога — в прислуги. А нынче?

Глушков покачал головой:

— Я ведь Иван, в советскую-то власть поверил не тогда, когда ты меня с того света вытащил… А вот когда такие, как Варя — здесь! В люди вышли! Эх… Давай по граммульке!

Подмигнув гостю единственным глазом, Трофим Васильевич поднялся на ноги и вытащил из шкафчика кочку с чистейшим медицинским спиртом. Плеснул по стаканам:

— Давай. Пока чай не налили… За советскую власть!

Чокнулись… Сладким огнем обожгло нёбо, провалилось внутрь, блаженно разливаясь по телу…

— Иван Павлович! — впорхнула в смотровую Варвара. — Там это… По телефону… Вас спрашивают. В ординаторской велели позвать… Вас спрашивают! Сам товарищ Семашко на проводе.

Семашко звонил по поводу приезда американцев. Какое-то благотворительное общество, через которое уже переправляли пенициллин. И вот сейчас они нашли спонсоров и загорелись построить точно такую же фабрику, как у в Люберцах. Иван Палыч должен был встретить гостей уже завтра утром, все рассказать и показать. Хорошо хоть, не огранивать расселение — делегацию уже расселили на Тверской в гостинице «Люкс», с начала марта больше известное, как Общежитие Коминтерна. Как раз проходил учредительный съезд, о чем писали во всех газетах.

— Ох, далась мне эта их делегация! — встав с утра, пожаловался жене Иван Палыч. — Считай дня три насмарку.

— Так люди-то, Иван верно, не зря приедут! Уж как-нибудь переживешь. У нас, вон, из Абиссинии делегация — и ничего!

Анна Львовна покачала головой, пышные, словно бы напоенные ласковым солнцем и медом, локоны ее рассыпались, растеклись по плечам золотым водопадом.

Доктор поцеловал жену, обнял, затем наклонился и припал к животу ухом…

— Ну, что там, дочка?

— Сынок! — рассмеялась Анна. — Эй-й, ты что делаешь-то?

— Так через ночнушку плохо слышно!

— Тихо! Тсс!

Аннушка приложила палец к губам и, кивая на дверь, прошептала:

— Снова подслушивают! Вот половица скрипнула…

— Ну, София Витольдовна… — скривился Иван Павлович.

Анна Львовна тихонько засмеялась:

— Не скажи! Там и Владимир Серафимович — любопытник еще тот. Хоть и бывший присяжный поверенный!

Супруги по-прежнему жили в коммунальной квартире, на третьем этаже бывшего доходного дома. Соседи оставались все те же: Владимир Серафимович, София Витольдовна, железнодорожные работники Сундуковы, Игорь и Лена, с двумя подростками-детьми, Юлей и Витенькой… Мельниковы, Алексей с Пелагеей. Вот только еще один прежний жилец, Андрей Христофорович Березки куда-то запропал, а, поскольку типом он был скользким, то предполагать можно было всякое — скорее всего, ввязался в какую-то сомнительную аферу, а то и сам ее организовал.

Машина, верная «Минерва» уже ждала у подъезда, водитель Кузьма деловито протирал фары и лобовое стекло чистой шелковой тряпочкой.

— Иван Палыч! А вам пакет… Ну, письмо, — завидев начальство, улыбнулся шофер. — Сам нарком велел передать. Я там, на сиденье, положил.

— Письмо? А, помню, помню — отчет по кадрам… Давно уже должны были прислать.

Забравшись в салон, доктор вскрыл плотный коричневатый конверт с печатью Управделами Совнаркома.

Ну, все правильно… Справка по прошлым отчетам… Запрос по недавно принятым сотрудникам… Все, как обычно — для служебного пользования.

А кто у нас из новеньких? — задумался по пути доктор.

Новеньких было пять человек: трое парней охранников, два научных сотрудника с медицинского института и одна совсем еще юная лаборантка, Николаева Настя.

Настя работала третий месяц и за это время уже успела очаровать весь коллектив, особенно — молодую его часть. Впрочем, и те, что постарше заглядывались на молодую и красивую девушку. Каштановые локоны, зеленовато-серые, с поволокой, глаза, чувственные губки…

Даже женщины в возрасте — и те относись к Насте доброжелательно, что, вообще-то, женским коллективам не свойственно. Да что там говорить, юная лаборантка понимала всем настроение одним своим присутствием! Невысокая, юркая, чуть склонная к полноте и подвижная, словно ртуть, девушка легко сходилась с людьми, причем за словом в карман не лезла и могла запросто отбрить любое начальство. Постоянно улыбалась напевала, рассказывала какие-то смешные истории, от которых окружающие смеялись до слез, в общем — излучала самую доброжелательную атмосферу, что явно шло на пользу всему коллективу.

Что ж, надо будет в отчете все это указать, раз уж требовали…

Дорога до Люберец пролетела незаметно. Поднявшись в лабораторию, доктор проверил состояние материалов и, уже направляясь к себе в кабинет, вдруг услышал звук льющейся воды и пение… Новая лаборантка мыла химическую посуду. Старательно, надо сказать, мыла — аж высунула от усердия кончик языка. И вот снова запела.

— Чикен уок, Чикен уок, уок, уок, уок!

Девушка, межу прочим, пела по-английски… и с очень хорошим произношением, насколько доктор вообще мог судить. Для простой работницы… одна-ако! Хотя, что ту и петь-то? Примерно как — мани мани мани… маст би фанни…

Доктор не удержался, напел…

— Здравствуйте, Настя!

— Здрасьте! Ой… — какая же обаятельная была у нее улыбка. А как сверкнули глаза! — Ой! Иван Павлович… а это вы пели сейчас? Ну, так… гудели, как ржавый саксофон!

Да уж язык, как бритва. Или — как помело? А черт его…

— Мани, мани, мани… — поставив вымытую до блеска колбу на жестяной стол, напела девчонка. — Что это за песенка, Иван Павлович? Право же, чудная какая… Почему я ее не знаю?

— И я толком не знаю, — доктор развел руками. — Кажется, это шведская песенка.

— Не может быть! — Настя всплеснула руками. — Маст би фанни — это же по-английски! А шведы по-английски не поют.

— Ага, не поют, а АББА как же? Ой… — поняв, что наговорил лишнего, Иван Палыч быстро перевел разговор — как-то неприлично было вот так вот сразу уйти.

— А вы что за песенку пели?

— Чикен Уок! — заулыбалась девчонка. — «Цыплячья прогулка». Модный американский танец! Я на рынке ноты купила, недорого… Иван Павлович! Нам надо в Красный уголок обязательно рояль купить! Ну, или фисгармонию, я знаю, где можно недорого… А то ведь на «Треугольнике» — самодеятельный рабочий театр, в Иванове, у ткачих — хоры. А у нас что же? Одни таблетки, да, прости Господи, плесень? Да знаю, знаю, пенициллин — вещь нужная. Но и рабочий задор ведь нужен не меньше! Я в профсоюзе подниму тему…

— Да, да… Конечно…

Вот фисгармонии здесь только и не хватало! Мани-мани-мани…

Махнув рукой, доктор поспешно вышел в коридор.

И вовремя! В кабинете давно уже надрывался телефон: массивный, черный.

— Слушаю, директор…

— А, Иван Павлович, батенька, здгавствуйте! Как ваши делишки? Как Анна Львовна?

— Спасибо, Владимир Ильич. Все хорошо. Здравствуйте.

Звонил Ленин. Интересовался, как идет производство, готовы ли к встрече американской делегации, не нужно ли чего срочно…

Под самый конец разговора Ильич вдруг поинтересовался… Николаевой Настей!

— Работает у вас такая, Иван Павлович?

— Да-а… Лаборанткой. Нареканий к ней нет.

— Вот и славненько! — посмеялся в трубку Владимир Ильич. — Вы, батенька, вот что… Особых условий ей не создавайте… но и не придирайтесь по пустякам. Относитесь ровно, как ко всем прочим…

— Так я, Владимир Ильич, ко всем именно так и отношусь.

Странный вышел разговор. Насколько знал Иван Палыч, Ленин никогда «своим людям» открытого покровительства не оказывал и никого за них не просил. Хотя, особой-то просьбы и сейчас не было. Относится, как ко всем, ровно. Так, а как иначе-то?

Делегацию привезли в Люберцы уже ближе к обеду, на просторном «Руссо-Балте», куда, кроме шофера и сопровождающего чекиста, уместилось еще пять человек, включая переводчика, унылого вислоносого типа в куртке с барашковым воротником.

— Здравствуйте, Иван Павлович! — из машины первым выскочило чекист — Яков Блюмкин, и доктор, честно говоря, этому был удивлен. После всего того, что натворили левые эсеры, Блюмкин не только сохранил свой пост начальника иностранного отдела, но весьма упрочил влияние. Небось, выдал кого-то из своих и подал заявление в РКП (б), как еще с прошлого года стала именоваться большевистская партия.

В модном светло-сером пальто с белым шелковым кашне, с непокрытой головою, юный девятнадцатилетний чекист, как всегда был обаятелен и элегантен. Поздоровавшись с доктором, Яков представил ему выбравшихся из машины людей, трех американцев и примкнувшего к ним француза, представителя президента Раймона Пуанкаре. Впрочем, американцы тоже оказались не простые.

— Мистер Джон Далтон, — по очереди представлял чекист. — Фирма «Далтон и Далтон», частный капитал.

Кивнув, кругленький, добродушного вида капиталист в забавном клетчатом пальто, протянул руку.

— Мистер Джереми Лайвси, фирма «Лайвофарм»…

Сухопарый пожилой дядечка с седыми усами церемонно приподнял котелок.

— Мистер Саймон Джерси, представитель президента Вилсона, — третий представился сам, пусть и с заметным акцентом. Коренастый, с темно-рыжей бородой и перебитым носом, он чем-то походил на бывшего боксера.

— Месье Анри Анрио, представитель президента Пуанкаре, — представляя юркого чернявого француза в черном полупальто и полосатых брюках, улыбнулся Блюмкин. — Только что из Парижа! Ну, что, господа? Прошу!

Конечно же, особый интерес у гостей вызвала лаборатория. Смотрели, восхищались, расспрашивали… даже с разрешения директора — «господина Петрова» поговори с работниками об условиях труда. Американцы — через переводчика, тоже явного чекиста. А вот француз нашел себе собеседника сам. Вернее — собеседницу: уединившись в уголке, у стола для чистых реторт и пробирок, месье Анрио оживленно болтал… с Николаевой Настей!

Ну, естественно, какой же француз пропустит столь обворожительную красотку?

Лаборантка отвечал довольно бойко, тоже по-французски…

Правда, Иван Палыч не обращал на это никакого внимания — не до того было. Показывал американцам цех, склады, двор…

Около двух часов гости уехали, вежливо отказавшись от предложенного обеда. Как втихаря пояснил Блюмкин, у них был заказан «Яръ».

Прощаясь, доктор лишь хмыкнул:

— Ну, как же, как же — цыгане! Катя Ларина! Нашей-то столовой не чета… А мы, между прочим, фисгармонию покупать собрались! Тоже песни петь будем, не хуже цыганских.

— Здоровы вы про песни! — заценила шутку лаборантка.

— Да-да, — Иван Палыч рассеянно потер переносицу. — Ну, что же, товарищи… Прошу на обед… а потом — на работу. С новыми, так сказать, перспективами. Пока толком неясными.

Сотрудники потянусь в столовую, осуждая приезжих капиталистов.

— А тот-то, клетчатый! Ну, как с карикатуры в «Репейнике»! Типичный капиталист.

— А бородатый-то, борода! Ну, чистый разбойник!

Доктор тоже собрался идти пообедать, как вдруг почувствовал, как кто-то взял его под руку. Пахнуло духами.

Лаборантка! Настя Николаева… И что же нужно?

— Иван Павлович, мне надо вам кое-что сказать, — сверкнув чудными серо-зелеными глазами, девушка огляделась по сторонам.

— Ну, так говорите же, — пожал плечами доктор. — Такое впечатление, что вы хотите поведать мне какую-то страшную тайну!

— Да не тайну, — отмахнулась красотка. — Так, одно наблюдение. Француз — никакой не француз и, уж точно, не парижанин! Париж он не знает совсем. Бульвар Распай вовсе не пересекается с бульваром Капуцинок! Нет там никакого — «на углу». А уж Les Champs-Elysées с Champ de Mars ни один француз не спутает.

Настя Николаева…

Весьма интересную информацию она дала. Но… откуда она сама это все знает — особенно в расположение улочек в Париже?

Настя, Настя…

Каштановые локоны, серо-зеленые глаза с поволокой, безупречная, поставленная речь. И этот французский. Не то чтобы доктор был полиглотом, но уровень — он чувствовал — был не «выучила по самоучителю». Этот живой, парижский, чуть снисходительный сленг, с которым она щебетала, поправляя «француза».

«Откуда? Из знатной семьи? Из бывших?» — лениво покрутилась мысль. Да, вполне. Дочерей дворян, купцов, промышленников раньше учили языкам и манерам. Революция смела их мир, но знания-то остались. Многие такие девушки теперь пробивались как могли: секретаршами, переводчицами, актрисами. Лаборанткой на фармфабрике — почему бы и нет? Работа чистая, перспективная. И обаяние, данное природой и воспитанием, помогало ей мгновенно вписываться в любой коллектив.

Но тогда — зачем ей было подходить и рассказывать про Анрио? Рисковать? Простая «бывшая» скорее бы молчала, боясь привлечь внимание. А Настя — не побоялась. Более того, сделала это легко, почти игриво, как будто разоблачать шпионов для нее — привычное дело.

А еще эти гости… Клетчатый добряк Далтон, сухой Лайвси, боксер Джерси и этот «парижанин», не знающий Парижа. Благотворительное общество? При нынешней блокаде и хаосе в Европе? Сомнительно. Очень. Скорее уж разведка или, что вероятнее, частный бизнес. Крупные фармацевтические фирмы, почуяв запах денег и будущего рынка, которые нес с собой пенициллин.

Хотят украсть технологию?

А что, если этот разговор Насти и гостей — не разоблачение, а… отвод глаз? Чтобы создать себе образ бдительной сотрудницы, отсекая подозрения от себя самой? Или, наоборот, она — наш агент? Внедренный ЧК? Отсюда и безупречный французский, и смелость, и… интерес Ленина? Владимир Ильич ведь специально о ней спросил, велел «относиться ровно». Мол, не тронь. Странная просьба. Тогда почему не предупредил напрямую? Не доверяет?

Сколько же вопросов!

Мысли путались, накладываясь одна на другую. Он должен был что-то сделать с информацией про фальшивых гостей. Позвонить Валдису? Но Блюмкин, который их сопровождал, и так из ЧК. Значит, они уже под колпаком? Или Блюмкин, с его сомнительным прошлым и связями с эсерами, мог быть в доле? Нет, паранойя. После провала мятежа левых эсеров и его личного «подвига» с Каплан, Яша, кажется, окончательно определился и рвался доказать лояльность. Вряд ли он рискнул бы вести двойную игру с иностранцами прямо под носом у Дзержинского.

«Значит, ЧК в курсе. Возможно, даже провоцируют. А я — просто зритель в этом спектакле. Или… одна из фигур на доске», — с горечью подумал Иван Павлович.

Как же он устал от этих игр. Его место — у микроскопа, у операционного стола, у ферментера. Не в этой паутине подозрений.

Он потянулся к телефону, чтобы все же набрать Иванова и просто поделиться своими соображениями по-дружески. Но в этот момент аппарат на столе резко и настойчиво зазвонил сам, разрывая тишину кабинета. Иван Павлович вздрогнул, отдернув руку, словно от огня.

Снял трубку.

— Да, слушаю.

— Иван Павлович? — голос секретарши Семашко звучал непривычно напряженно. — Николай Александрович просит вас срочно, немедленно прибыть к нему в кабинет. Это крайне важно. Безотлагательно.

— Что случилось? — спросил Иван Павлович, но в ответ услышал лишь короткое:

— Он вам все объяснит. Ждем вас.

Связь прервалась.

Иван Павлович медленно положил трубку. Все мысли о Насте, о французах, о фальшивых благотворителях разом улетучились, сменившись новой, более острой и тяжелой тревогой.

«Крайне важно. Безотлагательно». Чутье подсказывало — намечается что-то важное.

Кабинет наркома здравоохранения РСФСР. Москва. Конец марта 1919 года.

Нынче многие задержались на фабрике допоздна. Готовили новый цех для производства хлорной извести, карболки, аспирина и всего прочего, что могло помочь в борьбе с надвигающейся пандемией. Работницы мыли окна и заранее заказанную химическую посуду. Мужчины таскали столы, и даже приготовили нечто типа конвейера. Работы хватало всем.

Юная лаборантка Анастасия Романова трудилась ничуть не хуже других, при этом еще умудряясь шутить и подбадривать всех веселым словом.

— А ну-ка, Настя, песенку спой! — смеялись работницы. — Ну, ту… про цыпленка!

— Спою! Но вы подпевайте… И-и-и… на раз-два… Чичек-чикен-чикен уок! Чикен уок, уок, уок…

— Насть, танец обещала показать! Новомодный.

— А-а! Да вот… — Николаева чуть подобрала юбку, изобразив что-то типа чарльстона. — Оп… хоп… оп… хоп…

— Ой, нам такие коленца ни в жисть! Это ты, Настена, гибкая.

— Ничего! И у вас получится, — девушка задорно рассмеялась. — Ну, давайте-ка вместе, с тряпками… Оп-хоп!

— А что за танец-то, Настя?

— Модный, американский. Называется — квикстеп. Да он просто танцуется. Я вас научу!

Сам директор — он же и нынешний санитарный диктатор — несмотря на все свои суровые должности, от импровизированного субботника тоже не отлынивал — настраивал с помощниками аппаратуру: дозаторы, охладители и все такое прочее. Все было свое, российское, производства московских медицинских кооперативов.

— Иван Палыч, — войдя, козырнул начальник наружной охраны Лапиков, высокий симпатичный брюнет лет двадцати, начитанный и серьезный. — Мы там, во дворе, закончили. Ребята спрашивают — может, чего вам тут помочь?

Сказал и покосился глазом на моющих окна сотрудниц.

— Ой, товарищ Лапиков! — оглянувшись, заулыбалась Настя. — А что вы вчера на танцкружке не были? Заняты были, да? А мы с девочками так ждали.

Лапиков заметно смутился и покраснел. Женщины грохнули смехом.

— Девушки уж все глаза прогляди — где там наш Семен? — нарочито надув губки, продолжал юная лаборантка. — А вас все нет и нет. Завтра-то придете? А то с кем же мне квикстеп танцевать?

— А он этот квик-степ с воротами потанцует! Или с ружжом!

Снова хохот! Но, про окна не забывали.

— Но-но! — повернувшись, доктор погрозил насмешницам пальцем. — Совсем уж нашего товарища в краску вогнали. Нехорошо!

— Да знаем, что нехорошо, — подмигнув подружкам, притворно вздохнула Анастасия. — А все ж хочется! Да и Семен не обижается… Верно, товарищ Лапиков?

— Не обижаюсь, — красноармеец сурово кивнул. — А действую согласно полевому уставу!

— А где там написано, чтоб все красноармейцы обязательно имели самый серьезный вид?

— Да у тебя, Настя, — еще больше покраснев, начальник охраны с надеждой взглянул на директора. — Так что, Иван Палыч… Помощь-то нужна?

Доктор махнул рукой:

— Да мы уж заканчиваем. Так что скоро все — по домам, время-то позднее. Да, Семен, ты там скажи, чтобы машины готовили…

— Есть, товарищ директор! Скажу.

К фармацевтической фабрике было приписано два английских грузовика и один автобус — бывший санитарный автомобиль на базе «Руссо-Балта», так что мест до Москвы, в принципе, хватал всем. Как говорится — в тесноте, да не в обиде.

— Так… — Иван Палыч вытащил из жилетного кармана часы на тонкой цепочке — подарок от любимой жены на день рождения. — Все, товарищи, закругляемся! Время позднее.

Поблагодарив всех за работу, доктор отправился себе в кабинет, взять пальто и шляпу. Сквозь распахнутую форточку слышались громкие голоса и смех — народ распределялся по машинам.

— Ну, куда ты лезешь-то, паря? — басил водитель автобуса, Митрич, пожилой казак откуда-то с Дона. — Сказано же — автобус для женщин! А ты у нас кто?

— А я… Я… А я не слышал!

— Ох, бабоньки… Он еще и глухой!

Слышно было, как завелся двигатель, хлопнула дверца…

— Ну, все, поехали.

— Стой, стой! А Настя-то где?

— Она, кажись, на грузовике уехала уже… С молодежью!

— Да-а, молодые — ребята хваткие. Всех девок увезли!

Осветив фарами двор, автобус, переваливаясь с боку на бок, словно хромая утка, выехал за ворота следом за грузовиками.

Иван Палыч застегнул пальто и, надев шляпу, зашагал по лестнице вниз, во двор… Позади него вдруг послышались шаги… легкие такие шажочки… Кто-то из лаборанток опоздал? Или…

Уже во дворе доктор обернулся…

— Настя? Вы что же так задержались?

— Да колбы, будь они неладны! — девушка махнула рукой. — Ну, так их в суматохе поставили… Завтра придут, заденут — обязательно побьются. А ведь стекло-то немецкое, тонкое… Эх, грузовички-то наши уже… Придется по железке.

— Зачем же по железке? — улыбнулся Иван Палыч. — Уж как-нибудь вас подвезу. Вон, автомобиль, видите?

— «Минерву»-то? — Настя с ходу определила марку. — СтрашнАя, конечно, но, уж не пешком же идти, в самом деле?

Водитель уже запустил мотор, но из машины не выходил — помнил про недавнюю выволочку по поводу «комчванства».

— У нас попутчица нынче, — подойдя, доктор галантно отворил дверцу. — Прошу.

Николаева приветливо кивнула шоферу:

— Кузьма, добрый вечерочек!

— И тебе приветик! — при одном взгляде на девушку, водитель радостно заулыбался. — Что, танцу-то новому всех уже научила?

— Научу, не беспокойся! — ловко запрыгнув в салон, рассмеялась Настя. — Вот, товарищ директор фисгармонию выпишет — самодеятельность заведем! Не хуже, чем на «Моссельпроме»! А то как же? Предприятие — и без самодеятельности! Как-то это не по-пролетарски!

Доктор закашлялся. Вот ведь, не поймешь — издевается или шутит? С этими, блин, принцессами, ухо востро! Или все же показалось?

— Вы что так смотрите Иван Палыч?

— Как — «так»?

— Словно бывшего кайзера увидали!

Разорвав сгущавшуюся темноту пронзительными лучами фар, автомобиль бодро катил по грунтовке.

— Плавный какой ход! — оценила Анастасия. — Не хуже, чем у «Ролсс-Ройса». Знаете такой — «Силвер гост» — «Серебряный призрак».

Нет, ну точно — принцесса! Кто еще-то на «Роллс-Ройсах» катался?

По обе стороны дороги тянулся синий ночной лес, изредка прерываемый деревенскими огоньками.

— Иван Павлович, — чуть помолчав, негромко продолжила девушка. — Вы ведь поняли — я ведь не просто так к вам подсела!

— Есть, о чем рассказать?

— Скорее — о ком…

Доктор усмехнулся:

— Честно говоря, и у меня к вам имеются кое-какие вопросы. Просто хочется кое-что прояснить…

— Тогда сначала вы спросите, — тут же предложила Настя. — И я быстро-быстро все вам проясню, ага? Ну! Спрашивайте же!

— Настя…

Иван Палыч не знал, как начать, и спросил, как получилось:

— Ваша настоящая фамилия — Романова? Вы — дочь ца…

— Да, — просто кивнула девчонка. — Я — дочь Николая Александрович Романова… бывшего самодержца Всероссийского. Ну, не удержал папенька Россию… Что же мне теперь, от него отречься, что ли?

— Нет, нет! — сняв шляпу, доктор замахал руками. — Я вовсе не про то! Просто знать хотелось…

— Рано или поздно — узнали бы, — обаятельная улыбка последней русской принцессы была не видна в темноте.

— Вы вообще, как? Я про родителей, семью… — смущенно поинтересовался Иван Палыч. Точнее сказать — Артем. Уж очень ему хотелось это знать! Что, в общем-то, понятно.

— Сначала плохо было, — тихо, одними губами, промолвила Анастасия Романова. Царевна! — Потом, в Екатеринбурге — и того хуже. Жуткий особняк, охрана… вернее — конвой. Страшно! Электричества нет, ночи — хоть глаз коли. И этот еще… Юровский… Придет, цедит что-то через губу, и та-ак смотрит… Как будто мы трупы уже! А, впрочем, мы и так трупы. Политические… Да и черт с ним!

Принцесса неожиданно рассмеялась, а вот доктору стало как-то не до смеха: больно уж реалистично Анастасия рассказывала — прямо до жути! Екатеринбург, особняк Ипатьева… Грязный подвал, безжалостные пули, кровавые ошметки тел… И заброшенная шахта — могила.

Так было. Было бы… А как сейчас?

— Мы все нынче, как герцог Филипп Орлеанский — герцог Эгалитэ, — неожиданно хохотнула юная пассажирка. — Он служил Революции на высоком посту… Правда, не ушел от гильотины. А вот мы каким-то чудом ушли! И я знаю, что это за чудо!

— И что же?

— Это чудо — забвение! — Анастасия всплеснула руками. — Когда тебя позабыли, предали почти все! У меня и так-то не было подруг, кроме сестер. Одни фрейлины… Но, фрейлины, это не подруги. Правда, когда жили в Могилеве, в ставке, мы с Машей, сестрой, познакомились с местными девочками… В прятки играли, в саду. А потом и мальчишки местные подтянулись — научили нас играть в «чижа». Хорошая, кстати, игра, веселая.

Голосок девушки звучал ностальгически-нежно, видно, кое-что из могилевской жизни ей все-таки было приятно вспомнить.

— А потом мы заболели корью, — тряхнув пышными локонами, продолжала Анастасия. — Потом февраль… отречение… И этот страшный дом! Я плакала, мне казалось — там все пахло кровью. Оленька, старшая, утешала меня. Говорила, что с нами ничего странного не случится — ей об этом как-то сказал Друг! Ну, Григорий Ефимыч… дядя Гриша… Пришел, когда у Леши был приступ, а потом Оля принесла ему пунш… И он ей сказал, что пришел человек. Человек из далекого будущего! Которому суждено нас спасти.

Услышав такое, Иван Палыч потерял дар речи! Сразу вспомнилась та встреча с Распутиным в Санкт-Петербурге… Хотя нет — в Петрограде уже…

Он, Артем — посланец Судьбы? И кто он все-таки — Артем или Иван Павлович? Где истинное лицо, а где маска? Кто бы знал…

— Вы что молчите, Иван Павлович? Уэллса не читали? У него там про машину времени так хорошо… Только уж будущее больно мрачное.

— А в настоящем у вас как, извиняюсь за любопытство? — пришел в себя доктор.

— Родители в Екатеринбурге, сняли небольшой домик, — Настя пригладила волосы, глядя на приближающиеся огни Москвы. — В столицах им жить не разрешили…

Не разрешили… Хорошо, хоть вообще разрешили жить!

— Они вообще в Ливадию хотели… Ну, после войны…

— Так скоро уже!

— Скоро… А в Екатеринбурге с ними Алешенька остался и Маша, она у нас скромница, — негромко продолжала принцесса. — Оля с Татьяной в Москву подались. Ну и я за ними — прицепом. Родители не хотели отпускать… Но, знают — уж коли я чего решила — удерживать бесполезно! В Москве сняли комнату на троих… Я, правда, от них потом съехала — свободу люблю! Но, навещаю. Чай пьем с ситным. Сестрицы на мануфактуре работают, галоши какие-то делают… «Треугольник», что ли? В наш, московский филиал… Устают… Но, пока хоть так…

— Они же образованные! Языки знают… — в голове доктора мелькнула какая-то мысль.

— Знают, — утвердительно кивнула собеседница. — Английский, французский, немецкий — как родные. Еще арифметика… Вот чего терпеть не могу! Все эти задачки, цифирки… А вот Маше нравится!

— Кажется, товарищ Чичерин уже обыскался сотрудниц в свой наркомат, — задумчиво протянул Иван Палыч. — С хорошими манерами и приличным знанием иностранных языков… Так! Что вы мне-то сказать хотели?

— То же, что и про лже-француза, — принцесса отозвалась со всей серьезностью. — Только теперь — про американца. Ну, тот, кругленький, в клетчатом пальто. Фирма «Далтон и Далтон», кажется, из Чикаго.

— Та-ак… — глядя на мелькающие за окнами авто огни, Иван Палыч покачал головой. — А с этим-то что не так?

— Да все не так! — воскликнула Настя. — Вот, не так должен себя вести представитель частного капитала! Я уж их повидала… Их прибыль интересует, всякие там издержки, проценты на капитал… А он что выспрашивает? Про вату да марлю! Мол, где их выпускают да кто? Ну да, верно, хочет подешевле купить… Но, тут — пенициллин новоизобретенный… а там какая-то вата! Странно.

Действительно, странно… Хотя…

— У них там «испанка» свирепствует, — пояснив, доктор потер переносицу. — Видно, хотят для повязок вату да марлю закупить.

— Ой, Иван Палыч! Что у них, своей ваты нету? — небрежно отмахнулась принцесса. — Хлопок же на юге везде! «Хижину дяди Тома» читали? Бедные негры… впрочем, я не о них. О делегации этой! Фальшивый француз, Далтон этот… С виду — добряк добряком, а глаза недобрые! Как у генерала Рузского, когда он к нам приходил… и уже знал все… ну, о том…

— Разберемся! — уверил Иван Павлович. — Настенька, вы где живете?

— В Ананьевском переулке.

— Это на Сретенке, что ли? — доктор всплеснул руками. — И я там же, на Большом Головина! Так мы с вами соседи!

— Выходит, так, — девушка тоже обрадовалась.

Подавшись вперед, Иван Палыч покрутил ручку, опуская переднее стекло:

— Кузьма! Заверни сначала в Ананьевский.

— Сделаем, товарищ директор!

Все дворы, все ворота на Сретенке выходили не на главную улицу, а в переулки… весьма темные в этот поздний час.

— Я вас провожу, — выпрыгнув первым, доктор галантно протянул руку.

Яркие лучи ацетиленовых фар выхватывали из темноты голые тополя и черные слежавшиеся сугробы. Моросил дождь. Ранняя весна — не очень-то уютное время.

Они вошли в подъезд, поднялись по гулкой лестнице…

— Ну, вот я и пришла, — девушка остановилась у двери. — Вас не приглашаю. Соседи — старички — очень высокоморальные люди. Они не знают, кто я.

— Понятно…

Иван Палыч поежился: полутемный подъезд с выбитыми оконными стеклами производил мрачное впечатление.

— А вам… Вам не страшно одной?

— У меня же есть браунинг! — обернувшись в дверях, Настя похлопала по сумочке. — С разрешением. И я умею стрелять! Меня учили… и генерал Май-Маевский… Владимир Зенонович… и — чуть позже — охранник наш, дядюшка Федот. Эх, где-то он сейчас, бедолага? Кстати, о Далтоне! Насчет ваты… Организовывать производство повязок из ваты и марли — просто смешно! Это могут и дети делать. В школах или в клубах каких.

Вернувшись к машине, Иван Палыч уселся на сиденье с самым задумчивым видом и велел ехать домой. Ну а куда же еще-то? С принцессой, вроде бы, все разъяснилось… А вот со всем остальным — нет.

— Ох, наконец-то! — Анна Львовна бросилась на шею супругу еще в дверях. — Что так долго-то?

— Принцессу подвозил, — честно отозвался доктор.

— Какую еще принцессу?

— Обыкновенную. Дочку бывшего царя.

— Вот, вечно ты шутишь! — Аннушка обиженно повела плечом. — А я, между прочим, волновалась. В наркомате сегодня летучка была. Ваш Николай Александрович приходил, про «испанку» рассказывал. Насмерть всех запугал! Еще сказал, какой-то тип будет назначен санитарным диктатором! И чтоб все учреждения подчинялись его требованиям беспрекословно. Не знаешь, случайно, кого туда прочат?

— Знаю, — Иван Палыч наконец-то повесил на вешалку пальто. — Не человек — зверь! Деспот средневековый… Ну, жена, что там на ужин?

— Ох… давай-ка, мой руки и к столу! — Анна Львовна озабоченно побежала на кухню. — Я капусту пожарила. Со шкварками!

— Со шкварками? Ух!

Про ватно-марлевые повязки доктор вспомнил уже в постели.

— Повязки? Школьники? — переспросив, супруга вдруг рассмеялась. — Конечно, могут! На уроках труда. Мы их как раз недавно внесли в обязательную образовательную программу.

Утром, на фабрике, Ивана Палыча ждала недобрая весть. Не явилась на работу лаборантка, Николаева Настя… Романова Анастасия, принцесса.

— Может, заболела? — вслух предположили коллеги.

— Или проспала — молодая ведь!

— Ну, вообще-то, можно и телефонировать.

— Ага! Сначала до почтамта дойти.

Заеду! — решил про себя доктор. Все равно нужно было в наркомат. Проспать Анастасия, вроде бы, не должна… Неужели, и впрямь, заболела? Или еще что приключилось?

До Москвы ехали минут сорок, потом еще по улицам, до Сретенки. Там повернули на Ананьевский… Вот и знакомый подъезд, квартира.

Доктор покрутил звонок.

— Кто там? — донесся из-за двери дребезжащий старческий голос.

— Из медуправления! По делу, — доктор показал в приоткрывшуюся щелку мандат.

Высунувшаяся навстречу незваному гостю старушка в пенсне и розовом, с длинными просторными рукавами, капоте, прочитав мандат, испуганно отворила дверь:

— Пожалуйста, проходите, господин хороший!

Длинный темный коридор, кухня с плитой и изразцовой печью. Керогазы в ряд, на столе.

— Присаживайтесь, мил человек, — старушка кивнул на колченогий стул. — Чайку? Только сахара у нас нету, кончился. Настя обещалась на днях принести.

— Чайку? Нет, спасибо. Я по делу, — Иван Павлович улыбнулся и на стул так и не присел. — Составляю санитарный паспорт. Сейчас вот вас туда впишу… А что, соседка-то ваша на работе?

— Да где ж ей еще быть? — поправив капот, бабушка хитровато прищурилась. — Молодой человек к ней приходил, раненько. Я дверь открывала. Настасья спала еще, едва добудились. Она было ругаться — спросонья-то — а вьюноша этот ей коробочку передал, посылку. Я так поняла — от родителев! Настасья обрадовалась, заулыбалась… Нет, вы, господин хороший, ничего такого не думайте, я чужими-то секретами не интересуюсь. Случайно услыхала. Больно уж громко болтали, а дверь неприкрыта была.

— А о чем говорили?

— Да ни о чем. О погоде, о театрах… Шекспира вспоминал, Мольера, Чехова — «Три сестры». Ах, была я когда-то на премьере! Вы не поверите, молодой человек!

Иван Палыч широко улыбнулся:

— Почему же? Охотно верю. Какой интеллигентный юноша… Наверное, в очках?

— В очках? Нет, без очков. В курточке, в клетчатой кепке… Верно, шофер.

— Шофер? — вскинул глаза доктор.

— Керосином от него пахло, — пояснила старушка. — Или бензином… чем-то таким… А! Он ее обещался Настю на работу отвезти! Заболтались — опаздывала. А работает-то она далеко, за городом.

— Отвезти… А что за машина, не видели? — Иван Палыч с надеждой взглянул на собеседницу.

— Так сказала же — чужими тайнами не интересуюсь! И вам не советую, — поджав губы, гордо отозвалась старушка.

Доктор развел руками:

— Так я ведь не из любопытства! А по санитарному делу.

— Ну, коли по санитарному… — старушка снова прищурилась. — Как они ушли, я форточку стала открывать. Ну, так, проветрить. И случайно глянула… Авто большое, серое… нет, бежевое. Колеса большие, двери узкие, верх поднят. Там еще дворничихи нашей сынок с метлой ошивался… Так вот, эти двое — Настя и парень тот — в машину эту забрались да укатили. Только их и видели!

Сынишка дворничихи, веснушчатый подросток с непокорными рыжими вихрами, стоявшее у дома авто приметил, и хорошо разглядел пассажиров — Настю и того парня, шофера, про которого уже рассказала старушка. Марку автомобиля парнишка назвать не смог, но внешний вид описал точно: бежевый, с высокой посадкой и большими колесами на деревянных спицах. Запасное колесо — сзади, латунная панель приборов.

— Номера московские, — прислонив метлу к старому тополю, мальчишка поковырял в носу. — Ну, сверху «Москва» написано… А цифры я не запомнил.

Зато хорошо запомнил шофера!

— Молодой, лет, наверное, двадцать. А, может, двадцать пять. Сивый, челка на левый глаз. Нос острый, длинный, морда бритая — ни те бороды, ни усов.

Все то же самое, впрочем, поведала и соседка Анастасии, так что ничего нового доктор не узнал, как ни старался.

Махнув на все рукой — что он, сыщик, что ли? — Иван Палыч вздохнул, забрался в «Минерву» да поехала на Большую Лубянку, в ЧК.

Увы, Дзержинского на месте не оказалось — лично курировал какую-то важную операцию по беспризорникам — зато отыскался Иванов. Чекист сидел в своем кабинете, курил дешевые папиросы и задумчиво смотрел на расплывшееся на стене пятно странного серовато-бурого цвета.

— Здоров будь! — войдя в кабинет, доктор закашлялся. — Ну и надымил! Хоть топор вешай! Форточку, что ли б, открыл…

Подойдя к выходившему во двор окну, Иван Павлович распахнул форточку и уселся на старый диван, обитый черной истершейся от времени кожей.

— А, Иван… — привстав, Иванов протянул руку и пожаловался. — Снова милиционеров убили. За эту ночь — двоих.

— Сожалею…

— Главное, ведь и Софронова нет, и Кошелькова взяли… А милиционерам велено парами ходить! И никакого толка. Парой и застрелили! Сразу двоих.

— А где сейчас-то?

— Да у вас там, на Сретенке, у Малой Сухаревской. Там пост на углу… был… Эх, сволочи! — вскочив на ноги, чекист резко ткнул окурок в пепельницу и сжал кулаки. — Найду! Арестую! И лично расстреляю… прямо, вон во дворе. Как Блюмкин своих бывших соратников — эсеров.

— И что, никто — ничего? — поежился на диване доктор.

— Да одну машинку видали… Часов в пять утра. Неслась, говорят быстро.

Иван Палыч хмыкнул:

— Это кто ж там в пять утра прогуливался? И что за машина?

— Барышня одна увидала… От клиента шла, под хмельком. Там, на Сухаревке — трактир, заведеньице… Ну, сам понимаешь.

— Бордель, что ли?

— Ну! Так авто ее там чуть не сбило! Промчалось, говорит, быстро-быстро, а потом повернуло на Сретенку, — снова закурив, пояснил Валдис.

— Постой, постой! — Иван Павлович приподнялся на диване. — Авто, говоришь? Какое?

— А ты что так напрягся-то? — хитро прищурился чекист.

— Сотрудница у меня пропала, — доктор хмуро потер переносицу. — Сегодня утром — рано! — обманом увезли на авто. Машина бежевого цвета с большими деревянными колесами. Предположительно марки «Спидвелл».

— А-а-а! В котором тебе шпионка померещилась? — стряхнув пепел, неожиданно рассмеялся Валдис. — Ну, та… Лора, которая так ловко сбежала!

Доктор обрадовано моргнул:

— А ты, что же, уже этим делом занялся?

— Да уж, занялся… напряг шеф, — покосившись на пятно, снова вздохнул Иванов. — На посту номер заметили — фальшивый. Марка — да, предположительно «Спидвелл», обычная дорожная модель двенадцатого года выпуска. Их еще и в спортивном виде выпускали, двухдверный вариант…

— Не! У этого четыре двери — точно.

— А ты вообще с чего решили что это «Спилдвел»? — хмыкнул чекист. — Может, просто похожа? Мало ли таких машин? От того же «Руссо-Балта» чем отличается? Если не присматриваться.

— Да ничем! — Иван Палыч махнул рукой и задумался.

И впрямь…

— Ну да, «Руссо-Балт» черный в основном… темно-зеленые тоже есть, даже красные… — продолжал Валдис. — Так ведь, если что, и перекрасить недолго! Вон, тот же «Уинтон» вспомни! Кстати, знаешь, сколько «Спидвелов» в одной только Москве? Сорок три штуки! Проверим, конечно, но… сам понимаешь — время. От машины ведь и избавиться можно.

— Да уж, — доктор повел плечом и встрепенулся. — А барышня-то что заметила?

— Да ни черта не заметила! Говорю — под хмельком. Авто, говорит, какое-то промелькнуло… вроде, серое… А сотрудница твоя могла и загулять!

— Эта — не могла! Наверное… Кстати, зовут ее — Николаева Настя… Точнее — Анастасия. Анастасия Николаевна, — прищурился Иван Палыч. — Тебе настоящую фамилию сказать?

— Постой! — Иванов дернулся и, бросив окурок в пепельницу, понизил голос до шепота. — Это что… Та самая, что ли? Дочка…

— Да! Принцесса Романова! — жестко промолвил доктор. — Думаю, ее похитили. Вот, на той машине… Которую мы вряд ли быстро найдем.

— Анастасия Романова… — чекист покачал головой. — Кто-то из наших за ней присматривать должен. Ну, так ненавязчиво. Блюмкин или Шлоссер… Хотя, могли и не поручить, забыли в суматохе. У нас, знаешь, сейчас шеф беспризорниками занимается. Вот, с утра, в трудовую колонию укатил… А потом сразу — на заседание «Общества межгалактических связей»

— Куда-куда-а?

— Ну, или — междупланетных, — невозмутимо пояснил Иванов. — Он у них там почетный председатель! Вот и некогда… Может, кого еще из борделя того опросить?

Доктор нервно поежился:

— Да, насчет борделей… Я, как замнаркома, скажу! Гонорея! Сифилис! «Испанка» вот еще… Бордели либо позакрывать ко всем чертям надо… либо легализовать. Как при царе! Чтоб барышни все — с «желтыми» билетами и ежемесячным медицинским осмотром. Нет! Каждодневным!

— Ты, Иван Палыч, еще профсоюз там предложи открыть! Легализовать никто не разрешит.

— Тогда закрыть!

— Ага, закрыть… А как мы за иностранцами следить будем? Откуда информацию черпать? Что смотришь? Вот! То-то и оно…

Побарабанив пальцами по столу, чекист глубоко задумался. Узкое, тщательно выбритое, лицо, безукоризненный пробор, белая, с галстуком, сорочка под чекистской курткой — как всегда, выходец из семьи московских латышей Валдис Иванов выглядел безупречно.

— Да-а, быстро отыскать авто у нас вряд ли выйдет. Анастасия эта еще… Может, просто загуляла? Молодая ведь барышня, да без родительского-то пригляда… — покачав головой, Валдис вдруг всплеснул руками. — А начну как я с водителя! Давай-ка, Иван Палыч, расскажи, что знаешь.

— Да не очень-то много…

— Ну, что есть.

Выслушав, Иванов подробно записал приметы… уж, какие имелись. Задумался, уставившись все на то же пятно.

— Потрет туда надо повесить, — покосившись на стену, ухмыльнулся доктор. — Маркса. Или Энгельса.

— Нельзя. Слишком уж низко.

— А если — в полный рост?

— Скажи еще — на коне! — чекист хмыкнул и расхохотался. — Так и представляю… Знаешь, все думаю — от чего ж это пятно? Вроде, крыша высоко, не протекает…

— Хм… — Иван Палыч потер переносицу. — Кто-то бокал с шампанским швырнул… В сердцах. Или, наоборот — от радости. Тут ведь страховое общество было?

— Ну да — «Якорь»… Бокал, говоришь? — склонив голову набок, Валдис снова посмотрел на пятно. — Тогда уж, не с шампанским — с бордо!

— Скажи еще — с компотом!

— Компот… Компот… — покусав губы, чекист азартно хлопнул в ладоши. — Ну, точно — компот! Соседка моя по квартире недавно разлила компот. Сварила и… Представляешь, прямо на контрамарки! В Малый или во МХАТ… она на работе — культмассовый сектор…

— Культмассовый сектор… — что-то припоминая, вдруг оживился доктор. — Театр… Театр! Он в театр Анастасию завлекал… Ну, тот, шофер… Бабуся еще говорила…

Вскочив на ноги, Иванов стукнул по столу ладонью:

— Так, Иван Палыч! Давай-ка, припоминай. И во всех подробностях.

Пожав плечами, доктор рассказал, что вспомнил…

— Шекспир, Мольер… Чехов… — взяв карандаш, Валдис торопливо записал на листке. — А что именно Чехова? «Вишневый сад», «Дядя Ваня»?

— Да нет! «Три сестры», кажется…

— «Три сестры»… Посиди!

Чекист поспешно выскочил из кабинета, и минут через пять вернулся, притащив кипу толстых журналов в серовато-голубых обложках. Тут были «Вестник государственных театров», просто «Вестник театра», а так же еще «Жизнь искусства» и «Вестник работников искусств».

— Что, в ЧеКа нынче театралами заделались? — пошутил Иван Павлович.

— Шеф велел выписать, — скупо пояснил Иванов, пролистывая журналы. — Чтоб культурный уровень повышали… Так… Так! Так-так! Ну, вот оно! Шекспир, «Мольер» — «Мещанин во дворянстве, Чехов — 'Три сестры»… Малый театр, милости просим! Так… Ну, что, Иван Палыч? Сегодня вечером идем на «Электру»! Да-да! Ты ведь того шофера видел… вот и постарайся узнать. Да еще кое-кого расспросим… Что-что ты сказал?

— Говорю, супругу взять можно?

— Обязательно! Хорошее будет прикрытие.

Освещенное ярким электрическими огнями фойе было завешено афишами и портретами ведущих артистов театра: Марии Благовещенской, Александра Ашанина, Владимира Бернса и других.

— Вон, вон, афиша… — в ожидании Иванова, Иван Палыч взял жену по руку и невольно восхитился. — Какая же красивая ты у меня!

— Ну, вот, — улыбнулась Анна Львовна. — В кои-то веки выбрались!

Большие, жемчужно-серые глаза молодой женщины лучились восторгом, да у вся она была невероятно красива в этом чудном темно-голубом плате с голыми плечами, покрытыми серой серебристой шалью — писк моды 1919-ть! На тонкой шее Аннушки поблескивала тонкая серебряная цепочка, на левом запястье — серебряный же браслет. И то и другое — недавние подарки супруга. В наркомате недавно прибавили жалованье — так что могли себе позволить. Страна оправлялась от разрухи… которой, в общем-то, толком и не было… и зарплату в мае подняли всем. Средняя зарплата рабочих увеличилась с шестисот одиннадцати рублей почти до полутора тысяч, тоже касалось и должностных окладов совслужащих.

— «Электра», трагедия Софокла, — подойдя к афише, негромко читала Аннушка. — Режиссер — А. А. Санин, декорации — С. И. Петров — надо же, однофамилец! Постановщик танцев — В. А. Рябцев. В роли Электры — Зинаида Ладомирская, Орест — Николай Уралов…

— О, вот и Иванов! — завидев приятеля, помахал рукой доктор.

Чекист тоже помахал в ответ… с кем-то заговорил, подошел:

— Анна Львовна, целую ручки! Вот, инструкцию получите. На кассе дали…

— Что за инструкция такая? — удивилась Анушка. — А ну-ка, дайте! Ого, автор-то — сам Станиславский! «В театре не принято…» Что-что? «Не принято плевать на пол, лузгать семечки, сморкаться, строго запрещено курить…» Это что такое?

— Это для рабочих… — внимательно оглядывая фойе, пояснил Валдис. — Ну, надо же как-то приучать к прекрасному.

После третьего звонка в зале собрался народ самого разного рода: старые московские театралы, совслужащие, рабочие и даже негры — иностранные представители недавно созданного Коминтерна.

Приглушили свет… заиграла музыка…

Не покладая биноклей, Иванов и Иван Палыч шарили глазами по залу.

— Ты на ложи-то не смотри, — шепнул доктору Валдис. — Он где-то на первых рядах должен быть.

— Так ты уже…

— Ну да, кое-что вызнал. Поболтал с билетерами… Ты, знаешь, наш клиент очень похож…

— Товарищи! А можно потише? — проскрипел старческий голос откуда-то сзади.

Приятели разом обернулись:

— Да-да!

— … очень похож на некоего Анатолия Розенфельда… — продолжал шептать Иванов, — … театрального критика из газеты «Жизнь искусства».

— Товарищи!!!

— Все-все, молчим! Билетеры сказали — он на каждой премьере бывает. Сегодня как раз премьера — придет, никуда не денется!

— Товарищи! В конце-то концов! Я пожалуюсь администратору!

— Вот же вредный старик! — Иваново раздражено хмыкнул и вдруг ухватил доктора за руку. — Смотри, смотри!

— Нет. Не он.

Опустив бинокль, Иван Палыч грустно покачал головой.

На сцене, между тем, разворачивалось театральное действо. Сын царя Агамемнона Орест, в блестящем исполнении молодого актера Николая Уралова, возвратился из изгнания, чтоб отомстить убийцам отца…

Зрители затаили дыхание…

— Никого похожего! — плюхнулся в кресло Валдис. — Будем надеяться на втрое действие.

— Так пьеса то одноактная!

— И что? В программе указано — антракт и буфет. Как же без буфета-то?

— Товарищи! Да сколько ж можно-то?

Так и вышло! Орест еще не успел отрыться Электре и натворить всяких гнусностей, как был объявлен антракт. Народ потянулся из зала.

— А-а! Вот как раз и милиция, — хлопнул в ладоши сидевший позади вредный старик в старом, проеденном молью сюртуке и манишке.

Сухонький, но, довольно живенький, с пышными старообразными бакенбардами, кои были уместны, верно, еще при Александре Освободителе.

Иван Палыч взглянул на организованную группу милиционеров в новенькой, с иголочки, форме и усмехнулся: вероятно — культпоход в театр. Ну, и правильно — пусть приобщаются!

— Это хорошо, — потер руки Валдис. — Если что, привлечем помогать.

— Хочешь его взять? — взяв супругу по ручку, доктор обернулся. — А если ошибемся? Если — не он?

— Что, дорогой Валдис, кого-то ловите? — поправив шаль, усмехнулась Анна Львовна.

Чекист махнул рукой:

— Да мы про Ореста…

— Скорей, про аресты…

О, столь умную женщину не так-то легко было провести!

В театральном буфете на втором этажа стоял шум и давка. Публика уже была далеко не та, что раньше! Несознательные граждане пытались пролезть без очереди, и дело уже шло к хорошей потасовке, да и, несомненно, дошло бы, если бы не появившиеся милиционеры в темно-синей летней форме — мундирах с пуговицами и брюках-полугалифе.

Завидев представителей власти, собравшаяся у стойки толпа расступилась.

— Ну, что вы, товарищи? — улыбнулся старший — плотненький круглолицый усач. — Мы, как все, постоим в очереди! Антракт еще пятнадцать минут — успеем.

Послышались аплодисменты…

В буфете подавали бутерброды с килькой, пирожные «картошка» и сельтерскую. Взяв супруге пирожное и воду, Иван Палыч оглянулся на Иванова. Тот давно уже подавал доктору тайные знаки, указывая на появившуюся в проходе пару.

Остроносый блондин лет двадцати пяти, в черном вечернем костюме, при манишке с красным галстуком-бабочкой, поддерживал под локоток свод спутнику — красивую брюнетку в модном мешковатом плате, синем, с матроской и условной талией.

Блондин точно показался Ивану Павловичу знакомым: бриолин, тщательно расчесанные на левый пробор волосы, чисто выбритая физиономия. Что же касается брюнетки…

— Вот же наглая! — не выдержав, присвистнул Валдис. — Ну, знаем же мы ее трюки с париками! Зачем же тогда так нахально?

Стройненькая гибкая красотка со стальным взглядом и пружинистой походкой танцовщицы кабаре!

Беглая английская шпионка Лора Уоткинс!

Она же — Юлия Ротенберг, Мария Снеткина, мадемуазель Элиза Дюпре… далее — по списку. Международная авантюристка, хипесница и особа, способная на все.

— Что же, ее никто не ловит? — Иван Палыч ахнул, и чуть было не прикусил язык.

— Англичанами Блюмкин занимается, — пояснил чекист. — Ну, там пока что неразбериха. Думаю, он даже и в розыск ее подать не успел.

— Или не захотел…

— Или — не захотел.

— О ком это вы? — хлопнув ресницами Анна Львовна оторвалась от сельтерской. — А, вы про ту пару… И впрямь, эффектное платье! Эскиз самой Зинаиды Серебряковой… ну, знаете, художница… Ой, вру! Это Вера Мухина! Она, кажется, сейчас преподает во ВХУТЕМАСе. Училась в Париже у Бурделя. Впрочем, с девушкой я не знакома. А вот молодой человек…

— Так, та-ак…

Оба — и чекист и родной супруг — посмотрели на Аннушку, словно охотничьи собаки на добычу.

— Это Анатоль Дантон, журналист из газеты «Жизнь искусства», — доедая пирожное, спокойно пояснила Анна Львовна. — Дантон — творческий псевдоним. Анатоль — музыкальный и театральный критик, я его встречала у нас в наркомате. Весьма обаятельный и начитанный молодой человек.

Приятели переглянулись…

В этот самый момент вдруг послышался истошный крик:

— Вот они, хулиганы! Товарищи милиционеры, арестуйте их!

К круглому столику, вокруг коего стояли Иванов с доктором и его супругой, подбежал тот самый вредный старик с бакенбардами!

— Вот они, вот! — громко завопил он, ухватив за рукав старшего милиционера. — Эти вот двое… Я вам о них говорил! Хватайте же хулиганов, пока не убежали.

— Спокойно, уважаемый гражданин! Разберемся.

Подойдя к столику, усач вежливо приложил руку к фуражке:

— Старший милиционер Роденков! Попрошу документики, граждане.

— Пожалуйста, — чекист вытащил из карман мандат…

Усач читал не очень-то быстро… почти по слогам…

— Чере— .. Чрез… через-вычайная комис-сия… А! ЧеКа! Здравия желаю, товарищ Иванов!

— Мы здесь по службе, — убирая мандат в карман, нервно пояснил Валдис. — Давайте-ка с вашими орлами за нами, вниз… Поможете!

— Есть помочь, товарищ старший сле…

Не слушая его, Иванов уже бежал по лестнице, и доктор едва поспевал за ним. Да еще и люди мешали… театралы, блин…

Ярок освещенное фойе, распахнутые двери…

— Вон они! В авто садятся… Быстрей!

Улица, освещенная качающимися на ветру фонарями. Накрапывающий мелкий дождь.

И быстро удаляющаяся автомашина, тут же растворившаяся в пролетах фиолетовых улиц.

— Ничего! — едва не упав, Иванов погрозил кулаком вслед скрывшемуся автомобилю. — Еще поймаем… Найдем…

В редакции газеты «Жизнь искусства» Анатолия Розенфельда знали хорошо. Как потом пояснил Иванов, именно там тот и работал, точнее сказать — подрабатывал внештатным корреспондентом, освещая вопросы театральной жизни. А еще — писал искусствоведческие статьи под броским псевдонимом «Дантон».

Автомобиль марки «Спидвелл» — «большую бежевую машину» — сотрудники редакции тоже видели, мало того, Анатолий их иногда подвозил. Никакого удивления это не вызывало, поскольку родной дядя корреспондента, как выяснилось, совсем недавно открыл небольшой таксопарк, и уже оказывал транспортные услуги — «такси по вызову». Назывался таксопарк — «Новый таксомотор». Любой желающий мог заказать автомобиль по телефону или явившись лично в контору на Пречистенке…

…куда сейчас и направлялись Иван Палыч и его приятель чекист. Ехали на наркомздравовской «Минерве». Исполняя свои «санитарно-диктаторские» функции, доктор пользовался любой возможностью лично переговорить с директорами и владельцами транспортных предприятий на предмет использования их машин в качестве санитарных, в случае «складывания особой ситуации».

— А что такое может быть-то? — испугался владелец «Таксомотора», выслушав доктора. — Землетрясение? Авианалет?

— Товарищ! Мы интересуемся на предмет учений, — веско пояснил Иванов. — Вовсе не обязательно, что это все произойдет. Но — мы должны быть готовы! Трудно в ученье, легко в бою!

— Да-да, товарищи дорогие… Пон-нимаю…

Первую скрипку в этой беседе играл сейчас Иван Павлович, и хозяин такси, товарищ Розенфельд, поглядывал на него с уважением и страхом. Большое впечатление на Розенфельда — звали его Отто Францевич — оказал предъявленный доктором мандат. Ну, и стоявшая под окнами «Минерва» тоже.

Как удалось разузнать Валдису, Розенфельды вообще-то были обрусевшими немцами, но, с началом войны, когда начались немецкие погромы, всем представлялись евреями, правда, не религиозными, а, так сказать, выкрестами. Предосторожность тоже не лишняя, дабы избежать возможных еврейских погромов.

Это все Иван Палыч услышал еще по пути, в машине, и сделал вывод, что дядюшка Анатолия Розенфельда был человек предусмотрительным и весьма осторожным.

— Будете смотреть машины? — Отто Францевич вдруг улыбнулся. — Или сначала чайку?

Сухопарый, в пенсне, с седым усами и небольшой бородкою, он больше напоминал типичного царского бюрократа, нежели советского предпринимателя, на свой страх и риск открывшего собственное дело.

— Да, хотелось бы посмотреть, — строго кивнул доктор. — И по документам, и так — воочию.

— Вот, — поправив нарукавники, Розенфельд вытащил из шкафчика бумажную папку. — Извольте-с! Два «Руссо-Балта» Эс-двадцать, два «Рено» и один «Спидвелл». К сожалению, только его вы и можете увидеть, как сказали — воочию. Остальные — на маршрутах и только к вечеру будут. А «Спидвелл» у нас приватный, на нем даже «шашечек» нет.

— Что значит — приватный? — тут же уточнил Иванов.

Хозяин такси развел руками:

— По заказам. Можно нанять даже на целый день! А без «шашечек» — чтоб люди зря руками не махали.

— Понятно, — пока доктор, листая папку, делал выписки карандашом, Валдис задавал вопросы. Чекистом он так и не представился, работая под прикрытием наркомздрава.

— И как шоферы? Скачут с одной машины на другую?

— Нет! За каждым закреплена своя. А «Спидвелл» я сам вожу… или Анатоль, племянник. Вообще, он у меня — молодец! Еще и в газете работает, — не удержавшись, похвастал Отто Францевич. — Внештатный корреспондент! Про театр пишет. Эх, видел бы Иван, братец… Увы, не дожил — на царской каторге сгинул. Зато племянник… понимаете, он мне как сын родной! Сейчас вот жениться надумал.

Оторвавшись от папки, Иван Павлович хотел было что-то спросить, но Валдис незаметно наступил ему на ногу — мол, пока помолчи. И впрямь, видно было, что дядюшка искренне гордился племянником, и говорил, говорил, говорил… Не нужны были и наводящие вопросы.

— Барышня такая, знаете ли, премиленькая-с… Да что там говорить — красотка! — продолжал хвастать старик. — Анатоль правда со мной ее пока не знакомил. И я вообще, случайно о ней узнал… Ой! Прошу, пардон, извинить. Вам, наверное, не интересно…

— Ничего, ничего, — Иванов поощрительно улыбнулся. — Пока коллега пишет, я с удовольствием послушаю. Да, вы, кстати, обещали чайку…

Контора «Нового таксомотора» занимала одну из комнат на первом этаже старого, еще прежних времен, «присутствия», ныне национализированного и сдаваемого в аренду всем желающим. В комнате, на стене висел большая картина, изображающая Карла Маркса за рулем автомобиля «Фрезе», больше напоминавшего просто распряженную извозчичью коляску.

— Вам бы еще товарища Энгельса на «Руссо-Балте» изобразить, — пока старик возился с чайником, пошутил Валдис.

— Вы думаете? — сунув в вилку в розетку, старик обернулся и снова похвастался. На это раз — чайником!

— Электрический! Анатоль подарил. Самый, говорит, писк! Представляете — электричество воду греет! Не думал, что доживу. Вот ведь прогресс-то, а?

Уже около пяти месяцев электричество в Москву подавалось практически бесперебойно, большая часть тепловых электростанций была национализирована и ныне принадлежала государству, однако, имелись и частные, выкупленные в виде концессий бывшими же владельцами через подставных лиц. А почему бы и нет? Конкуренция! НЭП!

Кстати, в целях экономии электроэнергии еще в конце прошлого, 1918-го, года на территории Советской России (по предложению завнаркома здравоохранения Ивана Павловича Петрова) вот-вот должны были ввести так называемое декретное время. По всей стране, на освобожденной от белогвардейцев и интервентов территории, стрелки часов должны были перевести один час вперед уже в самое ближайшие дни. О чем написали во всех газетах, и отнюдь не только в российских.

Доктор усмехнулся — в той, «настоящей», истории, это тоже будет, но, гораздо позже, в 1930-м…

— Ну-с, прошу гос… товарищи, — заварив чай, Отто Францевич расставил на столе красивые фарфоровые чашки, расписанные революционной символикой.

— Тоже племянник подарил? — хитро прищурился Иванов.

— Нет, это ему подарили. А уж он — сюда, — пояснил старик. — Барышня его — Юлия.

— Так вы ее знаете?

— Случайно в окно подсмотрел… — хозяин таксопарка покачал головою. — Так-то Анатоль нас не знакомил. Но — вскорости обещал! Очень, говорит, стеснительная дамочка. Работает в наркомпросе.

— Где-е? — отозвался от папки Иван Палыч.

— В наркомате народного просвещения! — пояснив, Отто Францевич гордо выпятил грудь. — Кем-то там по иностранным связям… Толик как-то обмолвился. Вам сушки или вприкуску будете?

— Вприкуску, — отрывисто бросил чекист. — Значит, говорите, жениться собрались… А где жить?

— Так у племянника комната рядом, на Плющихе! — рассмеялся старик. — Большая, хорошая. И окна во двор — тишина. Он, племянник-то — сирота. Мать в войну померла от тифа, а отец… да я уж про него говорил.

Попив чайку, приятели все же осмотрели «Спидвелл», стоявший на улице, рядом с конторой. Под пассажирское сиденье завалился тюбик ярко-красной помады:

— Английская, — понюхав, доктор подошел к «Минерве». — Кузьма, заводи!

Анатолия Розенфельда, конечно же, по месту жительства не оказалось. Как пояснила соседка — старушка-Божий одуванчик — Анатоль не было дома со вчерашнего дня.

— Как вчера ушел, так с тех пор и не показывался. А где он — Бог весть. Я ведь в чужие дела не лезу.

Иван Палыч едва подавил усмешку, вспомнив еще старушку в розовом старинном капоте, соседку Анастасии Романовой, которая тоже клялась, что в чужие дела не лезет… однако, много чего поведала!

— Хорошо… вас как зовут?

— Евграфия Петровна я…

— Евграфия Петровна, мы из ЧеКа! — на этот раз действовал Иванов, и весьма решительно. — Сосед ваш один жил?

— Один… Барышня к нему иногда приходила. Невеста, — прошамкала старушка.

— Откуда вы знает, что невеста?

— Он сам сказал, Анатоль. Сказал, что в каком-то просе работает…

— В Наркомпросе?

— Может, и так… Эти слова новые… и не выговоришь, тьфу!

Старушка мелко перекрестилась и хмыкнула:

— Анатоль говорит — на машинке печатает… А я вот думаю — барышня-то из цирковых… из танцорок.

— С чего так решили? — полюбопытствовал доктор.

— По коридору прошла, как в танце. Бордо так, ловконько…

— А больше вы никакой другой девушки здесь не видели?

— Не-е-е… А вы что же — полиция? — вдруг поинтересовалась бабуля.

— ЧеКа! Мы ж вам мандаты показывали!

— Чего-чего?

— Ну, полиция, да, — махнул рукой Валдис. — А вы, Евграфия Петровна, будете сейчас понятой. Комнату мы вскроем. Домком у вас где?

— Кто-о?

— Ясно… — чекист обернулся к доктору. — Придется самим искать. Комнату-то вскрывать надо. Вдруг что найдем?

— Замок, что ли, ломать будете? — деловито осведомилась старушка. — Да не надо. Эвон, на притолочине, ключ. Я ту цветы иногда поливаю да прибираюсь. За толику малую.

Валдис тут же провел по верхнему косяку рукой… и, вытащив ключ, сунул его в замочную скважину… Дверь с легким скрипом открылась…

Комната, как комната. Малость захламлена, да. Старинное бюро, шкаф с книгами, широкая тахта, застеленная лоскутным одеялом… несколько номеров газет, театральные журналы, бронзовый письменный прибор… На стенах — несколько картин в простых деревянных рамках. Судя по манере письма — импрессионисты… или их подражатели. Пейзажи, натюрморты, портрет…

— Хм, — покачал головой Иван Павлович. — Смотри-ка — Шаляпин!

Иванов вскинул голову:

— Шаляпин? Что же он такой синий-то?

— Это, Валдис, художник так видит… Видишь тут море… А синева от него — на Шаляпина падает. Вроде как тень… или отражение света.

— М-да… Уж точно — не ВХУТЕМАС!

— Нет. Тут манера чувствуется, — усмехнулся доктор. — Так что будем делать?

— Я вот думаю, куда он мог Анастасию увезти? — Валдис задумчиво потряс головою — Куда-нибудь за город? Не похоже, чтоб она здесь побывала. Да и соседка увидела бы.

В коридоре вдруг звякнул звонок! Приятели переглянулись…

— Звонят! — заглянув в дверь, шепотом поведал старушка. — Мне открыть?

— Отрывайте, — чекист распорядился отрывистым шепотом. — Если к Анатолию — скажете, пусть проходят в комнату. Сами же немедленно скройтесь у себя. И запритесь!

— Понял, господа филеры!

Евграфия Петровна приосанилась, словно почувствовала себя молодой и, поправив седые, собранные в пучок, волосы, скрылась в коридоре…

— Анатолий? Да-да. Вот, проходите…

Встав по обе стороны от двери, чекисты вытащили револьверы, кои, ввиду разгула бандитов, обязаны были всегда иметь при себе.

Кто-то подошел к двери… чуть помялся… осторожно постучал…

— Да-да, войдите! — понимая наган, негромко произнес Валдис.

Дверь отворилась…

— А ну, руки вверх, живо! Лицом к стене!

Вошедший тут же исполнил приказанное. Среднего роста, кругленький, в светлом летнем пиджаке с накладными карманами, в клетчатых спортивных брюках и чулках, он выглядел иностранцем.

— Держи его на мушке, Иван! Я обыщу!

Валдис проворно похлопал задержанного по карманам… вытащив серебряный портсигар, записную книжку в кожаном коричневом переплете, ключ… и небольшой браунинг!

— Та-ак! — хмыкнув, протянул чекист. — А теперь поворачивайтесь! Медленно… Можете опустить руки.

Поправив на голове забавную клетчатую кепку с помпоном, незваный гость опустил руки и медленно повернулся…

Круглое добродушное лицо его выглядело испуганным и бледным.

— Господи! — опуская наган, ахнул доктор. — Далтон! Что вы здесь делаете?

— Я… я пришел в гости… к товарищ Анатоль… — заикаясь, с акцентом пояснил американец. Член медико-санитарной миссии. — О! Господин директор! А вы-то как здесь?

— Случайно, — убирая револьвер, честно признался Иван Палыч. — Я — случайно. А вот мой друг чекист — нет. Валдис, покажи ему мандат.

— Да пожалуйста!

— Извините, я плохо читать по-русски… — Далтон развел руками. — Но я знать чекист, да. Господин Блюмкин! О, он хорошо говорить по-английски. Очень хорошо!

— Товарищ Блюмкин — наш коллега, мы ему о вас обязательно сообщим, — убирая револьвер, заверил Валдис. — Пока же присаживайтесь, вот, хоть сюда… Поговорим.

Кинув на старое кресло, Иванов уселся рядом на венский стул и обернулся к приятелю:

— Иван Палыч, я так понимаю, ты этого товарища знаешь?

— Да. Это Джон Далтон, — подтвердил доктор. — Член американской благотворительной делегации. У нас с ними контакт.

— Я вижу, вы говорите по-русски, господин Далтон? — прищурился чекист.

Американец отрывисто кивнул:

— Да, но… э литл… очень плохо.

— Я немного знаю английский, — пододвинув табурет, улыбнулся Иван Павлович. — Так что попытаюсь быть переводчиком. Если, мистер Далтон, конечно, не против… Хотя, мы можем поехать в ЧеКа…

— О, нет, нет! — замахал руками Далтон. — Лучше поговорим здесь. Мне скрывать нечего.

Разговорный английский язык в его американском варианте, конечно, изменился за прошедшие сто лет… но, не сильно. Так что все другу друга вполне понимали, и можно было поговорить, тем боле, что обе строну именно к этому и стремились.

Как пояснил Далтон, он познакомился с Анатолием в том же Малом театре, на какой-то революционной пьесе, кажется, за авторством Луначарского, точно американец не помнил. Молодого корреспондента советской газеты очень заинтересовали иностранцы, «стремящиеся познать новую революционную культуру». Так и познакомились, разговорились.

— Вы знаете, я всегда интересовался художниками, так сказать, новым искусством, — успокаиваясь, пояснил Далтон. — Особенно — русским. Знаете ли, Серов, Коровин, Серебрякова… Мы разговаривали, и Анатоль похвастал, что был знаком с некоторыми художниками, и они ему кое-что подарили… И он хотел бы кое-что продать! За доллары. Эскизы Коровина, и парочку картин Серебряковой… Коровина я, кстати, уже вижу!

Указа пальцем на портрет Шаляпина, американец восхищенно присвистнул:

— Ах, какое чудо! О, мой Бог, неужели, Анатоль замечен в каком-то государственном преступлении? Раз уж здесь ЧеКа…

— Просто проверяем, — скупо пояснил Иванов. — И, если все так — вас мы скоро отпустим. Кстати, при каких обстоятельствах вы познакомились с Анатолием? Он сам подошел?

— Сам, сам. Я же рассказывал…

— То есть, он был один? Или… со спутницей?

Жесткий взгляд чекиста уперся американцу в глаза.

— Один… хотя… — Далтон прикрыл глаза. — Нет! К нам он подошел один. Но, до этого был с женщиной… Да-да, я только теперь припомнил! Такая молодая эффектная дама… Брюнетка в синем таком платье… модном, знаете — мешком.

— Понятно, — кивнул Иванов. — И, значит, вы решили купить картины.

— Он же сам предложил! Сказал, нужны деньги на свадьбу.

— Не соврал, — улыбнулся доктор.

— Вот! Видите!

Встав, Иван Палыч прошелся по комнате:

— А с Анатолием только вы общались?

— Да нет — все. Месье Анрио, француз, мне показалось, еще больше других… Он интересовался газетой… И знаете, что… — Далтон вдруг прищурился. — Мне почему-то показалось, что месье Анрио познакомился с Анатолием чуть раньше нас. Знаете, мы сидели в буфете… наш коллега Лайвси рассказывал анекдоты… Я отошел… Потом вернулся, увидел как Анатолий о чем-то спорил с Анрио. Что-то говорил про какую-то девушку, резко так говорил… А месье Анрио вроде как извинялся…

Месье Анрио… Липовый француз. Доктор потер переносицу. Все это хорошо, конечно, но… как же выйти на журналиста и через него — на похищенную Анастасию! Интересно, для чего вообще ее похитили? Раздуть международный скандал на пустом месте? Лора была связна с англичанами, ив паре с Анатолием, вне всяких сомнений, верховодила именно она. Тогда какой мотив у газетчика? Любовь? Деньги? И то, и другое вместе? Или его вообще используют втемную…

Эх, поймать бы! Только вот где искать-то?

— Я так понимаю, Анатолий назначил вам встречу именно здесь, у себя на квартире? — записав кое-что в блокнот, поинтересовался чекист.

— Да-да, ровно в десять часов! — покивал Далтон. — Я даже пораньше явился минут на пятнадцать. Не люблю опаздывать, знаете ли!

Глянув на часы, Иван Павлович неожиданно свистнул:

— А сколько сейчас на ваших, уважаемый мистер Далтон?

Американец с важностью вытащил из нагрудного кармана серебряные часы известной английской фирмы «Кендал-и-Дент» на толстой цепочке.

— Вот! Ровно десять сорок пять! Час уже здесь сидим. Не понимаю, куда господин Анатолий запропастился?

— Десять сорок пять? — приятели удивленно переглянулись.

— А вы что же, уже на декретное время перевели? — хмыкнув, поинтересовался доктор.

— Да! Ведь во всех газетах писали — по всей России, на час вперед! — американец развел руками.

— А вы какие газеты читали? — сдерживая усмешку, вкрадчиво осведомился чекист. — «Вестник Совнаркома», «Правду»?

— Н-нет… В основном коммерческие… Да в чем дело-то?

— В том, что часы-то еще только завтра переведут, в воскресенье! — торжественно пояснил доктор. — Ну, в выходной чтоб… Центральные-то газеты об этом известили… А вот о коммерческих не подумали.

— Дьявол! — растерянно выругался гость. — Так сколько же на самом деле сейчас?

— Без четверти десять, — Иванов снова посмотрел на часы и поправился. — Вернее, уже без десяти.

— Вряд ли Анатолий сейчас…

Услыхав в коридоре какой-то шум, доктор оборвал речь на полуслове. Приятели настороженно переглянулись…

Послышался мужской голос:

— Евграфия Петровна, это вы здесь?

Дверь распахнулась…

Появившийся на пороге молодой человек с острым носом ловко выхватил из-за пояса браунинг и решительно наставил его на чекиста:

— Не двигаться! Сидеть смирно! Я сказал — сидеть! Стреляю без предупреждения.

Гляну на американца, молодой человек перешел на английский:

— Mr. Dalton, come with me quickly. These are dangerous bandits. If we don't hurry, they'll kill us!

(Мистер Далтон, идите скорее за мной. Это опасные бандиты. Если не поторопимся, они нас убьют!)

В правой руке Анатолия тускло поблескивал браунинг, и решимости во взгляде было хоть отбавляй. Видно было — выстрелит!

Что же, под личиной скромного театрального критика скрывался матерый бандит? Но, зачем ему Далтон?

Впрочем, думать сейчас было некогда… Черт с ним, пусть забирает своего дружка, а дальше уже будет видно.

— My friend Anatole! (Друг мой Анатоль), — встав, американец заговорил по-английски, и доктор все хорошо понимал. — These are not bandits! Mr. Petrov is the director of the pharmaceutical factory with which we are establishing contacts. And Mr…

(Это никакие не бандиты! Господин Петров — директор фармацевтической фабрики, с которой мы налаживаем связи. А вот господин…)

— А этот господин — из ЧеКа, — кивнув на Валдиса, усмехнулся Иван Павлович. — Анатолий! Опустите, наконец, пистолет. Клянусь, мы не бандиты… Вот мой мандат!

— Подделывают сейчас все, что угодно! — сделав пару шагов, критик взял мандат, глянул, держа доктора на мушке. — Не бандиты, говорите? А зачем же вы следили за нами в театре?

— Мы ищем Анастасию, — хмыкнув, честно признался чекист. — Ту девушку, что вы помогли выкрасть!

— Я? Выкрасть? Да мы с Юлей спасли ее!

— Спасли? Хм… — скептически улыбнувшись, Иванов вытащил портсигар. — Да уберите же, наконец, ваш чертов браунинг!

— Да, да, уберите, (АНГЛ) — покивал Далтон.

— Вы и вправду их знаете, Джон? (АНГЛ) — недоверчиво переспросил журналист.

— Я же сказал! Господин Петров — директор фабрики и заместитель министра! Наркома, если по-вашему…

Молодой человек несколько смутился, но все еще держался настороже:

— А что же они… Что вы делает здесь, у меня?

— Вам же уже сказали! — скривился доктор. — Ищем Анастасию. И, кажется, уже нашли…

— Что? — Анатоль удивленно вскинул брови.

— Спичек у вас не найдется? — спокойно вытащив папироску, Иванов поднялся на ноги.

— Что? А? Спички… — убрав, наконец, пистолет, газетчик похлопал себя по карманам. — Вот… берите…

— Спасибо, — поблагодарив, чекист чиркнул спичкой, однако тут же задул огонек. — Прошу извинить. У вас здесь, верно, не курят…

— Да курите, — махнув рукой, Анатолий достал из кармана мятую пачку «Зефира». — Я и сам закурю. Окно только открою… А что вы так напряглись, товарищи? Я не выпрыгну и не улечу! Как писал один японский поэт, уж и не помню, кто — «не птица я, и крыльев нету!»

— Какиномото Хитомаро, — закурив, хмыкнул чекист. — Или Отомо Табито.

Все — даже доктор — удивленно уставились на Валдиса.

— У меня японец знакомый был, — невозмутимо пояснил тот. — Вот, просветился. Про вино там стихи хорошие… Чашей для вина я б хотел бы в жизни стать… А, впрочем, ладно. Анатолий, вы нас чайком не угостите? Или кофейком… А тот от ваших браунингов во рту пересохло.

— Да нет у меня кофе, — критик растерянно развел руками. — И чай тоже закончился… Разве что цикорий!

— У меня кофе есть! — неожиданно приоткрыв дверь, проскрипела соседка, Евграфия Петровна. — Сейчас сварю. А ты, Анатоль, коли в следующий раз задумаешь стрелять, так затвор сперва передерни!

— А вот это правильно! — похвали старушку чекист.

Та радостно улыбнулась:

— Так что? Пойду кофе варить?

— Да-да, — Иван Палыч пришел в себя первым. — Было бы неплохо…

— Господин Далтон! — скосил глаза Иванов. — Вы женщине не поможете?

— Я? Ах да, да…

Американец покорно удалился на кухню…

— Хорошая у вас соседка, Анатолий! — выпустив в форточку дым, искренне восхитился чекист. — Пепел-то куда можно?

Журналист взял с полки блюдце с отбитым краем:

— А вот — пепельница.

— Благодарю, — учтиво поклонился Валдис. — Ну, что же — продолжим разговор. Значит, ваша хорошая знакомая Юлия попросила вас увезти Анастасию… якобы на работу… А на самом деле, куда?

— Ну-у… коли вы и в самом деле из ЧеКа… — Анатолий затушил окурок в блюдце. — Мы с Юлей спасали Анастасию от Пахома!

— Пахом? — насторожился чекист. — Тот самый? С Урала?

— Он!

Иван Павлович тоже припомнил матерого бандита, которого обыватели нынче боялись больше, чем Кошелькова, Софрона и Леньку Пантелеева вместе взятых.

— И… зачем Пахому Настя? — Иванов склонил голову набок, буравя собеседника взглядом не хуже своего коллеги Шлоссера. — Вы, вообще, знаете, кто она такая?

— Юля сказал — Настя с Урала из богатой семьи, — пояснил Анатолий. — Ну, из НЭПманов. Шахты у них в концессии, еще что-то такое. Пахом прознал про нее и решил похитить — взять с родителей выкуп. С него станется! Шайка его этим и промышляет. Хотя… не только этим. Страшный, злой человек!

— Это все вам Юля сказала?

— Да, она… У нее знакомая с Урала, из Екатеринбурга… Она и рассказал. А уж Юля — девушка решительная! Тем более, с Пахомом у нее какие-то свои счеты…

— А где она работает? — мельком спросил Иван Палыч.

Журналист повел плечами:

— В наркомате просвещения. В комиссии по международным связям! Юля прекрасно говорит по-английски… мы на этой почве и познакомились. Она как-то заказывала машину, и увидела у меня английскую газету… Ну, слово за слово…

Дверь снова приоткрылась. Вошла соседка с дымящейся невероятным ароматом джезвой и чашечками на подносе.

— Мой покойный супруг некогда служил в нашем консульстве в Константинополе. Вот… прошу! Джону очень понравилось. Я сейчас ему еще сварю… А вы пейте на здоровье!

— Спасибо, дорогая Евграфия Петровна, — Иван Павлович галантно взял поднос.

Кивнув, старушка гордо удалилась.

— Ого! — сделав глоток, оценил Иванов. — Замечательно! Так, Анатолий! Мы сейчас с вами поедем за Настей… Не волнуйтесь, от Пахома мы ее точно спасем. Кстати, а почему вы с… Юлей не обратились в милицию? Наверное, ваша пассия сказала, что у Пахома там везде свои люди?

— Да… так и сказала… Не везде, но… есть вероятность нарваться. Поэтому мы и решили не рисковать.

— А Юля где живет? — блаженно щурясь, Иван Палыч поставил чашечку на поднос.

— В общежитии ВХУТЕМАСа, на Пресне, знаете? Я подвозил иногда, но вгостях никогда не был. Там у них человек десять в комнате… Юля не звала, а я не настаивал. Все равно она скоро ко мне переедет!

Святая наивность!

Искоса глянув на журналиста, доктор покачал головой. Впрочем, ловкая и красивая авантюристка кружила голову и людям, куда хитрее и опытнее. Того же Бурдакова взять…

— Так Настя где сейчас? — Иванов продолжил беседу, больше напоминавшую допрос. — Поймите, Анатолий — Пахом может в любую минут добраться до нее! Не удивлюсь, если он следил за вашим автомобилем… Ничего подозрительного не помните?

Критик ненадолго задумался и вдруг вскинул глаза:

— А, знаете, припоминаю! Такая подозрительная машина, похожая на карету… Так вот оно что! Что ж…

— Торопитесь, Анатоль! — подогнал доктор. — Надо действовать! Срочно.

Иванов поднялся на ноги:

— Так где вы спрятали Настю?

— В Княж-Мещерском… Сейчас просто — Мещерский поселок. У Юлиной знакомой там дача. На Варварке, кажется… Я покажу — где.

Позабыв про Далтона, наслаждающегося чудесным кофе и общением с Евграфией Петровной, приятели, прихватив журналиста, спустились к машине.

— Вот! — завидев «Минерву», Анатоль вскинул брови. — Вот именно такое было авто!

— Таких в Москве двести двадцать три штуки, — забравшись в салон, невозмутимо пояснил Иванов.

— Неужто — двести двадцать три⁈

— Или — двести двадцать четыре!

Иван Палыч уселся рядом с шофером:

— Кузьма, дорогу на Княж-Мещерский знаешь?

— Где дачи, что ль? Найде-о-ом!

Негромок заурчал двигатель, и «Миневра», плавно тронувшись с места, покатила по мостовой.

— Ну, что Анатолий, — повернув голову, усмехнулся чекист. — А теперь поведайте нам, почему вы нас приняли за бандитов?

— Да потому что Пахом требует дань с моего дядюшки! — раздраженно воскликнул газетчик. — Весомую, надо сказать, дань. Подсылал уже в контору двоих… Вот и про вас я подумал…

— Да уж, бывает, — доктор помотал головой. — А что за человек любезничал с Юлией? Ну, вы говорили…

— Я говорил⁈

— Ну, значит, мистер Далтон…

— Так это его знакомый, — нервно рассмеялся Анатолий. — Можно сказать, коллега. Француз.

Выехав из города, какое-то время ехали вдоль железной дороги, а потом повернули налево, к лесу, за которым виднелись нарядные деревянные домики и заборы — дачи.

— Направо теперь, — высунувшись из салона, пояснил Анатолий. — Вот она, Варварка. От угла — третий дом.

Выбравшись из машины, Иванов надвинул на глаза кепку:

— Н, что же. Идем! Анатолий, войдете первым. Ну, а потом, Иван Палыч — ты. Скажешь… ум… даже не знаю.

— Уж найду, что сказать, — спрыгнув наземь, заверил доктор.

Маленький деревянный дом с резным палисадом… Яблони, рябинка, смородина…

Открыв калитку, все трое подошли к веранде…

— Ого! — обернулся газетчик. — Однако — замок. Может, в лавку пошла? Или в газетный киоск, на станцию?

— Здравствуйте! — с соседнего участка к забору подошел пожилой мужчина в белой, навыпуск, рубахе и сандалиях на босу ногу — дачник. — Если вы к Маше, так она уехала.

— К Маше? — Иван Палыч удивленно посмотрел на Анатолия.

— Мы с Анастасией уговорились, чтоб она себя так называла, — негромко пояснил тот. — В целях конспирации.

— Хорошая девушка, веселая, — дачник одобрительно покивал. — Вчера полдня на велосипеде каталась.

— Велосипед… — всплеснул руками критик. — Так… он же, кажется, сломан был. Я сам видел — стоял, вон, в сарае без цепи…

— Так сосед наш, Никитыч, вчера ей и починили. Он в депо, на Киевском, слесарит.

— Та-ак… Вы сказали — уехала? На поезде? — осматриваясь, быстро уточнил Валдис.

— Нет. На таксомоторе! — хохотнув, дачник покачал головою. — Красиво жить не запретишь. Так и девушка-то красивая, а!

— А-а-а. куда? — вскинул глаза журналист.

Мужчина вдруг улыбнулся:

— А я вас помню! Вы как раз с Машей приехали… Я вам еще дорогу показывал. Девушка с вами была…

— Да-да, так… А когда, с кем уехала, не видели?

— Утром, часиков в девять. Я как раз поливать вышел… Мужчина за ней заходил… Чернявенький такой, юркий. На армянина похож. И с ним двое парей. Здоровущие! Но, они в дом не заходили, ждали на улице.

— А номер такси не запомнили?

— Да куда та-ам! Мне на что? А… что случилось-то?

— Родственники мы ее, — улыбнулся Валдис. — Вот, хотели навестить — а ее и нету!

— Так, может, приедет еще… Вы подождите.

— Пожалуй, так и сделаем…

— Чернявый, юркий… — задумчиво протянул газетчик. — Не тот ли это француз…

Анатолий, как насчет ключа? — напомнил доктор.

— Юля во-он из-под того кирпича доставала… А ну-ка… Ага, вот он!

Отперев замок, газетчик гостеприимно распахнул дверь:

— Прошу!

В доме все было в полном порядке. Ничего не разбросано, никаких следов борьбы… ничего такого.

— Судя по всему, и на этот раз все произошло по согласию, — внимательно осматривая комнату, протяну Иванов.

— А, если б не согласилась, увезли бы силой, — Иван Палыч покачал головой. — На то и парни прихвачены. Настя ж не дура, увидела — и решила не рисковать.

— Так это что же… Пахом нас опередил? — плюхнувшись на диван, округлил глаза критик.

— Пока не ясно… — чекист деловито просматривал ящики письменного стола. — О, журналы! «Северное сияние», «Пролетарка», моды какие-то… Свеженькие! Значит, на стации Настя точно была. Киоск ведь там! А вообще, надо весь путь ее проследить… Машину ведь заметили наверняка! Таксомотор здесь — событие.

Все вышли на улицу. Щурясь от майского солнышка, Иван Павлович подошел к сараю, заглянул…

— А велосипед-то где?

— Хм… — Иванов тоже задумался. — Может, бросила где? Ну, колесо невзначай проткнула… бывает. Ладно, искать сейчас некогда. Таксомотор установить нужно! Анатолий, мы можем надеяться на вашу помощь?

— Конечно!

— Тогда пройдите во-он мимо тех домиков… Там, уже, кажется, загорают… Спросите про такси. А мы другой стороной пройдемся…

Таксомотор видели многие — крутился по всему поселку! — однако номер, как всегда, не запомнил никто. Хорошо, хоть местные пацаны назвали марку — «Рено».

— Как-как вы сказали? — выслушав Анатолия, переспросил чекист. — Крутился по всему поселку?

Молодой человек пожал плечами:

— Именно так. Только это не я сказал — местные.

— И мне тоже самое говорили, — потер переносицу Иван Павлович. — Таксомотор кружил по всему поселку. А чего ему кружить-то? Что он, коршун, что ли? Зачем? А, может, они кого-то искали? Может Настя от них сбежала? А что? Девушка она проворная, умная… Тем более, велосипеда нет…

— Та-ак… — Иванов размышлял недолго. — Дайте-ка на станцию. Поспрошаем!

Обычная дачная станция «Востряково», названная так по имени мецената, покровителя здешних мест. Приземистый деревянный домик с выкрашенной зеленой краскою крышей и башенкой, низенькая платформа, газетный киоск. Про путям бродили утки и куры. На платформе возле киоска разлегся рыжий кудлатый пес.

Седой старичок киоскер припомнил Анастасию сразу же.

— Да, заглядывала такая красотка! Белое платья, велосипед Что и говорить — эмансипЭ! Журналы у меня купила… Напевала что-то модное, не помню уже, что…

— Дедушка! А сегодня ее не было? — вплеснул руками Валдис. — Ну, с утра.

— Не, сегодня не было. Мужчина какой-то заполошный прибегал чернявый… Иностранец! По-русски говорил плохо… И тоже, как вы, про девушку спрашивал! Мол, не садилась ли ан поезд. Я говорю — нет! Поезд-то на Москву в одиннадцать только, а утренний-то давно уж ушел.

— Иностранец! — Анатолий сжал кулаки. — Ну, точно — француз!

По словам киоскера, иностранец все же дождался московского поезда. Не один, а с двумя здоровыми парнями. Правда, все трое почему-то не уехали…

— Ясно, — хмыкнул Иван Палыч. — Искали Настю. Думали перехватить. Но, почему здесь никого не оставили, в поселке?

Иванов хмыкнул:

— А почему ты думаешь, что не оставили? Вполне возможно, они и нас хорошо рассмотрели. Говоришь, Анастасия — девушка умная?

— Да, — отрывисто кивнул доктор. — А тот чернявый иностранец, скорее всего липовый француз из благотворительной миссии. Ну, которая у нас, вместе с Далтоном. Кстати, три дня уже не появлялись.

Чекист покусал губы:

— Липовый француз?

— Ну, я же тебе рассказывал!

— Да помню… Черт! Далтон же должен о нем хоть что-то знать!

— Должен…

Отвернувшись, Иван Палыч рассеяно глянул на расписание пригородных поездов, висевшее на стене станционного здания, на ближайшие станции…

— Суково… Хм… Название какое интересное, — встав рядом, хмыкнул чекист. — Главное, как ударение поставить… А шоссе туда есть, интересно?

— Скорей уж, грунтовка… А впрочем, спросим.

Оставив похитителей с носом, Настя, конечно же, вряд ли сунулась бы на станцию. Не дура, понимала, что там, на платформе «Востряково», ее и будут искать. А вот на соседней станции «Суково»…

Как сказал все тот же старичок из киоска, до Суково можно было добраться, как по грунтовому шоссе, так и напрямик, через лес по широкой тропке.

— Только пассажирские там останавливаются редко!

Редко, так редко… Может еще удастся застать там беглянку!

Примерно в километре от станции располагалась одноименная деревня в пару десятков изб. Рядом виднелось небольшое озеро или пруд, в котором купалась местная ребятня.

Что-то вдруг сверкнуло, ударило по глазам отраженным солнцем!

Велосипедные спицы! Ну да, вот он — велосипед с дамской рамой. Какой-то белобрысый пацан неумело крутит педали…

— Кузьма! — закричал Иван Палыч. — А ну-ка, сверни-ка… Так! Валдис, ребят пугать не будем — от машины не отходим.

— Так, а как же…

— Сами прибегут! Вот увидишь.

Так и случилось. Кузьма едва только успел остановить авто недалеко от водоема, как мальчишки, подтянув штаны, наперегонки бросились к машине.

— Дяденька, а это «Руссо-Балт» или «Форд»?

— «Минерва»! — не снимая руки с руля, с гордостью пояснил водитель.

— А сколько в ней лошадиных сил?

— А какая скорость? Сотню поедет?

— А фары ацетиленовые?

— А тормоза?

— А…

Иван Палыч, опираясь о дверцу, спокойно дожидался велосипедиста. Наконец, тот с горем пополам подъехал.

— Не великоват велик-то? — усмехнулся доктор. — Или на вырост купили?

Парнишка засмеялся и важно пояснил:

— Не-а! Да это и не мой лисапед — обчественный! Нам его барышня она подарила. С утра!

— Да-да! — наперебой подтвердили остальные. — Красивая такая барышня, веселая. Все песню какую-то напевала. Вроде как — чок-чок-чок…

— Может, чикен-чикен уок? — припомнил доктор.

— Во! Именно! Она и есть… Спросила где стация, мы показали. А она сказала — можете там потом велик забрать. Мы забрали.

— А девушка-то куда делась? Поезда дождалась?

— Не-а, — белобрысый помотал головой. — На маневровом паровозе уехала. В Москву!

Сбежавшую Анастасия решили поискать у ее старших сестер, Татьяны и Ольге, что трудились на фабрике «Красный треугольник» и снимали комнату в бывшем доходном доме на Нижегородской улице.

Вечером к ним явился Иванов, но, не как чекист, а под видом посыльного с фармфабрики: мол, профсоюз интересуется, почему гражданки Николаевы Насти уже несколько дней нет на работе. Уж не приболела ли?

Сестры — рослые колоритные девушки — разом покачали головами:

— Нет, нет, не знаем. Настя, видите ли, давно живет отдельно от нас. Адрес — вот! Зайдите, спросите.

Забравшись в «Минерву», чекист закурил папиросочку.

— Ну? — нетерпеливо спросил Иван Павлович. — Что там?

— Сказали, что не знают — Иванов выпустил дым в окно и ухмыльнулся. — Полагаю — врут.

— Принцессы врут! — вновь повторил Иванов. — Сам посуди, Иван Палыч, ну, к кому еще девке податься? Добрых знакомых у нее в Москве нет, ухажера, насколько я знаю — тоже. Конечно, к сестрицам. А те — девицы умные, взрослые! Наверняка, придумали что-нибудь.

— А с чего ты взял, что они врут-то? — Иван Павлович потер переносицу. — Может, она до них еще не добралась.

— Ага, не добралась, — хмыкнул чекист. — Ночует по асфальтовым котлам, с беспризорниками.

Доктор неожиданно улыбнулся:

— Беспризорники нынче на природе, по котлам они зимой шарятся.

— Да какая разница! — отмахнулся Валдис. — Я спросил у сестриц про Анастасию — мол, на работу не вышла. Так они и бровью не повели, не так, ни другая. Спокойно так отреагировали, нисколько не волновались, не расспрашивали, не уточняли. Просто прияли к сведении… О чем это говорит? О том, что Настя-то — у них. Или они ее где-то прячут.

— Я бы сначала квартиру проверил…

Иван Палыч еще толком и не успел договорить, как Иванов довольно хлопнул его по плечу:

— Вот! Вот именно. Проверить этак негласно, без ордера. Я, сам понимаешь, там под другим именем показаться не могу… А лишних людей в дело посвящать не хотелось бы!

— Понимаю, — усмехнулся доктор. — Опять хочешь меня попросить? С мандатом.

— Ну, а кого же больше-то? Кто у нас санитарный диктатор, ты или я? — прищурившись, Валдис громко расхохотался. — С такой бумагой тебя куда угодно пустят и все расскажут-покажут! И, вот еще что… Я так думаю — побыстрей надо. Француз с Лорой тоже ведь могут прознать про сестричек! Пока, правда, не навещали, но… Они ж заодно, ты сам понимаешь.

— Завтра с утра и заеду, — прощаясь, пообещал доктор. — А потом сразу в Люберцы…

Сестры Романовы проживали в трехэтажном особнячке на Кузнецком мосту, сняв там небольшую квартирку в мансарде, под самой крышей. Судя по дому, мансарда было пристроена на французский манер, из наскоро переделанного чердака.

— Жилтоварищество так решило, товарищ Петров, — оправдывалась грузная тетушка управдом. Говорила она с явным вологодским выговором, напирая на «о». — Согласно постановлению Моссовета. С моспожнадзором тоже согласовали… Квартирантки? Да, дома, кажись. Эвон — окно-то распахнуто! Нет, нет, никто их в последнее время не навещал, так все вдвоем и живут. Барышни хорошие, скромные. Да вот, пройдемте.

Поднявшись вместе с доктором, женщина постучала в дверь:

— Домком! По важному делу.

Дверь открыли почти сразу, так что, если б в квартире кто и был, так вряд ли успел бы спрятаться, тем болел, квартирка-то была небольшая — одна комната, спальня и кухня.

— Здравствуйте, Ольга! — войдя, улыбнулась управдомша. — А сестра ваша где, на работе, что ль?

— Здравствуйте… Да, на работе. Мы посменно, знаете ли.

Бывшая великая княгиня Ольга Николаевна, рослая и очень красивая девушка, старшая из сестер, держала себя просто, скромно, но, с тем неуловимым достоинством, в котором сразу же ощущалась «порода». Даже управдом, судя, по всему, приезжая из какой-то далекой вологодской деревни, не осмеливалась ей тыкать.

— Вот, товарищ из накромздрава. С инспекцией! — обернувшись, представила управдом.

— Петров, Иван Павлович, — сняв шляпу, доктор вытащил из кармана мандат. — Прошу…

— Господи, да я вам верю, — пожала плечами княжна. — Вы проходите, прошу. Может быть, чаю?

— Я бы с удовольствием, Оленька, — управдомша с видимым сожалением развела руками. — Но сами понимаете — дел по горло! Саниспекиця вот… Еще госпожнадзор обещался…

Ольга неожиданно улыбнулась:

— Напрасно, Лукерья Степановна. Чай у нас вкусный, вы знаете… Так, а вы, товарищ Петров, надеюсь, не откажетесь?

— А знаете, не откажусь! — усевшись на предложенный стул, улыбнулся доктор.

Ну, почему бы и нет? Не каждый день Великие княжны чайком угощают!

— Нет, нет, позвольте, я вам помогу! — положив шляпу на стул, Иван Палыч стремительно подскочил к примусу…

— Санитарная инспекция, — выставляя на стол посуду, негромко протянула девушка. — Клопы-тараканы?

— И это же, но главное, крысы, — прогревая горелку зажженной спичкой, пояснил доктор. — А так же — профилактика! Керосина у вас не маловато?

— Нет, нет, вполне хватит. Вы воздух только подкачать не забудьте.

— Справлюсь! — Иван Павлович негромко рассмеялся.

Вспыхнуло пламя!

— Ну вот… Давайте чайник. А вообще, лучше бы электрическую плитку купить. Примус — шутка капризная. Да и керосинка, опять же… Пожарники еще не штрафовали?

— Н-нет.

— Оштрафуют! Так что купите все-таки… Так, с сестрой живете?

— Да, с Татьяной…

— Никто в последнее время не приезжал? — усевшись обратно на стул, как бы между прочим осведомился доктор.

— Нет, нет, никого не было, — Ольга поспешно (даже, пожалуй, слишком поспешно) закрутила головой и, вдруг покраснев, опустила глаза. — Вы сушки берите… Говорите, профилактика? Эпидемию ждете?

— Ну, не то, чтобы ждем, но… Готовимся! — честно отозвался гость.

— Испанка? — разливая чай, принцесса скосила глаза на доктора. — Но, она же, вроде, на исходе уже. Да уже и не так заразна… Или какой-то ее новый вид? Возможно, искусственно выведенный?

Иван Палыч чуть было не подавился сушкой. Как же правильно барышня рассуждает! Одна-ако…

— Доктор неужели и у нас будет, как не так давно, в Европе? — наконец, присев, Ольга поджала губки. — Весь этот кошмар с обязательными масками, с запретом собраний… Даже в гости было нельзя! Штрафовали… Мне кузина писала — соседи донесут — и штраф! А, коли заболеешь, так сиди безвылазно дома. И три раза в день специальный полицейский проверяет — больные должны к окну подходить, показываться… Неужели, нас ждете этот кошмар? А как же вакцина? Ведь можно же заранее, всех…

— Для начала хорошо бы выделить штамм… или даже — штаммы… — поставив чашку, вздохнул Иван Палыч. — А вы неплохо разбираетесь!

— Мы с маменькой и сестрой в санитарном поезде служили, — княжна покусала губки. — Сестрами милосердия. Раненых перевязывали… насмотрелись всякого.

— Понимаю, — неожиданно улыбнулся доктор. — Сам полевым хирургом был. Как раз в санитарном поезде.

Взгляд его неожиданно упал на книжную полку, где, рядом с томиком Гете, лежала граммофонная пластинка, в плотном бумажном конверте. А никакого граммофона в квартирке что-то не наблюдалось!

— Помогу вас с посудой…

— Ну, что вы!

— Нет, нет все ж до раковины донесу!

Проходя мимо полки, Иван Павлович рассмотрел пластиночку: Nora Bayes — How ya gonna keep…

— Вы любите музыку? — пройдя на кухню, как бы невзначай поинтересовался доктор.

— Очень! — улыбнулась княжна. — Русскую оперу. Мусоргский, Римский-Корсаков, Чайковский…

Понятно… Только вот, Нора Баез — уж точно не Римский-Корсаков!

О своих предположениях доктор телефонировал Иванову уже из Люберец, с фабрики.

— Как, как, говоришь? Нора Баез? Ладно, спрошу…

Валдис забежал на чай вечером. Анна Львовна была очень рада — не часто к ним хоть кто-нибудь заходил не по работе, а просто так, поболтать. Да, честно сказать, времени на гостей не было.

— Боже, у нас и нет ничего! — хлопотала Аннушка. — Ваня, сбегай в кондитерскую. Там, на углу. Верно, открыта еще…

— Да у меня баранки! — чекист достал из саквояжа пакет. — Свеженькие! Ну, я пока на улицу — покури… Иван Палыч, компанию не ставишь? А, Анна Лвовна?

— Да пусть идет. Только как бы к курению не пристрастился! А то сам все время говорит, что курить — вредно.

Оба — гость и хозяин — быстро спустились во двор и уселись на скамеечку под старым кленом. Уже начинало смеркаться. В окнах зажигались огни, маменьки загоняли деток домой громки пронзительными голосами. Рядом, под фонарем, девочки играли в классики. Прыгали, смеялись, пиная жестяную баночку от монпансье.

Где-то за углом пьяницы горланили песню про Стеньку Разина…

— Это фокстрот, дружище, — закурив, вытянул ноги чекист. — Он же — кросс-степ. Танец такой, модный. На основе французского вальса-бостона!

— Какой же это фокстрот? — Иван Палыч прислушался и хмыкнул. — Это про Стеньку…

— Да я не про то! — расхохотался Валдис. — Помнишь, ты мне днем телефонировал, про песню спрашивал… Нора Баез — американская певица. Поет джаз, фокстрот, слоу-фокс и все такое прочее.

Доктор восхищено свистнул:

— Так ты что же у нас, музыкальный специалист? Вот не знал!

— Это не я, это Анатоль, журналист… да помнишь, — выпустив дым, скромно признался чекист. — Он к обеду заходил весь такой озабоченный, бледный… Говорит, Юля пропала! Ну, подружка его… которая никакая не Юля.

— Он в общежитие заезжал… Ну, ВХУТЕМАСа… Так там ее предсказуемо не оказалось.

— Ну, еще бы! — Иван Павлович покачал головой.

— Мало того, — невозмутимо продолжал Иванов. — Исчез и Француз. Ну, тот, липовый… Далтон сказал — его с третьего дня в гостинице невидно.

Доктор нахмурился:

— Так они что же, выходит, вместе исчезли?

— Так, а я тебе о чем? — тихонько протянул Валдис. — Не зря же Анатоль свою кралю к французу этому ревновал. Ох, боюсь, эта парочка еще себя проявит!

— Так искать надо!

— Ищем.

— Ты сказал — общежитие… — насторожился Иван Палыч. — Так, у «Красного треугольника» тоже общаги есть!

— И не одна даже! Вообще, «Треугольник» — это питерская контора, у нас — филиал! Но, огромный! Столица, чай…

Общежития московского филиала петроградской фирмы «Красный треугольник» занимало сразу два доходных дома неподалеку от Садового кольца. Два дома — два общежития, мужское и женское. Между ними стояла большая деревянная бочка с надписью «Квас», привезенная на телеге, запряженной двумя першеронами. Уже образовалась очередь.

Иван Палыч заявился в общежитие том силе и по своему санитарно-эпидемиологическому делу, о чем не следовало забывать. В наркомздраве работников было не очень-то много, а Москва — большая, так что должности начальника и исполнителей частенько приходилось совмещать. Ну, конечно же, пришлось прихватить с собой Иванова. По вполне понятным причинам — не посвящать в дело лишних людей.

Комендантом женского общежития оказалась юркая, небольшого росточка девушка, чем-то похожая на вечно удивленного подростка. Звали ее Люся Комарова, но, тут обязательно нужно было прибавить слово «товарищ». Товарищ Люся Комарова — вот так!

Серая юбка с гетрами, синий французский френч, модный в эпоху битве при Вердене, жесткие медно-рыжие волосы подстрижены в прическу «пролетарское каре», миленькое, несколько восторженное, лицо, веснушки…

— Санитарно-эпи-деми- лог… логичская обстановка? — после прочтения мандата, восторженное выражение лица юной комендантши сменилось неподдельным удивлением. — А мы что? Что-то натворили?

— Коли б натворили — милиция бы пришла, — логично пояснил Иван Павлович. — А мы, товарищ Люся, не из милиции. Мы — из наркомздрава! Так что покажите мне пока общественные помещения… Есть у вас такие?

— А как же, товарищ! — Люся сверкнула глазами. — Красный уголок, столовая, прачечная… Да-да! Между прочим — электромеханическая, вот!

— Рад за вас, — сурово кивнул доктор. — Так я загляну в Красный уголок. А мой коллега пока осмотрит жилые помещения. Прошу сопроводить!

— Да-да, товарищи, конечно. А Красный уголок у нас по коридору направо…

Отыскать в женском общежитии, рассчитанном на триста человек, новенькую девушку, представлялось делом кропотливым и долгим, и Иван Палыч с удовольствием скинул его на профессионала — Валдиса Иванова, начальника отела ВЧК по Москве и губернии. Пусть выясняет, на то он и профессионал.

Сам же доктор решил пойти совершенно другим путем — обходным… или, наоборот — кратчайшим, кому как нравится. Справедливо полагая, что беглую царевну спрятали в общежитие, так сказать, по не вполне официальным каналам, Иван Павлович и не надеялся быстро отыскать ее с помощью коменданта. Имелся другой способ. Как предполагал доктор, столь деятельная и неуемная особа, как юная принцесса Анастасия, просто не смогла бы долго сидеть тихо, как мышка. Обязательно себя проявила бы! Хоть в чем-то, хоть в мелочах, но — все-таки…

Который сработал сращу же, едва доктор появился в Красном уголке! Две барышни в кротки юбочках и синих «пролетарских» блузах, разложив на сложенных вместе столах большой кусок ватмана, старательно рисовали афишу. Одна чертила простым карандашом по линейке — чтоб не криво! — вторая выводила буквицы голубенькой краской «Берлинская лазурь»…

Сверху, большим ярко красными буквами уже было написано — «Вечер танцев»!

Ну, какие же еще мероприятия могут проводиться в женском общежитии в первую очередь? Впрочем, не в эту эпоху… В эту эпоху, (впрочем, как ив последующую) танцы могли выступать лишь в качестве довеска.

— Здравствуйте, девушки!

Громко поздоровавшись, доктор вытащил из кармана мандат, но, близко его не показал… так, махнул в воздухе.

— Здравствуйте…

— Поди, комсомолки? — глянув на будущую афишу, строго спросил Иван Палыч.

Переглянувшись, девчонки дружно кивнули.

— Да! У нас и значки… Товарищ! Вы не подумайте! Сегодня у нас выходной… и мероприятия. После обеда Мы еще кросс бежать будем.

Понятно… Вот почему гетры.

Доктор напустил на себя самый серьезный вид:

— А что ж вы так аполитично рисуете, товарищи комсомолки? Что это за «Вечер танцев»? А где же главное мероприятие?

— Ой! — ахнула одна из девчушек, с косичками. — Забыли! Все думали, как бы танцы не забыть и вот…

— А что у вас главное-то?

— Политинформация! Антанта и ее контрреволюционные планы! — тряхнув косичками, четко отбарабанила девушка.

— И еще — про Ликбез, — потупив глаза, скромно добавила подружка.

— Вот молодцы! — Иван Палыч растянул губы в улыбке. — А что танцевать будете, товарище? Надеюсь, не всякие там буржуазные вальсы да мазурки? Я слышал, Пролеткульт рекомендовал фокстрот, квик-степ… И джаз даже! В знак солидарности с негритянскими угнетенными товарищами — Джими Хенриксом и прочим…

— Вот! Вот! — девушки захлопали в ладоши. — Фострот! Квик-степ! У нас именно такие и будут. Уже и пластинки есть!

— А танцевать-то вы их умеете?

— А нас новая подружка учит! — торжествующе улыбнулась та, что с косичками. — Она все модные танцы знает! Сейчас, кстати прийти должна. Она за квасом побежала, к бочке. Видели, там, на улице, продают… О! Идет, кажется…

Иван Палыч отошел к окну…

В коридоре послышались шаги, и в помещение вбежала… собственной персоной бывшая принцесса Анастасия Романова, в белом полотняном платье с кроткими рукавчиками и с бидоном в руках.

— Уфф! Успела все-таки! — Настя поставила бидончик на стол.

— Здравствуйте, Настя, — обернулся доктор.

— Здравствуйте… Иван Павлович! — принцесса быстро взяла себя в руки. — Хорошо, что вы первым меня нашли! А не те, которые…

Театральный критик Анатолий Розенфельд, по совместительству — водитель «приватного» таксомотора, целый день возил Иванова по всем местам, где, как он помнил, частенько бывал с Юлией-Лорой.

— Малый, МХАТ, варьете «Синяя луна», — уже вечером, встретившись с доктором в пивной, рассказывал Валдис. — Ну, в театрах спрашивать нечего… А вот варьете меня заинтересовало! Иван Палыч, ты воблу-то заказал? Вкусная здесь нынче вобла-то, жирненькая… А то сидим, сушки жуем. Дай-ка, я сам закажу! Эй, товарищ… товарищ!

— Ты дальше-то рассказывай, — охолонул приятеля доктор. — Что в варьете-то?

— В варьете — из кабаре барышни! — заказав рыбку, Иванов облизнулся и вытащил из кармана портсигар. — Из тог самого, где когда-то наша Лора-Юлия канканы выплясывала. Кабаре-то разогнали за излишний хипес, так девушки — в «Синюю луну». Куда им еще-то деваться? Слушай, так ноги задирают — ого-го!

— Валдис! Ты не про девушек, ты про Лору говори.

— Так я и…

Танцовщицы варьете, те из них, кто знал Лору, кое-что Валдису рассказали…

Лора (девушки называли ее Юлькой) заходила в «Синюю луну» отнюдь не просто так, поболтать за жизнь со старыми подругами. Интересовалась приличными и большими гостиницами, где бы можно снять номер без лишних вопросов. Такие гостиницы танцовщицы знали… И даже указали конкретную — «Пале-Рояль».

— На Волхонке, здоровый такой такой домина в шесть этажей, — допивая пиво, пояснил чекист. — В большой гостинец народу много, легче затеряться. Да и кого попало туда не пустят…

В «Пале-Рояль» приятели отправились с утра на машине наркомздрава — все по обычной, уже неоднажды опробованной, схеме. В гостинице наблюдалась какая-то нездоровая суета, у черного входа виднелась карета скрой помощи на шасси «Руссо-Балта».

— Зарезали, что ли, кого? — выбираясь из салона «Минервы», философски предположил чекист. — Ладно, глянем.

Пожилой усатый портье, увидев мандаты, вытянулся за стойкой, словно заправский военный:

— В двести пятнадцатом постоялец умер. Похоже, не криминально — милиция уж была. С ним еще барышня заселялась, но та, похоже, сбежала, не заплатив! Шустрая такая, симпатичная. Кашляла…

Кашляла…

— А скорая-то…

— Только что приехала! Труп вот, унесли…

— Так! Я в номер… — бросился было Валдис.

— Стой! — Иван Палыч схватил его за локоть. — Сначала со мной, в машину. Там, в саквояже, респираторы, карболка… Ох, чувствую, будет нам всем поганый сюрприз!

Повезло, «Скорая» еще не уехала…

— Да как вам сказать? — покосившись на мандат, фельдшер — худой длинноволосый парень в грязном халате поверх гимнастерке, бросился открывать фургон. — Этимология пока что неясная. Похоже на пневмонию с крайне быстрым течением… Да сами смотрите!

Надев респиратор, доктор забрался в фургон и откинул простынь с бледного лица мертвеца, искаженного уткой гримасой боли…

Узнал сразу — француз! Господи, неужели ж это…

Кабинет тонул в сизых сумерках. За окном, над крышами Москвы, таял бледный мартовский день, оставляя после себя лишь холодное пепельное сияние. Иван Павлович не зажигал свет. Ему было легче думать в этой полутьме, где очертания знакомых вещей — массивного сейфа, книжных шкафов, гипсового бюста Гиппократа — теряли четкость, становились просто тенями.

На столе перед ним, резко белея в сумраке, лежали два конверта.

Первый — отчет из патологоанатомического отделения Хирургического госпиталя.

Иван Павлович развернул лист, и знакомый убористый почерк профессора Воронцова пополз перед глазами, как строчки эпитафии.

«…легкие резко увеличены, тестоватой консистенции, при разрезе — обильное выделение пенистой, кровянистой жидкости…»

Иван Палыч нахмурился.

«…гистология показывает массивную десквамацию эпителия бронхов и альвеол, инфильтрацию лимфоцитами… Картина полностью соответствует наиболее вирулентной форме так называемого „испанского гриппа“…»

«Испанка». Слово, от которого кровь стыла в жилах. Уже здесь. Болезнь пришла. И будет убивать дальше. Лечения нет. Вакцины нет. Только карантин, маски и надежда, что пронесет.

Иван Павлович положил листок, ощущая тяжесть в пальцах, будто держал не бумагу, а свинцовую плиту. Потом потянулся ко второму конверту.

Он был иным. Плотная, хорошая бумага, казенный бланк. От ВЧК. Иван Палыч уже знал, что прочтет. Запрос об «Интернациональной санитарной комиссии» ушел неделю назад. Но нужно было все же убедиться на сто процентов.

Ответ был краток, как выстрел.

«…в реестрах Международного Комитета Красного Креста не значится… документы, предъявленные на станции Смоленск, являются качественной подделкой… оперативная разработка ведется…»

Внизу — размашистая подпись: «Дзержинский».

Иван Палыч откинулся на спинку кресла. Оно жалобно скрипнуло. В голове, преодолевая усталость, начали сцепляться шестеренки, складываться части пазла.

Фальшивая комиссия. Немецкие склады под Гродно. «Южане» в вагоне. Стремительная болезнь. Качественные подделки мандатов.

Что это? Биологическая диверсия?

Похоже на то, что заразу привезли специально. Как оружие. Чтобы посеять хаос в тылу, добить ослабленную страну, сорвать переговоры, уничтожить надежду, которую давал пенициллин. Кто-то решил поиграть в богов, разливая смерть из пробирок.

Нужно предупредить причастных. Но чтобы идти к тому же Семашко или Дзержинскому, и тем более Ленину нужны доказательства. Слова того старого солдата — Федот Терентьевич Гусев, — к делу не пришьешь. Нужны факты.

Взгляд упал на фотографию в медной рамке на краю стола. Анна Львовна, снятая прошлым летом в Зарном. Она смеялась, запрокинув голову, и солнце запутывалось в ее волосах. Теперь под ее сердцем билась новая жизнь.

Их жизнь. В этом городе. В эту весну. Хотелось спокойствия и тишина, но покой нам только сниться…

Нужно решать эту проблему. Потому что если не решить, то беда может постучаться в дверь. А вероятнее вообще стучаться не будет. Просто ворвется и…

Он резко встал. В темноте нащупал выключатель. Резкий свет электрической лампы ударил в глаза. Осветил стол, два этих роковых документа, карту Москвы, испещренную красными пометками — предполагаемые места для изоляторов.

Иван Павлович принялся ходить из угла в угол.

Что там говорил Федот Терентьевич? «Конвой… Перемещали… один важный груз… Из бывших немецких складов, что под Гродно остались… Там и лаборатория какая-то была, полная ящиков с надписями… По железке везли».

Лаборатория…

Понятно, что маскировали враги все под «Интернациональную санитарную комиссию» от Красного Креста.

Иван Палыч подошёл к карте, висевшей на стене. Палец лег на Москву, скользнул на запад. Смоленск… Далее… Гродно. Пограничная зона. Война с поляками тлела там, как недотушенный костёр. Хаос. Идеальные условия для того, чтобы протащить через линию фронта что угодно — хоть ящики с золотом, хоть ампулы со смертью.

Он подумал о ящиках «с надписями». О «врачах в штатском, с военной выправкой». О кожаных чемоданчиках, из которых делали уколы, а потом стали бояться. Лаборатория на колёсах. Передвижная фабрика заразы. Или… её хранилище.

Официального следа нет. Дзержинский подтвердил: организация-призрак. Значит, искать надо не по бумагам, а по земле. По слухам. По страху, который такая команда неизбежно оставляет за собой. По обрывкам разговоров на полустанках, по шепоту в госпиталях прифронтовой полосы, по внезапным вспышкам болезни там, где их не должно быть.

Мысль созревала, тяжёлая, опасная, как неразорвавшийся снаряд.

Здесь, в кабинете, он строил оборону. Отдавал приказы о производстве хлорной извести, согласовывал развёртывание лазаретов в школах, читал отчёты, которые всё равно отставали от реальности на три дня. Он был диспетчером надвигающейся катастрофы.

А там, на западе, возможно, всё ещё тлеет её очаг. Тот самый «важный груз». Или люди, которые знали, куда его дели. Или следы, ведущие к тем, кто всё это заказал. К Далтону? К лже-французу? К призрачной комиссии? Или они не причем?

Он не сыщик. Он врач. Но он был, чёрт возьми, здесь, в этом времени, не для того, чтобы заполнять бумаги, пока чума подбирается к Москве.

Иван Палыч резко повернулся к столу. Налил в стакан воды из графина, выпил залпом. Вода была тёплой, безвкусной. Решение уже кристаллизовалось внутри, холодное и острое.

Надо ехать. Выяснить все самому. Составить карту движения этой заразы. И тогда… тогда картина будет ясной. А еще есть шанс найти противоядие. Ведь не мог же противник везти заразу, не обезопасившись сам?

Инспекционная поездка. Вот повод и прикрытие. Проверка санитарного состояния прифронтовых госпиталей, оценка угрозы проникновения эпидемии с запада, координация с местными здравотделами. Всё по делу. Всё в рамках его диктаторских полномочий по борьбе с «испанкой».

И попутно… попутно он будет задавать вопросы. О странных санитарных поездах. О необычных «медиках». О ящиках со странными надписями, которые могли видеть железнодорожники или крестьяне. Он поедет по тому же маршруту, что и тот роковой эшелон. От Смоленска — на запад.

Риск. Безумный риск. Бросить Москву, Аннушку (он сжал кулаки при этой мысли), фабрику на пике мобилизации. Но оставить эту нить нераспутанной — было риском большим. Пассивное ожидание удара здесь, в кабинете, стало для него невыносимым.

Он сел и начал быстро, почти лихорадочно, писать. Две записки.

Первая — Семашко. Сухой, официальный рапорт о необходимости срочной выездной инспекции в прифронтовую полосу с обоснованием эпидемиологической угрозы. Просьба об официальном мандате и выделении транспорта.

Вторая — Валдису Иванову в ЧК. Короткая и по существу: «Еду туда, откуда пришла хворь. По следам солдата Гусева. Нужна „крыша“ и человек, который умеет не только спрашивать, но и слушать. Если можешь — встречайся завтра утром. Важно.»

Он позвонил в канцелярию, вызвал дежурного курьера. Молодой парень, сонный, принял конверты, щёлкнув каблуками.

Когда дверь закрылась, Иван Палыч снова подошёл к окну. Небо на востоке начинало светлеть, из чёрного превращаясь в густо-синее. Наступало утро.

Перрон Казанского вокзала встретил их запахом дыма, дегтя и утренней прохлады. Паровоз, чудовищная чёрная туша, шипел паром, извергая из железного нутра клубы белого, едкого облака. Народу — тьма: красноармейцы с вещмешками, чиновники с потёртыми портфелями, беженцы с узлами — весь сгусток тревожной, военной России.

Валдис Иванов стоял у вагона, небрежно прислонившись к стене, но каждое движение его выдавало напряжение. Вместо привычного кожаного пиджака — поношенная солдатская шинель и простая фуражка без кокарды — одежда для командировки, не привлекающая лишних глаз.

Увидев Ивана Палыча с саквояжем, Валдис оттолкнулся от стены и быстрыми шагами пошёл навстречу.

— Иван Павлович, — он взял доктора за локоть, отвёл в сторону, подальше от потока людей. — Ты с ума сошёл⁈

— Угроза эпидемии с запада — не выдумка. Семашко одобрение дал, подписал мандат на инспекцию прифронтовых госпиталей, — спокойно ответил доктор.

— Понимаешь, на что ты лезешь? Это не московские бандиты, которых можно взять за жабры! Там — фронт. Там — поляки, банды, мародёры, свои шпионы и чужие! Ты, замнаркома, директор единственной в стране фабрики пенициллина, поедешь туда, где в любой кустарь может приставить к виску ствол! Искать что? Призраков?

— Понимаю твое беспокойство, Валдис. Но кто другой? Я поеду туда, где всё началось, — голос Ивана Палыча стал тише, но твёрже. — Солдат Гусев видел их. Говорил с ними. Они выгрузили «груз» под Смоленском. Значит, след ещё тёплый. Здесь, в Москве, я могу только ждать следующего удара. Там — могу его опередить. Так надо, Валдис. Это единственная возможность не дать болезни распространиться. То знает, может где-то есть еще одна такая лаборатория?

— Какая еще лаборатория?

— Потом расскажу.

Валдис замер на секунду, изучая его лицо. Потом выдохнул, и напряжение в его плечах слегка спало, сменившись на мрачную, привычную деловитость.

— Чёрт с тобой, — пробормотал он, отпуская локоть. — Я доложил шефу по твоей командировке. Он скривился, сказал с тобой ехать. В случае чего — прикрывать. — Иванов достал из кармана шинели два билета, сунул один в руку Ивану Палычу. — Вот. Купе. Я еду с тобой.

Уголок губ доктора дрогнул в подобии улыбки.

— Только смотри, — Валдис погрози пальцем. — На рожон не лезь. Стрелять, если что, буду я.

— Понял, товарищ чекист, — кивнул Иван Палыч.

— Тогда пошли. Поезд тронется через пять минут.

Они протиснулись в вагон, мимо шумящих пассажиров третьего класса, прошли по коридору. Купе было тесным, с двумя полками, заляпанным окошком и скрипучей дверью.

Валдис швырнул свой вещмешок на верхнюю полку, снял шинель.

— Пристреляться к роли успеем в дороге, — сказал он, садясь у окна и доставая пачку «Звезды». — А сейчас рассказывай, что за лаборатория? И куда едем? Кого ищем? Конкретно.

Иван Палыч опустил саквояж на нижнюю полку, сел напротив. За окном поплыли назад склады, домишки, заборы. С грохотом и лязгом колёс, с протяжным, тоскливым гудком паровоза, начиналась их дорога на запад — туда, где начиналась неизвестность.

— Едем в Смоленск, — начал доктор, глядя на мелькающие шпалы. — А там — посмотрим. Ищем любые следы той «санитарной комиссии». Допросы на станциях. Расспросы в местных ЧК и госпиталях. Может, кто-то из их «врачей» отстал от поезда. Или «груз» где-то спрятали… — Он повернулся к Валдису. — Солдат сказал — были какие-то ящики с надписями. Вроде из немецких складов. Если это было бактериологическое оружие… его не стали бы уничтожать. Скорее всего спрятали. Для следующей атаки.

Валдис закурил, выпустил струйку дыма в застоявшийся воздух купе.

— Значит, ищем склад. Или людей, которые его сторожат. — Он кивнул. — Логично. Дьявольски опасно, но логично. Ладно. Расскажи ещё раз про симптомы этой «испанки». А то мало ли… встретим по дороге кого… Надо знать, с кем имеем дело.

Иван Палыч откинулся на спинку сиденья и принялся вдохновенно читать лекцию.

Дверь купе скрипнула, отворившись прежде, чем кто-то успел в неё постучать. На пороге стоял человек.

Худой, жилистый, одет в потёртый, но чистый пиджак и такие же брюки. На носу — старомодные, в тонкой металлической оправе, очки. Из-под них на мир смотрели маленькие, необычайно подвижные и хитрые глаза. Усы — аккуратные, стрелкой. Над левой бровью — шрам, тонкая белая ниточка, будто от удара лезвием или осколком. Выглядел он лет на сорок, но энергия от него исходила такая, будто внутри работал вечный двигатель.

— Доброго здравия, граждане! — голос у него был приятным, немного сипловатым, с лёгкой театральной выучкой. Мужчина снял картуз. — Простите великодушно за вторжение. Василий Семёныч Потапов, к вашим услугам. Не будет ли возможности присесть на минутку? Там, в общем вагоне, гражданка с младенцем на руках… место уступил. А тут, вижу, у вас просторно, да и народ, смотрю, интеллигентный, не буйный. Если соизволите.

Иван Палыч кивнул.

— Садитесь, — сказал Валдис, указывая на свободное место рядом с доктором. — Мы не против.

— Благодарствую! — Потапов ловко юркнул внутрь, притворил дверь и уселся, положив картуз на колени.

Потом, широко улыбнувшись, оглядел купе быстрым, всё замечающим взглядом: саквояж доктора, простую шинель Валдиса, их лица.

— Да-а, путь неблизкий. До Смоленска, чай? Или дальше?

— До Смоленска, — коротко бросил Валдис, делая вид, что смотрит в окно.

— О, город славный! — оживился попутчик. — История! Стены кремлёвские… Война, конечно, покорёжила всё, но дух-то остался! Я сам, между прочим, по части истории… ну, и по другим частям. — Он хихикнул, будто сделал тонкий намёк, и вдруг полез во внутренний карман пиджака. — Скучно в дороге, граждане. Погода холодная стоит. Я бы даже сказал зябко. Не соблаговолите ли разделить со мной скромную трапезу? Для знакомства, так сказать!

Он вытащил плоскую, потертую флягу из тёмного металла. Отвернул пробку — и в тесное купе тут же ударил резкий, сивушный запах самогона двойной перегонки.

— Отличный продукт! — с деланным восторгом заверил Потапов. — Самогон, да, но чистый, как слеза! У одного знакомого монопольщика приобрёл. Составите компанию?

Запах был настолько ядрёным, что у Ивана Палыча запершило в горле. Он покачал головой, поднял ладонь.

— Благодарю, нет. По служебной надобности еду. Нельзя.

Валдис даже не обернулся. Просто бросил в пространство:

— Не пью.

— О-о-ой! — Потапов сделал театрально-огорчённое лицо. — Да вы что, граждане! В такую даль — и на сухую? Да это же… это против законов гостеприимства! Ну, по глоточку, для сугреву! Погода-то не майская…

— Спасибо за предложение, но все же — нет. Прошу извинить, — повторил Иван Палыч.

Хитрые глазки Потапова забегали от одного пассажира к другому, оценивая, вычисляя. Уловил сталь в тоне доктора, ледяную неподвижность чекиста. Понял, что нажимать бесполезно и даже опасно.

— Ну, как знаете, как знаете… — Он с некоторой обидой закрутил пробку обратно и сунул флягу в карман. — Честь имею. Я, конечно, понимаю… служебный долг, дисциплина. Сам, бывало, при царском режиме в акцизной службе… — Он махнул рукой, словно отгоняя призрак прошлого. — Эх, жизнь! Ну, не пьёте — не надо. Может, тогда поговорим? Скучно же. Вы, я смотрю, люди занятные. — Он прищурился, изучая Ивана Палыча. — Вы, батенька, сильно на медика смахиваете. Я в лицах разбираюсь. А вы, товарищ, — он кивнул в сторону Валдиса, — уж простите за прямоту, сильно на чекиста. Хоть и в шинели рядовой. Осанка у вас… особая.

Валдис медленно повернул голову. Надо отдать должное его выдержки — виду он не подал. Просто взглянул на Потапова. Без угрозы. Просто прямой, тяжёлый, изучающий взгляд, под которым многие начинали ёрзать.

— Ошибаетесь, гражданин, — тихо сказал Валдис. — Я — инспектор Наркомпути. Проверяю состояние вагонов. А вот мой спутник — да, санитарный врач. Едем с ревизией.

— Инспектор… Наркомпути… — протянул Потапов, в его глазах мелькнул неподдельный, живой интерес, смешанный с осторожностью. — Ну, что ж… всяко бывает. А коли ревизия — значит, дело есть. Небось, насчёт этой новой хвори, что с запада идёт? Слухи ходят…

Иван Палыч и Валдис переглянулись. Миг, но Потапов этот взгляд уловил. Он притих, как охотничья собака, почуявшая дичь. Его подвижное лицо стало вдруг серьёзным, хитрость в глазах сменилась на деловую заинтересованность.

— Слухи ходят? — повторил Иван Палыч.

Тот облизал губы, наклонился вперёд, понизив голос до конфиденциального шёпота.

— Да разные, батенька… Вы разве газет не читаете? Да не только в газетах.

— И что же именно говорят? Что там за слухи?

— Слухи? — переспросил он, разводя руками и наигранно хохотнув. — Ох, товарищ… инспектор. Да какие нынче слухи не ходят! То поляки идут, то чума, то ещё какая напасть. Народ напуганный, языки чешут без умолку.

— И все-таки, мы настаиваем.

— Слышал, конечно, краем уха. Говорят, болезнь страшная, человека за сутки в могилу. Что с лёгкими что-то… синеют все. Но кто ж их знает, правда это или бабьи сказки! Я сам не видел, слава Богу. И знакомые мои — люди здоровые, не из хилых. Так что толком-то мне ничего и не известно.

Он отмахнулся, будто сгоняя надоедливую муху. Жест был слишком нервным для такого пустякового вопроса. Его глаза, обычно такие живые и хитрые, теперь избегали прямого взгляда Валдиса, скользя по стене, по потолку купе.

— В деревнях, может, что говорят? — не отступал Валдис, не меняя тона, но делая ударение на слове. — Небось, болтают про странные случаи? Не в городах, а в глубинке, где каждую избушку на виду.

— В деревнях? — Потапов резко кашлянул в кулак, будто поперхнувшись воздухом. — Там… там своё горе. Голод, разруха, свои хвори. Кто их разберёт, отчего помер — от тифа, от голодухи или от этой самой новомодной… — Он махнул рукой, замолчав. Потом добавил, уже совсем тихо, почти шёпотом, но так, чтобы было слышно: — Нет, товарищ инспектор. Не слыхал я ничего такого, чтобы выделялось. Всё как обычно. Болеют, мрут. Война ведь.

В его голосе прозвучала странная, плохо сыгранная нота фатализма. Она не сочеталась с его прежней суетливой живостью. Он вдруг стал очень тихим и очень внимательным, как зверёк, учуявший не запах дичи, а запах стали и пороха.

Валдис не стал настаивать.

— Жаль, — произнёс он, снова поворачиваясь к окну, будто теряя интерес. — Информация сейчас — дороже хлеба. А кто её знает… тому и почёт, и уважение.

Вечер спустился над бегущей за окном Россией плотной, сизой пеленой. За редкими огоньками станций и одиноких хуторов уже не было видно земли — только чёрная бездна, разрываемая ритмичным, гипнотизирующим стуком колёс.

— Ох, и скукотища же в дороге, граждане, — вздохнул Потапов, похаживая по тесному купе. Его энергия, казалось, заряжалась от движения поезда. — Сидишь, как сыч, в четырёх стенах. Не пора ли подкрепиться? Говорят, в этом составе вагон-ресторан есть. Не княжеский, конечно, но щи да каша, поди, найдутся. Не соблаговолите?

Иван Палыч переглянулся с Валдисом. Есть и вправду хотелось. А сидеть втроём в нагнетающей тишине с этим болтливым, неотвязным попутчиком — напрягало нервы сильнее любой работы.

— Пожалуй, — кивнул доктор, поднимаясь.

— Вот и отлично! — оживился Потапов. — Я проведу, я знаю, где он. В прошлый раз ехал — запомнил.

Они вышли в коридор, покачивающийся в такт ходу поезда. Освещение было тусклым, желтоватым, отбрасывающим длинные, пляшущие тени. Потапов, картинно поправляя очки, засеменил вперёд, указывая путь.

Валдис на мгновение задержал Ивана Палыча, пропуская того вперёд. И когда доктор поравнялся с ним, чекист наклонился, будто поправляя портянку. Шепнул:

— Будь настороже с ним.

Иван Палыч едва заметно кивнул.

Потапов, между тем, обернулся в конце коридора, придерживая дверь в следующий вагон с преувеличенной вежливостью.

— Прошу, господа добрые, не стесняйтесь! — пропел он, и его глаза в тусклом свете блеснули каким-то странным, ликующим огоньком.

— После вас, — сухо сказал Валдис, делая жест, будто пропускает Потапова вперёд из чистой учтивости.

— Ох, какая церемонность! — снова захихикал Василий Семёныч и шагнул в проём.

В этот миг Валдис, проходя следом, как бы случайно, не рассчитав шага в качке, слегка задел его плечом. Движение было естественным, почти незаметным. Край пиджака Потапова отогнулся.

И этого мгновения хватило.

Цепкий взгляд Ивана Павловича

Упал на то, что было скрыто под тканью пиджака, у левого бока. Не фляга. Не свёрток.

Короткий, матово-чёрный, с удобной рукоятью — револьвер системы «Наган» или что-то очень на него похожее, в самодельной, но добротной кобуре, притороченной к ремню.

Смоленск встретил их гулом паровозов и взбудораженной, прифронтовой суетой. На перроне толпились военные, беженцы с узлами, и всё это месиво гудело, кричало и двигалось в разном ритме, что, впрочем, только играло приехавшим на руку.

Потапов выпрыгнул из вагона первым, обернулся с сияющей улыбкой.

— Ну вот и прибыли, граждане! Куда теперь? Может, вместе? Я тут немного ориентируюсь, могу в гостинице местечко хорошее посоветовать, недорого…

Валдис, спускавшийся следом с вещмешком, вдруг охнул, схватился за живот и скривился в мучительной гримасе.

— Тьфу ты… простите, гражданин. Что-то скрутило… Ух-х! Кажись, в дороге отравился чем-то. Не прошел даром вагон-ресторан, — он бросил на Потапова укоризненный взгляд. — Иван Павлович, выручай, живот крутит… До ближайшего отхожего места бы добрести.

Иван Палыч мгновенно сориентировался, подхватил «страдающего» под руку.

— Конечно, конечно. Василий Семёныч, спасибо за компанию, но мы вас больше задерживать не смеем. Вам — по своим делам, нам — по служебным.

— Да я могу подождать! — настаивал Потапов, явно занервничав. — Или проводить… Тут как раз недалеко…

— Не надо, — отрезал Валдис, сдавленно прошипев. — При всём народе… неудобно. Проходите. Я надолго. Отвлекать никого не хочу.

— Да я же…

— Идите! Кто знает, может и живот вовсе. А какая-нибудь… «испанка»!

Он сделал такой исступлённый, болезненный жест рукой, что Потапов инстинктивно отшатнулся. Воспользовавшись этим, Иван Палыч, почти волоком, повёл своего «больного» товарища прочь, в сторону кирпичного здания вокзальных служб, мимо цистерн с водой и груд ржавого металлолома.

Они скрылись за углом. Валдис мгновенно выпрямился, гримаса боли исчезла с его лица, сменившись холодной сосредоточенностью. Он резко выглянул из-за угла.

Потапов стоял на прежнем месте, но уже не смотрел им вслед. Он что-то жевал (семечки? сухарик?), а его взгляд методично, сектор за сектором, прочёсывал толпу на перроне.

— Идём, — тихо сказал Валдис, оттягивая Ивана Палыча вглубь запутанного лабиринта привокзальных построек. — Быстро, но не бегом. Не привлекать внимания.

Через пять минут они были уже на пыльной, разбитой улице, вдали от вокзального гомона. Остановились у забора, за которым паслась тощая корова.

— «Хвост», — отдышавшись, произнёс Валдис.

— Думаете, это был именно «хвост»?

— Не сомневаюсь. Мастеровитый. Болтун, пьянчуга — отличная легенда. Никто такого всерьёз не примет. А он всё слышит, всё видит, примечает. И оружие при себе носит. Да и имя думаю не настоящее.

— А кто же его послал?

— Пока не знаю. Конечно можно было бы его прижать в тамбуре, допрос так сказать устроить, с пристрастием… Но большая вероятность, что он не в курсе всех дел. Наверняка какой-то наемник. Сунули сотню в руку, велели приглядеть за нами. А потом доложить нужным людям. Вот и все.

— Кому доложить?

Видимо тем самым, кого мы ищем. «Комиссии». Они могли быть предупреждены о московской проверке. Подсадить к нам своего человека в поезд — логично.

— Что будем делать?

— Менять планы, — Валдис достал папиросу, но не закурил, просто покрутил её в пальцах. — Гостиницу, которую я присмотрел, — отметаем. Пойдём в горздрав, представимся. Потребуем для инспекции разместить нас прямо при госпитале, в казённом доме. Там охрана, свой режим. Будем вести себя как высокое начальство с проверкой — открыто, официально. Это с одной стороны ограничит нашу свободу, но с другой — даст защиту. «Хвосту» будет труднее к нам подобраться в такой обстановке.

Он посмотрел на Ивана Палыча.

— Главное — понимать: если был один «хвост», могут быть и другие. Не такие сговорчивые.

Иван Павлович кивнул, сжимая ручку саквояжа. Ощущение было странным: они приехали расследовать тайну, а оказались сами в центре чужой слежки. Москва с её кабинетными интригами казалась теперь тихим, безопасным местом.

— Ладно, — он глубоко вдохнул пыльный, прогретый солнцем воздух Смоленска. — Значит, начинаем с официального визита. А что насчёт… настоящей цели?

Валдис хитро прищурился.

— Об этом мы будем спрашивать не в кабинетах, а в курилках. Не у начальников, а у санитарок, кочегаров. У простого народа одним словом. Но очень, очень осторожно. Потому что если Потапов был их ушами, то где-то рядом обязательно ходят их руки. Идём. Война на два фронта начинается. С эпидемией — и с теми, кто её принёс.

Работа закипела на следующий же день.

Городской госпиталь высоких гостей ждал — всюду пахло свежей краской, а наволочки были такими белыми, что слепили глаза. Подготовились. Даже главный вход перекрыли — видимо чтобы кто попало не пачкал коврик у входа, расстеленный по всей видимости для дорогих гостей. Пришлось обходить.

Иван Павлович и Валдис уже почти вышли к кирпичному корпусу, как путь им преградило необычное зрелище.

Из двери, над которой висела кривая табличка «Патологоанатомическое отделение», вышли два санитара. Выкатили на самодельной деревянной тележке здоровенный, обитый жестью чан. Пар валил столбом, а запах бил в нос едкой, ядрёной волной хлорной извести.

Санитары были похожи как две капли воды — оба богатырского сложения, с лицами, которые, казалось, были вырублены топором из дуба. Только у одного, что постарше, в рыжей щетине уже серебрилась седина, а у другого, помоложе, переносица была кривой, будто её ломали и собирали обратно. Они двигались в идеальном, молчаливом согласии, даже не глядя друг на друга, будто были частями одного механизма.

И тут тележка наехала колесом на камень. Чан грохнул, подпрыгнул, и из-под крышки хлестнул фонтан кипящей белой жидкости. Младший санитар, не моргнув глазом, ловко отпрыгнул. Старший лишь хмыкнул:

— Ну, Егор, опять везешь как пьяный смотритель.

— Сам везешь, Федь, — буркнул Егор, поправляя чач на тележке. — У тебя всегда камень под левым колесом вырастает, я замечал.

В этот момент их пути пересеклись с путями двух интеллигентного вида дам — медсестры и санитарки, — несущих стерилизатор с кипящими бинтами. Женщины, увлёкшись разговором, не обратили внимания на тележку.

— Осторожно! — басовито рявкнул Федор.

— Смотреть надо! — процедил второй. — Здесь проход, а не бульвар.

Медсестры обложили их достаточно красноречиво и затейливо. И пошли дальше.

— Бабы! — фыркнул один громила.

— Дуры, — согласился второй.

И покатили дальше.

Главный врач, Агафон Игнатьевич Вершинин, встретил дорогих гостей уже входа, нервно переминаясь с ноги на ногу. Был он человеком лет пятидесяти, с умными, усталыми глазами, но сейчас эти глаза бегали от Ивана Павловича к Валдису и обратно, как у школьника, вызванного к директору. Руки главврача заметно дрожали.

— Товарищ Петров, этсамое! Товарищ… — он взглянул на мандат Валдиса, — … инспектор! Добро пожаловать в Смоленск, этсамое. Честь имею представиться — Вершинин, Агафон Игнатьевич, главный врач госпиталя. Проходите.

Прошли в больницу, поднялись на второй этаж, в кабинет главврача.

— Прошу… располагайтесь, этсамое.

Он сделал широкий, несколько суетливый жест к креслам, но сам остался стоять, будто не решаясь сесть без разрешения. Его взгляд то и дело возвращался к аккуратной папке в руках Ивана Павловича — он явно видел в ней разгромный акт проверки.

— Спасибо, Агафон Игнатьевич, — Иван Павлович сел, положив папку на колени. — Не беспокойтесь, мы не для формальностей. Ситуация в стране требует самого тесного взаимодействия.

— Конечно, конечно! — Вершинин поспешно кивнул, наконец опускаясь в своё кресло. Он поправил пенсне, которое от волнения съехало на кончик носа. — Мы делаем всё возможное. Оборудование, разумеется, устаревшее, медикаментов, этсамое, катастрофически не хватает, штат укомплектован на две трети… но моральный дух персонала высокий! — Он выпалил это почти как лозунг, глядя на Ивана Павловича с немым вопросом: «Достаточно ли?»

Валдис, стоявший у окна и безучастно смотревший во двор, слегка кашлянул. Вершинин вздрогнул, как от выстрела.

— Агафон Игнатьевич, — начал Иван Павлович мягко, но твёрдо, — мы здесь не для того, чтобы искать недостатки. Мы здесь потому, что через ваш госпиталь, как через ключевой узел, проходит поток раненых и больных с западного направления. И нас интересует не только текущая работа, но и… необычные случаи. Особые перевозки. Всё, что выходило за рамки обычного госпитального графика.

Лицо Вершинина побледнело. Он, очевидно, воспринял эти слова не как поиск информации, а как намёк на какие-то вопиющие нарушения, которые уже известны в Москве.

— Товарищ Петров, Иван Павлович… уверяю вас… — он проглотил комок в горле, — все санитарные нормы мы стараемся соблюдать! Да, этсамое, были случаи… были привозные больные с неясной этимологией, несколько случаев пневмонии с крайне быстрым течением… но мы немедленно, этсамое, изолировали, докладывали в горздрав… Никаких утаек!

Иван Павлович понял: врач встревожен не расследованием, а страхом за свою репутацию и госпиталь. Он решил сменить тактику.

— Агафон Игнатьевич, — он отложил папку в сторону, и его лицо стало почти дружеским, — я сам врач. Я знаю, что значит работать в таких условиях. Я не проверяющий из наркомфина. Я — ваш коллега. И мне нужна ваша помощь не как отчётность, а как экспертное мнение. Вы ведь здесь, на земле. Вы видите то, что не видно из Москвы.

Вершинин замер. Страх в его глазах начал медленно уступать место настороженному, но уже профессиональному интересу.

— Вы… о чём именно?

— О случаях, похожих на «испанку». О любых санитарных командах, прибывавших не по линии фронта, а… со стороны. О железнодорожных эшелонах, где могли перевозить не только раненых, но и… специальный медицинский груз. Возможно, под видом Красного Креста.

Вершинин задумался. Его пальцы нервно начали постукивать по столу. Страх перед проверкой отступил, уступив место другой тревоге — более глубокой, врачебной.

— Было… — наконец, тихо сказал он. — Недели две назад. Прибыл санитарный поезд, не наш, транзитный. Сопровождали его… странные люди. Не военные врачи. Говорили, этсамое, на ломаном русском, показывали какие-то бумаги с печатями. Выгрузили несколько носилок с больными… состояние было тяжёлое, цианоз, кровохарканье. Забрали, этсамое, их в отдельный барак, никого не подпускали. А потом… через день их не стало. Ни больных, ни тех врачей. Сказали — перевели в специализированный лазарет. Но какой лазарет? Я запросы посылал — следов нет.

Он посмотрел на Ивана Павловича.

— Я думал… думал, может, новая форма тифа, этсамое? Но симптоматика… она не укладывалась. И скорость… — Он покачал головой. — Они умерли все. За двое суток.

Иван Павлович и Валдис переглянулись. Вершинин только что подтвердил самое страшное.

— Агафон Игнатьевич, — сказал Иван Павлович, и в его голосе зазвучала твёрдая, почти командирская нота, — Насчет проверки вы не переживайте. Я уверен, вы ее пройдете. Мы будем рады, если вы поможете нам.

Вершинин выпрямился в кресле. В его глазах мелькнуло что-то давно забытое — решимость. Он кивнул.

— Что нужно делать, товарищ Петров?

— Прежде всего, рассказать все, что знаете… — тихо ответил Валдис.

Работы по организации карантина и поиску следов шла параллельно, на износ. Вершинин, получив поддержку и указания как действовать при выявлении «испанки», действовал энергично, но сводки были мрачными: единичные, но уже неоспоримые случаи «испанки» начали всплывать в городе.

Параллельно удалось узнать больше подробностей про загадочный поезд, который привез нулевых пациентов. Информация привела их на отдалённую ветку городского депо, куда свозили повреждённые вагоны.

Вагон, номер которого запомнил фельдшер, нашли быстро. Он стоял в стороне от основных линий. Это был не пассажирский, а товарный, переоборудованный под санитарные нужды — с проржавевшими насквозь дырками в стенах для «вентиляции» и следами небрежной побелки извёсткой.

Возле него, присев на корточки, копошился рабочий. Лет пятидесяти, с лицом, изрезанным морщинами и угольной пылью, в промасленной робе. Он что-то яростно отвинчивал большим гаечным ключом, ворча себе под нос.

— Здорово, хозяин, — окликнул его Валдис, подходя. — Этот вагон чинишь?

Рабочий поднял голову, оценивающе окинул их взглядом — чиновники, не иначе. Кивнул нехотя.

— Чиню. Да не починить его, почитай. Дохлая псина, а не вагон.

— А что с ним? — спросил Иван Палыч.

— Да всё с ним! — Рабочий плюнул под колёса. — Сцепка разбита, две стяжки лопнули, буферный брус треснул. Это ж не чинить, а новый делать надо! Да и внутри… — он поморщился, — как под бомбежку попал, не иначе.

— Внутри что? — спросил Валдис. — Лазарет?

— Да кто их знает. Возили, видать, козлов больных. После них и мыться-то страшно. — Он махнул рукой в сторону кучи тряпья и извести у вагона. — Вот, дезинфекцию проводили, хлоркой всё залили. А запах — вон он. В дерево впитался. Да и не моя это забота, с тряпкой внутри бегать. Я вон, — он кивнул на колесо, — по починке ответственным назначен.

Запах и вправду стоял стойкий — поверх едкого хлора пробивался сладковатый, гнилостный дух, знакомый Ивану Палычу по инфекционным баракам. Запах смерти и болезней.

— Мы внутрь зайдём, — сказал Иван Павлович, уже открывая свой саквояж.

Рабочий удивлённо буркнул:

— Да вас там, прости Господи, кондрашка хватит! И без того дышится тут…

Но они его уже не слушали. Иван Павлович достал из своего вещмешка два марлевых респиратора, смочил в слабом растворе карболки, — стандартная экипировка при обыске в антисанитарных условиях. Иван Палыч протянул один Валдису, другой надел сам.

— Пошли, — бросил Валдис и отодвинул тяжёлую, скрипящую дверь вагона.

Внутри было темно и душно. Лучи света из открытой двери выхватывали из мрака жутковатую картину. Нары, сколоченные из грубых досок, кое-где сорванные. На полу — высохшие, тёмные пятна, которые не взяла даже хлорка. Обрывки грязных бинтов. Пустая стеклянная ампула, валяющаяся в углу. Воздух был густым, спёртым, и даже через пропитку респиратора в нос ударяла та самая, въевшаяся в дерево, сладковатая вонь.

Иван Палыч зажёг электрический фонарик, выданный им в госпитале. Луч пополз по стенам.

— Смотри, — тихо сказал он.

На обшивке, на высоте примерно метра от нар, были царапины. Глубокие, неровные. Гвозди? Ногти? Чуть ниже — ещё пятна, более бурые, с характерными брызгами. Кровохарканье.

Принялись осматривать пол, заглядывать под нары и вскоре обнаружили ампулу.

Иван Палыч подошёл к тому месту, где валялась ампула. Поднял её. Стекло было тонким, качественным. На нём не было никаких маркировок. Он сунул ампулу в карман. Потом луч его фонаря выхватил что-то в щели между половицами — маленький, смятый клочок бумаги.

Он нагнулся, поддел его пинцетом из саквояжа. Обрывок этикетки. Бумага плотная, хорошая.

— Посвети сюда.

Иван Павлович присмотрелся. На бумаге угадывались несколько букв готического шрифта, частично смытые: «…erg… Labor… Frankfurt a. M…» И ниже — напечатанная цифра: «Stamm Nr. 19/…»

— «Labor…» — это видимо «лаборатория». «Frankfurt» — Германия значит, — вслух принялся рассуждать Иван Павлович.

— «Штамм № 19…». Тоже понято, без всяких переводчиков, — задумчиво добавил Валдис. — Это мы удачно зашли!

— Удачно, — кивнул хмурый Иван Павлович и спрятал клочок бумаги в карман. — Немецкая лаборатория. Номерованный штамм.

Валдис ничего не ответил, принялся осматривать вагон дальше.

— Иди сюда.

Доктор подошёл. Чекист посветил фонарём в угол, где пол был менее всего затоптан. Там, в пыли, отчётливо виднелся след. Не от сапога. Небольшой, чёткий отпечаток подошвы с мелким, геометрическим рисунком.

— Думаешь, они оставили? — спросил Иван Павлович, вглядываясь в след.

— Таких подошв в у нас армии или у крестьян нет. Это след городской, иностранной обуви.

— Один из «санитаров», — произнёс Иван Павлович. — Неосторожный. Или слишком уверенный в себе. — Он достал из кармана блокнот и карандаш и начал быстро зарисовывать отпечаток.

Потом, когда рисунок был готов, они продолжали осматривать вагон, ища другие улики. Валдис методично простучал стены, ища тайники, Иван Палыч склонился над ещё одним пятном, пытаясь определить его природу. Тишину внутри вагона нарушал только их приглушённое дыхание да скрип половиц под ногами.

И вдруг — шум.

Едва уловимый. Не скрип двери, не шаги. Словно тихое шипение, шелест одежды о деревянный косяк у входа. Звук был таким тихим, что на мгновение показалось — померещилось.

Но Валдис тут же обернулся. Иван Палыч, глядя на него, инстинктивно сделал то же самое.

Тишина. Гулкая, звенящая. А потом…

Хлопок!

Глухой, негромкий. И сразу за ним — второй!

Хлопок!

Стреляют!

Иван Палыч даже не успел осознать опасность. Он лишь увидел, как доски стены рядом с его головой треснули, осыпаясь острыми щепками. Что-то горячее и острое чиркнуло по плечу доктора, разрывая ткань шинели.

В тот же миг Валдис, не поднимаясь во весь рост, резко рванул спутника за воротник к грязному, пахнущему хлоркой полу.

— Вниз! У входа…

Договорить Валдис не успел — вновь принялись палить, на этот раз стреляя прицельно.

Тишина после залпа длилась считанные секунды, но в гулком пространстве вагона она показалась вечностью. Иван Палыч слышал лишь собственное сердцебиение в ушах и сдавленное дыхание Валдиса. По плечу медленно растекалось тепло — пуля лишь опалила кожу, сорвав клок шинели.

«Повезло», — пронеслось в голове с холодной, почти посторонней ясностью.

Повезло… уже в который раз. А будет ли везти и дальше так?

— Не двигаться! — зашипел Валдис, прижавшись к стене рядом с дверным проёмом. Его наган уже был в руке, ствол смотрел в направлении выстрелов. — А ну брось оружие, паскуда!

Никто не ответил. Вместо ответа грохнул очередной выстрел.

Валдис прижался к грубой обшивке у самого дверного проема. Его глаза, сузившиеся до щелочек, безошибочно вычислили направление выстрелов: справа от входа. Один стрелок — показал он жестами Ивану Павловичу. Стрелок не профессионал. Нервозный, торопливый — выстрелы частые, но без должной выдержки. Любитель. Или очень спешит.

Иван Палыч увидел, как чекист медленно, плавным движением снял с головы свою фуражку. Не сводя глаз с предполагаемой позиции стрелка, он накинул её на кончик валявшейся деревянной рейки. Потом, едва заметно качнув импровизированный шест, высунул фуражку за угол проема.

Раздался почти немедленный выстрел! Пуля ударила в косяк двери в сантиметре от ткани, осыпав их осколками краски и древесины. Но этот выстрел выдал стрелка полностью — теперь Валдис не только знал его позицию, но и видел в щель между досками смутный силуэт, отпрянувший после выстрела для перезарядки.

Этой секунды ему хватило.

Валдис рванулся с места не в сторону укрытия, а навстречу опасности — короткий, стремительный рывок к двери вагона. Рывок, больше похожий на прыжок зверя, спас от гибели — два следующих выстрела просвистели над головой, ударив в стену. Но противник все же опоздал.

Валдис атаковал.

Послышался сдавленный крик, звонкий удар металла — и затем тяжёлый, грузный звук падения тела на пол.

Тишина снова воцарилась в вагоне.

— Валдис! — крикнул Иван Павлович. — Валдис!

— Живой! — ответил тот.

Иван Палыч осторожно поднялся, всё ещё прижимая ладонь к жгущему плечу, и выбрался из укрытия.

— Наш старый знакомый! — усмехнулся Валдис, перезаряжая наган.

Картина была такой: Валдис стоял над распластанной фигурой в потрёпанном пиджаке. Остроносое лицо Потапова было бледным, а из рассечённой брови сочилась тонкая струйка крови. Его револьвер валялся в метре от беспомощно раскинутой руки. Сам он пытался приподняться, но Валдис, не меняя выражения, наступил ногой на его запястье, мягко, но неумолимо прижимая его к полу.

— Ну что, Василий Семёныч, — усмехнулся чекист ровным, беззлобным голосом, — Решил все же найти нас? Неужто соскучился?

Потапов хрипло кашлянул, пытаясь выплюнуть сор.

— Чёрт… — прошипел он. — Вы… чего? Зачем… напали? Я… я просто мимо шёл, испугался стрельбы… в вагон забежал…

— Ага, мимо шёл, — повторил Валдис, как бы раздумывая. — С наганом. Ври, да не завирайся. Кто ты такой вообще, Василий Семёнович?

Он наклонился, не отпуская запястья, и ловким движением вытащил из внутреннего кармана пиджака Потапова потрёпанный бумажник. Раскрыл. Просвистел.

— Ну-ну. «Василий Семёнович Потапов, сотрудник Смоленской губернской чрезвычайной комисии по борьбе с бандитизмом». Вот это поворот. Только вот в слове «комиссия» две «эс», грамотей. Подделка, причем халтурная.

Лицо Потапова исказила гримаса злости. Легенда трещала по швам, и он это понимал.

Валдис вздохнул, выпрямился. Он отпустил ногу, и Потапов тут же схватился за онемевшее запястье.

— Ладно. Вставай. Только тихо, без глупостей. Оружие своё подбирать не пытайся.

Валдис глянул на Ивана Павловича.

— Думаю, нам есть что обсудить с нашим новым знакомым. И, думаю, он теперь будет куда разговорчивее.

Валдис грубо подхватил «коллегу» под локоть.

— Пошли.

В тёплой будке обходчика было тесно. Валдис и Иван Павлович решили увести Потапова туда от посторонних глаз (на шум выстрелов прибежали ремонтники, полезли в вагон, пытаясь выяснить что случилось — пришлось поспешно уйти).

Потапов сидел на ящике из-под гвоздей, прислонившись к жестяной стене. Валдис снял с него ремень и шнурки, связал руки за спиной простой, но надёжной петлёй. На виске у наёмника багровела ссадина от удара прикладом.

— Ну что, Василий Семёныч, — поигрывая наганом, с усмешкой спросил Валдис. — Рассказывай. Кто, зачем и сколько? Только давай все на чистоту. Сказки нам рассказывать не нужно.

Потапов тяжело дышал. Его хитрые, бегающие глазки теперь выражали только животный ужас и боль.

— Я… я ничего! Я просто… хотел ограбить! — попытался он соврать, но это прозвучало жалко и фальшиво.

— Ограбить? — Иван Палыч, перевязывавший себе плечо чистым бинтом, фыркнул. — В депо? Двух мужчин, один из которых в шинели чекиста? Очень ценный куш. Говори правду, пока у меня терпения хватает обращаться с тобой как с пациентом. А не как с мусором, который нужно вымести.

— Потапов, ты доктора то не зли. Он ведь может тебе и того… чик-чик скальпелем лишнее — и все…

— Что — все?

— Ну все. Начисто.

Угроза, прозвучавшая из уст Валдиса, подействовала странным образом. Потапов облизнул пересохшие губы.

— Ладно… — прохрипел он, поглядывая то на Ивана Павловича, то на наган Валдиса. — Не надо… Я наёмник. Верно. Мне заплатили.

— Кто? — не отступал Валдис.

— Не знаю имени! Честное слово! Мне в трактире «Столичный» мужик один, рыжий такой, дал задание. Сначала — привязаться к вам в поезде, слушать, о чём болтаете, куда едете. А потом… если что, устранить. Фотку вашу показал, — он кивнул на Ивана Павловича. — Вашу, доктор. Про вас, — он посмотрел на Валдиса, — сказал: «этого тоже, если помешает». Сто рублей золотом за слежку. Пятьсот — за… ликвидацию.

— И ты согласился?

— Деньги нужны были! — взвыл Потапов. — У меня… семья в деревне голодает! А тут золотые червонцы! Я же не знал, что вы такие… — он не договорил, съёжившись.

— Ты тут семьёй голодной не жалоби! — рявкнул Валдис. — Какая семья? По тебе видно, что жулик ты старой закалки, у таких семья — это собаки привокзальные. Когда задание получил?

— Вчера. Вчера же и поехал в Москву, чтобы вас там на поезде перехватить.

— Как ты вышел на связь после провала в поезде? — спросил Иван Палыч.

— После того, как вы ушли, доложил тому же рыжему в трактире. Он сказал: жди инструкций. Сегодня передал: вы едете в депо, смотреть вагон. Приказано было не дать вам ничего найти, а самих… — он снова замолчал.

— А деньги? Когда должен был получить? — Валдис впился в него взглядом.

— Сегодня… сегодня вечером. После… после выполнения. В том же трактире, в задней комнате. Рыжий должен передать. Но теперь… теперь я провалился. Он меня самого прирежет, как щенка!

Иван Павлович и Валдис переглянулись. И, кажется, оба пришли к одной и той же мысли одновременно. План начал складываться рискованный, почти безумный, но единственный, чтобы выйти из тупика и добраться до сути.

— Василий Семёныч, — сказал мягко Иван Павлович. — Хочешь жить?

Потапов удивлённо поднял на него взгляд, полный недоверия и надежды.

— Ну.

— Тогда слушай сюда. Вечером ты идешь в трактир. Как ни в чём не бывало. Говоришь, что задание выполнено. В качестве подтверждения покажешь ему… Вон, кепку простреленную Валдиса. Требуешь плату.

— Он… он меня проверит! — забормотал Потапов. — Спросит подробности!

— Вот и расскажешь ему подробности. Болтать ты мастак, — холодно ответил Валдис.

— А вы…

— Мы будем рядом, в укрытии.

— Отказаться у меня нет возможности, как я понимаю? — горько усмехнулся Потапов, поглядывая на наган в руках Валдиса.

— Верно понимаешь.

Это была авантюра. Чистой воды. Но альтернатива — сдать Потапова местным властям (среди которых, возможно, уже есть люди «Рыжего») — вела в никуда.

Валдис смотрел на Ивана Павловича долгим, тяжёлым взглядом. Он конечно же видел все дыры в плане. Потапов мог их предать в первую же секунду. Это могла быть ловушка с самого начала. «Рыжий» мог не появиться, прислав вместо себя очередного посредника.

— Безумие, — наконец, тихо выдохнул чекист. — Чистейшей воды безумие, Иван.

— У нас есть выбор? — так же тихо спросил доктор. — Мы можем сидеть здесь и ждать, когда «Рыжий» пришлёт следующего, более удачливого убийцу. Или мы можем попытаться взять инициативу. Хотя бы так.

Валдис помолчал ещё мгновение, его пальцы нервно постукивали по кобуре нагана. Потом он резко кивнул.

— Ладно. Играем. — Он повернулся к Потапову. — Но слушай сюда, Василий Семёныч. Ты сделаешь всё, как скажем. Одно неверное слово, один намёк глазами — и тебе конец. Пристрелим как собаку. Понял?

Потапов побледнел ещё больше и закивал с такой силой, что казалось, голова отвалится.

— Понял! Понял, товарищ чекист! Всё сделаю как надо!

— Отлично, — Иван Палыч встал, чувствуя, как от напряжения ноет свежая рана на плече. — Тогда начинаем готовиться. У нас есть несколько часов, чтобы придумать хорошую историю и решить, где мы спрячемся в этом трактире. И чтобы ты, — он ткнул пальцем в Потапова, — выглядел как человек, который только что совершил убийство, а не как перепуганная мышь.

Он выглянул в щель у двери будки. На дворе стоял июньский день, длинный и тревожный. Скоро стемнеет.

Они провели в душной будке ещё час, оттачивая детали. Валдис выбил из Потапова всё, что тот знал о трактире «Столичный»: план комнат, за каким столиком они встречались, сколько там бывает народа по вечерам, есть ли задний ход. Оказалось, что «Столичный» — место специфическое: не для случайных путников, а для своих, «деловых». Идеальное место для тёмных встреч.

— Главное — не тяни, — наставлял Валдис, пока Иван Палыч декорировал пулевое отверстие в старой фуражке чекиста, которую они нашли в углу будки (пришлось даже собственной крови пожертвовать с раны, но выглядеть стало эффектно). — Вошёл, сказал: «Сделано. Два трупа в депо. Вагон пуст». Сунул ему кепку в руки. Получил деньги и вышел. Не болтай, не пей с ним, даже если предложит. Твоя задача — выманить его на улицу, к месту, где мы будем. Хотя бы в сени. Понял?

— Понял, — буркнул Потапов, уже покорный и запуганный.

Валдис, между тем, озабоченно потирал переносицу.

— Нам нужен хоть один надёжный человек, — обратился он к Ивану Павловичу. — Местный чекист, но проверенный. Не из аппарата, а из оперативников. Правда тут их — раз два и обчелся. Никого не знаю, а доверять незнакомым…

— Согласен. Идти вдвоём против неизвестно скольких… — кивнул Иван Павлович. — Риск на риске. Может, у Вершинина людей попросим?

— Что ты имеешь ввиду?

— Видел у него двух крепких санитаров — такие быка на бегу остановят. Грубая физическая сила нам не помешает. Помнишь, когда только приехали?

— Эти? — нахмурился Валдис. — А справятся?

— Я в них не сомневаюсь!

К семи вечера, когда сумерки начали сгущаться в синеву, Иван Павлович и Валдис были уже в кабинете главврача. Про дело рассказали они очень осторожно, без подробностей, не раскрывая лишнего, ни про болезнь, ни про выстрелы ничего не сказав. Вершинин выслушал их молча, хотя по глазам было видно — вопросов у него много. Потом, откашлявшись, устало сказал:

— Иван Павлович. То, что вы затеваете… это вне всяких уставов и инструкций. Я медик. Моё дело — спасать, а не в засады ходить.

— Наше дело сейчас — остановить плохих людей, — парировал Иван Палыч. — И для этого нужно взять одного негодяя. Иначе будет только хуже. Вдвоем мы не справимся. Люди нужны…

Вершинин вздохнул, снял пенсне, тщательно протёр стёкла.

— Людей… людей у меня нет.

— А санитары?

— Какие санитары?

— Егор и Федор, — с трудом вспоминая их имена, ответил Иван Павлович.

— Ах, эти… — задумчиво произнес Волошин. — Есть такие. Санитары. Братья Гуровы, Федор и Егор. С фронта, оба георгиевские кавалеры, оба в штыковых были. Ранены, комиссованы. Работают у меня на самых тяжёлых — трупы перетаскивают, дезинфекцию проводят. Молчат как рыбы. И дерутся… я видел, как троих дезертиров с повозкой медикаментов скрутили голыми руками. Это да, эти могут кому угодно калачом шею скрутить.

Валдис, до этого молчавший в углу, выступил вперёд.

— Дадите их?

— Дам, — кивнул Вершинин. — Только не надо их в подробности посвящать. Они солдаты. Дадите приказ — выполнят. Но… — он пристально посмотрел на Валдиса, и в его глазах загорелся странный, почти отеческий огонь. — Я их отдаю вам, товарищ чекист, не как пушечное мясо. Они мне как сыновья. Оба после газа лёгкие подорвали, оба еле выкарабкались. Они сделают всё, что скажете. Но ваша задача — оградить их. Вернуть мне живыми. Понял? Не героями. Живыми. Им и так всего навидались…

— Да не переживайте вы так. Может, и не понадобятся вовсе.

— Ладно, — Вершинин с облегчением выдохнул, будто сбросил тяжёлый груз. Потом снял трубку, отдал распоряжение.

Через минуту в кабинет вошли два богатыря в выцветших гимнастёрках без погон. Лица — простые, крестьянские, испещрённые шрамами и оспинами. Глаза — спокойные, уставшие, видевшие слишком много, чтобы чему-либо удивляться.

— Федя, Егорка, — обратился он к санитарам. Потом кивнул на Ивана Павловича и Валдиса. — С этими товарищами пойдёте. Слушаться их, как меня. Делать, что скажут. Вопросы есть?

Братья переглянулись. Старший, Федор, с сединой на висках, хрипло спросил:

— Что делать?

— Силовое подкрепление, — ответил Валдис.

— Оружие будет?

— Будет, — кивнул Валдис. — Но только у нас. Ваша задача — смотреть. Если что — сигнал подать и прикрыть отход. Справитесь?

Младший, Егор, с разбитой в драке переносицей, буркнул:

— Справимся. Только скажите, кого бить. И куда хоронить потом, если что.

Иван Палыч округлил от удивления глаза и только тихий смех Вершинина подсказал — парни не лишены чувства юмора.

— Никого хоронить не придётся, — сказал Иван Павлович, хотя вдруг поймал себя на мысли, что не уверен в собственных словах.

Трактир «Столичный» был похож на потревоженный улей. Из-под низкой двери сочился тусклый свет, гул голосов и густой запах перегорелого сала, хлебного кваса и махорки. И шум — песни, звон бокалов, гомон, пьяные крики. Злачное место.

Укрытием Валдису и Ивану Палычу послужил полуразрушенный сарайчик напротив, возле которого они встали. С этого места просматривалось окно и все, что творилось внутри трактира. Братья Гуровы, по указанию Валдиса, залегли в темноте чуть дальше, у пролома в заборе — на случай, если Рыжий рванёт вглубь двора.

Валдис не сводил глаз с двери. Иван Палыч, прижимая к груди свой саквояж (в нём, среди прочего, лежал браунинг), чувствовал, как каждая секунда ожидания отдаётся тупой болью в забинтованном плече.

— Идёт, — прошептал Валдис, не двигаясь.

Потапов появился из темноты переулка. Он шёл неестественно прямо, слишком стараясь выглядеть уверенным. Его фигура в потрёпанном пиджаке на мгновение замерла перед дверью, будто набираясь духу. Потом он резко дёрнул её на себя и скрылся внутри.

— Теперь главное, — пробормотал Валдис, пристально вглядываясь в окно.

Минуты начали тянуться мучительно медленно. Иван Палыч ловил обрывки пьяных песен, смех, звон стекла. И вдруг дверь снова распахнулась. На пороге стоял Потапов. Лицо его в свете изнутри было бледным и напряжённым. Он огляделся и махнул рукой кому-то за спиной.

Вслед за ним вышел Рыжий.

Именно таким его и описывал Потапов: высокий, широкоплечий, в добротной, но немаркой тёмной куртке. И волосы — действительно, ярко-рыжие, как медь, коротко стриженные. Но лицо… Лицо было скуластое, с жёсткой линией рта и светлыми, почти бесцветными бровями. В чертах его, в манере держать голову, читалось что-то нерусское. Прибалт? Немец? Он быстро оглядел пустынную улицу, что-то коротко сказал Потапову. Голос был низким, хрипловатым, а акцент — едва уловимым, но чужеродным: он не смягчал окончания, говорил резко, отрывисто.

— Не выносит разговор на улицу, — сквозь зубы процедил Валдис. — Хочет забрать кепку и выпроводить. Сейчас…

Рыжий что-то потребовал, протянув руку. Потапов, запинаясь, начал что-то говорить, суетясь, доставая из-за пазухи простреленную фуражку Валдиса. Он что-то пробормотал про вагон, про два трупа… Рыжий выслушал, но его внимание было явно не на словах. Его глаза, холодные и быстрые, продолжали сканировать темноту. Они скользнули по сарайчику, по бочке…

И, кажется, заметили что-то. Слишком долгий взгляд. Или блеск стекла фонарика в щели.

Его рука, тянувшаяся за кепкой, резко дёрнулась — не к фуражке, а под куртку, к поясу.

— Всё, он просек! — Валдис выскочил из укрытия. — Хватай его!

Иван Палыч — следом.

Рыжий не растерялся. Увидев выбегающих, он не стал дёргать оружие. Вместо этого с силой толкнул ошалевшего Потапова прямо на Валдиса, а сам рванул не назад в трактир, а в сторону, к узкому проходу между домами.

Валдис едва удержал равновесие. Рыжий был уже в трёх шагах, двигаясь с удивительной для его грузности ловкостью.

— Стой! Стрелять буду! — крикнул Валдис, но выстрелить на поражение в спину убегающему в темноте не решился.

Рыжий уже почти достиг заветной темени между домами, когда из этой самой темени, словно из-под земли, выросли две массивные тени. Братья Гуровы.

Рыжий, не сбавляя хода, попытался протаранить их, сбить с ног. Да куда там! Он ударил плечом в грудь Егору. Тот только ахнул, отступил на шаг, но не упал. В тот же миг Фёдор обхватил рыжего сбоку, пытаясь свалить. Завязалась короткая, жестокая, безмолвная борьба. Рыжий дрался отчаянно, молча, точными, жёсткими ударами. Он вырвался из объятий Фёдора, ударил его коленом в живот, и старший Гуров с стоном осел на колени.

— Держи его! — закричал Валдис, подбегая.

Но рыжий уже вырывался на свободу, отшвырнув ослабевшего Егора в сторону. Он сделал последний рывок к пролому в заборе. Его рука снова потянулась под куртку — теперь уже явно за оружием.

И в этот момент раздался выстрел.

Резкий, громкий, оглушительный в ночной тишине.

Рыжий замер. Его широко раскрытые, неверящие глаза на миг встретились с Валдисом. Потом он медленно, как подкошенный, осел на землю. Тёмное пятно быстро расползалось по его куртке на спине, чуть ниже лопатки.

Все застыли в шоке.

Валдис первым обернулся на звук выстрела.

На краю света из трактирной двери стоял Потапов. В его дрожащей руке дымился ствол нагана — того самого нагана, который выскользнул из кобуры Валдиса, когда тот поскользнулся, приняв толчок.

Лицо Потапова было искажено не то ужасом, не то ликованием. Он посмотрел на лежащее тело, на пистолет в своей руке, потом на Валдиса.

— Я… я его… — начал он.

Но до конца фразу договорить не успел.

Потапов швырнул наган в грязь и, развернувшись, бросился со всех ног бежать в глубь тёмного, лабиринтного переулка, откуда только что пришёл.

— Держи его! — заорал Валдис, но было уже поздно.

Братья Гуровы, пришедшие в себя, могли лишь беспомощно смотреть вслед убегающей тени. Она мелькнула в темноте и исчезла.

Сорвалась рыба… Крупная, надо признать рыба. И все дальнейшие попытки найти Рыжего не увенчались успехом, ни в этот, ни в следующий день. Стало ясно — тот залег на дно.

Доктор с Ивановым вынуждены были вернуться в Москву — слишком уж задержались в Смоленске… и мало что вызнали. Хотя, кое-что все же понять получилось. Ясно было, что существует некая хорошо законспирированная группа диверсантов-вредителей, поставивших себе целью вызвать в Советской России третью волну пандемии «испанского» гриппа.

Кто это были — белогвардейцы, немцы, прибалты… или и те, и другие, и третьи, сплетены в единый змеиный клубок?

Зачем им это было нужно? Только ли из ненависти? Или за этим стояло нечто большее?

Что же касается непосредственно произошедших событий, то после детального разбора пришли к интересным выводам. Иванов полагал, что главным в охоте на них был… именно Потапов, а не Рыжий из трактира. Уж больно метко Потапов стрелял… как выяснилось. Тогда зачем изображал из себя рохлю, простого наемника? Ведь мог бы просто пристрелить доктора и чекиста в вагоне… Однако, почему — то не стал. Что-то ему было нужно — что? Это еще предстоит узнать.

Кстати, похожего по описанию человека смоленские чекисты выдели садящимся на московский поезд… Так что игра еще не закончена, и, похоже, перенеслась она в Москву.

Москва…

Доктору — точнее, директору — все-таки пришлось купить фисгармонию! Настоял профсоюз — «Ассоциация фармацевтов и производителей» — на глазах превращавшийся в весьма мощную и влиятельную силу. Немалую роль там играла Настя — принцесса Анастасия. После всего случившегося девушка стала куда серьезней, и даже, выступая с трибуны на профсоюзных собраниях, частенько цитировала Ленина — «Профсоюзы — школа коммунизма!».

Впрочем, в неполные восемнадцать лет сохранять подобную серьезность было весьма проблематично, тем более, такой егозе, как Настя, и девушка находила отдых в самодеятельности, в созданном при фабрике рабочем клубе. В ее кружок современного танца уже записались почти все работницы, причем, независимо от возраста. За ними потянулись и работники, и охранники… Ну, еще бы — красивых-то девчонок в кружке собралось много!

С Настей все было хорошо… а вот с эпидемиологической обстановкой в Москве — тревожно! Фальшивый француз, аферист Анрио скончался от «испанки», что ясно показало вскрытие. Скорее всего, была инфицирована и его сообщница, Юлия-Лора… Юлия Ротенберг, она же — Мария Снеткина, мадемуазель Элиза Дюпре и мисс Лора Уоткинс. Артистка бродячего цирка, куртизанка, танцовщица кабаре и английская шпионка… Зачем ей-то понадобился Анрио? Просто захотелось денег? Ах, бедолага Анатоль! Парень, кажется, влюбился в эту красотку по-настоящему! Невеста, хм…

Однако, правду сказать, вовсе не это тревожило сейчас доктора. Лора скрылась! Если она заражена, то дело плохо — вирус передается быстро… Скольких людей она сможет заразить, прежде чем скончается в страшных мучениях? Уж тогда поскорее бы умерла… Да-да, поскорее б!

Кстати, та же Анастасия предложила, наряду со стенгазетой, выпускать и «Санитарный бюллетень». Приучать людей к элементарным правилась гигиены — мыть руки и голову, менять белье и все такое. Там же можно будет написать и про ватно-маревые повязки, и вообще… коли все же случится эпидемия… Так надо всю прессу подключить! Уже сейчас. Всю! Включая юмористическую и театральную. Со статьями, кстати, тот же Анатолий и поможет… вполне… Хорошо, что он оказался честным человеком! Хитрая куртизанка обворожила его и использовала втемную.

— В Москву! — забравшись в салон «Минервы», распорядился Иван Павлович.

Кивнув, водитель запустил двигатель, тяжела машина плавно выехала со двора и свернула на Московский тракт. Побежали мимо кусты и деревья, за которыми синела речка — Люберица…

Ехали быстро. Совсем скоро впереди показалась Москва. Окраины столицы больше походили на большую деревню — бревенчатые домики со ставнями, сады, огороды, пасущиеся на лужайках коровы и козы.

Огородики, между тем, сменились каменными домами, на дороге появилось куда больше машин и извозчиков, многочисленные прохожие сновали туда-сюда по тротуарам.

— Кузьма! Тормозни у кондитерской, — опустив переднее стекло, попросил Иван Палыч.

Место водителя, несмотря на шикарный диван, оставалось отрытым всем ветрам и непогоде, там даже дверей не было, а рычаг ручного тормоза был присобачен снаружи, у правого крыла.

Молча кивнув, шофер снизил скорость и остановил авто как раз напротив кондитерской «Три медведя», принадлежащей какому-то лесоторговому товариществу.

— Супруга просила «картошки», — выпрыгнув на улицу, улыбнулся доктор. — А слово беременной — закон! Исполнять надо беспрекословно.

— Картошки? — водитель удивленно взъерошил затылок. — Так вам, Иван Палыч, на рынок надобно!

— Да я про пирожное!

Засмеявшись, Иван Палыч толкнул тяжелую дверь…

Купив пирожное, доктор уселся рядом с шофером — хотелось проветриться, вдохнув полной грудью свежего июньского воздуха, наполненного запахом цветущей сирени и солнцем.

Надо бы заехать в наркомат, а оттуда уже можно было сразу домой, там, дома и поработать с бумагами… Тем более, Анна Львовна обещала сегодня прийти с работы пораньше.

Сунув в саквояж папку с документами, Иван Палыч махну рукой секретарше и быстро спустился вниз, к машине.

— Вам письмо, Иван Павлович! — сразу же ошарашил шофер. — Мальчишка передал… такой, рыжий… Сказал, от кого — знаете.

— Не знаю я никаких рыжих…

Хмыкнув, доктор тут же вскрыл конверт… и вздрогнул.

«Иван Павлович!»

Синие буквы бегали, дрожали на желтоватом тетрадном листе, иногда пропадая и ложась набок.

«Только вы можете помочь мне. Прошу! Я умираю, чувствую… И зову не священника, но вас. Прошу, приезжайте! Сущевский вал, бывш. доходный дом купца Ерофеева, кв 73»

— Сущевский вал, — потерев переносицу, негромко протянул Иван Палыч. — Не так уж и далеко. Ну, что, Кузьма? Едем!

Семьдесят третья квартира оказалась на пятом этаже, почти под самой крышей. Звонок не работал, пришлось стучать, и весьма настойчиво, покуда, наконец, в квартире не послышались шаги. Дверь отворилась…

— Господи… что же вы сами-то…

— Больше… некому… я одна…

Поспешно надев медицинскую маску, доктор подхватил чуть было не рухнувшую на пол Юлию… Лору… и дальше по списку.

Под халатиком явственно прощупывались ребра, авантюристка была бледной и горячей, словно мартеновская печь.

— Я… я…

— Ничего не говорите! Что-нибудь есть накинуть?

— Н-на вешалке… т-там…

— Я помогу!

Из парадной доктор вынес девушку на руках. Выскочив, водитель поспешно отворил дверцу:

— Куда везти, Иван Палыч?

— В Хирургический давай! Там у нас все «испанцы»…

В госпитале Лоре сразу же сделали уколы — снять жар, и, дав питье, уложили на койку в изоляторе.

— Надо будет проверить, что там у нее за штамм? — бросил доктор дежурному врачу — молодому хирургу Жене Некрасову. — А Глушаков нынче где?

— Дома. Отдыхает после дежурства, — заполняя журнал, пояснил врач. — Да вы не беспокойтесь, Иван Павлович, я сделаю все! Как записать девушку? Документов при ней никаких…

Как записать? Вот был вопрос…

— Запишите… Да хоть Венерой Милосской!

— Венера Ми… Ой! — вздрогнув, Некрасов посадил в журнал кляксу и вкинул глаза. — Иван Павлович⁈

— Под мою ответственность, — доставая из саквояжа стетоскоп, улыбнулся доктор. — И попрошу много о ней не говорить.

— Понятно!

— А сейчас давайте-ка ее осмотрим, послушаем… И наметим пути лечения. Помогайте! Расстегните халат… Э-э! Евгений! Перчатки! — взглянув на коллегу, Иван Палыч покачал головой. — О мерах предосторожности прошу не забывать! Ну-с… посмотрим…

Бледная жаркая кожа, потрескавшиеся губы, небольшая, потерявшая упругость, грудь… Больная тяжело и редко дышала… вот с нарывом закашлялась…

Некрасов поспешно приложил вату…

— Похоже, без крови!

— Ну, хоть с этим пока хорошо.

— Какая она… — накрывая девушку одеялом, вдруг прошептал врач. — Красивая… даже сейчас, в болезни. И хрупкая, словно воробышек! А ноги и руки — жилистые, сильные. Верно, из балетных…

— Танцовщица. Циркачка, — Иван Павлович убрал стетоскоп в саквояж. — Ну, что же… Давай определимся с методами… И вот еще что, Женя… Если вдруг пойдет на поправку… ты этому воробышку не очень-то доверяй!

Юлии-Лоре полегчало лишь через неделю, и эта неделя была тревожной для всех врачей. Перепробовали, казалось, все… Аспирин в умеренных дозах, ибо рекомендованные в данную эпоху тридцать грамм доктор признал весьма токсичным, не хуже самой «испанки». Да, в те времен из-за неправильного подхода к лечению многие больные умирали не от симптомов самого гриппа, а от отравления лекарственным средством.

Предложенный было Глушаковым хинин Иван Палыч отверг сразу, ибо «испанка» не вызывала пневмонию сама по себе — люди умирали от вторичной пневмонии, вызванной бактериями. Слава Богу, до вторичной пневмонии в случае с Лорой дело пока не дошло.

Тем временем, в лаборатории в Люберцах доктор, наконец, синтезировал из шикимовой кислоты так называемый осельтамивир — противовирусный препарат, останавливающий размножение и распространение вируса гриппа в организме и, говоря научными словами, относящийся к группе селективных ингибиторов нейраминидазы вирусов гриппа.

Биомолекулы шикимовой кислоты в лаборатории получили из китайского бадьяна и рекомбинантной кишечной палочки.

Полученный препарат, конечно, неплохо было бы испытать, да вот не было времени. Что же касаемо больной, то, хотя на Лоре, правду сказать, креста ставить было негде, но Иван Палыч ее почему-то жалел, все ж таки — человек… хоть и, мягко говоря, не очень-то добрый. Тем более, от бывшей шпионки хотелось бы хоть что-то узнать.

Что ж, выход был один… Испытание!

Хирург Женя Некрасов телефонировал доктору как-то после обеда, в пятницу. По случаю какого-то праздника в церквях звонили колокола, и чудный малиновый звон плыл над древней столицей. Антирелигиозную пропаганду, правда, никто не отменяя, но церковь не трогали, священников никто по повалам не стрелял. Разве что все конфессии приравняли к общественным организациям и обязали платить налоги — сразу же закрылось несколько дальних монастырей и две хоральные синагоги. Вообще же, снижение атеистического пыла весьма способствовало гармонизации общества, особенно — среди бывших.

Иван Павлович (Артем!) и к этому приложил руку, правда действовал хитро — через наркома по делам национальностей, ведавшего еще и кадровыми вопросами — товарища Сталина, бывшего семинариста. Да-да, того самого… Делу неожиданно помогла Анна Львовна — наркомат просвещения решил разместить юношеские стихи Иосифа Джугашвили в хрестоматии для начальной школы.

Иосиф Виссарионович даже приходил к доктору в гости. Пили чай, беседовали, стихи свои он читать стеснялся, но, в общем-то, был доволен. Выбрали стихи о странствующем поэте, и Анна Львовна даже помогла улучшить перевод, чуть-чуть изменив фразы.

— Да, так действительно лучше! — одобрительно кивнув, Иосиф Виссарионович и как-то незаметно перевел разговор на Троцкого и «его клику». Мол, слышал, что доктор их не очень-то жалует.

— Да нет, — усмехнулся Иван Павлович. — Как человек, Лев Давыдович мне, может, и симпатичен. Но, вот его идеи — это путь в никуда!

— Очень правильно сказано, дорогой доктор! — Сталин рассмеялся, протянув на прощанье руку. — Спасибо за чай, Анна Львовна. А вы, Иван Павлович, все ж таки с Троцким поосторожней. Это — человек опасный!

Проводили Сталина. Звякнул телефон.

— Что-что? Как хуже? После препарата…

Бросив трубку, доктор выбежал из кабинета и спустился вниз, к машине.

— Кузьма, в Хирургический! Быстро!

В Хирургическом госпитале доктора встречал Глушаков. Трофим Васильевич, заложив руки за спину, стоял на лестнице в ослепительно белом халате, сверкал своим единственным оком… и загадочно улыбался.

— Трофим… Василич… — запыхавшись, с порога закричал Иван Павлович. — Что… С пациенткой… Что? Реанимацию, срочно…

— С пациенткой? — протянув руку, Глушаков хитро прищурил глаз. — Да ничего с ней такого нету. Думаю, сбежать хочет.

— Сбежа-ать? — удивленно переспросил доктор.

Коллега спокойно кивнул:

— Вот именно. Эта барышня — та еще притворюша! Но, это она Женю Некрасова может вокруг пальца обвести. Потому как тот молодой еще… Но я-то все насквозь вижу! Притворилась, что плохое ей, вроде и сознание потеряла… А глаза-то бегают, веки-то дрожат! Вчера, кстати, ножницы у нас хирургические пропали… хорошие ножницы, большие, острые. Так что ты, Иван Палыч, того…

— Ножницы, говоришь? — доктор задумчиво потер переносицу. — А в буфете-то сегодня что?

— Так диета! Каша манная да овсяный суп. На бульоне!

— Хм… — покачал головой Иван Палыч. — А печенья вкусного нет?

Провожая доктора в палату, Глушаков улыбнулся:

— Печенье я тебе сам организую. И чаек!

Доктор Петров вошел к пациентке с подносом. Принес два стакана чая в серебристых подстаканниках и блюдце с овсяным печеньем. Поставив поднос на тумбочку, уселся рядом с койкой на стул. Вокруг пахло карболкой и йодом.

— Ну и запах!

Поморщившись, Иван Палыч подошел к кону и распахнул створки настежь, впуская в палату пахнущий цветущей сиренью воздух погожего летнего дня.

— Здравствуйте, Лора… Чай будете? С печеньем… Да, и ножницы верните, пожалуйста! А то ведь обыскались уже… Ло-ра-а… Кстати, вас как удобнее называть?

— Зовите Юлией, — открыв глаза, пациентка как ни в чем не бывало, уселась на койке. Голос ее был еще слаб, но звучал уже вполне уверенно.

— Вот! Вот! Так-то лучше! — рассмеявшись, Иван Палыч вытащил стетоскоп. — Сейчас послушаем…

Тут уже засмеялась Юлия:

— Давайте сначала чаю. Заодно и поговорим. Вы же не только проведать меня пришли?

Весьма проницательная барышня, — подумал Иван Палыч. Впрочем, кто бы сомневался? Хочет поговорить? Похвально. Вот только, скажет ли она правду? Да хоть полуправду бы… Иванов очень просил.

— Кстати, вот ваши ножницы, — пошарив под подушкой, Юля протянула инструмент и пожала плечами. — Хотела челку подстричь. А то на глаза волосы падают.

— А вам и так очень идет, — улыбнулся доктор. — Вы чай-то пейте — остынет.

— Спасибо… — сделав глоток, девушка вдруг свернула глазами. — Есть одно условие… Вы сообщите Анатолию о том, что я здесь! Но, прошу больше ничего не рассказывать… я сама ему все расскажу. Надеюсь, его сюда пустят?

— Сюда — нет, — дернул шеей Иван Павлович. — Посидите на лавочке, во дворе.

— На лавочке… — Юлия покачал головой. — Даете слово?

— Теперь — да, — спокойно пообещал доктор.

Девушка встрепенулась:

— Почему — теперь?

— Я вас лечил экспериментальным препаратом, — признался Иван Павлович. — Могли бы и не выжить. Впрочем, без него точно не выжили бы.

— Что ж… — взяв печенье, пациентка поежилась и вдруг улыбнулась. — Откровенность за откровенность. Спрашивайте! И не забывайте про Анатолия… вы обещали!

Ишь ты, про Анатолия… На самом деле влюбилась?

— Кто такой француз, месье Анрио?

— Он не француз. Канадец из Квебека. Проходимец и жулик. Связь, оставшаяся от англичан.

— От Сиднея Рейли?

Юля на секунду задумалась и махнула рукой:

— От него. Там все жулики… ну в этой, американской миссии. Далтон — спекулянт картинами, Лайвси и Джерси наживаются на поставках лекарств. За этим и явились! Никакие они не благотворители, а все их рекомендательные письма — поддельные.

— Откуда вы это знаете? — удивился доктор.

— От того же Рейли! Он знал всех, кроме Далтона. Тот и вправду американец из Кливленда. Самым опасным для вас был канадец… — Юлия задумчиво покачала головой. — Вот уж, поистине, человек, готовый на все. Ему нужны были ваши разработки! Этот самый… пенициллин! Выкрасть, продать, но… Ничего не вышло! Пенициллин-то вы и так предложили совершенно бесплатно! Так писали газеты…

— Ну, это пока что неофициально, — поставил стакан Иван Палыч. — А что про Анастасию скажете?

— Про великую княжну?

— Хм… Однако! Вы и тут все знаете!

Пациентка вдруг хохотнула и закашлялась:

— Знает, Иван Павлович… Не лаптем щи хлебаем! Поговорка такая есть.

То, что жулики из фальшивой миссии остались ни с чем, «француз» понял быстро. Он еще в первые же дни вычислил необычную девушку — Анастасию. Проследил, нашел ее сестер, и легко догадался о том, кто они такие. С помощью своей сообщницы Лоры и ее поклонника Анатолия Анрио и похитил Настю, свалив все на бандита Пахома. Канадский авантюрист собрался шантажировать бывшего императора, полагая, что у того еще остались какие-то средства. Да и вряд ли бы бывший монарх побежал бы жаловаться ЧК!

Однако, не судьба. И Настя оказалась хитрее — сбежала, и сам так не вовремя заразился «испанкой»… Устанавливая личность Анастасии, Анрио пробрался в госпиталь, расспросить больного — бывшего охранника царской семьи, о котором узнал случайно, от кого-то из санитаров. Там, в госпитале, канадец и заразился. А через него — и Лора. Судьба.

— Что будет с Анатолием? — чуть помолчав, уточнила Юля.

Доктор пожал плечами:

— Если чист — ничего. Вы ведь его в свои дела не посвящали…

— А как со мой?

Вот это был вопрос! Наверное, лет десять… Хотя, могут быть обстоятельства…

— Я готова сотрудничать! Если надо… Вы передайте.

Хорошая новость для Иванова, черт побери!

— Не беспокойтесь! Обязательно передам. И расскажу о вас Анатолию. Так что, ждите, милая мадемуазель!

Ближе к вечеру некоторых наркомов либо их заместителей вызвали на срочное совещание в Кремль. Здесь были Дзержинский, нарком юстиции Курский, нарком иностранных дел Чичерин, еще несколько замов, кажется по транспорту и труду. Бывшего в отъезде Семашко представлял Иван Павлович.

Когда все собрались, слово взял Ленин.

— Товарищи! У меня для вас краткое сообщение. Прошу воспринять!

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что Владимир Ильич не так уж и картавит, скорей, лишь слабо грассирует, твердо выговаривая «р».

— Товарищи, с разрешения Совнаркома, завтра, екатеринбургским поездом, в Москву инкогнито приезжает гражданин Николай Романов. Да, да, товарищи — бывший царь.

Совещание закончилось. Тяжёлые резные двери в зал заседаний закрылись, а участники — наркомы и их замы — принялись расходиться по длинному, слабо освещённому коридору, перешёптываясь. Поговорить было о чем. Звук шагов по паркету отдавался глухим эхом под высокими сводами.

Иван Павлович шёл чуть позади всех, стараясь переварить услышанное. Царь в Москве. Инкогнито. Зачем? Мысли путались, накладываясь на усталость от дороги, тревогу за Лору, гнетущее чувство приближающейся эпидемии.

— Иван Павлович! Одну минуту, — окликнул его знакомый голос.

Из тени между двумя мраморными колоннами вышел Николай Александрович Семашко. Его лицо, обычно энергичное и живое, сейчас было строгим, усталые глаза смотрели прямо, без обычной дружеской искорки.

— Николай Александрович, — кивнул Иван Павлович, внутренне приготовившись. Тон предвещал не лёгкую беседу. И доктор уже примерно понимал, о чем пойдет речь.

Семашко взял его под локоть и повёл в сторону от основного потока людей, к высокому стрельчатому окну, за которым уже сгущались синие сумерки над кремлёвскими стенами.

— Слушай, Иван Павлович, — начал нарком без всяких предисловий. — Про Смоленск я всё узнал. От товарища Дзержинского. И от Вершинина, между прочим, тоже. Телефонировал. Ты уж на него не злись, он беспокоился. Мол, московские ревизоры в санитарном вагоне под обстрел попали!

Иван Павлович хотел было что-то возразить, но Семашко резко, почти начальственно, поднял руку.

— Не оправдывайся. Суть не в том. Суть в том, что ты — первый заместитель наркома здравоохранения РСФСР. Директор единственного в стране завода, производящего пенициллин. Человек, от которого сейчас зависит, выживет ли Москва, если та гадость сюда прорвётся. А ты что делаешь? С Валдисом по прифронтовым тупикам лазишь, как какой-нибудь сыщик из уголовного розыска! Выискиваешь источник заразы! Благородно? Без сомнения. Глупо? Невероятно!

Семашко сделал паузу, чтобы перевести дух. В его глазах горел не гнев, а тревога и жёсткая, почти отцовская досада.

— Ты мог заразиться! Ты понимаешь, что это значит? Не для тебя лично — чёрт с тобой, взрослый человек, сам отвечаешь. А для дела! Если ты сляжешь с «испанкой» — кто будет руководить всей санитарной мобилизацией? Кто будет выбивать ресурсы у Совнаркома? Кто будет знать, как правильно развернуть изоляторы? Да вся наша оборона против этой чумы построена на тебе! Да ладно «испанка». А если пуля шальная? Что тогда? Продырявит вот тут…

Он ткнул пальцем в грудь Ивана Павловича, но жест был не агрессивным, а скорее подчеркивающим каждое слово.

— Если бы тебя там убили? Этот… Потапов, или кто там ещё? У нас что, своих чекистов нет? Своих следователей нет? В ЧК полно людей, которые умеют искать и допрашивать. Это их работа! А твоя работа — здесь! Организовывать, координировать, принимать решения. Понял?

Иван Павлович молчал. Слова Семашко били точно в цель и был он с ним согласен. В пылу расследования, в желании докопаться до истины самому, он и впрямь забыл о своём новом, колоссальном статусе и ответственности.

— Понял, Николай Александрович, — тихо сказал он. — Но там… там была нить. Мы могли найти, где они спрятали…

— И нашли бы! — перебил Семашко. — Сидя здесь, отдавая приказы по телеграфу и направляя на место профессионалов. Ты думаешь, Дзержинский своих ребят зря кормит? Они уже работают по этому следу. А ты должен быть здесь, у руля. Твой пост — не поле для геройств. Это командный пункт. И с него не сходят, пока идёт битва.

Он выдохнул, и его лицо немного смягчилось. Он положил руку Ивану Павловичу на плечо.

— Я тебя ценю, Иван. Очень сильно ценю. Без тебя мы бы и пенициллина не имели, и «испанку» встречали бы как слепые котята. Но теперь ты слишком важен, чтобы рисковать собой в перестрелках. Поэтому с завтрашнего дня — никаких вольностей. Запрещаю категорически. Ясно?

— Ясно, — кивнул Иван Павлович.

— Хорошо. А чтобы у тебя больше не возникало желания лезть в пекло самому, я тебе помощника выделю, — Семашко отпустил его плечо и принял обычный деловой вид. — Молодого, энергичного, из наших, из наркомздрава. Прошёл гражданскую, имеет опыт полевой медицины. Умеет и думать, и действовать. Смышленый парнишка. Его можно будет отправлять в такие командировки вместо тебя. Докладывать будет напрямую. Фамилия его — Ковалёв. Леонид Игнатьевич. Завтра с утра я его к тебе направлю. Познакомитесь. И смотри — если я узнаю, что ты опять куда-то без моего ведома сорвался… — Он не договорил, но взгляд его говорил сам за себя. — Иди. Жена, наверное, ждёт. И береги её — она ведь тоже сейчас как никогда нуждается в твоей трезвой голове, а не в геройских похождениях.

С этими словами Семашко развернулся и зашагал прочь по коридору. Иван Павлович остался у окна, глядя в темнеющее небо.

Утро в кабинете Ивана Павловича началось с горы бумаг — отчёты о запасах марли, накладные на хлорную известь, запросы из госпиталей и тревожные, пока ещё единичные, сводки о подозрительных случаях «пневмонии» в рабочих кварталах. Доктор чувствовал себя как полководец, изучающий карту перед битвой, где вместо стрел были графики, а вместо дивизий — килограммы ваты.

В дверь постучали.

— Войдите.

На пороге возник молодой человек в аккуратной, но простой гимнастёрке без знаков различия, с новеньким планшетом из жёсткой кожи под мышкой. Лет двадцати пяти — двадцати семи. Невысокий, но крепко сбитый, с открытым, скуластым лицом и очень спокойными, внимательными глазами серо-стального цвета.

— Товарищ Петров? Иван Павлович? Разрешите представиться. Ковалёв, Леонид Игнатьевич. По распоряжению товарища Семашко назначен вашим помощником.

— Проходите. Садитесь.

Иван Павлович отложил бумаги, давая себе секунду, чтобы оценить нового человека. Семашко не обманул — выглядел парень смышлёным и собранным.

Ковалёв сел на стул, выпрямив спину, положил планшет на колени.

— Николай Александрович ознакомил меня с общей задачей. Организация санитарной обороны Москвы, координация с госпиталями, противоэпидемические мероприятия. И… с недавними событиями в Смоленске. В общих чертах.

В последней фразе прозвучал тонкий, едва уловимый вопрос. Спрашивать напрямую не стал, давая понять, что знает, что дело не только в бумагах.

— В общих — правильно, — кивнул Иван Палыч. — Детали узнаете по мере необходимости. Опыт полевой медицины есть?

— С семнадцатого года, — коротко ответил Ковалёв. — Сначала Западный фронт, санитарный поезд. Потом — Южный, при Врангеле. Был начальником перевязочного пункта дивизии. После ранения — госпиталь в Казани, там же закончил ускоренные курсы военных фельдшеров.

Иван Павлович одобрительно кивнул.

— Знакомы с пенициллином?

И тут в глазах Ковалёва впервые промелькнуло что-то, кроме служебной сдержанности. Тёплый, живой огонь благодарности.

— Не просто знаком, Иван Павлович. Недавно в госпитале под Казанью вспышка была газовой гангрены. Безнадёжных — человек двадцать. Потом пришла партия нового препарата — пенициллин. Из Москвы. С вашей фабрики. Мы кололи, не очень веря… — Он на секунду замолчал, и его взгляд на миг ушёл в прошлое. — Выжили одиннадцать. В том числе мой друг, хирург. Без этого… он бы не выкарабкался. Так что да, Иван Павлович. Знаком.

— Рад это слышать, — искренне сказал Иван Павлович.

— Я к вашим услугам, — Ковалёв слегка кивнул. — Что прикажете делать?

Иван Палыч пододвинул к нему карту города, испещрённую пометками.

— Вот. Отметил ключевые точки: вокзалы, рынки, крупные заводы, водокачки. Нужно в каждую точку — готового человека. Не просто инструктора, а ответственного, который не растеряется, если начнётся паника. Нужно проверить запасы дезсредств в окружных аптеках, выявить помещения под изоляторы. И всё это — вчера.

Ковалёв взял карту.

— Понял. Разрешите уточнить полномочия? В случае саботажа или прямого противодействия местных властей?

Вопрос был задан спокойно, но Иван Павлович уловил в нём сталь. Этот человек знал, что добрым словом и инструкцией не всегда обойдёшься.

— Полномочия — чрезвычайные. Вплоть до вызова вооружённой охраны через ЧК. Мой заместитель и уполномоченный чрезвычайной санитарной комиссии. Но, — Иван Павлович посмотрел ему прямо в глаза, — я ставлю на первое место жизни людей. И тех, кто болен, и тех, кто здоров. Наша задача — не запугать, а организовать и защитить. Железная рука — в бархатной перчатке. Сможете?

Уголки губ Ковалёва дрогнули в подобии улыбки.

— На фронте учили: иногда лучшая перевязка — это быстрая и жёсткая. Но суть одна — остановить кровь. Я понял вашу мысль, Иван Павлович. Не подведу.

«Верткий парнишка», — подумал доктор. Впрочем, это только хорошо.

— Отлично. Сегодня — ознакомление с документацией и фабрикой. Завтра — первая поездка по точкам. Будут вопросы — я здесь.

Ковалёв встал, взял планшет.

— Есть. Разрешите идти?

— Идите. И… Леонид Игнатьевич, — остановил его Иван Павлович. — Рад, что вы с нами.

Молодой человек снова кивнул, и в его стальных глазах на миг вспыхнуло то же тёплое, признательное выражение.

— Взаимно, Иван Павлович.

Москва. Казанский вокзал. Полдень.

— Что с рукой? — едва Ковалев вошел в кабинет, сразу же поинтересовался Иван Павлович.

Левая рука помощника была перевязана бинтом и залита йодом.

— Да теперь уж все хорошо, похоже, — Леонид улыбнулся, но серо-стальные глаза его смотрели на начальство серьезно и строго, да и выглядел молодой человек несколько устало.

— Не спали всю ночь? А, коллега? — все же спросил Иван Павлович. — Да вы садитесь же!

— Полночи, — Ковалев послушно уселся на стул и вытащил из кожаной папки листочек. — Рассуждал, думал… Но, чувствую себя прекрасно. Температуры нет, кашля тоже.

— А должны быть? — насторожился доктор.

— Есть некоторые сомнения, — покачав головой, молодой человек протянул листок. — Смотрите, Иван Павлович, вот список, составленный мною по результатам вчерашних хождений.

— Уборщик, курьер, бухгалтер… — быстро прочел доктор. — Рассыльный, архивариус… все в разных местах… Случайный порез, кнопка… кошка царапнула… Хм…

Иван Палыч вскинул глаза:

— Полагаю, у вас есть, что сказать? Я, признаться, не совсем понимаю о чем вообще речь…

— Есть что сказать, Иван Павлович, — покусав губы, спокойно кивнул Ковалев. — Все эти люди умерли через пару дней после получения своих смешных царапин! Клиническая картина у всех одинаковая: сильный нарастающий жар, синюшность, кровохарканье — смерть. Все очень быстро, буквально за пару дней!

— Та-ак…

Доктор сразу же понял, что означают эти слова, этот список… Картина вырисовывалась страшненькая… «Испанка»! Все всяких сомнений — «испанка».

— Я понимаю, что выглядит конечно все странно — от пустяковой царапины, до смерти… — начал оправдываться Ковалев, ожидая, что Иван Павлович поднимет его на смех.

Но доктор очень серъезно спросил:

— Вы полагаете, вирус мутировал?

— Да, Иван Павлович, — снова кивнул Леонид. — Полагаю, появилась новая его разновидность, способна проникать в организм не через лёгкие, а через… кровь. Через любую, самую микроскопическую ранку! Фантастично конечно звучит, но те факты, что мы имеем, говорят об этом. И пока мы их не опровергли, откинуть эту версию не может.

«Ишь, — про себя улыбнулся Иван Павлович. — И в самом деле смышленый парнишка. Грамотно рассуждает. И правильно».

Встав, доктор заходил по кабинету, задумчиво потирая переносицу. Подойдя к окну, пошире распахнул форточку, отошел… и резко остановился под портретом Карла Маркса.

— Вы говорите — появилась? А что, если кто-то этому поспособствовал! Что, если те люди, с которыми я столкнулся в Смоленске… Они вполне могли, могли… — Иван Палыч говорил сейчас словно бы сам с собой. — Этот чертов Потапов… он же ушел, затерялся… И в Москве видели кого-то похожего…

— Однако, вирус вполне мог мутировать и сам по себе, — улучив момент, напомнил помощник.

— Мог, — доктор согласно кивнул. — Но, не так быстро… Хотя, может быть, вы и правы. И все же! Любые сомнения мы обязаны трактовать не в нашу пользу! Если есть хоть малейшая возможность искусственного выведения нового штамма, то… Ну, вы сами все понимает. Так! Я к Семашко! Пока Николай Александрович не ушел… А вы, коллега, пока заварите чай!

Иван Павлович вернулся минут через десять, напряженный и нервный. Как раз вскипел новенький электрический чайник, производства хозрасчетного предприятия «Мосприбор».

— Так! — усевшись за стол, доктор потер руки. — По указанию наркома создаем объединенный штаб наркомздрава и ВЧК! Николай Александрович уже позвонил Дзержинскому… Он выделил лучших людей, и они уже сюда едут!

— Так быстро? — искренне изумился Леонид.

— Так вирусы не ждут! — Иван Палыч, наконец, вспомнил про заварку. — Леонид будьте другом, возьмите там, в шкафчике… И стаканы… Нет, не два, берите пока четыре.

Вскоре в коридоре послышались гулкие уверенные шаги. Постучав, в кабинет вошли двое старых знакомых доктора — Валдис Иванов и Максим Шлоссер, оба — не последние в ЧК люди.

— Знакомьтесь, — представив всех, Иван Палыч и предложил Ковалеву перейти на «ты». — Мы так привыкли, знаешь ли. Для удобства… Так, друзья! Давайте-ка для начал чайку.

За чаепитием доктор ввел чекистов в курс дела. Чекисты слушали внимательно, не перебивая. Позабыв про чай, Иванов машинально приглаживал рукой зачесанную на косой пробор челку, Шлоссер же буравил рассказчика взглядом, который мало кто мог вынести. По крайней мере, так поговаривали в ЧК!

— Значит, Иван Палыч, я понимаю так… — выслушав, Валдис поднялся на ноги. — В Москве предположительно существует группа диверсантов, заражающая людей путем уколов, царапин и всего такого прочего. Чтобы наши предположения переросли в уверенность, это все надо тщательно проверить.

— Заодно, может, и следок какой покажется, — покивав, усмехнулся Шлоссер. — Иван Палыч, думаешь, они только в Москве?

— Полагаю, пока — да. В Смоленске у них ничего не вышло. Спугнули!

— Потапов? — быстро переспросил Иванов. — А с него ведь станется, да. Эх, упустили… Ладно, не иголка! Выловим.

— Вот вам список, — Иван Павлович протянул листок. — Да и Леонид поможет. Вы, я полагаю, на машине?

Шлоссер неожиданно улыбнулся:

— Ну, если старый ФИАТ можно назвать машиной…

— И если кое-кого можно назвать шофером… — сердито буркнул Валдис. — Максим, ну прошу, не гони ты так! Врежемся еще в какой-нибудь столб! Иван Палыч нас потом по частям собирать будет.

— Соберу, не сомневайтесь! — прощаясь, мрачно пообещал доктор. — А ты, Леонид следи за собой. При малейших сомнениях — немедленно госпитализируйся!

Первым делом Иванов с Ковалевым отправились в булочную, здесь же, на Большой Лубянке. Шлоссер же на старом ФИАТе с облезлыми деревянными крыльями потарахтел к Курскому вокзалу, а после него — в Сокольники и дальше. Еще один адрес — трест «Мосдрев» в Замоскворечье — Валдис намеревался посетить потом, на извозчике.

— Да-да, на извозчике! — глянув вслед тарахтящему ФИАТу, Иванов хмыкнул и засмеялся. — Целей будем!

Оставив Ковалева около толпившейся у дверей очереди, чекист подмигнул, и зашел в булочную со двора, с черного хода, где как раз разгружалась подвода с ароматными только что испеченными сайками.

— Товарищ! Здесь нельзя! Попрошу покинуть… — вскинулась в коридоре худая брюнетка лет сорока в голубоватом рабочем халате с вышитой надписью «Моспищеторг» на кармане.

Валдис молча показал удостоверение.

— Ах… так бы и сказали… — женщина расплылась в угодливой улыбке — Может, саечки?

— Потом, — отмахнулся чекист. — Для начала — заведующую.

— Так… а я и есть! Тетеркина Зоя Степановна… На рабфаке учусь! — представившись, зачем-то добавила заведующая.

Валдис про себя хмыкнул… На рабфаке! В ее-то годы. Хотя, учится ведь никогда не поздно.

— Вот, прошу в мой кабинет… Извините, тесновато…

— Ничего, ничего… Зоя Степановна! А кто у вас работал вчера в дневной смене?

Присев на край стула, заведующая неожиданно рассмеялась:

— Так у нас ночной смены нет! Мы ж не завод, а булочная.

Слово «булочная» она произнесла по-старомосковски — «булоШная».

— А продавцы те же самые, что и сегодня. Позвать?

— Да, если можно. По-очереди.

В ожидании свидетелей Иванов с любопытством рассматривал узенький, как ученический пенал, кабинетик, почти все пространство которого занимал огромный несгораемый шкаф, явно принадлежащий раньше какой-нибудь страховой фирме. Когда-то все Лубянка была «страховой», и даже в нынешнем здании ВЧК располагалось страховое общество «Якорь».

Прямо на дверцу шкафа был приклеен план-календарь с репродукцией знаменитой картины Врубеля «Демон». С противоположной стены смотрели с фотографических открыток знаменитые киноактеры: элегантный Макс Линдер во фраке с манишкой и галстуком-бабочкой, Иван Мозжухин в роли Германа в «Пиковой даме» и вечно серьезный Бастер Китон в поношенном пиджачке американского безработного.

— Можно? — в дверь заглянула девчушка лет двадцати, круглолицая, кудрявенькая и веселая, такая, что, глядя на нее, невозможно было не улыбнуться!

— Можно, можно! — улыбнулся и Валдис. — Вы у нас кто?

— Продавец… Маша Белякова, — голос девушки был восторжен, звонок и боязлив, как у первоклассницы, впервые отвечавшей у доски. — Зоя Степановна сказала…

— Да! — чекист поспешил стать серьезным… уж, насколько вышло. — Значит, вот что, товарищ Маша! Постарайтесь припомнить некоего гражданина… высокого, в драповом длинном пальто и кепке… который заходил к вам в магазин вчера сразу после обеда. В руках держал плотный бумажный кулек. Пальто старое, потрепанное… Мужчине лет сорок на вид. Лицо такое… угрюмое… вытянутое…

— Хм… мужчина в пальте… — юная продавщица задумчиво наморщила лобик, отчего стала смотреться еще забавнее, так что Валдис еле удерживался от улыбки.

— В польтах таких, вообще, мало кто ходить…

— Маша, вы сама-то из Москвы? — поинтересовался чекист.

— Люберецкие мы! — тряхнув кудряшками, девушка задорно сверкнула глазами. — А тут, на Москве, вообще, давно — с год уже! Москву зна-аем… Значит, в пальте… и в кепке… Не-а, не вспомнить! У нас тут народу вообще… Море народу-то! Океян!

— Ну, что ж, дело такое… — вздохнув, развел руками Иванов. — Маша, напарницу позовите!

— Ага!

Встав, продавщица посмотрела куда-то поверх головы Валдиса, на стену… на артистов… И вдруг, хлопнув в ладоши, радостно вскрикнула:

— Вспомнила! Вспомнила! Ну, дядьку того, в пальте! Бастер Китон!

— Кто-кто-о? — несколько опешил чекист. — Что, прямо так, американец?

— Да какой американец! — девчонка махнула рукой. — Мы с подружками его так прозвали вообще. Зайдет иногда, что-то буркнет… не пойми, что. Ни здрасьте, ни до свиданья вообще! И вот… Вот, я кому улыбнусь, так и мне всегда улыбаются… вот, как вы… А этот — нет! Лицо такое… каменное. Как у Бастера Китона! Он же тоже никогда не смеется вообще.

— Та-ак! Молодец, Машенька! — глаза Иванов азартно блеснули, ресницы дернулись. — А ну-ка, садитесь! Говорите, на Бастера Китона похож?

— Очень! Вообще, как будто братец евоный. Вообще, одно лицо!

— Та-ак… И часто он к вам в булочную заходит?

— Да не так уж… Ой! — девушка вдруг просияла лицом. — А вы ведь тоже не москвич!

— Почему это? — выходец из старинной литовско-московской семьи, коренной москвич Иванов, между прочим, немного обиделся. Так, чуть-чуть… Или, как говорит эта забавная девчонка — «вообще».

— А потому! Я ж, вообще, с людями работаю — знаю, — важно пояснила Маша. — Вот вы сказали «булоЧная», а московские говорят «булоШная»!

— Ну, не все московские, а лишь торговый люд, — Валдис, наконец, улыбнулся. — Бывшие купцы, приказчики, офени…

— А дядька тот, вообще, тоже приезжий, — задумчиво потерев носик, сообщила девчушка. — Он как-то зашел, за ситным, а тут ливень случись! Так он заругался, вот, говорит, чертов дождь. ДожДЬ! А московские сказали бы «дощщь».

— Вам бы, Машенька, в милиции работать! — чекист искренне восхитился и покачал головой. — И… хорошо бы на рабфак поступить! Вместе с Зоей Степановной будете.

Маша беспечно расхохоталась:

— Мне б сперва на ликбез! А то пишу плоховато. Но, считать хорошо умею… вообще.

Поблагодарив юную продавщицу за важные сведения, Иванов собрался уже уйти, как в кабинет вошла заведующая со свежей сайкой в руках:

— Угощайтесь, товарищ!

— Спасибо, не откажусь! А то с утра один чай голью… Вот, денежку возьмите…

— Да можно бы и без…

— Возьмите, возьмите! — чекист вдруг усмехнулся. — Зоя Степановна! Я у вас открыточку вот прихвачу со стены на время? Потом верну.

Валдис так и вышел на улицу, с сайкой в левой руке. Завидев Ковалева, помахал рукой, оторвал кусок саечки:

— Угощайся!

— Спасибо… — поблагодарил Леонид. — Видали тут похожего мужика! Как раз в то время. Как зовут, не знают, в лавку ходит периодически. Не регулярно, но… Может, засаду установить?

— Засаду? — прожевав кусок, Иванов хмыкнул. — Лучше прикинем, где тут, в округе, рабочие общежития? Пальто-то драное… Вряд ли он смог бы квартиру снимать.

Рабочих общажек в ближайшей округе насчитали аж целых шесть. Два на Сретенке, три Покровке и еще одно в Каретном Ряду. На Сретенке оказались женские, в Каретном Ряду — семейное, а вот на Покровке…

— Узнали нашего субчика! — уже в кабинете у Ивана Палыча похвастал чекист. — Комендантша сразу по фотографии и опознала!

— По какой еще фотографии? — доктор удивленно вскинул брови.

— Вот по этой! — протягивая открытку, хохотнул Иванов.

— Так это же… Бастер Китон! — Иван Палыч недоуменно взглянул на Валдиса.

Тот спокойно пожал плечами:

— Не Бастер Китон, а некий гражданин Крутиков, Федор Кузьмич. Родом из Санкт-Петербургской губернии, из крестьян. Ныне — работник «Ремебмаса», что на Якиманке.

— Что еще за реб-мас…

— Ремонтные мебельные мастерские, — пояснил скромно сидевший в уголке Ковалев. — Там этот гад проволоку и спер! Целый мешок. Намеревался продать на Хитровском рынке, в чем чистосердечно признался под протокол.

— Короче — пустышка, — вздохнув, Иванов откинул челку ос лба. — Потерянный зазря день. Впрочем, все равно — нужно было отработать.

— Ну, хоть отработали… Да и не так уж и зря, — неожиданно улыбнувшись, Иван Павлович искоса посмотрел на Ковалева. — Кое-кто, верно, рад, я полагаю. Все ж таки вор — не убийца… Значит укол, который ты в толпе получил, не заразен. А где, интересно, Максим?

— Сейчас должен бы быть, — глянув на часы, Валдис желчно усмехнулся. — Он же у нас на авто! Прикатит быстро… Если по пути никуда не…

Словно в ответ на его слова, на пороге нарисовался Шлоссер. Весь какой-то необычно веселый, взъерошенный, он уселся на стул рядом с коллегой и хмыкнул:

— Что, Валдис Батькович, небось, думаешь, я в аварию попал?

Иванов склонил голову набок:

— Судя по твоему цветущему виду — что-то нарыл?

— Нарыл, скрывать не буду, — усмехнулся Максим. — Итак, Курский вокзал… Конечно, никакого курьера постовые не вспомнили. Но! Там еще биржа извозчиков, ну, вы знаете. Так вот, извозчики пожаловались на пришлого. Он неподалеку стоял, на Садовом, и, видать, перехватывал пассажиров. Составлял, так сказать, нездоровую конкуренцию. Вроде бы, все честь по чести, с номерами на дуге и сзади. Местные номер запомнили — Москва, сто двадцать семь дробь семнадцать, Эл. А вот кое-что им показалось подозрительным… Водички можно?

— Да пей, пей, — доктор пододвинул графин. — Сейчас и чайку… Леонид! Не в службу, а в дружбу…

— Номер выдан в Москве, два года назад, — негромко промолвил Валдис. — Порядковый номер — сто двадцать семь, «легковой». И что тут? Впрочем, легко проверить.

— Так вот, — попив, продолжал Шлоссер. — Коляска — шикарное лаковое ландо с поднятым верхом, конь справный, вороной… Извозчик же — дюжий такой бородач… в синем кафтане! Чуете?

— Да пока что нет, — Иван Палыч пожал плечами.

— Тут, дорогой мой, одно с другим не вяжется, — скромно пояснил Иванов. — Экипаж и лошадь — шикарные! А это значит — кто? «Лихач». А «лихачи» у нас на Москве всегда в красном! А в синем — «голубчики». Это, конечно, не «ваньки»-крестьяне, но, все ж уже и не «лихачи». Что-то среднее. Однако, лаковое ландо ни один «голубчик» себе позволить не может!

— Все правильно, — попив водички, Шлоссер поставил стакан на стол и продолжил. — Так вот, в ландо сидела парочка. Смазливая, с большой грудью, блондинка лет тридцати в модном голубом платье и розовой шляпке-клош, с ней мужчина — яркий брюнет с тонкими усиками. Темный пиджак, тонкий синий галстук, полосатые штаны. Соломенная шляпа… канотье называется.

— На Гришку Модника смахивает, — задумчиво пробормотал про себя Иванов. — Только он еще года два назад копыта отбросил где-то под Красноярском. Хотя… по нынешним временам все может быть.

— Товарищи, это все интересно, конечно, — доктор зябко поежился и повел плечом. — Только это, скорее, дело милиции. Мы же иным заниматься должны.

— А вот погоди, Иван Павлович! — дернулся Максим. — Ты дослушай. Следующий адрес — Сокольники. Где стеклом парня порезали… Именно порезали, а не сам порезался Якобы случайно все. Женщина случайно стекло разбила — неловкая. Стала оскоки подбиратьи и — опять чисто случайно — повернулась… и… Потом извинилась и быстренько ушла. Блондинка с большой грудью!

— Тоже еще — примета! — Иванов усмехнулся и потянулся к графину. — Да таких…

— Баба красивая — мужики глазели, — хмыкнув, покусал губы Шлоссер. — Видели, как садилась в лаковое ландо. Номер извозчика не запомнили, но заметили на козлах бородача в синем кафтане.

— Забавно! — доктор покачал головой.

— Дальше еще забавнее! — глядя на закипающий чайник, улыбнулся Максим. — Рассыльный, архивариус… В первом случае — красотка с большой грудью, во втором — смазливый брюнет! И везде — лаковое ландо неподалеку. Номер фальшивый, я проверял.

— Что ж, будем искать, — Иванов потер руки. — Что, опять будем чай голью пить? Давайте-ка я в булочную сгоняю. Рядом ведь тут. И сайки там вкусные… И булочница сипатиШная, да…

Выработав план на завтра, доктор отпустил всех, и собрался было домой… Но, не успел. Прямо на пороге настигла его настойчивая трель телефона. Пришлось снять трубку:

— Наркомздрав, Петров… Слушаю! Слушаю вас, Хирургический… Очень плохо слышно! Кто-кто? Как сбежала? Сейчас же выезжаю, ага…

— Так вот тот, солдатик, из выздоравливающих, ее и прошляпил, — уже на лестнице начал оправдываться Женя Некрасов, дежурный хирург. — Хотя, у нас ведь не тюрьма, Иван Павлович! Если кто не хочет лежать — та уж никаким силами не удержишь. А девушка молодая, красивая… Тем более, жених за нею приехал! Так солдатик сказал… нынче он в дворницкой чаем отпаивается — весь такой изумленный.

— Да, у нас не тюрьма… — Иван Палыч едва не выругался, хотя, Некрасов был, по сути-то, не виноват. — Но, все же хоть какой-то пригляд за больными должен быть! Особенно — за заразными. Анализы ее покажите!

— Анализы в порядке… — хирург вытащил бумаги. — Вот!

Глянув, доктор с облегчением перевел дух:

— Да, все в порядке. Можно было завтра и выписать.

— Мы и хотели завтра!

— Значит, не дождалась… Ладно! Пожалуюсь жениху, что еще делать!

Вообще-то, присматривать за Лорой должны были чекисты, иностранный отдел во главе с Яшей Блюмкиным, коему бывшая шпионка, похоже, рассказала все. Иванов как-то проговорился, что Блюмкин лично хлопотал за нее перед шефом и тот, вроде бы, согласился не предавать Лору суду, а использовать в своих целях.

Ну, как бы там ни было, а раз не охраняли, так, значит, и не надо было. Главное — не заразная! Черт с ней…

— Женя! А давай-ка, брат, чайку!

— Сейчас поставлю, — улыбнулся Некрасов. — А можно и в дворницкой. У них там самовар!

— Ну, раз самовар…

Хоть чайку попить! Ничто и ехал… И слава Богу, что так.

В дворницкой сидел тот самый солдатик, которого когда-то не так давно прооперивал доктор. Из бывшей охраны царя…

Как бишь его? Хотя, неважно. И переспрашивать как-то не комильфо.

— А что, чайком нас угостишь, братец?

— Так от — самовар, — засуетился солдатик. — И пироги от. Анисья пекла, сторожиха… Вкусные!

— Хорошо! — усаживаясь на скамейку, доктор потер руки. — А что за гости сегодня наезжали?

— Да парень молодой, — улыбнувшись, солдатик округлил глаза и понизил голос. — А с ним — государь! Он, он, я сразу узнал! Глаза, бородка… И голос… тот самый голос…

— Часом, не привиделось тебе, братец?

— Не-е! Я ж в охране у него служил! Вот, и карточка… фото… Посейчас, принесу, ага?

Не дожидаясь ответа, выздоравливающий бросился прочь из дворницкой… вернувшись через пару минут:

— Это… там… телефонируют! Женщина какая-то. Нервная. Спрашивает начальство…

— Начальство? — поставив чашку, Иван Палыч посмотрел на Некрасова. — Сиди, Женя! Схожу. Любопытно просто… И что там за нервные женщины звонят?

Поднявшись в ординаторскую, доктор поднял лежащую на столе трубку:

— Слушаю, Петров.

— Иван Павловичи, это Юля! Так и знала, что вы будете здесь.

Голос сбежавшей авантюристки звучал напрядено и нервно, да и там, откуда она сейчас звонила, явно что-то происходило: слышались громкие крики и треск… Выстрелы?

— Иван Палыч, пожалуйста, позвоните в ЧК! Может, вы знает, кому! Дежурный не отвечает… В милицию не дозвониться… Сейчас снова попробую и…

— Да что там у вас происходит-то? — закричал в рубку доктор. — И где?

— Бандиты… напали… Стрельба!

— Где? Адрес говори! Адрес!

— Пречистенка, десять… Контора «Новый таксомотор». Скорее, Иван Павлович! Нас всего трое! Я, Анатоль… и Николай Александрович… с Урала, шофер…

Иван Павлович едва не выронил трубку. Адрес и последние слова Юлии — «Скорее!» — резанули уши. Пречистенка, десять. «Новый таксомотор». Николай Александрович. Царь. Под обстрелом…

Иван Павлович, не выпуская трубки из руки, тот час же покрутил ручку аппарата:

— Девушка, мне срочно — ЧК!

— Пречистенка, десять. «Новый таксомотор». Перестрелка. Там… Романов, — отрывисто бросил Иван Палыч, сбегая по лестнице. — И, возможно, наши «знакомые» с ландо.

«Минерва» Кузьмы была уже у подъезда. По пути заехали на Лубянку. Валдис рванул переднюю дверцу и втиснулся рядом с шофёром, Иван Павлович и Шлоссер запрыгнули в салон.

— Гони, Кузьма! Как на пожар!

Тяжёлый автомобиль взревел и рванул в ночь.

Москва мелькала за окном тёмными силуэтами домов, редкими фонарями, расплывающимися в лужах после недавнего дождя. На Пречистенке, одной из самых тихих и аристократических улиц старой Москвы, царила кромешная тьма. Лишь в одном месте, у массивного трёхэтажного здания бывшего «присутственного места» — дореволюционной канцелярии с толстыми стенами и высокими окнами, — тускло светился одинокий фонарь, выхватывая из мрака шикарная ландо с поднятым верхом. Ландо стояло наискосок у тротуара, словно брошенное наспех. Вороной конь беспокойно переступал ногами.

«Минерва» с визгом тормозов остановилась в двадцати шагах. Дверцы распахнулись.

— Оружие, — тихо сказал Валдис, первым выскакивая на мостовую. Его наган уже был в руке.

Иван Павлович, хоть и врач, машинально проверил свой браунинг в кармане пальто. Шлоссер, выйдя с другой стороны, бесшумно обошел ландо, прикрывая спутников.

Из здания доносились приглушённые звуки: грохот, крик, звон разбитого стекла. Бой шёл внутри.

Валдис, прижимаясь к стене, жестом показал на парадную дверь — она была приоткрыта. Шлоссер кивнул, указывая на чёрный пролом подворотни — служебный вход.

— Я — внутрь, — прошептал Валдис. — Максим, ты с заднего. Иван Павлович, прикройте здесь, у ландо. Никого не выпускайте.

Пригнувшись, он юркнул в распахнутую дверь и растворился в темноте подъезда. Шлоссер метнулся в сторону подворотни.

Иван Павлович остался один у лакированного экипажа. Сердце колотилось. Он заглянул в ландо. Внутри — пусто. На сиденьях валялась смятая газета, пустая бутылка. Но на козлах, на облучке, лежала синяя драповая фуражка. И тут же, под сиденьем, он заметил длинный, узкий футляр из тёмной кожи, похожий на футляр для хирургических инструментов.

Он потянулся к дверце ландо, чтобы открыть её и заглянуть внутрь футляра. Но в этот момент из темноты подворотни вырвалась фигура. Не Шлоссер.

Высокий, широкоплечий мужчина в тёмном пальто и кепке. В одной руке он нёс небольшой ящик, в другой — револьвер. Его лицо, освещённое светом фонаря, было бледным и перекошенным злобой.

Их взгляды встретились. На долю секунды в глазах незнакомца мелькнуло удивление, сменившееся яростью.

— Полицай⁈ — прохрипел он и, не целясь, резко вскинул руку с револьвером.

Иван Павлович инстинктивно отпрыгнул за колесо ландо. Глухой выстрел разорвал тишину Пречистенки, пуля со звоном ударила в лакированный борт, отскочила рикошетом.

Из здания в ответ на выстрел донёсся новый взрыв голосов, ещё один выстрел — уже изнутри. Потом — грохот падающей мебели и чей-то отчаянный крик: «Держи его!»

Громила, озираясь, метнулся не к улице, а обратно в подворотню, туда, где только что скрылся Шлоссер.

Нащупав в кармане браунинг, Иван Павлович рванул за преступником.

После отбытия Ивана Павловича и чекистов на Пречистенку в больнице воцарилась напряжённая, выжидательная тишина. Леонид Ковалёв остался дежурить в небольшой комнате при лаборатории, отведённой ему как помощнику наркома. Идти домой не хотелось.

Рука под бинтом ныла тупой, назойливой болью, но он даже не обращал на это внимания — голова была занята совсем другим.

«Через кровь…» — эта мысль, возникшая днём, теперь гвоздём сидела в мозгу. Новая форма передачи… Если это правда, то всё меняется. Маски, карантин, дистанция — всё это становится полумерой. Вирус превращается в призрака, способного проникнуть через царапину. Его нельзя ни увидеть, ни остановить обычными способами. Но как это доказать? Как поймать невидимку?

Кровь. Если через нее передается, то в ней след и должен остаться.

Идея зажглась в нём с такой силой, что он не мог усидеть на месте. Ждать утра, ждать, пока в Москве появится ещё десяток жертв с мелкими ранениями? Нет. Доказательства нужно искать здесь и сейчас.

Он вышел в пустой ночной коридор. В хирургическом госпитале, даже ночью, жизнь не замирала — доносились приглушённые шаги дежурных сестёр, стоны из палат. Ковалёв направился в самый дальний, тихий корпус — патологоанатомическое отделение и лабораторию. Там, он знал, иногда засиживался до ночи один человек.

Дверь в серологическую лабораторию была приоткрыта, из щели лился тусклый свет керосиновой лампы. Ковалёв постучал и вошёл.

За столом, заваленном пробирками, колбами и увесистыми фолиантами, сидел пожилой человек в выцветшем халате. Платон Игнатьевич Ветров. Сухопарый, с жидкими седыми волосами, зачёсанными за большие уши, и толстыми очками в стальной оправе на кончике носа. Он был одним из последних докторов «старой школы» — до революции работал в институте экспериментальной медицины, знал европейские языки и методики, которые сейчас многим казались ненужной блажью.

— Товарищ Ковалёв? Леонид? — удивлённо поднял голову Ветров. — Вы ещё здесь? А я слышал, весь цвет наркомздрава и ЧК на штурм какого-то притона умчался. Думал, вы с ними укатили.

— Не совсем, Платон Игнатьевич. Я к вам по делу. Мне нужна ваша помощь. Срочно. Идея появилась, которая не терпит до утра.

Ковалёв сел напротив и без предисловий изложил свою гипотезу: новый путь заражения через кровь и необходимость найти в крови переболевших следы встречи с возбудителем.

Ветров слушал, не перебивая, медленно протирая стекла очков. Когда Леонид закончил, старый серолог тяжело вздохнул.

— Мысль, конечно интересная, но то, о чём вы говорите… это область иммунологии. Наука тёмная, полная предположений. Агглютинация, преципитация, реакция связывания комплемента… Методики сложны, реактивы дефицитны. И что вы хотите найти? Антитела? Да, мы предполагаем их существование. Мечников, Эрлих… Но увидеть их, измерить…

— Но можно попытаться обнаружить их наличие косвенно! — продолжил Ковалёв.

— Косвенно?

— У нас есть сыворотка выздоровевших. От той же Лоры Ротенберг, которую лечили экспериментальным препаратом. Её кровь должна быть особенно интересна. И есть сыворотка от погибших — та, что взяли при вскрытии. Если в крови выживших есть некий защитный фактор, которого нет у погибших… если мы сможем показать, что эта сыворотка что-то делает с заразным началом…

— Это что же, как с тифом хотите?

— Примерно.

Ветров посмотрел на него долгим, изучающим взглядом.

— Вы предлагаете искать иглу в стоге сена, не зная, как выглядит игла, — сказал он наконец. — Впрочем… стог этот у нас под боком. И ночь длинная. — Он встал и подошёл к холодильному шкафу, громко скрипнувшему дверцей. — У меня есть образцы. Сыворотка трёх выживших после тяжёлой формы «испанки». И… небольшой запас стерильных фильтратов из лёгочной ткани умерших. Предполагаемого возбудителя, прошедшего через фильтр Шамберлана. Я готовил их для своих опытов… которые никто не санкционировал и не финансировал. Я пока все принесу, а вы поставьте чайник.

Через полчаса все было готова. На столе, под ярким светом настольной лампы (Ветров подключил её к редкой в госпитале розетке), стояли ряды пробирок. Ветров с невозмутимым видом алхимика разводил препараты, перемешивал, звенел стекляшками.

— Мы проведем грубый, но наглядный опыт, — пояснял он Ковалёву. — Метод нейтрализации in vitro. В эти пробирки я внесу фильтрат, предположительно содержащий заразное начало. А в эти — добавлю к нему сыворотку переболевших. Потом эту смесь введём подкожно лабораторным кроликам. Если в сыворотке есть нейтрализующее вещество — кролик, получивший «обработанную» смесь, должен заболеть слабее или не заболеть вовсе.

— А где мы возьмём кроликов ночью? — спросил Ковалёв.

— В виварии на чердаке, — усмехнулся Ветров. — Я их там для личных нужд держу. Не для еды, для науки. Идёмте.

Опыт был поставлен грубо, с массой допущений, но Леонид понимал — сделать лучше сейчас не получится. Пока кролики в своих клетках спокойно жевали капусту, не подозревая о своей роли, Ветров и Ковалёв вернулись к микроскопу.

— А теперь давайте посмотрим на то, что мы можем увидеть, — сказал Платон Игнатьевич. Он приготовил мазки крови: от здорового донора, от недавно заболевшего и от выздоровевшего. — Мы не увидим сам вирус. Но мы можем увидеть реакцию клеток.

Он настроил микроскоп, и Ковалёв прильнул к окуляру. В поле зрения копошились лимфоциты, эритроциты… ничего особенного.

— Сейчас, — прошептал Ветров. Он капнул на мазок немного того самого фильтрата, а затем специальный краситель. — Если в сыворотке есть специфические антитела, они должны связаться с антигенами в этом фильтрате. А связанный комплекс… может дать едва уловимый осадок, который окрасится иначе.

Минуты тянулись мучительно долго. И вдруг Ковалёв заметил то, чего не было в других мазках. Вокруг некоторых клеток и в межклеточном пространстве появилась едва заметная, тончайшая дымка из мельчайших окрашенных гранул. Нечто, напоминающее иней.

— Видите? — голос Ветрова дрогнул от волнения. — Это… это оно. Черт вас побери, вы оказались правы! Неспецифическая реакция преципитации. Крайне слабая, но она есть! Её нет в мазке больного в остром периоде. И нет в мазке здорового. Она есть только у переболевшей. Её кровь узнаёт этот фильтрат. В ней есть что-то, что с ним реагирует.

Ковалёв выпрямился.

— Это подтверждает, — тихо сказал он, — что болезнь вызывает специфический агент. И организм способен вырабатывать против него защиту. Значит, и наш искусственный штамм, передающийся через кровь, — это тоже специфический агент. И против него… теоретически… тоже можно выработать защиту. Вакцину.

— Теоретически, — осторожно кивнул Ветров, снимая очки. — Но между этой дымкой под микроскопом и вакциной — пропасть, молодой человек. Пропасть лет в двадцать упорного труда. Так что, как бы не была хороша ваша теория — реализовать ее не удастся. По крайней мере прямо сейчас. Смиритесь с этим. И идите спать — уже поздно, нам нужно всем отдохнуть.

Но идти спать Ковалев не торопился.

Подворотня оказалась не тупиком, а узким проходом во внутренний двор. Иван Павлович влетел в него и сразу же пригнулся: прямо перед ним, в трёх шагах, в полумраке двора завязалась жестокая схватка. Шлоссер, повалив на землю одного бандита, отбивался от второго, пытавшегося ударить его прикладом револьвера. А высокий громила с ящиком рвался к дальним воротам.

Внезапно из распахнутой настежь чёрной двери конторы на крыльцо вывалились, отстреливаясь на ходу, ещё двое.

— Коляску! — заорал кто-то из нападавших внутри. — К чёрту всё, к ландо!

И тут из парадной двери прогремел голос Валдиса:

— А ну стоять! Кто сдаётся — останется жив! Кто стреляет — тому крышка!

Бандиты замешкались. И этим воспользовался Валдис. Он выскочил из-за угла лестничной клетки, и выстрелил в самого крупного из бандитов, пытавшегося поднять оружие — в Пахома. Тот рухнул, как подкошенный.

«Убил⁈» — проскользнуло в мыслях у Ивана Павловича. Но услышав стон Пахома, понял — ранил в ногу.

— Все на пол! Руки за голову! — закричал Валдис, и его команду поддержал громовой рык Шлоссера, который, наконец, скрутил своего противника.

Цепная реакция. Увидев падение своего атамана, оставшиеся бандиты стали бросать оружие.

Пахом, видя полный крах, зарычал:

— Стреляйте в полицаев! Трусы! Ну живо! — Валдис грубо оборвал его, придавив коленом его простреленную ногу к земле. Пахом истошно закричал.

— Сдаемся, товарищи чекисты. Не стреляйте! — тут же оживились бандиты.

— Заткнись, мразь. Стреляйте! — не унимался Пахом.

Тем временем Иван Павлович и Шлоссер обезоруживали и согнали в кучу остальных. Среди них были и те самые трое из ландо: бледные, трясущиеся, вся бравада с которых слетела мгновенно.

— Этих в камеру, — сказал Валдис. — А с этим, — он кивнул на Пахома, — еще поговорим сегодня. Нам есть о чем поговорить.

Платон Игнатьевич откинулся на спинку стула, снял очки и долго, молча протирал их уголком халата.

— Вакцина… — медленно проговорил он, будто пробуя слова на вкус. — Всё это, Леонид Игнатьевич, конечно же прекрасно и хорошо. И для науки — прорыв. Но для палаты, где человек синеет и захлёбывается за сутки, это — философия. Красивая, но беспомощная. Надо быть реалистом. Вы молод, горяч, хотите горы свернуть. Но поверьте моему опыту и моим годам.

Он повернулся к Ковалёву.

— Вы ищете главного убийцу. Призрака. Но я вам скажу, кто реальный палач в этих палатах. Не этот невидимый «фильтрующийся агент». А его союзники. Пневмококк. Стафилококк. Палочка Пфайффера. Бактерии. Понимаете? Этот вирус, что бы он там ни был — работает как сапёр. Он подрывает, разрушает барьер — эпителий лёгких. А туда, в разрушенные, кровоточащие альвеолы, немедленно врываются полчища обычных бактерий, которые всегда живут у нас в носоглотке. И они устраивают там такую пневмонию, от которой человек сгорает за день. Вирус лишь открывает ворота. Убивают — те, кто врывается в эти ворота.

Ковалёв слушал, затаив дыхание. Логика была железной и от этого ещё более страшной.

— Значит… бороться надо не с невидимкой, а с его армией? — тихо спросил он.

— Вот вы какой неугомонный! — улыбнулся Ветров. — А как? Антибиотиков у нас нет. Ваш пенициллин — лишь первые капли в море, и он для раневых инфекций, не для лёгких.

— Но… — перебил его Леонид. — Но если нельзя убить бактерию внутри организма… может, можно не дать ей там разгуляться? Обработать «поле боя» до того, как враг окопался?

— Как?

— Прямо в лёгкие! — воскликнул Леонид.

— Как это? — Ветров посмотрел на парня как на сумасшедшего.

— Микстуры и порошки — они действуют в желудке, в крови. А нужно — туда, в легкие. Представьте… аэрозоль. Что-то вроде газа. Мельчайшие частицы лекарства, которые больной вдыхает, и они оседают прямо на воспалённую слизистую. Санация изнутри!

Он начал быстро рисовать в воздухе, словно чертя схему.

— Раствор йода — мощнейший антисептик. Но в пары его не превратишь, для лёгких жжёт. А вот масляные растворы — тимола, эвкалипта, ментола… Они и антисептик слабый, и отхаркивающее. Не убьют стафилококк, но смогут сдержать его натиск, не дать колониям разрастись, облегчить вывод мокроты… Оборона. Но иногда успешная оборона важнее попытки контратаковать вслепую.

— Интересно. А положение больного? — вдруг спросил Ветров. — Если он лежит плашмя на спине, вся эта мокрота, гной… они же не выходят. Они застаиваются в нижних отделах лёгких, как болото. И в этом болоте бактерии плодятся в геометрической прогрессии.

Леонид замер, удивлённо глядя на доктора.

— Верно… Абсолютно верно. Дренаж. Но как его обеспечить? Каждого больного на бок, головой вниз? Нереально.

— Нет, — покачал головой Ветров, уже сам пребывая весь в азарте. — Не на бок. Полусидя. С опущенным изголовьем кровати. Или подкладывать валики под спину и таз, чтобы грудная клетка была выше головы. И регулярно поворачивать. Скажем, раз в час. Чтобы мокрота не застаивалась в одном месте, а смещалась, подходила к бронхам, и её можно было откашлять или отсосать. Это же… это же просто! Почему об этом не думали?

— Платон Игнатьевич… Вы это… сами придумали? — спросил Леонид. — Такую простую и такую гениальную вещь? Дренаж положением…

Ветров смущённо кашлянул.

— Не совсем. Вспомнил вдруг статью из газеты. Про нашего Ивана Павловича.

Леонид вопросительно глянул на Ветрова.

— Там история такая была, заболел мальчик один — туберкулез. Все считали, что мальчик не жилец. А Иван Павлович велел сколотить специальное устройство, которым проводил контролируемый пневмоторакс. И еще придумал наклонную раму для кровати, чтобы голова была ниже ног. И делал ребёнку вибрационный массаж грудной клетки через каждые два часа. И… ребёнок выжил. Так вот, когда вы сказали про аэрозоль… я просто вспомнил этот случай.

Он замолчал, глядя на задумчивое лицо Леонида.

— Знаете, мне кажется нам потребуется поставить еще чая — ночь предстоит бессонная!

Леонид Ковалев, конечно же, доложил о всех идеях доктору, и Иван Палыч с головой окунулся в медицинские проблемы. Настолько сильно, что почти полостью отрешился от всего прочего. Производство пенициллина, вакцины, антисептики, дренаж положением, предложенный Ветровым… Да еще и обязанности «санитарного диктатора Москвы», как доктора в шутку называл Семашко. И в этой шутке имелась большая доля истины.

О допросах пойманных бандитов, о ходе следствия, Иван Павлович узнал уже позже, когда в его рабочем кабинете вновь собралась объединенная группа наркомздрава и ВЧК.

Иванов кратко ввел доктора в курс дела. Да, в общем-то, не во что было и вводить. Главарь банды Пахом, в миру — Виктор Леонтьевич Пахомов, как опытный бандит, признал лишь то, от чего было никак не отвертеться, поскольку взяли-то то банда с поличным, «на скачке», ну и в стойкость своих соратников главарь не слишком-то верил. Так что, по поводу налета — чего уж было молчать? Ну да, потрясли барыгу, хотели снять жирок.

А вот, как только Валдис стал осторожненько намекать на кое-что иное, Пахом словно воды в рот набрал. Какие, мол, шилья, стекла, шприцы? Знать не знаю, видать не ведаю, и нечего на меня, товарищи начальнички, чужие дела вешать.

Дело осложнялось еще и тем, что непосредственные исполнители — пышногрудая красотка и усатый брюнет, подозрительно похожий на сгинувшего где-то в Сибири вора Гришку Модника — до сих пор гуляли на свободе, и Виктор Леонтьевич об этом прекрасно знал.

— К тому же, эта сладкая парочка сама по себе могла крутить дела с Потаповым, — задумчиво протянул Иванов. — Не ставя в известность главаря шайки. Так сказать — «левак».

— Согласен, — отрывисто кивнув Шлоссер глянул на доктора и восхищенно присвистнул. — Ну, Иван Павлович… Как ты тогда лихо! Тебе б не в наркомздраве, тебе у нас в ЧеКа служить!

— Да уж, да уж, — включив в розетку электрический чайник, хмыкнул доктор. — Вот надоест по лезвию ножа ходить, захочется спокойной жизни… Сразу к вам и перейду!

Чекисты переглянулись и громко захохотали. До слез.

Смеясь, Валдис махнул рукою:

— Ну, Иван Палыч — уел!

— А если серьезно? — прищурился доктор. — Как же Пахомова разговорить? Я имею в виду — насчет заражений. Говорите, он мог и не знать…

— В этом-то и штука, Иван Палыч, — Шлоссер пригладил волосы. — В этом-то и штука. Судя по всему, парочка та — не простые бандиты. И отношения у них с Пахомовым — сложные. Вот если б их поймать, да на очную ставку! Тут они обязательно раскрылись бы, стали б друг на друга валить, и Потапова бы сдали — с потрохами.

— Почему вы так уверены? — засомневался вдруг Ковалев, скромно сидевший в уголочке.

Иванов взглянул на него с усмешкой, словно уставший объяснить урок учитель на махрового троечника:

— А потому, Леня, что Потапов, как ни крути, не честный вор, а «контрик»! А Пахом — старой закваски волчара. Как и его хитрованы-подельники. Если прищучим — с чего им «контрика» покрывать, да еще за счет своих шкур?

— Так что вы предлагаете — искать? — выключив чайник, нервно осведомился доктор. — Однако ж, Москва — большая. Или наметки какие есть?

Чекисты снова переглянулись.

— Скорей, наметки на наметки, — хитро прищурился Иванов. — И тут Иван Палыч, будет твой ход!

— Ну, вы нашли Пинкертона! — заварив чай, обернулся доктор. — Чем же я вам, сыскарям, помогу?

— Лора, Иван Павлович! — глаза-буравчики Шлоссера продырявили доктора насквозь, так, что Иван Палыч невольно поежился, подумав, что в цепкие лапы Максима лучше не попадаться. Иванов и тот был как-то подобрее, что ли.

— Она же — Юлия, — продолжил чекист, — Она же… А, впрочем, вы лучше меня знаете.

— Юля обязана тебе жизнью, Иван, — Иванов склонил голову набок.

Иван Палыч хмыкнул — похоже, эти двое нынче играли напару:

— Ну, обязана — и что?

— Ты б с ней встретился бы, поговорил…

— Вот дел нет! — взъерепенился доктор. — Сами-то что? Я так понимаю, она же теперь ваша гм… секретная сотрудница.

— Не наша, а Блюмкина! — пояснил Валдис. — А Яша, как ты знаешь, всегда свою игру вел. Тронем Юлю — живо шефу нажалуется! Получим по шеям. А ты б, Иван Палыч, как бы невзначай, как врач с пациенткой…

— Уговорили, красноречивые вы мои! — доктор, наконец, сдался. — Лень, сахар там, на полочке, возьми… Там же и щипчики… Вот спасибо… Так что я должен узнать-то?

Растолковать взялся Валдис:

— Понимаешь Иван, эта Лора-Юлия — девушка еще та, прыткая… И в кабаре, и в цирке, и… ну, ты сам помнишь. В общем, дама полусвета. Или, лучше сказать — мадемуазель. А ведь наша парочка — люди приметные! Красавец брюнет! С ним неотразимая блондинка с большой грудью. Наверняка, они и раньше блистали, еще до октября… да и до войны даже. Знаешь, я коли б их увидел, наверное, вспомнил бы… Да и сейчас кое-кто на ум приходит. Так, может, и Лора-Юля вспомнит? Должна бы, должна… Ведь попытка не пытка… а, Иван Палыч?

Доктор махнул рукою:

— Сказал же — спрошу! Тем более, старик Розенфельд звал меня нынче в гости. Думаю, там и Анатоль и его пассия будут. И еще, говорят, кое-кто… Э! Товарищ чекисты! Может, хватит уже в гляделки играть? Ну-ка, выкладывайте — знаете про нашу встречу?

— Ну, знаем, — закряхтел Иванов. — Так работа наша такая — знать. Да… вот еще, чуть не забыл…

Раскрыв портфель, чекист вытащил оттуда связку баранок и положил на стол:

— Вот, к чайку! Все не голью. Ну, не свежие, конечно — вчерашние…

— Бараночки… — скромник Ковалев потер руки и прищурился. — Это не с той ли булочной на Большой Лубянке? Где такая симпатиШная булоШница?

— Откуда есть — оттуда и есть, — перехватив любопытные взгляды, Валдис заметно смутился и даже чуток покраснел. — Да пейте вы уже чай!

Когда чекисты ушли, доктор собрался в Люберцы, но выйти из кабинета не успел, остановленный звонкой телефонной трелью.

Пришлось вернуться к столу:

— Слушаю, замнаркома Петров.

— Иван Павлович, здравствуйте… Это Чичерин.

Ага… То-то голос показался смутно знакомым…

— Здравствуйте… Георгий Василевич, — доктор быстро вспомнил, как зовут наркома иностранных дел.

— Иван Павлович дело такое… Помните, вы как-то говорили мне о двух девушках. Очень умных, прекрасно знающих языки и светские манеры?

— Да-да, конечно.

— Не могли бы вы их со мною свести? Чтоб они зашли в наркомат… скажем, завтра, во второй половине дня?

Владелец фирмы «Новый таксомотор» Отто Францевич Розенфельд встретил доктора с распростертыми объятиями!

— Ах, Иван Павлович, спаситель вы мой! Как бы я хотел пригласить вас сейчас, скажем, в «Яръ»… Однако, нашему высокому гостю, увы, не рекомендовано посещать публичные места.

— Вы про Николая Александровича?

— Про него, любезнейший Иван Палыч, про него! Да вы садитесь, садитесь… Сейчас привезут шампанское, ужин на заказ… Как раз из «Яра»! И… наш гость скоро будет. Анатоль, племянник, нынче возит его целый день — показывает, как организовано дело.

— Я смотрю, вы тут прибрались, — оглядывая кабинет, одобрительно покивал гость. — Стекла вставить успели… Вот только картинка, ой-ой…

На висевшей на стене картине, изображающей Карла Маркса за рулем автомобиля Фрезе, вместо густой бороды автора «Капитала» красовалась большая черная дыра — след от револьверной пули.

— Я думаю, пусть повисит! — пригладив седые волосы, улыбнулся Розенфельд. — Как предостережение!

Со двора донесся рокот двигателя — прямо под окном остановилось такси: небольшой красный автомобиль с покатым капотом, чем-то похожий на докторскую «Минерву», разве что поменьше да поизящнее.

— А вот и наш «Рено»! — глянув в окно, пояснил Отто Францевич. — Ужин из «Яра» привезли…

Подскочившая на зов секретарша расторопно накрыла стол, да и гости не заставили себя ждать. Явились все трое разом: Анатоль с Юлией… и с ними бывший государь, ныне — просто гражданин Романов.

— Ах, ах! — сразу же забегал глава конторы. — Прошу вас, Николай Александрович… будьте добры!

— О, у вас тут, как в ресторане! — здороваясь с доктором за руку, бывший царь рассмеялся и повесил шляпу на гвоздь.

— Рад, Иван Павлович, рад!

— И я, Николай Александрович… Мое почтение, Анатолий! Юлия, как вы? Боли в легких не мучают? Голова не болит? Эх, надо бы вас посмотреть да послушать…

— Спасибо, Иван Павлович. Все хорошо.

Юлия-Лора и впрямь выглядела довольно неплохо: ни мешков под глазами, ни болезненного румянца, ничего… Разве что чуть-чуть бледновата — так и это скоро пройдет. И модное синее платье с заниженной талией и белым отложным воротничком было ей очень к лицу, и круглая фетровая шляпка-клош…

Нет! Определенно — вполне здоровая девушка!

Доктор вдруг поймал себя на мысли, что смотрит на Юлию, словно скульптор на только что созданную скульптуру. Что и понятно — именно Иван Палыч вытащил девушку буквально с того света! Было чем гордиться, было…

— Вот-с, товарищи-господа, прошу-с! — гостеприимно предложил Отто Францевич. — Растегайчики… Севрюжка… Кажется, салат… Икорка, шампанское… водочка… Видно, из старых запасов — «белоголовочка»! Так что, начнем с водочки, господа? Ох, извините, оговорился — товарищи…

— Я, пожалуй, водку, — улыбнулся царь.

Надо сказать, нынче он выглядел уже не так устало, как в момент приезда — и щеки порозовели, и взгляд стал уверенней, и вообще — бывший государь явно повеселел.

— А мне — шампанского! — потянулась к бокалу Юлия. — Анатоль, налей.

Привстав, доктор строго погрозил девушке пальцем:

— А вам, барышня, я бы пока рекомендовал исключительно водочку! В небольших дозах, так сказать.

— Ну, водка, так водка! — девушка заулыбалась. — Раз уж доктор сказал…

Первый же тост подняли за Ивана Павловича, «который всех спас»! Потом — за землю русскую, за мир во всем мире, и — снова за доктора, который…

Разговор быстро перешел на деловые темы.

— Ну, Николай Александрович, выбрали марку? — накладывая салат, поинтересовался товарищ Розенфельд.

Бывший царь тут же кивнул:

— Выбрал! Только «Рено»! Модель А Гэ один. То самое «Марнское такси», что спасло французов от разгрома. Шесть тысяч солдат из Парижа к Марне такси возили всю ночь! И ведь свезли! Выносливая машина. И, что немаловажно, недорогая. Я ведь нынче несколько стеснен в средствах… А мне нужно не менее пятнадцати штук! И, знаете, я уже нашел контрагента!

— Интересно, кого же? — тут же осведомился Отто Францевич.

Гражданин Романов потеребило седоватую бородку:

— Некий мистер Далтон, англичанин. Нас не так давно познакомил Анатоль… Слово за слово, разговорились… И, надо же, как повезло! Этот самый Далтон как раз занимался покупкам автомобилей «Рено» еще в девятьсот седьмом, для английских таксомоторных фирм.

— Ох, Николай Александрович, — покачал головой доктор. — На вашем месте я бы не слишком доверял разного рода прохо… непроверенным людям.

— Так я же попрошу пана Дзержинского — он проверит! — бывший государь азартно хлопнул в ладоши. — Как говорят англичане, все будет О, Кей! Во всяком случае, в Совнаркоме мне обещали всяческую поддержку. Лично господин Ленин, председатель!

— Так вы говорили с Лениным? — округлил глаза Анатоль.

Николай Александрович развел руками:

— Не далее как позавчера имел такую честь! Крайне деловой человек, хваткий, без всяких условностей. Очень похож на американца. У тех, знаете ли, тоже время — деньги. Мою затею насчет крымского такси всецело одобрил! Хорошо, говорит у вас сказанулось. Именно так и сказал… И даже не стал брать с меня слово не помогать врагам революции! Сказал — все ваши сановники и генералы вас уже один раз предали. Предадут и второй… А еще… Ох, друзья мои!

Охнув, царь вдруг всплеснул в ладоши:

— Что же мы все обо мне, да обо мне! У нас же есть Иван Павлович!

Признаться, от таких слов доктор несколько смутился.

— Иван Павлович, дорогой, — поднявшись на ноги, продолжал гражданин Романов. — Вы помогли мне… всем нам… и младшенькой моей, Насте… Позвольте… От чистого сердца!

С этими словами Николай Александрович вытащил и карман пиджака небольшой серебряный брегет на цепочке:

— Так сказать, в знак признательности! Настоящие швейцарские… Гравировку я уже сделал…

Тронуты до глубины души доктор открыл крышку:

«На добрую память уважаемому доктору Иван Павловичу Петрову от Н. А. Романова».

— Хороший гравер попался, — пояснил царь. — Здесь недалеко, на Большом Каретном. Еще довольно молод, мордастенький такой… Но, действительно — Мастер! Сделал быстро, и буквы — одна к одной.

— Спасибо! — растрогано поблагодарил доктор. — Да, Николай Александрович, чуть было не забыл. Вы ведь общаетесь с дочками?

— Конечно! Вот и сегодня…

— Не могли бы вы передать… Нарком иностранных дел товарищ Чичерин ждет их завтра после обеда в наркомате. Хочет предложить поступить на службу! А то что же это — с такими-то знаниями — и на фабрике? Неразумно.

— Вот! — бывший государь радостно закивал. — И я то же самое говорил! Абсолютно то же самое.

С Юлией удалось поговорить во дворе — улучив момент, ушлая барышня выскочила туда покурить. Извинившись, Иван Палыч тут же бросился следом. Успел — барышня только что вытащила из сумочки початую пачку папирос «Октябрина» с изображением курящей девицы в цветастом платке.

— А ну-ка бросьте! — кротко приказал доктор. — Бросьте, бросьте! Курить вам пока никак нельзя. Обратно в госпиталь захотели?

— Я вообще нынче старюсь поменьше, — девушка послушно убрала пачку. — Просто в последнее время какая-то одна сплошная нервность. Да вы сами знаете, доктор!

— Ну да, ну да, — покивал Иван Павлович, прикидывая, с чего лучше начать разговор.

— Вижу, то-то спросить хотите? — вдруг усмехнулась Юлия. — Так что же не спросите?

Доктор повел плечом:

— Спрошу. Юля, не встречала ли ты, случайно, в Москве некую парочку…

Во всех подробностях расписав приметы, Иван Палыч вопросительно уставился на собеседницу. Скажет или нет? Как карта ляжет. По-всякому быть могло.

— Красавчик брюнет с узкими усиками? — неожиданно дернулась Юлия. — Галстук, канотье… Черт! А я-то думала — показалось… Ан, нет — жив! Это некий Гога Григорьев, по кличке Гришка Модник — так его все зовут. Вернее — звали. Говорили, вроде как, помер он… Врут! Значит, не показалось. Именно его я и видала с месяц назад. Женщину тоже знаю. Лялька Ферапонтова по кличке Губа. Ну, красную английскую помаду обожала, вот и прозвали так. Я, кстати, от нее пристрастилась… Ох, Лялька, Лялька! Между нами говоря — шмара еще та! А Гришка Модник — фартовый. Все на «хапок» брал, пока фараоны не словили… Где сейчас живут — не знаю. Раньше Лялька на Остоженке целый этаж снимала… третий, кажется. Доходный дом Грибоногова. Сейчас там рабочее общежитие. А Гришка еще с Печатником чалился… Ну, которого потом Рейли того… Он, он! Я просто немного подмогла. А Гришка… Я ж когда-то по нему сохла, а он… Кстати, он с кем-то из людей Печатника корешился. Не помню уже, с кем…

Собственно, это было все, чего доктор добился от Лоры-Юлии… и как ее еще там…

Однако, чекисты встретили информацию на «ура»!

— Значит, говоришь Лялька Губа? И Гришка Модник — жив! — выслушав, Иванов азартно потирал руки.

Объединенная группа собралась на следующий день все там же, в наркомздраве, и все в том же составе.

— Однако, знакомые все лица! Еще по «сыскной»… Эх, жаль, после февраля много архивов сгорело. И Печатник покойный много чего знал… Ладно! Парочку эту мы теперь прояснили… Отыщем! И, рано или поздно, возьмем.

— Лучше бы пораньше, — посетовал Иван Павлович. — А то эти субчики пол-Москвы заразят!

— Да поймаем… — Валдис радостно улыбнулся. — Теперь уж знаем, кого ловить. Ты, Иван Палыч, лучше скажи, как вчера встреча прошла? Как бывший государь? Благодарил? Нас вот — тоже…

— Часы подарил, — отстегнув цепочку, доктор вытащил из кармана брегет. — Вот, хвастаюсь!

— На добрую память уважаемому доктору Иван Павловичу Пе… — замерев на полуфразе, Иванов вдруг вскинул глаза. — Иван Палыч! Надо бы спросить у царя, кто гравировку делал? Понимаешь, уж больно знакомый почерк… Помнишь Печатника? Так у него ученики были. Тоже в своем роде, таланты! Вот хоть бы Лавруша Чистодел…

— Лаврентий Селифанов, — скромно пояснил Шлоссер. — Ассигнации поделывал. И векселя. Действительно — талант.

Иванов взвился, словно сокол:

— Так ты Иван Палыч, у государя-то спроси!

— Не надо спрашивать, — отмахнулся доктор. — На Большом Каретном, думаю, граверную мастерскую нетрудно отыскать будет.

— Отыскать-то нетрудно… — Шлоссер задумчиво поскреб подбородок. — Только рано! Чем мы его прижмем? Он сейчас — честный труженик, почти пролетарий! В профсоюз, поди, вступил… Пошлет он нас подальше, вот что!

— Нас-то — пошлет… — неожиданно улыбнулся доктор. — А вот кое-кого, может, и нет. По крайне мере, попробовать можно!

Подмигнув чекистам, Иван Палыч вытащил из стола телефонный справочник, полистал, и потянулся к аппарату:

— Барышня! Мне Ка шесть-шесть — семь восемь один… Нет, не восемь — восемь, а семь — восемь… Да-да, редакция газеты «Жизнь искусства»! Спасибо! Жду…

Три пары глаз вопросительно уставились на доктора, но, тот лишь приложил палец к губам.

— Да-да… Алло! Анатолий? Это Петров Иван Павлович, доктор… Вы Юлию когда сегодня увидите? Через десять минут встречаетесь? Вот и отлично… Куда-куда собрались? Ага… А не моги бы оп пути на Большой Каретный заехать. В граверную мастерскую. Пусть Юля там спросит про одного человека… она знает, про кого… и у кого. И да, выспрашивать у нее ничего не надо! Секретно — ЧеКа…

Повесив трубку, Иван Палыч весело глянул на чекистов:

— Ну, вот. Теперь можно и чайку…

Не прошло и часа, как раздался телефонный звонок. Собравшиеся уходить чекисты замерли на пороге. Доктор снял трубку:

— Да-да, Юля… Ага! Говорите, говорите — запомню… Марьина Роща, Желтовский проулок, дом семь…

Дом на Желтовском проулке был старый, двухэтажный, когда-то купеческий, ныне превратившийся в коммунальный муравейник. Кирпичная кладка облупилась, окна первого этажа забраны решётками, на втором — занавешены грязными тряпками. Проулок, узкий и кривой, упирался в глухой забор, за которым начинался пустырь с чахлыми берёзками. Идеальное место, чтобы затаиться и видеть всех, кто приближается.

Операцию готовили быстро, но тщательно. К дому подтянулись с трёх сторон: со стороны проулка, через пустырь и со стороны соседней улицы, перегороженной якобы сломанной грузовой телегой. Иванов командовал общей группой, Шлоссер вёл штурмовую — трое человек в штатском, но с наганами под полами пальто.

Иван Павлович оставался в машине с Ковалёвым в двух кварталах от места — строго по инструкции Семашко. Но когда первые выстрелы раздались — сухие, отрывистые, не похожие на учебные, — он не выдержал.

— Леня, оставайся здесь! — бросил он помощнику и, не слушая возражений, выпрыгнул из «Минервы». Инстинкт врача и глухая тревога гнали его вперёд.

На подступах к дому уже была суматоха. Один из чекистов лежал, прижимая окровавленное плечо, двое других отстреливались из-за угла, отвечая на частые выстрелы из окон второго этажа. Иванов, прижавшись к стене сарая, отдавал команды.

— Иван Палыч, чёрт! — закричал он, увидев доктора. — Убирайся отсюда!

В этот момент в окне мелькнула фигура — высокий, стройный мужчина в расстёгнутой рубашке, с узкими чёрными усами и пистолетом в каждой руке. Гришка Модник. Он стрелял метко, с холодной, почти спортивной расчётливостью. Залпы чекистов прошли выше, выбив стекло, но не задев его.

— Парочка не так проста оказалась! — рявкнул Иванов. — Иван Павлович, ты бы спрятался от греха подальше.

Доктор спорить не стал — схватил раненного и оттащил его в укрытие. Там оказал как смог первую помощь — остановил кровь, перевязал рану, привел в чувство.

Шлоссер, крадучись вдоль стены, оказался почти прямо под окном. Он поднял наган, целясь в силуэт, но в этот момент из соседнего окна высунулась женщина — пышная блондинка с ярко-красными губами. Лялька Ферапонтова. Она что-то закричала Гришке, но её слова потонули в грохоте.

Гришка развернулся, заметив Шлоссера. Их взгляды встретились на долю секунды. Модник вскинул руку — выстрел грянул почти в упор. Пуля чиркнула по кирпичу рядом с головой чекиста, осыпав его осколками. Шлоссер не дрогнул. Его ответный выстрел прозвучал тут же.

Пуля попала Гришке в грудь, чуть левее ключицы. Тот отшатнулся, выронив один пистолет. Из раны хлынула тёмная струя, залившая рубашку. Он попытался удержаться на ногах, схватился за подоконник, но силы быстро покинул его. Его тело медленно осело, и он рухнул вниз, на козырёк крыльца, а затем тяжёло скатился на землю, в пыль проулка.

— Григорий! — пронзительно закричала Лялька.

— Оружие на пол! — прорычал Шлоссер. — Иначе следующая пуля твоя!

Лялька Губа на мгновение замерла, потом ее груд начала содрогаться — нервы не выдержали, она рыдала. Упал на пол ее наган.

— Руки покажи! Вверх, чтобы видел. Вот так.

Иван Павлович, забыв об осторожности, бросился к Гришке.

Бандит лежал на боку, хрипло дыша. Изо рта шла розовая пена — пуля задела лёгкое. Глаза его были широко открыты, смотрели в небо с каким-то удивлённым недоумением. Иван Павлович опустился рядом, сорвал с себя пиджак, пытаясь сделать давящую повязку.

— Сейчас, — пробормотал он, нажимая на рану. Кровь просочилась сквозь ткань, тёплая и липкая. — Держись, чёрт тебя дери…

Гришка слабо дёрнул головой. Его губы шевельнулись.

— Ляля… — прошептал он едва слышно. — Скажи… красиво… отошёл…

Больше он ничего не сказал. Дыхание стало реже, прерывистей, а затем и вовсе остановилось. Глаза остекленели, уставившись в московское небо, уже подёрнутое вечерней дымкой.

Иван Павлович отстранился, сжав окровавленные руки в кулаки.

В это время из дома вывели Ляльку. Она не сопротивлялась, шла с гордо поднятой головой, но её лицо было мокрым от слёз, а яркая помада размазана. Увидев тело Гришки, она замерла.

— Жив? — спросила она, глядя на Ивана Павловича. Голос ее дрожал.

Доктор молча покачал головой.

Что-то в её взгляде погасло. Она больше не смотрела на чекистов, на оружие. Только на своего Гришку. Потом подняла глаза на Шлоссера, который подходил, перезаряжая наган.

— Ты… — прошипела она с такой ненавистью, что даже бывалые чекисты невольно отступили на шаг. — Ты его убил. Запомни — я тебе этого не прощу. Никогда.

И разрыдалась.

Шлоссер сохранил ледяное спокойствие.

— Предлагал сдаться. Не послушал. Сам виноват, — сухо бросил он. — Вяжите её. И обыскать тщательно — мало ли что припрятала.

Плачущую Ляльку увели.

Уже поздним вечером вернулись обратно. Ляльку тут же завели в небольшой кабинет с голыми стенами, заляпанными желтизной старой краски — для допроса. На столе — слепяще яркая лампа под зелёным абажуром, отбрасывавшая резкие тени. Лялька Ферапонтова сидела на единственном стуле по ту сторону стола, всё ещё в том же синем платье, но теперь без шляпки. Её пышные волосы были растрёпаны, помада стёрта, но в глазах горел тот же холодный, вызывающий огонь. Она курила папиросу, данную ей следователем — Ивановым, который сидел напротив. Рядом, прислонившись к стене, стоял Шлоссер. Иван Павлович стоял с другой стороны.

Иванов положил на стол фотографию Потапова.

— Узнаёте?

Лялька лениво потянула дым, скосила глаза на снимок.

— Не-а. Рожа как рожа. Таких — тысяча.

— Вот только врать мне не нужно. Хорошо, я освежу тебе память. Это Василий Семёнович Потапов. Он связывался с вами или с Григорием Григорьевым, он же Гришка Модник, по поводу определённых… поручений, — сказал Иванов спокойно. — Заражённые предметы. Стекло. Шприцы. Вам что-нибудь говорит?

Лялька фыркнула, стряхнула пепел прямо на пол.

— Вы о чём, гражданин начальник? Я не врач, я — женщина свободных нравов. Какие шприцы? Мы с Гришкой жили для себя. Любили красиво одеваться, хорошо поесть, музыку послушать. А этот ваш Потапов… — Она снова посмотрела на фото, сделала вид, что припоминает. — Не знаю такого.

— Ляля, — улыбнувшись, произнес Валдис. — У тебя в комнате много чего интересного нашли. Монеты золотые, часы, кошельки. На толкучках людей щипали? Ну это вы зря. Потому что одни такие часы с покойника сняты были, которому пулей во лбу дырочку нарисовали. Чуешь чем пахнет? С Модника уже какой спрос — никакого. А вот тебе мы статью живо нарисуем. А ну говори!

Это подействовало. Лялька начала заметно нервничать, вновь посмотрела на фотографию.

— А, может, и мелькал где. У Пахома, кажись. Видела разок, как он к Пахому приходил. О чём говорили — не вникала. Бабы в мужские дела не лезут. Да и не подпускал он нас. Всё Пахом получал — все задания.

— Вот это уже лучше.

— А часы эти не наши.

— Какие часы? — не понял Валдис.

— Которые с покойника сняты. Это не мы! И вообще я ничего не знаю!

Иванов переглянулся с Шлоссером. Тот едва заметно кивнул. Давили не туда. Лялька выстроила защиту: все на Пахома. А Пахом, старый волк, уже сидел в изоляторе на Лубянке и до сих пор молчал, как партизан.

— Значит, по вашим словам, все дела Пахомов делал? — уточнил Иванов, делая заметку в блокноте.

— Он самый, — подтвердила Лялька, затягиваясь. — Он большой человек, связи имел. А мы — мелкие сошки. У него спросите.

Сделали паузу, вышли в коридор перекурить, оставив Льяку в наручниках под присмотром охранника.

— В тупик зашли, — сквозь зубы процедил Шлоссер, с силой затягиваясь папиросой. Дым стлался сизой пеленой под потолком. — Змея. Ни в какую. Всё валит на Пахома, будто он один во всём виноват. А сама — белая и пушистая, просто «женщина свободных нравов».

Иванов молча кивнул, опёршись плечом о холодную стену.

— С Пахомом тоже стена. Молчит, как скала. Знает, что расстрел ему светит в любом случае, — голос Валдиса звучал глухо, почти безнадёжно. — Что нам остаётся? Давить обоих, пока не треснут? Время-то идёт. Каждый час — риск, что где-то уже готовят новую диверсию. Заразу ту самую…

Иван Павлович слушал, потирая переносицу.

— А если… — начал он медленно, глядя куда-то поверх голов чекистов, в полумрак коридора, — если сыграть на их взаимном недоверии? Они же банда. А в любой банде, особенно когда дело пахнет не просто сроком, а контрой и расстрелом, каждый сам за себя.

Шлоссер и Иванов перевели на него взгляд.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Валдис.

— Сводить их не надо. Слишком рискованно, могут сговориться на месте, — продолжал Иван Павлович, обдумывая идею вслух. — Но можно создать иллюзию, что один уже сдал другого. С Пахомом надо говорить по-новому. Не как с главарём, которого ломают. А как с человеком, которого уже предали.

Он сделал паузу, собирая мысли воедино.

— Привести Пахома на допрос. Но по дороге, случайно, мимо этого кабинета. Дверь приоткрыть. Пусть он одним глазком увидит — Лялька здесь. Жива, здорова, уже даёт показания. И тут же ему намекнуть — мол, она уже всю подноготную выложила, и про Потапова, и про «спецзаказы», и что, дескать, всю вину старается свалить на него, Пахома, чтобы самой выкрутиться. Кто кого быстрее тогда сдаст?

В коридоре повисла тишина, нарушаемая лишь шипением папиросы Шлоссера. Чекисты переглянулись. В глазах Иванова мелькнула искорка азарта.

— Психологический трюк, — произнёс Шлоссер. — Старо как мир, но… на голодных и загнанных работает. Особенно если между ними уже трещина была. А по словам Ляльки, они с Гришкой могли и без Пахома дело крутить. Значит, недоверие уже есть.

— Именно, — подхватил Иван Павлович. — Пахом — старый вор. Он знает, что такое «пойти на попятную». Для него предательство подчинённого — хуже смерти. Если он поверит, что Лялька его сдаёт, чтобы спасти свою шкуру… его молчание лопнет как мыльный пузырь. Он захочет рассказать свою версию первым, чтобы обвинить её.

Иванов оттолкнулся от стены, решительно расправив плечи.

— Ну Иван Павлович! Ну голова! Интересная мысль. Риск конечно есть — Пахом может не купиться, может сразу понять, что его водят за нос. Но пробовать надо. Других вариантов у нас нет. — Он взглянул на Шлоссера. — Максим, организуй. Пусть ведут Пахома из камеры сюда через этот коридор. Желательно ночью, разбудить его нужно, чтобы в растерянности после сна был. Мы тут у двери будем «случайно» разговаривать. Я громко скажу что-нибудь вроде: «Ну раз Ферапонтова созналась и указала на Пахомова как на главного заказчика, будем оформлять…». Дверь приоткроем на секунду. Одного взгляда ему хватит.

Шлоссер кивнул, уже мысленно выстраивая детали.

— Договорились. Охраннику в кабинете скажу, чтобы Ляльку в этот момент чуть ближе к двери посадил, в поле зрения. И чтобы она вид имела… ну, не затравленный, а почти что разговорчивый.

— А ты, Иван Палыч, — Иванов обернулся к доктору, — лучше побудь в сторонке. Твоё присутствие может смутить Пахома. Иди в конец коридора, к окну. Сделай вид, что ждёшь. Но слушай. Если Пахом дрогнет — нам может понадобиться твоё мнение по его показаниям, особенно если он заговорит про болезнь, про симптомы…

Иван Павлович согласно кивнул.

— На том и порешим, — тихо, но твёрдо произнёс Шлоссер, бросая окурок на пол и придавливая его сапогом. — Заводим старого волка в ловушку из его же страха и гордыни. Посмотрим, чьи нервы окажутся крепче.

До реализации идеи, которую придумал Иван Павлович с якобы случайной встречей Пахома и Губы оставалось еще три с половиной часа, поэтому Иван Павлович решил обсудить с Леонидом его идею по поводу лечения «испанки».

Иван Павлович слушал, не перебивая. Леонид говорил взволнованно, горячо, временами вскакивая, чтобы показать на рисунках идею аэрозоля, дренажа положением, нейтрализующих сывороток. Глаза молодого помощника горели тем самым огнём открытия, который Иван Палыч так ценил и в котором порой видел отражение себя самого — того, каким он был, когда только попал в этот мир.

Когда Леонид закончил, в комнате повисла пауза. Иван Павлович медленно потянулся к чашке с уже остывшим чаем, сделал глоток.

— Леня, — начал он тихо, но так, что каждое слово ложилось весомо, — всё, что ты сказал — блестяще. И правильно. Особенно про бактериальную суперинфекцию. Ты ухватил самую суть. «Испанка» не столько убивает, сколько разоружает. А добивают — старые, знакомые враги.

Он отставил чашку, сложил пальцы домиком.

— Но позволь мне кое-что добавить. Из… ну, скажем так, из области гипотез, которые у меня давно крутятся в голове.

Леонид придвинулся ближе, внимательно глядя на наставника.

— Во-первых, аэрозоль. Ты прав — доставлять лекарство прямо в очаг. Но думай не только об антисептиках. Думай о снижении отёка. Воспалённая слизистая набухает, перекрывает бронхиолы — и человек просто не может дышать. Что, если добавлять в твой аэрозоль что-то вроде слабого раствора эфедрина? Или даже адреналина, но в микродозах? Чтобы снять спазм, расширить дыхательные пути. Это даст время и для дренажа, и для действия других средств.

— Эфедрин… — задумчиво повторил Леонид, тут же делая пометку на краю листа. — Да, это логично. Я бы даже сказал… гениально! Но как рассчитать дозу, чтобы не навредить сердцу?

— Начинать с минимальной. Смотреть по реакции. И обязательно мониторить пульс и давление. Это будет непросто, но возможно.

— Хорошо. А что ещё?

— Во-вторых, дренаж положением. Ты и Платон Игнатьевич абсолютно правы. Но это пассивный метод. Нужно добавить активный. — Иван Павлович встал и сделал несколько лёгких постукивающих движений ладонью по своей груди. — Перкуссионный массаж. Или вибрационный. Больного укладываем в дренажное положение и определёнными, ритмичными постукиваниями по грудной клетке помогаем мокроте отслаиваться от стенок бронхов и подниматься вверх. Это как вытряхивать пыль из ковра. Примитивно, но физиологично. И главное — не требует сложного оборудования. Этому можно быстро научить санитаров и даже родственников.

Леонид закивал, глаза его заблестели ещё ярче.

— Да! Это же гениально просто! Почему мы раньше…

— Потому что раньше думали, что воспаление в лёгких — это священная территория, куда лучше не лезть. А нужно лезть. Аккуратно, но настойчиво.

— И третье? — догадался Леонид, уже предвкушая.

— Третье — самое важное. Твоя идея с сывороткой переболевших. — Иван Павлович посмотрел на молодого врача прямо и серьёзно. — Ты говоришь о вакцине как о далёкой перспективе. А я скажу тебе: сыворотку можно использовать уже сейчас. Не для профилактики, а для лечения. Это называется серотерапия. Вводить тяжелобольным сыворотку тех, кто уже выздоровел. В ней уже есть готовые антитела. Они не предотвратят болезнь, но могут помочь организму в самый критический момент, пока свои силы не мобилизовались. Это как подкрепление, брошенное в осаждённую крепость.

Леонид замер. Мысль была настолько очевидной и одновременно смелой, что перехватило дыхание.

— Но… но это риск! Переливание чужой сыворотки… может быть реакция, анафилаксия, гемолиз…

— Знаю, — кивнул Иван Павлович. — Поэтому не переливание целиком, а очищенная, разведённая фракция. И предварительная проба, как при сывороточной болезни. Будем учиться на ходу. Но если мы не попробуем, люди будут умирать, пока мы двадцать лет будем ждать идеальной вакцины. А у нас нет двадцати лет. У нас, возможно, нет и двадцати дней.

Он подошёл к окну, глядя на тёмный двор больницы.

— Твоя идея, Леня, — это уже не просто научная гипотеза. Это настоящий план действий. Комплексный. Атака по всем фронтам: пытаемся нейтрализовать вирус сывороткой, сдерживаем бактерии аэрозолями, помогаем лёгким очищаться дренажом и массажем.

Он обернулся к Леониду.

— Завтра же, как только рассветёт, мы с тобой идём к Семашко. Вместе с Платоном Игнатьевичем. Представляем этот план, как инструкцию к действию для всех госпиталей Москвы. Мы назовём его… ну, скажем, «Временный терапевтический протокол при эпидемическом гриппе с лёгочными осложнениями». Сухо, казённо, но зато официально. И начинаем готовить сыворотку. Ищем добровольцев среди выздоровевших. Организуем мастерские по производству простейших ингаляторов. Обучаем персонал.

Леонид слушал, и по его лицу было видно, как смесь восторга и огромной ответственности накрывает его с головой.

— А если… если не получится? Если мы ошибёмся?

— Тогда мы будем знать, как не надо делать в следующий раз, — твёрдо сказал Иван Павлович. — Но если мы ничего не сделаем, мы не будем знать ничего. И люди будут умирать по старинке, захлёбываясь в собственных лёгких, пока мы с умным видом рассуждаем о «фильтрующемся агенте». Ты дал нам ключ, Леня. Теперь надо иметь смелость повернуть его в замке.

Он положил руку на плечо молодого врача.

— А сейчас иди, попробуй поспать пару часов. Скоро начнётся новый день. И он, возможно, станет первым днём, когда мы перестанем просто бояться этой заразы и начнём по-настоящему с ней бороться.

Леонид кивнул, собрал свои бумаги. На пороге он обернулся:

— Иван Павлович… а вы? Вы же тоже не спите. Вас же через несколько часов ждёт эта… игра с Пахомом.

Иван Павлович усмехнулся.

— Я посижу тут.

Вдруг дверь в кабинет резко распахнулась, без стука. На пороге стоял Валдис Иванов. Его лицо в свете лампы было землистым, глаза — узкими, тёмными щелями. В них горела холодная, острая злость, сдержанная, как взведённая пружина.

— Валдис? — Иван Павлович поднял голову, насторожившись. — Что случилось? Неужели уже сейчас ведёшь Пахома? Рано же, мы ещё не…

— Пахома не поведут, — перебил его чекист. Голос его был глухим, ровным, но в этой ровности сквозила сталь. — Ни сейчас, ни когда-либо ещё.

Он вошёл в комнату, резким движением прикрыл за собой дверь и, не присаживаясь, упёрся руками в край стола. Костяшки его пальцев побелели.

— Только что доложили. Из внутренней тюрьмы. Пахом. В камере. Нашли десять минут назад. Удавился. Шарфом.

«Временный терапевтический протокол при эпидемическом гриппе с лёгочными осложнениями» утвердили сразу, на экстренном заседании наркомздрава. Сия инструкция вменялась к обязательному исполнению во всех госпиталя Москвы и губернии. Пока только здесь, так сказать — для апробации. Тем же документом предписывалось всячески поощрять частников, кои надумали бы завести мастерские по производству ингаляторов. Парочка таких открывалась уже прямо сейчас, одна — при Хирургическом госпитале, и вторая — при Первой градской.

Все, вроде бы, складывалось хорошо… Вот только Потапов со своим бациллами все еще оставался на свободе и много чего мог натворить!

— Понимаю, понимаю — чревато! — сразу после заседания нарком отвел доктора в сторонку. — Но, ведь и ты, Иван Палыч — не сыщик! Твое дело — эпидемию предотвратить, а бандитов да диверсантов пускай чекисты ловят. Ведь так?

— Ну, так, — со вздохом согласился Иван Павлович.

Пристально посмотрев на него, Семашко с тревогой покачал головой:

— Что-то не нравишься ты мне, Иван Палыч! Бледный, совсем с лица спал… Слыхал, слыхал по твои подвиги… Но, так же нельзя! Ты мне нужен отдохнувший и энергичный. Вот что — бери-ка отгул! Парочку деньков отдохни с супругой… ей когда рожать-то?

— К зиме ближе…

— Вот! В парк какой-нибудь сходите, прогуляетесь… Тем более — воскресенье завтра. И, главное, погода-то какая стоит! Эх…

Пригладив волосы, Николай Александрович склонил голову набок:

— Кстати, в саду Эрмитаж открылась художественная выставка! Серебрякова, Малевич, Петров-Водкин, Серов… Даже Коровин есть! И, главное, идти далеко не надо.

И впрямь, идти далеко не пришлось. Московский сад Эрмитаж, основанный еще в конце прошлого века известным меценатом Щукиным, находился не так и далеко от квартиры Петровых — на улице Каретный ряд.

Подумав, Иван Павлович все же решил пожалеть беременную супруг и вызвал извозчика…

Пока собрались, пока то, да все — время уже подходило к полудню. Денек выдался хороший — ветреный, теплый, и народу в саду гуляло много. Степенно прогуливались пожилые пары, смеясь, брызгались у фонтанов ребятишки, на каруселях целовались взасос влюбленные. Ничуть при этом не стеснялись, стеснение — пережиток старого строя, так что — долой стыд!

— Вот нехороший лозунг! — глянув на карусели, фыркнула Анна Львовна. — Пошлый. Я, конечно, не ханжа, но… Этак скоро и голыми ходить начнут! Слушай… А ты что молчишь-то?

Иван Павлович как раз задумался о странном самоубийстве Пахома, и супруга весьма чувствительно двинула его локтем в бок:

— Ив-а-ан! О чем думаешь? Снова мировые проблемы?

— Ох, Аннушка, извини… Что?

— Что… хм… — Поправив изящную шляпку, Анна Львовна искоса взглянула на мужа. — О платье моем новом что скажешь?

— Платье? Красивое… — доктор широко улыбнулся и вдруг погрозил пальцем. — Только, не слишком ли коротко?

— И что? Сейчас мода такая! Как говорят в народе — не «царский прижим»!

Захохотав, Аннушка чмокнула мужа в щеку… и ту же вытащила носовой платок — стереть помаду.

— Ну, стой же! Не дергайся! Экий ты… Кстати, нас Иосиф Виссарионович на той недели приглашал в гости.

— Сталин⁈

— Ну, хрестоматию-то мы с его стихами издали, — снова рассмеялась Анна. — Он к нам в наркомат заезжал недавно… с пирожными!

— Ну-у… звал, так зайдем.

— Так что платье-то?

— Я ж сказал…

— Всего одно слово? Ну ты, Ваня, пижон!

Светло-голубое летнее платье с модной заниженной талией и голыми — на узких бретельках — плечами, Анна Львовна заказала в одном ателье на Якиманке. Заказала не просто так, а по каталогу, по эскизам самой Веры Мухиной, известной художницы и скульптора. Портные не подвели, постарались на славу… Так что, было что похвалить!

— Обворожительно! — погладив жену по плечу, заулыбался доктор. — Божественно! Феерично! Э-э-э… Железно! Слушай, Ань… А давай, мороженое съедим? Вон кстати, палатка…

— Давай!

Неподалеку, на летней эстраде, играл джаз, неплохо было бы послушать… Вот, купить мороженое, и…

— Милая, ты здесь, на скамеечке, обожди… Я быстро!

Отстояв небольшую очередь, Иван Палыч купил не какой-нибудь там дешевый фруктовый лед, а самый настоящий пломбир, стоивший раз в пять дороже! Ну, ведь замнаркома все-таки — мог себе позволить.

— Пожалуйста, товарищ! — ловко положив мороженое на вафли, улыбнулась девушка-продавщица. — Следующий!

— Умм! Вкусно! — попробовав, оценила Анна Львовна. — А что там на вафельках?

Вафельки под мороженое выпекались с надписями. На одной было написано — «Коля», на второй — «Аля».

— По приметам, так будут звать наших детей! — Аннушка тихонько засмеялась и кивнула на карусель. — Ух, как там лихо! Глянь-ка! Кажется, знакомые…

Знакомые…

Доктор присмотрелся… увидев хорошо знакомое узкое лицо с тщательно выбритым подбородком… Растрепанный ветром пробор, белая сорочка с галстуком…

— Иванов! Что это он… на карусели…

— Ну да — Валдис. Вань, а кто это с ним? Что за девушка?

Рядом с чекистом сидела миленькая девчушка лет двадцати, круглолицая, кудрявенькая и, похоже, веселая — все время смеялась!

Доктор хмыкнул в рукав:

— Кто такая — не знаю. Но, догадываюсь. Кажется, Леня Ковалев говорил про какую-то булочницу, продавщицу…

— Ой… — на миг задумалась Анна Львовна. — Наверное, не стоит их смущать… Пойдем лучше джаз послушаем!

— Па-а-ашли!

Немного посидев на террасе у летнего театра, супруги отправились в павильон с прохладительными напитками…

Где нос к носу столкнулись с Ивановым! И с его юной спутницей в белом ситцевом платьице.

— Здравствуйте, Валдис!

— Здравствуйте… Э-э… Это вот — Машенька… моя знакомая.

— Очень, очень приятно! — заулыбалась Анна Львовна. — Маша, платье ваше… очень вам идет!

— А у вас платье вообще! Очень красивое, да, — девушка улыбнулась в ответ. — Видно сразу — на заказ! А мы тут с Валдисом…

— Эгхм… — кашлянув, Иванов с надеждой взглянул на доктора. — Может, пива по кружечке?

— Вот они, мужчины! — поправив шляпку, засмеялась Аннушка. — Ну, вы пейте, а мыс Машей пока на выставку сходим… Там Коровин, Серебрякова! И вы потом прямо туда идите… Маша, вам кто больше нравится, Коровин или Петров-Водкин?

— Ну-у… Вообще, я картинки люблю! Сходим!

Проводив девушек глазами, Иван Павлович пристально посмотрел на чекиста и выдавил из себя лишь одно слово:

— Ну?

— Из наших кто-то, — коротко отозвался Валдис.

Из этого его ответа сразу же стало ясно, что самоубийство блатного авторитета Пахома — никакое не самоубийство! Главаря банды убили, причем убил кто-то из сотрудников внутренней тюрьмы ВЧК, расположенной в подвале особняка на Большой Лубянке.

— И что, совсем нет следов? — негромко поинтересовался доктор.

Сделав глоток, чекист вытер губы:

— Отчего же нет? Есть! Некий надзиратель по фамилии Хоменко. Заступил на смену… И самовольно ушел незадолго до рассвета.

— Как ушел?

— Ну, ключи-то у него были… мы ломанулись было по месту жительства, да поздно! Птичка-то уже улетела… Теперь ищи!

Вздохнув, Иванов покачал головою:

— Эдмундыч осерчал, ругался по-польски. Потом сказал, что всю смену уволит! Ну, и нас с Максимом в отпуск прогнал… на день. Так, что завтра начнем…

— Так ты думаешь этот вот Хоменко… — поднял глаза доктор.

Валдис повел плечом:

— Так, как ни крути, больше некому. Хоменко и доступ в камеру имел, и алиби у него нету… Как и самого его! Да и то еще типус оказался — мутный! Бывший эсер, его Блюмкин на работу рекомендовал… Сейчас вот сидит, отписывается.

— А дома? Ну, у Хоменко этого? — забыв про пиво, спросил Иван Палыч.

— Дома — глухо. В коммуналку он недавно заселился, с соседями не знакомился. Нелюдим!

— Н-да-а… ситуация… — доктор задумчиво потянулся за кружкой. — Я так полагаю, живой Пахом представлял угрозу только для Потапова!

— И я так считаю, — согласился чекист. — Только вот к Пахому счеты у многих имелись.

Иван Палыч потер переносицу и хмыкнул:

— У многих-то — у многих… Только вот не у каждого прикормленный надзиратель в ЧеКа!

— Так… — вздохнул Валдис. — Завтра с утра у тебя соберемся — подумаем. Я уже шефа предупредил.

— У меня не выйдет, — сделав глоток, доктор покусал губы. — Нарком на два дня в отгулы прогнал.

— Тогда на Арбате, в пивной…

Допив пиво, приятели переглянулись и зашагали к Большому летнему театру. Именно там располагалась художественная выставка.

Барышень они нашли уже в конце зала.

— Ну, как вам? — взяв жену под руку, улыбнулся Иван Павлович.

— Великолепно! — Анна Львовна сверкнула глазами. — Маше, вон, тоже понравилось. Верно, Машенька?

— Да вообще! — закивала девушка. — Особенно — конь с квадратом! И девочка с персиками тоже.

На обратном пути Петровы заскочили в фотографическое ателье «Люкс», снялись на карточку по настоянию Анны Львовны. На фоне «Березовой рощи, а ля диез».

— Внимание, молодые люди, застыли… Улыбочку! Сейчас отсюда вылетит птичка…

Настроив камеру, седенький старичок-фотограф нырнул под черное покрывало и снял с объектива крышку:

— Оп-па! Готово, молодые люди! За карточками зайдете завтра, лучше прямо с утра.

— Спасибо! — прощаясь, улыбнулась Анна Львовна. — А что значит «березовая роща, а ля диез»?

— Это такой нейтральный фон, — пояснив, фотограф поправил камеру. — Есть еще «фа-мажор» — веселый, и «ля минор» — грустный. Ну, эдакий сплин, знаете.

Иван Палыч молча надел шляпу. Именно здесь, в фотоателье «Люкс», в двух кварталах от его квартиры на Сретенке, не так давно встречались английские шпионы. Правда, фотограф оказался ни при чем.

— С утра, так с утра — загляну, — пообещал доктор.

— Только вы пораньше приходите. У нас с одиннадцати — школы. Классами фотографироваться будут! — вспомнив, предупредил старичок.

Вечером еще заскочил Валдис. Один, без своей юной спутницы Машеньки. Принес фотографии сбежавшего надзирателя и отпечатанные на листочках приметы:

— Вот, Иван Палыч, у себя на работе развесь! И ты, Анна Львовна, тож… Объявили гада в розыск! Физиономия-то приметная, да и татуировка на правой кисти — якорь с русалкой.

— Он что же, моряк? — рассматривая снимок, удивленно спросила Аннушка.

Чекист пожал плечами:

— Да нет. Просто работал когда-то в Петроградском порту, в охране. Запрос мы туда отправили.

— Да уж, лицо приметное, — согласился доктор.

Круглое, с узкими глазами… А главное, этакая жутковатая улыбка — половинчатая, длишь левым краем рта. Правый же оставался неподвижен. Бывает. Запущенная невралгия… или просто пчела неудачно укусила.

Да уж, такую улыбочку увидишь — не забудешь!

На следующий день Иван Павлович заглянул в салон «Люкс» около десяти часов. Фотография уже открылась, но, пришлось подождать — снималось целое семейство на фоне Эйфелевой башни с пролетающим аэропланом.

Усевшись в фойе на диван, доктор, от нечего делать, принялся листать увесистый рекламный альбом в коричневом коленкоровом переплете. Большинство фотографий было сделано еще некогда работавшим здесь Николаем Андреевым, ныне находившимся под следствием по делу левых эсеров. Блюмкин вот, выскочил, а этот не сумел.

Фотографии, впрочем, были очень даже неплохи, но Иван Палыч их уже видел, поэтому быстро пролистнул альбом дальше… и на последней странице наткнулся на Хоменко! Знакомая узкоглазая физиономия смотрела на доктора с маленькой карточки «с уголком».

Показалось? Да нет! Точно он! Вон и шрам на лбу…

— Товарищ на служебное удостоверение снимался, — чуть позже пояснил фотограф, он же — владелец ателье. — А фотографии так и не забрал.

— А как его зовут, знаете? На моего знакомого очень похож…

Старичок пригладил седые виски:

— Сейчас уж не вспомню. Но, квитанция есть! Он с другом приходил. Солидный такой мужчина, похоже, что англичанин.

— Англичанин? Почему вы так думает? — быстро уточнил доктор.

— В спортивных штанах… ну, такие клетчатые… кепи с помпоном… и рыжие английские ботинки!

— Вы сказали — солидный? — Иван Палыч покусал губу.

— Ну да, ну да, — покивал старичок.

Как же его звали-то? Венедикт Арсеньевич? Или Арсений Венедиктович? Кто-то так… переспрашивать неудобно.

— Я его запомнил — он на Аркадия, брата моего покойного, похож, — фотограф вздохнул и покачал головою. — Лет сорока, худой, жилистый, в очках таких, старомодных, в тонкой металлической оправе, знаете? Брат такие носил. Глаза — маленькие, бегающие, усы — модной такой стрелочкой. А над левой бровью — тоненький такой шрам.

Ивана Палыча словно молния поразила! Это были точные приметы Потапова! Значит, и впрямь… Вот уж, действительно, не знаешь, где найдешь, где потеряешь.

— А когда они приходили?

— Несколько дней назад.

— Англичанин тоже фотографировался?

— Н-нет… Он за компанию зашел. Да тогда дождь был. Вот они в фойе и пережидали! — фотограф вдруг замолчал и, подумав, взмахнул рукою. — Кстати, англичанина этого я и раньше замечал. У афишной тумбы, здесь, на углу, там еще сапожная мастерская. Он, правда, спиной стоял, но — высокие рыжие ботинки и кепи! Это уж не спутаешь. Но, я внимания-то особого не обращал, так, пробегал мимо… Как вам, кстати, фото?

— Замечательно, Арсений Венедиктович!

— Венедикт Арсеньевич…

— Венедикт Арсеньевич! Большое вам спасибо!

Самый настоящий охотничий азарт вдруг захватил Ивана Павловича и властно повлек в сапожную мастерскую. Та располагалась как раз напротив тумбы, завешанной рекламными афишами театров и цирка, в полуподвале. «Николай Арданов. Починка обуви» — гласила строгая вывеска.

Спустившись по узкой лестнице вниз, доктор толкнул дверь…

— Добрый день! — вынув гвозди изо рта, оторвался от своего дела сапожник — еще совеем молодой парень с узким бледным лицом и длинными светлыми волосами. — Хотите починить штиблеты? Рекомендую набоечки. Очень недорого!

— Иван Павлович! Дядь Ваня… Здрасьте!

Из подсобки вдруг выскочил светловолосый парнишка в кожаном фартуке — сосед по квартире Витенька Сундуков.

— Здравствуй, Виктор, — кивнул Иван Палыч. — Ты что же это — в сапожники податься решил? А как же школа?

— Так каникулы ж! А тут я подрабатываю.

— Вы, товарищ, не беспокойтесь, — сапожник привстал, положив молоток на пол. — Все бумаги, как надо оформлены.

— Да я не о них, — улыбнулся доктор. — Знакомого одного жду. Вот, договорились у тумбы встретиться, а его все нет. Может вы видали? Такой…

Витя вдруг рассмеялся и кивнул на оконце под самой крышей… точнее, под сводами:

— Дядь Вань! Да от нас тут только ноги видать.

Доктор замялся — действительно…

— А он в какой обуви был? — вдруг уточнил сапожник. — Ну, этот ваш, приятель…

— Рыжие высокие ботинки, — припомнил Иван Павлович. — Говорит — английские. Если не врет. Вообще, он такой хвастун, знаете ли…

— Не врет, — хозяин мастерской широко улыбнулся. — Настоящие английские ботинки фирмы «Трикерс»! Я поначалу-то думал — «Черчес», да у «Черчесов» шнуровка другая и покрой. Но, «Трикерс» ничуть не хуже!

— И-и… давно вы эти ботинки видали? — улучив момент, прервал доктор.

Сапожник задумался:

— Не то, чтобы давно… Но — часто!

— Часто? Как часто?

— Не то, чтобы часто… Раз в неделю — точно. По пятницам, что ли… Да, по пятницам — как раз афиши меняют. Видел! И каждый раз — в компании с яловыми казенными сапогами! У левого я бы каблучок подбил, а то отвалиться скоро. Там каблук-то каблук — подошва. Но все-таки.

Как установил Шлоссер, сбежавший Хоменко как-то жаловался на сапоги и собирался подбить подошву — как раз на левой ноге.

Вцепившись в новые данные, Иванов решил устроить засаду… Даже не устроить, а устраивать! Каждую пятницу. У афишной тумбы.

— Ах, какой замечательный сапожник! — радовался в кабинете Иван Палыча Иванов. — Я так полагаю, они там, у афишной тумбы, и встречались по пятницам. Хоменко и Потапов. Потапов! Отыскался-таки, гад! Ишь, под англичанина косит… Ничего, возьмем! За все эта сволочь ответит.

«Не говори гоп, пока не перепрыгнешь», — вспомнив английскую пословицу, хотел было сказать доктор, но промолчал — как бы не накаркать! Как многие врачи, он все же был немного суеверным.

— А что Ферапонтова? — поинтересовался вдруг Ковалев. — Так и молчит?

— Молчит, зараза, — помрачнев, Валдис покусал губы. — Все любовничка своего застреленного поминает. Ничего — разговорим… А во внутренней тюрьме нынче весло — проверка! Понабрали, черт знает, кого…

— Да уж, — согласно покивал Шлоссер. — Мы чай-то пить будем? Хоти, так за водой схожу. Где у вас тут?

— В коридоре, на вахте, кран, — доктор протянул чайник… и тут же спохватился. — Ой, заварка-то! Ничего, у секретарши шефа возьмем — не окажет. Сходишь, Леня? Баранки-то нас сегодня есть?

— Бублики, — скромно отозвался Валдис.

— Иван Палыч! — дождавшись, когда сотрудники вышли, Иванов хитро глянул на доктора. — Ты про Машу-то пока не рассказывай. Как там еще…

— Тоже мне — секрет Полишинеля! — рассмеялся Иван Павлович. — Ладно уж, не скажу.

Набрав воды, вернулся Шлоссер с чайником, за ним поспел и Ковалев с заваркой. Иваново распаковал бублики. Иван Палыч вытащил колотый сахар… и потянулся к зазвонившему телефону.

— Тебя! — выслушав, он протянул трубку Валдису.

— Иванов у аппарата! — отозвался чекист. — Да, слушаю, слушаю, да… Что? Сейчас будем!

С изменившимся лицом Валдис покусал губы:

— Попили, называется чайку…

— Да что случилось-то? — вскинул брови доктор.

— В тамбуре пригородного поезда нашли труп с ножевой раной, — Иванов пригладил челку. — Без документов и денег. Мужчина лет тридцати. Круглолицый, с ассиметричными губами. На правой кисти — русалка с якорем.

Странный автомобильчик ехал за зеленым «Хорьхом» от храма Святой Софии, а, может, и еще раньше. Маленький, узкий, верткий, он напоминал налима или уклейку: непонятного цвета — то ли темно-синий, то ли темно-зеленый, малость побитый, двухместный. Сиденья были расположены друг за другом — тандемом. Вроде бы, в авто было двое… А, может, лишь только один водитель в больших шоферских очках и кожаной кепке. Не разглядеть: был уже поздний вечер, в Константинополе темнело быстро.

В Константинополь, город городов, оккупированную столицу распавшейся османской империи, советская делегация добралась лишь сегодня, пароходом из Крыма. Миссия была не то чтобы абсолютно тайной, но и не особо афишируемой, особенно в том, что касалось пути следования.

Поезд в Париж, знаменитый Восточный экспресс, отправлялся через день, рано утром, времени оставалось мало. Целью делегации был Версаль, конференция по послевоенному урегулированию… куда ни Советскую Россию, ни Германию не пригласили. А, значит, все будущее устройство мира будет таким, каким захочет Антанта, без чета интересов России и Германии. Что в будущем приведет к новой — куда более страшной — войне. Которую доктор Петров, как человек, знающий будущее, собрался не допустить вовсе! Точнее, для начала — сделать лишь первый шаг, прорвав международную блокаду.

Советская Россия сама напросилась на конференцию. С подачи доктора Совнарком сделал это хитро и изящно — презентация «подарка мировому сообществу» — пенициллина (и некоторых других разработок) как раз и должна была состояться на конференции. Тайные переговоры увенчались успехом: Клемансо, Ллойд-Джордж и Вудро Вильсон дали добро. Франция с Англией откровенно побаивались новой волны «испанки», что же касается президента Вильсона, то его уговорили несколько влиятельных американских миллионеров, недавно наладивших крепкие деловые связи с Советской Россией. Именно с их подачи Вильсон теперь считал Ленина крайне деловым человеком, с которым можно и нужно договариваться.

Делегацию возглавил Чичерин. Кроме Ивана Павловича, приглашенного в спешке, в самый последний момент, туда вошли еще пара сотрудниц наркомата иностранных дел и юная переводчица. Сестры Романовы: Ольга, Татьяна, Анастасия… Все трое ехали инкогнито, и были включены в состав делегации по настоянию Владимира Ильича. Имелась и охрана — начальник иностранного отела ВЧК Яков Блюмкин и трое его парней, молчаливых здоровяков с угрюмыми лицами.

Сразу же по прибытию, оставив сестер в Российском посольстве на Гран Рю, Чичерин и Иван Павлович взяли напрокат машину с водителем в красной феске и отправились во французскую военную миссию, возглавляемую генералом Франше д, Эспере.

Константинополь нынче разделили на части — за Старый город отвечали французы, за районы Пера и Галата — англичане, ну и итальянцы — за Ускюдар с Кадыкеем.

Генерал Эспере принял делегатов вполне любезно, и даже обещал всяческое содействие. Завтра нужно было нанести визит англичанам и итальянцам… а так же выполнить одно щекотливое дело, порученное лично Иван Павловичу председателем Совнаркома.

Проехав пристань Эминеню, «Хорьх» повернул на Галатский мост…

— Снова та машина! — нервно обернулся сидевший рядом с шофером Блюмкин. — Не нравится мне она!

Доктор посмотрел назад — в свете фонарей, установленных напротив Новой Мечети ловко лавировал меж грузовиками и гужевым повозками юркий черный автомобильчик. Тот самый?

— От вокзала за нами катит, как привязанный! — усмехнувшись, Блюмкин вытащи маузер и посетовал. — Эх! Надо было взять ребят… Все вы, Георгий Васильевич!

— Много народу — слишком заметно, — хмыкнул в усы Чичерин.

Рядом с ним, за заднем сиденье, сидел Иван Павлович — вот и все представительство на сегодня.

— Я его еще у Святой Софии заметил, — доктор снял шляпу, поставляя голову свежему босфорскому ветру. — Как в горку поднялись… кажется, темно-синий…

Блюмкин озадаченно скривился:

— А этот — темно-зеленый… вроде…

— Извините, что вмешиваюсь, господа, — повернув на мост, неожиданно промолвил шофер — грузный усатый турок. — Но таких машин в Константинополе много. Потому что дешевые, да. Это «пупхен» — «куколка». Немецкий «Вандерер».

— Много? — Блюмкин хлопну глазами.

— Да, говорю же — дешевый.

— Вы хорошо… по-русски, — прищурившись, заметил чекист.

Турок довольно рассмеялся:

— Так русских здесь много! Из Крыма… Любую улицу возьми — русские рестораны, гостиницы, театры… Даже проститутки — и те русские! И вон сколько кораблей — смотрите!

Бухта Золотой Рог сверкала огнями, на рейде чернели туши пароходов, чем-то похожие на китов.

— Карантин! — четко промолвил водитель. — Не выпускают с кораблей. Тиф! Всем страшно, да-а.

— Однако, похоже, не всем! — Иван Палыч заметил снующие меж пароходами лодки.

Турок ухмыльнулся в усы:

— Мелкий гешефт — да! Всем жить надо. И русским, и нашим… Проклятая война! А Константинополь скоро совсем станет русским, да-а… А ведь жить лучше дома, так? И что они так боятся комиссаров?

— Вот именно, — кашлянул Чичерин. — Что?

Иван Палыч задумался, глядя, как впереди, за мостом, показались разноцветные домики Каракея. Вверху, на холме, на фоне сиреневого вечернего неба темнела Галатская башня.

И снова позади — та же машина! Или… А вот обогнала — такая же! Девушка в хиджабе за рулем… Одна-ако, симпатичная. Головной платок — хиджаб — скрывал волосы, оставляя открытым лицо. Всего лишь… Более закрытая исламская одежда — никаб — не была популярна в Турции. Тем более, в Константинополе.

Проехали мост. «Хорьх» повернул налево и, поднявшись в гору, покатил по ярко освещенному проспекту, полному шикарным экипажей и машин.

Большая улица, будущий проспект Независимости — Истикляль. Нынче же — Джадде-и-Кабир по-турецки. Или просто — Гран Рю. Еще называли — Гран Рю де Пера. В Константинополе вообще любили все французское, даже знаменитый Крытый рынок именовали на французский манер — Гран Базар.

— Приехали, господа!

Турок становил машину напротив кованой решетки ворот, за которыми виднелся шикарный особняк — два трехэтажных крыла, соединенные двухэтажным крыльцом-переходом. Рядом, на афишной тумбе, красовалась реклама нового русского фильма с Иваном Мозжухиным в главной роли.

— Эх, Ваня, Ваня… Чего ж ты на чужбине-то? — расплачиваясь с шофером, покачал головой Чичерин.

Вздохнув, турок вдруг поцокал языком:

— Все боятся большевиков! В газетах пишут, по приказу Ленина расстреляли царя со всей семьей!

— Газеты могут и врать, — выходя из машины, вскользь заметил доктор. — На то они и газеты.

— Э-э! Хорошо сказано, господин! — поправив феску, улыбнулся шофер.

Теплый южный вечер окутывал город сиреневой пеленою. На Гран Рю ярко горели фонари. Где-то играла музыка, с террас многочисленных кофеен доносились раскаты смеха.

Константинополь. Оккупированный город почившей вбозе империи. Осколок былого величия, пристанище эмигрантов.

Как раз в это время где-то под Эрзерумом, собирал верные войска генерал Мустафа Кемаль… будущий Ататюрк — Отец Турок… Доктор прекрасно знал, что Советы ему помогают. Не надо, чтобы Антанта единолично владела Проливами! Пусть останется Турция… небольшая такая заноза… Совнарком тайно поддерживал генерала оружием и советниками, поручив это дело военным — Ворошилову, Фрунзе…

Впрочем, и у новоиспеченной миссии хватало своих дел!

Войдя в покои, Иван Палыч распахнул окно. Сняв пиджак, подошел, вдохнул полной грудью свежий морской воздух. Снова послышалась музыка… Где-то рядом завелся автомобиль… выехал из-за афишной тумбы маленький юркий «Вандерер» — «пупхен» — «куколка».

Да что ж такое-то? Неужели, и вправду, следили? Хотя…

За рулем сидела турчанка в хиджабе. Та самая? Увы, далековато — не разглядеть лицо. Умело вырулив, женщина разогнала сигналом извозчиков и, прибавив скорость, покатила в сторону Долмабахче.

Утро выдалось знойным. Солнце уже с утра пекло так, словно намеревалось всех хорошенько поджарить, и даже дувший с Мраморного моря ветер не приносил прохлады. И все же, нужно было делать дела.

Заказав по телефону такси, Чичерин с Блюмкиным и охраной уселись в авто и уехали. Минут через десять к черному входу посольства подъехал еще один автомобиль — неприхотливый красный «Рено», то самое «Марнское такси», о котором так мечтал бывший российский государь Николай Александрович Романов.

Все три сестрицы в светлых летних платьях забрались в салон, Иван Палыч уселся впереди, справа от водителя. На этот раз шофер — юркий чернявый парень — русского языка не знал, зато сносно болтал по-французски, так что договорились.

— Вообще-то нам надо в Эминеню…

— О месье, это же за Галатским мостом, рядом!

— Видите ли, молодой человек… Мои сестры хотят увидеть дворец Долмабахче и знаменитую баню с часами…

— Ничего месье! Сделаем крюк.

Да, так и нужно было. Посмотреть — вдруг, да и вправду, следят? Кто, зачем? Приставили хвост оккупационные власти? Так они и так в курсе всего. Кто тогда? Местные что-то свое мутят? Правительство «Партии свободы и согласия» — лютые коллаборационисты и те еще англофилы. Но… Турки есть турки! Все может быть.

— Едем, — вытянув ноги, доктор обернулся к девушкам, помахал рукою через стекло. Несмотря на открытые окна, те обмахивались веерами. Жара! Да еще и мода, черт ее подери! Какие там, к черту, майки, шорты… В рубашке-то не походишь — неприлично, обязательно нужен светлый летний пиджак. А уж что говорить о женщинах? Хорошо хоть кринолины давно отошли.

Настя, впрочем, ничуть не стеснялась, облачившись в короткое светло-голубое платьице с матросским воротничком и голыми плечами, сшитое по лекалам Веры Мухиной. Томившиеся в пелеринах сестры косись на нее с укоризной, но помалкивали.

Спустившись с холма, таксист повернул направо и притормозил у дворца Долмабахче, неподалеку от Часовой башни.

— Нет, нет! Останавливаться не надо, — сразу же предупредил доктор. — Просто поедем помедленнее.

Водитель молча кивнул.

Слева, за деревьями, синели воды Босфора. Вальяжно проплывали пароходы, белели парусами небольшие рыбацкие суда.

Насколько мог судить Иван Палыч, никакого «хвоста» нынче не было. Если и был — так уже умчались за Чичериным! Здесь же… Здесь же спокойно все!

И все же, лучше было перестраховаться.

Велев шоферу остановиться возле табачного ларька у пристани Сабаташ, доктор выскочил из машины.

У ларька уже образовалась небольшая очередь человек в пять. Все европейцы, судя по говору — итальянцы.

— Кто последний, господа? — приподняв шляпу, осведомился доктор.

Ему ответили на ломаном русском:

— Сейчас подойдет один синьор. За ним и будете.

Поблагодарив, Иван Палыч улыбнулся… и закусил губу: мимо ларька протарахтел тесно-синий «Вандерер» с водителем в круглых очках!

Ну, проехал себе и проехал… что такого-то? — попытался прогнать тревогу доктор. Однако, не слишком ли часто? Вчера вот… сегодня — опять… Ага, ага, уехал, кажется!

Откуда ни возьмись, вдруг набежали какие-то оборванцы, запрыгали вокруг, попрошайничая на всех языках. Просили немножко денег. Итальянцы полезли за кошельками… впрочем, не все. Иван Палыч тоже достал несколько лир…

— Мерси! Мерси! — довольно закричали гавроши. — Мерси боку, месье! Синьоры, грацие!

Черт! — возвращаясь к машине, запоздало подумал доктор. Как бы не увели кошелек! А ведь — вполне…

Слава Богу, на месте! А часы?

Едва переведя дух, доктор похлопал себя по карманам… и в наружном кармане пиджака вдруг обнаружил желтый, скрученный папироской, листок. Записка!

Оглядевшись по сторонам, Иван Палыч развернул листочек:

— «Опасайтесь зеленой куколки», — были написано по-русски неизвестно кем.

Какой еще куколки? «Куколкой» прозвали то самое авто — узкий двухместный «Вандерер»! Каких в Константинополе множество… самых разных цветов.

Возле Галатского моста, на перекрестке у Новой Мечети, образовалась самая настоящая пробка из автомобилей, военных грузовиков и гужевых повозок. Внес свою лепту и только что подкативший трамвай! Пытаясь выбраться, все сигналили, орали, ругались… «Рено», в котором сидели доктор и его спутницы, едва не врезалось в грузовик…

Из-за борта его высунул нос узкий темно-зеленый «Вандерер». Сидевший за рулем мужчина с пышными усами внезапно выхватил револьвер и выстрелил в такси, явно целя в доктора!

Послышался еще один выстрел — с подножки трамвая стрелял какой-то молодой парень! И тоже — в «Рено».

Хорошо, что Иван Палыч был настороже, и, завидев «куколку», сразу ее выскочил из машины и несколько раз выстрелил по непонятным пока что врагам. Те затаились за грузовиком…

Снова громыхнули выстрелы…

Вокруг началась паника, и водитель такси сбежал первым — верно, поспешил где-то укрыться.

Доктор рванул дверь «Рено»:

— Выходим! Бежим! Здесь опасно.

Сестры не спрашивали — все было предельно понятно.

Миновав застывшие в пробке авто и экипажи, Иван Палыч и его женская команда обогнули Новую Мечеть и скрылись в узких пролетах улиц.

Думали, что скрылись…

За углом вдруг раздался полицейский свисток! Кто-то выстрелил…

— На рынок! — первой сообразила Анастасия. — Там такие лабиринты. Там не догонят! Я читала… Скорей!

Крытый константинопольский рынок — он же «Гран Базар» — встретил беглецов все теми же бесконечными улицами! Только вместо домов здесь тянулись прилавки со всякой всячиной, а вместо неба высились темно-серые своды.

— Стойте! — вдруг закричала старшая, Ольга. — Ну, стойте же… Ну, никто же ша нами уже не…

И впрямь — никто не гнался, никто не стрелял. Еще бы… В этаком-то лабиринте, попробуй, хоть кого-то догони! Кругом лавки-прилавки, прилавки-лавки, гортанные крики продавцов, какие-то склады… Господи — еще и фонтан!

— Прямо целый город! — наконец, отдышалась Татьяна. — Ой! А где же Настя?

— Э-эй! Я здесь!

Егоза Настенька выскочила из какого-то проулка с большим пакетом в руках:

— А я пирожков купила! И этих местных бубликов.

— Ты когда успела-то?

Сестры переглянулись.

— Иван Павлович, — моргнула Татьяна. — А мы теперь куда?

Хороший вопрос!

— Так… к выходу, — наконец, убрав револьвер, доктор пожал плечами.

— А где выход-то? — негромко спросила Ольга.

Тоже вопрос интересный…

Настя расхохоталась:

— Так там же, где и вход! Вот там! Где — видите — дыни? Или что это…

— А, может, там, где инжир? — усмехнулась Ольга.

— Или — там? — Татьяна показала рукой в противоположную сторону. — Хоть бы таблички повесили.

— Так вон же они, есть!

— Есть-то есть… Только я по-арабски читать не обучена! Господи… ну и народищу!

— А давайте, спросим! — доев пирожок, предложила Настя. — Вот, хоть здесь…

Она что-то спросила продавца орехов, сначала по-французски, потом — по-английски, по-немецки…

Поправив на голове темно-красную феску, торговец махнул рукой.

— Ну, вот! — повернувшись, Анастасия обрадовано вплеснула руками. — Теперь все ясно. Идем!

Они шли долго Часа полтора, а может, и все два, и больше… Тянулись по сторонам гулкие улицы-прилавки, народу кругом становилось все больше… Откуда только все и брались?

Еще несколько раз беглецы спрашивали дорогу, всякий раз получая разный ответ. Три раза предложили купить кокаин, и раз пять — морфий…

— Я так устала! — усевшись на попавшуюся по пути скамью, Ольга устало вытянула ноги. — Здесь просто лабиринт какой-то, Господи!

Перекрестившись, великая княжна подняла глаза… И радостно ахнула:

— Небо! Ей-Богу, небо! А вон и солнышко. Выход!

Расталкивая толпу покупателей, беглецы выбрались на широкий проспект, как раз напротив остановки трамвая. Позади маячила одинокая мечеть с минаретом, впереди, за остановкой, улочка круто уходила вниз, к морю.

Усевшись на лавочку, Иван Палыч развернул прихваченную в посольстве карту и потер переносицу:

— Та-ак… Мы, кажется, здесь… Да! Вот Гран Базар, вот — трамвайные рельсы… А вот меть… Мечеть Баязид. Надо поймать извозчика или такси!

— А, может быть, просто нанять лодку? — щурясь от солнца, вдруг предложила Анастасия. — Спустимся к морю и… А то еще нарвемся здесь на тех сумасшедших стрелков!

Две девчонки в хиджабах присели на лавочку напротив. Видать, ждали трамвая. Обе ели мороженое — сладкий лед — о чем-то весело болтали и все время смеялись.

Настя тут же вскочила на ноги:

— Вот у них про лодку и спросим!

Тоже еще, нашла лодочниц! — хмыкнул про себя доктор. Впрочем, впечатления каких-то забитых особ эти мусульманские девушки вовсе не производили.

— Bateau? (Лодку?)

Они еще и знали французский! Хотя, для Константинополя — неудивительно.

— Oui, oui, il y a un quai en bas! Il y a beaucoup de pêcheurs là-bas. Et les barques! (Да, да, внизу есть пристань! Там очень много рыбаков. И баркасы!)

Звеня всеми своим звонками, подошел трамвай, шумный и красный. Тут же забравшись внутрь, девушки высунулись в окно и помахали руками:

— Удачи! Бон шанс!

Неширокая улица круто спускалась к морю. Мармара денизи — как говорили турки. Мраморное море. Пристань называлась Кумкапы, и оттуда в Эминеню ходили паровые баркасы — небольшие пассажирские катера с открытыми палубами. Недорого, по цене трамвая.

Дул легкий бриз, и принцессы, наконец, вздохнули свободно. Беглецы поднялись на борт по узким сходням.

— Прохлада! — обмахиваясь шляпкой, заулыбаласьНастя. — Наконец-то! господи. Смотрите красиво-то как! Ой!

Незаметно подкравшаяся волна окатила пассажиров жемчужными брызгами, что в такую жару было даже приятно. По левому борту потянулись небольшие домишки и мазанки, сменившиеся древними византийскими стенами.

— Ой, ой! Смотрите — ворота! — Анастасия всплеснул руками. — А вон — мечеть. Шесть минаретом, голубой купол… Голубая мечеть, да! А за ней, вон-вон, Святая София! Сколько же я про это читала…

— Вот же егоза! — переглянувшись, негромко засмеялись сестры. — Одно слово — швыбзик. И когда уже повзрослеет?

Обогнув выступающий мыс, катер направился к берегу. Впереди показался Галатский мост, на берегу гудели паровозы — железнодорожный вокзал находился совсем рядом.

Пассажиры — и европейцы и турки — конечно же, обратили внимание на красивых барышень, однако, держали себя в рамках, улыбались, но взглядами девушек не буравили. Огромный портовый город! К иностранцам здесь давно привыкли, и никому ни до кого не было абсолютно никакого дела.

— Будете осторожны! — уже на пристани доктор предупредил принцесс. — Если увидите что-то подозрительное — сразу же скажите.

— Да бросьте вы, Иван Павлович, — неожиданно рассмеялась Ольга. — Те грабители, верно, давно уже скрылись!

Татьяна задумчиво покачала головою:

— Не понимаю. Зачем мы вообще куда-то бежали?

— А вдруг бы они за нами погнались? — погладив сидевшего на перилах котика, парировала Настя. — Или застрелили б со злости?

— Да-а… Это могло бы быть… — Ольга догнала доктора. — Спасибо вам, Иван Павлович! Мы куда сейчас? В госпиталь?

— Сначала — в санитарную инспекцию, — пояснил доктор. — Надеюсь, Георгий Васильевич уже выписал всем пропуска… Так… Такое светло-голубое здание в три этажа…

— Так вон оно! — указала Настя.

— Да… похоже…

Иван Палыч осекся, заметив среди стоявших машин… темно-зеленый «Вандерер» «куколку».

— Что-то не нравиться мне эта машина, — буркнул про себя доктор.

— Думаете, снова бандиты? — Анастасия округлила глаза. — А вон еще «Вандерер»! И вон там… А вот, наверное, и бандиты… Ну, точно — американские гангстеры!

Захохотав, девушка кивнула на модных молодых людей, толпившихся у табачного киоска. Белые пиджаки, полосатые брюки, гамаши… мягкие фетровые шляпы и канотье. Тот, что в канотье, вдруг оглянулся… на мгновенье встретился глазами с доктором… и быстро-быстро ушел, скрылся в толпе.

— Черт! — ахнул Иван Павлович. — Неужели ж… Нет! Тот на каторге давно сгинул…

Анастасия подошла ближе взяла доктора под руку:

— Что, Иван Павлович? Знакомого увидали?

— Знакомого? Разве что, из той, прошлой, жизни… — доктор поправил шляпу и натянуто улыбнулся. — Да нет, показалось.

Человек из прошлой жизни… Может быть, может быть…

Дальше все происходило, как в замедленной киносъемке.

Из-за табачного киоска внезапно выскочили двое турок в шароварах и фесках, с револьверами в руках! Выскочили и, никого не таясь, тут же открыли стрельбу. Целились в русских!

И, если бы Иван Палыч с принцессами не были бы начеку, то, кто знает, как бы все здесь сложилось?

— Девчонки, ложи-и-ись! — в падении выхватывая наган, громко скомандовал доктор. — За машины, живо!

Пули просвистели совсем рядом. Выглянув из-за колеса потрепанного «Рено», Иван Палыч выстрелил в ответ…

Черт возьми, мимо!

Бандитов оказалось трое! Хотя, нет — четверо. Еще один гад выставил револьвер из только что подкатившего темно-зеленого «Вандерера».

Прицелился… И тут же схватился за руку, бессильно выронив оружие. Другой гангстер, нелепо перевернувшись, повалился наземь…

Кто-то стрелял из своих? Блюмкин? Охрана? Да нет…

Какой-то ловкий человек в темном щегольском костюме вдруг упал рядом, выстрелив в показавшегося бандита…

— К вокзалу, доктор! Живо! Там полиция… Я их задержу! Доннерветтер! Ну, живее же!

Иван Палыч округлил глаза:

— Черт побери! Штольц⁈

Все такой же улыбчивый щеголь с усиками и напряженно-холодными взглядом…

— Уходите! Живо! Вон, за деревья…

Доктор, не колеблясь, бросился к укрывшимся за машинами девушкам:

— Барышни, за мной! Быстро!

Краем глаза заметил, как еще один бандит схватился за грудь…

Штольц стрелял метко! Еще бы… В германской разведке учили на совесть.

— Иван Палыч! Иван!

Ну, слава Богу! На звук выстрелов из здания санитарной инспекции выбежали Блюмкин со своими парнями. Выбежали, и тот час же открыли огонь. Послышался полицейский свисток…

Видя такое дело, двое оставшихся в живых налетчиков поспешно уселись в темно-зеленый «Вандерер» и ударили по газам…

Со свистом развернувшись, автомобиль быстро помчался прочь… В руке Блюмкина дернулся, рявкнул маузер…

Похоже, пуля угодила в колесо.

Потеряв управление, темно-зеленая «куколка» выкатилась на набережную, пробила парапет и, подняв тучу радужных брызг, ухнула в синие воды бухты Золотой Рог.

Появившиеся турецкие полицейские оцепили место преступления. С их старшим уже общался Чичерин. Что же касается Штольца — тот исчез, и, похоже, бесследно…

Ого! Да он, кажется, ранен! У переднего колеса темно-красного «Рено» виднелись бурые пятна…

Если ранен, куда он мог деться?

Оглядевшись вокруг, Иван Палыч заметил прятавшееся за каштанами авто. «Вандерер»! Точно такой же, как у бандитов, только темно-синего цвета. Пустой…

Хотя… Что-то шевельнулось в кабине.

Между тем, Блюмкин приказал охране увести принцесс. Молодец, сообразил-таки.

Вокруг, несмотря на все усилия полицейских, уже собралась любопытствующая толпа. Даже газетчики набежали, выхватили блокноты… Еще один настраивал фотокамеру.

Продравшись сквозь толпу, Иван Павлович подошел к «Вандереру»… Ну, так и есть!

— Еще раз здравствуйте, герр Штольц… Или как вас там?

— Вообще-то, риттер Венно фон Ашенбах, если вдруг забыли… — натянуто улыбнулся немец. — А, впрочем, пусть будет — Штольц.

Выглядел он сейчас не очень: бледное лицо, посеревший губы… Ранен.

— Правое предплечье задели, — Штольц повел плечом. — Хорошо — навылет. Самому перевязаться затруднительно. Поможете, доктор? Вон аптечка, бинты… Вожу на всякий случай.

— Хорошо, хорошо, перевяжу… Только ведь заметят же!

— Не заметят, — через силу хохотнул фон Ашенбах. — Все зеваки сейчас там… где полиция и трупы. К тому же, не забывайте — это Константинополь. Никому ни до кого нет дела.

— Черт с вами! Давайте ваши бинты… Нож, надеюсь, найдется? И йод…

— Спирт подойдет?

— Подойдет… Спокойно, не дергайтесь!

Иван Палыч умело разрезал рукав и, промыв рану спиртом, быстро перебинтовал руку.

— Ну, что ж, Иван Палыч, спасибо.

— Да не за что… И давно вы в Константинополе? — доктор скептически ухмыльнулся. — Впрочем, может не отвечать… Только еще спрошу — зачем вы нам помогаете? «Вы» в данном случае — немцы.

— Мы с вами нынче в одной лодке, — хмуро отозвался Штольц. — Бывшие враги — ныне изгои. Что дала нам, имперцам, эта война? Четыре империи просто распались! Четыре империи… Германия, Австро-Венгрия, Россия… Османы вот…

— Ну-ну, не в вашем положении философствовать, — Иван Палыч желчно усмехнулся и вытащил из кармана часы. — Пожалуй, мне пора. Спасибо, герр Штольц! И — прощайте. Рана у вас не тяжелая — оклемаетесь. И все же, я б посоветовал на всякий случай обратиться к врачу.

— Постойте, доктор! — дернулся фон Ашенбах. — Теперь у меня вопрос… Эти девушки… Я правильно понял?

— Что вы хотите, чтоб я ответил?

— Значит, правильно… Берегите их!

Иван Палыч насторожился:

— Вы знаете, кто за нами охотится?

— Пока нет, — пожав плечами, Штольц болезненно скривился. — Но, обязательно узнаю, дайте срок! Еще раз скажу — мы в одной лодке… Даже более того! Германия тоже хочет в Версаль! И вы нам в этом поможете.

— Я? — расхохотался доктор. — Каким же это образом, интересно знать? Уговорю Ллойд-Джорджа или Клемансо?

Фон Ашенбах посмотрел на собеседника совершенно серьезно и тихо сказал:

— Вы дадите миру пени-циллин… и еще кое-что… Мы же — заводы для их производства! Да-да, заводы! Без них шикарный подарок Советов не имеет никакой практической ценности. В Германии ни один фармацевтический завод не пострадал, а во Франции или в Англии их и до войны было мало. Вспомните-ка, любезнейший Иван Павлович, в Зарном-то чья у вас была салициловая кислота? Да даже карболка? А?

— Ну, немецкие…

— Вот видите!

— Постойте! — Иван Палыч, наконец, начал что-то понимать. — Вы что же, уполномочены?

— Да! — серьезно отозвался немец. — За мной очень большие люди. И — капиталы.

— Но…

— Пока нам нужно лишь принципиальное согласие на сотрудничество, — тут же перебил Штольц. — Обо всем остальном договоримся позже.

— Что ж… — глядя на медленно проплывающие корабли, задумчиво протянул доктор. — Я совершенно не против что-то там спросить. И даже уговорю на это Чичерина!

— Вот это славно!

— Только прошу не переоценивать наших возможностей… И…

Иван Палыч чуть помолчал, но все же решился:

— Смоленск… Там были ваши лаборатории, эксперименты?

— Вы и это знаете? — удивился фон Ашенбах. — Да, наши. И люди там были наши… Только нынче они затеяли свою игру! Несмотря на строгий окрик… Я просто слышал, как ругался шеф! Вы все же не беспокойтесь. Германский капитал сделал ставку на договоры, а не на реванш.

Из реваншизма зародится фашизм… точнее, национальный социализм Гитлера…

— Я помогу вам, — твердо заверил доктор.

Штольц улыбнулся:

— Рад, что мы пришли к согласию. Последний вопрос… личный… Как там Ксения, Юра? Живы?

— Что, и вы уже нахватались слухов о людоедстве большевиков? — язвительно хохотнул Иван Павлович. — Да все с ними в порядке!

— Они все ж таки дворяне, и я подумал…

— Ленин тоже дворянин. И Дзержинский, Чичерин… да много кто… Мадемуазель Ксения, кстати, преподает в Зарном, в школе. Кажется, французский и немецкий… или математику…

— Ксения… — бледное лицо Штольца озарила вдруг легкая мечтательная улыбка. — Ксения… При случае передавайте поклон.

Экспресс из Константинополя прибыл на Восточный вокзал французской столицы рано утром… июня 1919 года. Версальская мирная конференция, посвященная вопросам мирного урегулирования, уже давно шла, полностью игнорируя интересы Советской России и Германии, тем самым расчищая путь Гитлеру и национал-социализму.

Иван Павлович думал всю дорогу, рассуждал, прикидывая, повезло ли ему или нет? Впрочем, не ему самому, а всему миру! Повезет или… Эта странная встреча с фон Ашенбахом-Штольцем… приведением, тенью из прошлого… Если удастся втянуть Россию и Германию в переговорный процесс, хоть каким-то боком… Пенициллин и вакцины против тифа — вне всяких сомнений, великая вещь! Но, если появился даже крошечный шанс не допустить жуткого развития реваншизма в Германии, остановить Гитлера — то к этому надо приложить все усилия, несмотря ни на что!

Если крупный германский капитал почует свою выгоду, то, без его денег Гитлер останется всего лишь неудавшимся художником, чудаковатым маргиналом, способным разве что пробиться в депутаты какого-нибудь провинциального ландтага.

— Иван Палыч! О чем задумались? — выйдя из шикарного вагона, товарищ Чичерин шутливо ткнул доктора в бок.

— Да так… — осматриваясь, доктор пожал плечами. — Ничего себе, толпа! Одна-ко…

— Сегодня метро не работает! — завидев своих, подскочил один из встречающих — молодой человек в темном двубортном костюме и при галстуке. — Забастовка. Как говорят французы — «грэв». Георгий Васильевич, здравствуйте! Как добрались?

— Спасибо, более-менее, — здороваясь, Чичерин улыбнулся и обернулся ко всем. — Товарищи, позвольте вам представить товарища Грицкого, Николая Степановича. Он у нас тут заместо посла. Так сказать — на хозяйстве. Сами знаете, отношения-то еще не восстановлены.

— Пока то, да се — всю посуду в посольстве покрали, — посетовал Грицкий. — Хорошо, особняк не отобрали еще. Идемте товарищи! Я с автомобилем, шофер ждет.

Словно огромная река, толпа людей вынесла делегацию с вокзала на неширокую площадь, выходящую на бульвар Страсбург — СтрабУр по-французски.

— Сюда, товарищи, прошу!

У самого бульвара, под каштанами, стоял большой автомобиль с закрытым салоном, кажется, «Руссо-Балт», и только что подкатившее такси марки «Рено».

Водитель «Руссо-Балта» — коренастый здоровяк в черной кожаной куртке — ругаясь, менял колесо.

— Два ската пробил! — обернувшись, пожаловался шофер. — Это ж надо! Ну, один-то есть, а за другим в гараж ехать надо! Такси б…

— Вот ведь незадача! — обескуражено обернулся Грицкий. — Придется тогда уж всем — на такси. Нынче, поди, поймай, пробуй! Нам на всех минимум три машины надо. А лучше — четыре! Пойду, займу очередь…

— Ой, мороженое! — всплеснув руками, Анастасия указала рукой на белевшую невдалеке, за старым платаном, тележку. — Я куплю, быстро…

Не дожидаясь ответа, барышня тут же сорвалась и убежала — только ее и видели!

Между тем, подошла очередь на такси…

Первой машиной уехали Чичерин с Грицким и сестрами Романовыми. Второй — Блюмкин с двумя охранниками. Третьего парня он оставил доктору и Насте, и, отъезжая, помахал рукой:

— Иван Палыч! Уж дождитесь барышню.

— Ага.

Егоза Настасья прибежала с большой коробкой мороженого:

— Шоколадное, ванильное, крем-брюле! Вы, Иван Павлович, какое больше любите? Ой! А где все наши-то?

— Уехали!

— А-а-а… А вот еще! — открыв коробку, Настя с гордостью продемонстрировала… карманный электрический фонарик с изображением Эйфелевой башни. — Мороженщик подарил! На сухих батареях, фирмы «Дэмон». С детства о таком мечтала!

— Что же, мечта сбылась! — взяв коробку, Иван Павловичи рассмеялся.

— Товарищи, а вот и наше такси! — завидев подъехавшее авто, замахал рукой охранник.

— Прошу вас, господа, — гостеприимно кивнул таксист с пышными большими усами. — Куда едем?

— Бульвар Гренель, особняк д, Эстре, — назвав адрес посольства, Настя забралась в салон.

За ней сразу же последовал и доктор, охранник же уселся рядом с шофером… рыкнув двигателем, черный «Рено» быстро покатил по Страсбургскому бульвару.

Вскоре впереди показалась большая площадь, за которой виднелся мост, и две мрачные башни…

— Консъержери! — Настя захлопала в ладоши. — Там держали несчастную Марию-Антуанетту перед казнью! А это — площадь Шатле. Сейчас будет мост Менял… и даже Нотр-Дам увидим! Помните, у Виктора Гюго?

Не доезжая моста, таксомотор резко повернул направо и, набирая скорость, покатил вдоль Сены.

— Что-то не пойму, куда мы едем? — выглядывая в окошко, растерянно протянула Анастасия. — Насколько я знаю, бульвар Гренель совсем в другой стороне! Куда же тогда мы?

— Может, просто объезд? Забастовка же! — вслух предположил доктор.

— Может… — барышня повела плечом и покусала губки. — Однако же…

Машина вдруг резко остановилась, и в салон запрыгнули двое громил в черных масках! Бедолагу охранника сразу же выбросили в кусты… Похоже, достали ножом… Грабители! Только их еще не хватало. И — по всему — шофер с ними в доле.

В руках громил тускло блестели пистолеты. Машина резко рванула вперед.

— У нас нет никаких ценностей, господа! — недоуменно хлопнула глазами Настя. — Разве что мороженое… и сувенирный фонарик.

— Нам не нужны ваши ценности, — сняв маску, по-русски произнес один из громил. — А вот мороженым, пожалуй что, угостимся. Если медицина не против. А, Иван Павлович?

Хмыкнув, бандит нагло расхохотался и требовательно протянул руку.

— Пожалуйста, ваш револьвер! Живее! Иначе…

— Потапов! — узнав, ахнул доктор.

Скривив губы, авантюрист и убийца пожал плечами:

— Можете называть меня и так…

— Кажется, вам нужен только я…

— Принцесса тоже пригодится! — поигрывая пистолетом, со смехом перебил налетчик. — Времена сейчас еще те! А лишние деньги никогда не помешают. Верно, Антип?

Второй гнусно расхохотался и приобнял Анастасию за талию.

Девушка в ужасе округлила глаза:

— Престаньте! Прошу вас… Да бросьте же!

— И с самом деле, Антипыч! — глумливо расхохотался Потапов. — Как ты только посмел! Ведь принцесс же! Великая княжна, царская дочка.

Негодяй ухмыльнулся и скривил губы:

— Когда еще принцессу полапаю?

— Эх, Антип, Антип… Погубят тебя когда-нибудь эти бабы…

— О! Смотри-ка, как целуется! Вот это девка! Огонь! А ты говоришь — принцесса… У-у-у… иди ко мне, моя сладкая!

На перекрестке у площади Бастилии автомобиль остановился рядом с регулировщиком.

— Ах ты ж, сладенькая…

— Да уймись ты! — коротко бросил Потапов.

Глухо прозвучал выстрел!

Антипа отбросило к двери, и Настя, вытолкнув его ногами, тут же выскочила на улицу… Обернулась:

— Иван Павлович!

Ребром ладони ударив Потапова по запястью, доктор выпрыгнул из авто и побежал вслед за принцессой.

Регулировщик ошарашено засвистел в свисток. Послышались выстрелы…

— Они за нами гонятся! — обернулась Анастасия.

Никакого пистолета у нее не было, видать, выронила впопыхах… Жаль… Доктор и сам-то был безоружным!

По тротуару бежали трое — Потапов, шофер и еще один сухопарый тип… Гнались!

Настя ахнула:

— Они убили полицейского! Скорей, Иван Палыч! Бежим!

Пробежав по бульвару Сен-Антуан, беглецы свернули к пляс де Вож и нырнули в какой-то проулок.

— Вон, за забором… Стройка! — отдышавшись, Настя показала рукой.

Молча кивнув, доктор тот час же оторвал от забора доску:

— Прошу!

— Да-да… да… Вон они! Рядом!

Выпущенная Потаповым пуля разнесла часть доски в щепки! Впрочем, беглецы уже этого не видели, сейчас главное было, не рухнуть в котлован, не переломать ноги… Преследователи снова начали стрелять, засвистели над головами пули.

— Туда! — Настя нырнула в какой-то темный проем… и доктор последовал за нею.

Вовремя! Погоня пронеслась мимо.

— И все же, рано или поздно они нас обнаружат… — прикидывая, что же теперь делать, негромко протянул Иван Палыч.

Настя вытащила из сумочки фонарик:

— Ой! Тут — дыра! Целый подземный ход… Идемте же!

Беглецы дружно нырнули во тьму. Похоже, иного выхода и не оставалось — голоса преследователей слышались у самого входа в подвал.

— Идем!

Осторожно отодвину принцессу, доктор проник в подземелье… И замер! Узкий луч фонаря выхватил из темноты… желтые человеческие черепа и кости!

Выложенные затейливыми узорами, они было везде! И впереди, и слева, и справа боков… Горы черепов! И целое море костей!

Вся эта жуть терялась, таяла во тьме, уходя, казалось, в Ад!

— Одна-ако! — Иван Палыч невольно поежился.

— Ничего страшного! — неожиданно весело рассмеялась Анастасия. — Это парижский оссуарий, катакомбы. Когда-то сюда свезли кости со всех старых городских кладбищ. Ну, их начало подтоплять, вот и… Идемте же скорей, Иван Павлович! Здесь они нас ни за что не найдут.

Наверху послышались гулкие голоса — злодеи совещались. Настя выключила фонарик. Беглецы затаились, выжидая…

— Идемте пока так, на ощупь, — взяв доктора за руку, шепнула принцесса.

Иван Палыч молча кивнул, и, шагнув в темноту, вздрогнул:

— Что это?

Со всех сторон вдруг послышались скрипы, слабый вой и стенания… словно покойники вдруг задумали пожаловаться на свою злую судьбу!

— Это просто ветер, — голос юной барышни звучал уже не столь уверенно. — Сейчас немного пройдем… и включим фонарик! Обязательно включим — да-да!

— Думает, они за нами не пойдут? — всматриваясь в темноту, покусал губы доктор. — Черт!

Прямо перед ним, впереди, вспыхнули вдруг два желтых глаза!

— Наверное, кошка… — неуверенно протянула принцесс. — Кис-кис!

Кто-то мяукнул… Горящие глаза исчезли. Верно, и впрямь — кошка.

Здесь и крысы вполне могут быть, — подумал вдруг Иван Павлович, однако, вслух ничего говорить не стал.

Вспыхнул фонарик, выхватив из темноты скалящиеся черепа и причудливо разложенные кости.

Узкий проход разветвлялся, уходя в неведомое — и куда сейчас было идти? Где-то впереди снова послышались стоны… Ветер?

— Черт! — снова выругался доктор, почувствовав, как упала за воротник крупная холодная капля.

— Что такое? — дернулся, мигнул, фонарик.

— Вода…

— Вода? Значит, над нами Сена… Вперед, Иван Павлович!

Они прошагали еще минут двадцать или даже больше того, как вдруг фонарик замигал и погас.

— Кажется, батарейки кончились, — уныло сообщила Настя.

Яркое солнце сияло в позолоченных навершиях ограды Версальского дворца. В парке били фонтаны. У парадного крыльца, недосягаемые для назойливых журналистов, в нетерпении ожидающих у ворот, стояли два джентльмена в безукоризненный фраках с манишками. Один — коренастый, с широким крестьянским лицом, седоусый — Дэвид Ллойд-Джордж, первый граф Дуйвор, виконт Гвинед и премьер-министр Великобритании. Второй — сухопарый, с несколько вытянутым лицом и пышными каштановыми усами — сэр Артур Бальфур, министр иностранных дел и родственник короля Георга Пятого.

Оба курили сигары…

— И где же господин Чичерин? — Ллойд-Джорж вытащил из карман часы. — Пора бы уже ему быть. С неким русским доктором.

Лорд Бальфур скривил губы в улыбке:

— О, это не просто доктор, дорогой Дэвид. Заместитель министра! И — изобретатель этого чудо-снадобья…

— Пенициллина!

— Вот-вот… и еще много чего… Так нам больше он нужен, нежели господин Чичерин… Кстати, слышали об объявленной господином представителем эскападе? Якобы с ним приехали дочери свернутого императора Николая!

— Их же расстреляли! — стряхнув пепел, хмыкнул премьер-министр. — Так пишет'Таймс'!

— А вот Чичерин обещает их представить!

— Да полноте, сэр Артур! — Ллойд-Джорд покачал головою. — Большевики вполне могут подменить всех принцесс.

— Но, я их хорошо знаю! Особенно младшую, Анастасию… Сейчас она, правда, выросла…

— А вот и господин Чичерин! — повернув голову, улыбнулся премьер.

— Здравствуйте, господа! Прошу извинить за небольшую задержку.

Георгий Васильевич прекрасно говорил по-английски. Правда, сейчас он выглядел как-то рассеянно:

— Я пока здесь один… Ольга и Татьяна Николаевны прибудут чуть позже… А доктор Петров и великая княжна Анастасия — скорее всего, завтра.

— Какой-то у вас не очень-то уверенный тон, господин Чичерин, — усмехнулся Ллойд-Джордж. — Хотите сигару?

Полная тьма окружила беглецов, вокруг снова послышались стоны… и кажется, скелеты цеплялись за одежду всеми своим костями, словно старались задержать, утащить…

— Настя, вы где? — спросил в темноту доктор.

— Кажется, меня кто-то держит… Ой! Кто-то прошмыгнул!

— Не бойтесь! Наверное, это просто крыса…

— Мама!

— Тсс! Слышите, что это?

Оба напряженно прислушались.

— Кажется, похоже на поезд, — несмело промолвила княжна. — Ну да! Поезд… Метро!

— Тогда давайте руку, и идемте на звук!

— Да-да, идемте! Ой… кажется, на череп наступила… Да и черт-то с ним!

Откуда сейчас поезда? — стараясь не оступиться, подумал вдруг Иван Палыч. — Ведь забастовка же! Или уже кончилась?

— Наверное, какой-то ремонтный состав… — Настя думала о том же. — Ой! Свет! Право же — свет! Вон, вон же! Бежим!

— Не споткнитесь только!

Свет тусклых люминесцентных ламп, проникал сквозь дыру в стене, отражаясь от кафельной облицовки станции. Выбив лишние кирпичи, доктор спрыгнул на рельсы и помог выбраться своей спутнице.

— Скорей на платформу, Анастасия! Может быть поезд…

— Да не будет — забастовка же! Грэв! Вон, и народу никого…

Народу и впрямь не было.

Забравшись на платформу, Иван Палыч подал руку Насте:

— Прошу!

— «Данфер Рошро», — девушка прочитала название. — Ну, все правильно! Давайте наверх.

Они вышли наружу на небольшой площади у статуи лежащего льва.

— Бельфорский лев! — радостно закричала Настя. — А вон и таксомоторы!

— Такси! Такси! — подпрыгнув, Иван Палыч яростно замахал руками.

— Ну, что, господа? Пойдемте же в зал! — убрав в карман солидные серебряные часы, Ллойд-Джордж искоса посмотрел на толпившихся у закрытых ворот журналистов. — Пресса вся в нетерпении! Особенно вон та юная журналисточка… Однако же, какая энергичная особа! Она сейчас через ограду перемахнет! Или ворота повалит…

— Сэр Артур! Сэр Артур! Дядюшка! — между тем, закричала девчонка.

Премьер-министр удивленно взглянул на Бальфура.

— Она что же, вас знает, милорд? Однако, у вас и…

— Мило-рд! Дядюшка Артур!

— О, мой Бог! — всмотревшись, лорд Бальфур выронил от удивления монокль. — Это же… это же Анастасия, принцесса Романова! О, мой Бог… Принцесса… княжна…

Лорд Бальфур, побледнев, сделал шаг к ограде. Но его остановил железной хваткой Ллойд-Джордж.

— Сэр Артур! Овладейте собой. Вы сейчас на виду у всего мира, — прошипел премьер сквозь улыбку для фотографов.

Но было уже поздно. Слова «принцесса Романова», вырвавшиеся из уст британского министра, пронеслись по рядам журналистов, как электрический разряд. Затворы камер защёлкали, как пулемётная очередь. Толпа у ворот загудела, забурлила.

В этот момент к парадному подъезду, преодолевая последний заслон ошеломлённой охраны, подкатило такси. Из него выскочили двое — мужчина в помятом, забрызганном глиной пиджаке и девушка в светлом платье, которое теперь больше напоминало карту парижских катакомб.

Иван Павлович, тяжело дыша, вышел, выпрямился и увидел знакомую по газетным портретам фигуру Чичерина. Рядом — двух других джентльменов, один из которых смотрел на Анастасию так, словно видел призрак.

— Георгий Васильевич, — хрипло произнёс доктор. — Чуть не опоздали. Простите. Непредвиденные… обстоятельства.

Анастасия, напротив, казалось, только расцвела после всех перипетий. Она отряхнула платье, поправила волосы и, поймав взгляд лорда Бальфура, сделала ему лёгкий, изящный реверанс — не поклон подданной, а светский жест равной.

— Милорд, — её голос, чистый и звонкий, прозвучал так, что на мгновение стих даже гул толпы. — Как приятно видеть старого друга семьи в добром здравии. Вы прекрасно выглядите.

Бальфур, собрав всю свою дипломатическую выучку, сумел кивнуть.

Ллойд-Джордж, оценив ситуацию с мгновенной политической проницательностью, широко улыбнулся.

— Доктор Петров! Мадемуазель! — произнёс он, делая шаг навстречу и нарочито громко, чтобы слышали журналисты. — Какая драматичная встреча! Мы уже начали волноваться. Прошу, проходите. Мир ждёт новостей. Хороших новостей.

Его взгляд скользнул по замершей в ожидании толпе.

— Во всех газетах мира будет не столько о наших договорах, сколько о «воскресшей принцессе» и русском докторе-спасителе, — шепнул он своему спутнику так, чтобы никто не услышал. — И оба — в свите красного наркома. Черт побери, это гениальный ход. И этот ход сделал не Чичерин. Его сделал вот этот уставший человек в грязном пиджаке'.

Пока делегация скрывалась в здании дворца, а фотографы осаждали не отпускаемую охраной Анастасию последними вопросами, Иван Павлович на секунду задержался на пороге. Он обернулся, вглядываясь в дальние ряды машин и экипажей. Там, в тени платана, стоял тёмно-синий «Вандерер». И человек в круглых очках, сидевший за рулём, медленно, почти невежливо, поднял руку к козырьку кепки. Своеобразный салют.

Штольц… или фон Ашенбах. Неважно. Игрок сделал свою ставку. Теперь очередь доктора.

Иван Павлович глубоко вздохнул и переступил порог Версаля. Впереди был не дипломатический раут, а новая битва. Но теперь у него на руках был неожиданный козырь — живое доказательство того, что не все в революционной России — кровь и разрушение. И первый шаг к тому, чтобы не допустить будущей, куда более страшной войны, был сделан.

Версаль. Зеркальная галерея.

Войдя внутрь, Иван Павлович ощутил внезапный контраст. Снаружи — июньское солнце, крики прессы, пыль. Здесь — прохладная, звенящая тишина, нарушаемая лишь шелестом шагов по паркету, и ослепительный блеск сотен хрустальных подвесок в гигантских канделябрах. Семнадцать зеркальных арок отражали бесконечную перспективу галереи, золото лепнины, аллегорические фрески на потолке, изображавшие триумфы Людовика XIV. В этом блеске и величии было что-то давящее, чужеродное.

Анастасия шла рядом, прямая и спокойная, но её пальцы, сжимавшие сумочку, были белыми от напряжения. Она видела эти залы и раньше, на картинах, в описаниях. Но тогда она была великой княжной, внучкой императора, для которой двери Версаля были бы открыты. Теперь она входила сюда как нечто среднее между почётной заложницей, живым политическим аргументом и… кем? Сама не знала.

— Не глядите по сторонам, Анастасия Николаевна, — тихо сказал Чичерин, идя чуть впереди. — Глядите прямо. Вы здесь — не проситель, а свидетель. Свидетель того, что в России есть не только разруха.

Ллойд-Джордж и Бальфур вели их вглубь галереи. Министры и дипломаты в шитых золотом мундирах и безупречных фраках расступались, образуя живой коридор. В их взглядах читалось всё: холодное любопытство, откровенная враждебность, нескрываемое изумление. Шёпот, похожий на шум прибоя, катился перед ними: «Русские… Большевики… Это она? Та самая? Жива?.. С ними?»

Наконец они подошли к большой группе, собравшейся у одного из окон. Там, опираясь на трость, стоял сухощавый, седой как лунь человек с пронзительными глазами под нависшими бровями — Жорж Клемансо, «Тигр», премьер-министр Франции. Рядом, в очках, с лицом учёного-аскета — Вудро Вильсон, президент США, выглядевший усталым и отрешённым.

— Господин Чичерин, — произнёс Клемансо без предисловий, его голос был сух и резок, как удар хлыста. — Вы опоздали. И привезли с собой… спектакль.

— Не спектакль, господин премьер-министр, — спокойно ответил Чичерин. — А свидетельство. Свидетельство того, что в новой России есть место не только для революционной целесообразности, но и для человечности. И для прогрессивной науки. Позвольте представить: доктор Иван Петров, заместитель наркома здравоохранения РСФСР, создатель пенициллина. И… Анастасия Николаевна Романова.

Вудро Вильсон вздрогнул и внимательнее посмотрел на девушку. Он что-то пробормотал по-английски:

— Дочь царя… Но газеты писали…

— Газеты часто пишут то, что выгодно их хозяевам, — громко, на прекрасном французском, сказала Анастасия. Её голос, звонкий и чистый, заставил многих вздрогнуть. — Я жива. Мои сёстры живы. Мы работаем на благо нашей страны. Как и доктор Петров.

Все взгляды переметнулись на Ивана Павловича. Он чувствовал себя так, словно его поставили под микроскоп в этой гигантской позолоченной лаборатории власти. Он откашлялся.

— Господа, — начал он. Анастасия тут же перевела на французский. — Мы приехали сюда не спорить о политике. Политику делают люди. А люди болеют и умирают. От ран, от тифа, от «испанки». Мы привезли вам лекарство от смерти. Что поделиться ею с миром.

Он сделал шаг вперёд и поставил на небольшой столик, служивший, видимо, для бокалов с шампанским, небольшой ящичек. Щёлкнули замки. Внутри, в гнёздах из синего бархата, лежали два десятка стеклянных ампул с желтоватым порошком и несколько шприцев в стерильной упаковке.

— Пенициллин, — чётко произнёс Иван Павлович. — Антибиотик. Вещество, выделенное из плесени, убивающее бактерии — стафилококки, стрептококки, возбудителей гангрены и пневмонии. Тех самых, что убивают больше солдат, чем пули. Результаты клинических испытаний в госпиталях Москвы и Петрограда — в этом портфеле. Смертность от сепсиса и газовой гангрены снижена на семьдесят процентов.

В Зеркальной галерее воцарилась тишина, настолько глубокая, что стало слышно, как за высокими окнами щебечут птицы. Эти люди, вершившие судьбы мира, привыкли к цифрам репараций, границам, тоннажу флотов. Сейчас перед ними лежало нечто иное. Абсолютная, измеримая власть над жизнью и смертью.

Первым нарушил молчание Клемансо. Он недоверчиво, почти враждебно, принялся разглядывать ампулы.

— И вы предлагаете это… чудо-средство… нам? За что? Какая цена?

— Цена проста, — сказал Чичерин. Его голос прозвучал металлически ясно в тишине. — Прекращение экономической и политической блокады Советской России. Взаимное признание де-факто. Отказ от поддержки белогвардейских правительств. И… место за этим столом. Не как просителей, а как равноправной стороны, чьи интересы в послевоенном устройстве Европы должны быть учтены. Включая интересы Германии.

Последние слова вызвали ропот. «Германия!» — пронеслось по залу.

— Вы с ума сошли? — кто-то выкрикнул с края.

— Нет, — спокойно ответил Иван Павлович. — Мы думаем о будущем. Вы хотите создать мир, основанный на унижении и разорении целой нации. Такой мир будет хрупким. Он породит реваншизм, ненависть и новую, ещё более страшную войну. Мы предлагаем другой путь. Путь сотрудничества. Врачи, инженеры, учёные — вне политики. Вы получаете пенициллин, технологии его производства, наши наработки по вакцинам. А мы — доступ к современным станкам, технологиям, кредитам на восстановление. И гарантию, что на наших западных границах не будет выращен новый, ещё более опасный враг.

Вудро Вильсон внимательно смотрел то на ампулы, то на решительное лицо русского доктора, то на бледную, но держащуюся с невероятным достоинством девушку, которая по донесениям разведки должна была быть расстрелянной. А оказалась вполне себе жива. Его идеалистическая, почти мессианская вера в «новый мировой порядок» столкнулась с суровой, но прагматичной реальностью, которую привезли эти странные русские.

— Доктор Петров, — тихо сказал он. — Вы говорите как врач. Но привезли с собой… принцессу. Это сильный аргумент. Или сильная манипуляция.

Иван Павлович взглянул на Анастасию. Она встретила его взгляд и едва заметно кивнула.

— Мы привезли правду, господин президент, — сказал доктор. — Правду о том, что в России не все — кровь и террор. И правду о том, что мир, построенный на мести, — это мир обречённый. Мы предлагаем лекарство. И не только для ран. Но и для больной памяти Европы. Выбор за вами.

Он замолчал. Его слова повисли в воздухе. В отражениях бесчисленных зеркал множились лица тех, кому предстояло решать: принять ли эту руку, протянутую из хаоса, или оттолкнуть её, обрекая мир на два десятилетия хрупкого перемирия, которое закончится новым, всесокрушающим пожаром.

Ллойд-Джордж первым нарушил паузу. Он подошёл к столику, взял одну из ампул, повертел её в толстых пальцах.

— Выглядит непрезентабельно, доктор, — усмехнулся он. — Но, как говорится, не всё то золото… Думаю, нам с господином Клемансо и господином президентом есть что обсудить. Наедине. А вам, господа, — он кивнул Чичерину и Петрову, — наши секретари покажут, где можно отдохнуть и… привести себя в порядок. Вы выглядите так, будто провели ночь не в отеле, а в катакомбах.

Его шутка была встречена нервным смешком. Ледяной этикет Версаля дал первую трещину.

Пока секретари уводили русскую делегацию в боковые апартаменты, Иван Павлович позволил себе выдохнуть. Первый залп был сделан. Теперь всё зависело от того, насколько алчны до жизни эти короли и премьеры, и насколько они способны видеть дальше концов своих собственных носов.

Версаль. Малый Трианон. Поздний вечер.

Великолепные залы опустели. Журналистов, дипломатов и прислугу выпроводили под предлогом «технического перерыва». Только трое мужчин остались в небольшой, изысканно обставленной гостиной, выходившей окнами в ночной парк. Воздух был густ от дыма гаванских сигар и невысказанного напряжения.

Дэвид Ллойд-Джордж сидел в кресле, развалившись с видом усталого, но довольного хищника. Он попивал коньяк и смотрел на Жоржа Клемансо, который, словно раненый тигр, метался по комнате. Вудро Вильсон, бледный и осунувшийся, сидел у камина, уставившись в потухающие угли, будто пытаясь разглядеть в них контуры своего рушащегося «мира без побеждённых».

— Нелепость! — отчеканил Клемансо, резко обернувшись. Его трость громко стукнула по паркету. — Мы собрались здесь, чтобы диктовать условия мира. Чтобы на века обезопасить Францию! А теперь нам предлагают за стол равноправия посадить… этих варваров в кожаных тужурках! И этого доктора, который, не исключаю, сам и выпустил эту заразу, чтобы теперь героически её лечить! И эту девчонку… живую интриганку! Весь мир уже судачит! Это не дипломатия, Дэвид. Это цирк!

Ллойд-Джордж спокойно стряхнул пепел.

— Жорж, дорогой мой «Тигр», ты рычишь не на того. Я не предлагаю сажать Ленина рядом с тобой. Я предлагаю купить у них лекарство. И заплатить не золотом, которого у нас и так нет, а тем, что для них дороже золота: передышкой. Признанием. Доступом к станкам. А для этого нужно дать им лицо. И они его дали. Очень красивое, надо признать, и очень… живое лицо. Газеты завтра будут скулить не о репарациях с Германии, а о «чудесном спасении царевны». И этот шум нам нужен.

— Нужен вам! — парировал Клемансо. — Англии. Чтобы был баланс. Чтобы на континенте не было сильной Франции, а было два полутрупа — Германия и Россия, которые вы будете стравливать! Я эту игру знаю!

— Игра стара как мир, — не стал отпираться Ллойд-Джордж. — Но давай посмотрим правде в глаза. Твои солдаты в Рейнской области и Сирии мрут от «испанки» как мухи. В Марселе — карантин. В Алжире — бунты из-за эпидемии. Твои учёные, Жорж, не могут справится с этим. А у этих «варваров» есть пузырёк с жёлтым порошком, который эту мясорубку останавливает.

— Этот порошок не помогает от «испанки»!

— Другой помогает. Разведка донесла — в России уже успешно разрабатывают новый препарат. Какой-то… аэрозоль. И выздоровления пациентов весьма высоки. Так что ты выберешь? Гордость или жизни твоих людей? Силу сейчас измеряют не только в дивизиях, но и в ампулах.

Клемансо замер. Его скулы напряглись. Это был удар ниже пояса, но точный. Слабость Франции была не в разрушенных городах — их можно отстроить. Слабость была в подточенном болезнью организме нации и империи.

В разговор вступил Вильсон. Он говорил, не отрывая взгляда от огня.

— У меня есть отчёты из Бостона и Нью-Йорка. Третья волна… она приближается. И она, по словам наших эпидемиологов, может быть страшнее первых двух. Мы проигрываем эту войну. Войну с невидимым врагом. — Он наконец поднял глаза на коллег. — Доктор Петров говорил не только о пенициллине. Он говорил о протоколах, о карантине, о вакцинах от тифа. У них есть система. Понимаете? Того, чего нет у нас. У нас лишь — паника и молитвы. Я приехал сюда строить Лигу Наций — союз разума и гуманизма. А мы уподобились стае гиен, делящих тушу. Может, пора начать слушать не только генералов, но и врачей?

— И что вы предлагаете, господин президент? — язвительно спросил Клемансо. — Отдать им половину Европы за бутылочку микстуры?

— Я предлагаю интегрировать их, — сказал Ллойд-Джордж, перехватывая инициативу. — Не отдавать, а взять в долю. Создать… международный медицинский трест под эгидой будущей Лиги. Патент на пенициллин, технологии его производства — общие. Но контроль над распределением, основные производственные мощности — у нас. Они получат легитимность, доступ к ресурсам и, главное, зависимость от наших правил игры. Мы купим не лекарство, Жорж. Мы купим изобретателя. И посадим его в золотую клетку наших патентов и лицензий. А пока он там, он будет работать на нашу безопасность, а не на свою революцию.

В комнате повисла тишина. Логика Ллойд-Джорджа была бесчеловечно прагматичной и потому неотразимой. Не капитуляция, но поглощение.

Клемансо медленно подошёл к столу, где лежала одна из ампул, привезённых Петровым. Взял её в руки, повертел. Стекло было холодным.

— Они на это не пойдут, — пробормотал он, но уже без прежней ярости. — Эти люди… они не такие.

— Все люди — одинаковые, — усмехнулся Ллойд-Джордж. — У всех есть цена. У них цена — выживание их режима. И они заплатят ею за место за столом. Другого выхода у них нет. У тебя тоже, Жорж. Ты можешь гордо отказаться и объяснять потом вдовам в Лионе и Марселе, что их мужья и дети умерли за то, чтобы ты не уступил кресло какому-то русскому лекарю. Или можешь проявить мудрость сильного. Сильный не боится договориться. Сильный диктует условия договора.

Клемансо долго смотрел на ампулу.

— Хорошо, — наконец хрипло выдохнул он. — Но условия будут наши. Жёсткие. Никакого равноправия. Временное, ограниченное сотрудничество под нашим полным контролем. И Германия… Германия остаётся вне этого. Они должны быть раздавлены. Это принципиально.

Ллойд-Джордж обменялся быстрым взглядом с Вильсоном. В глазах президента мелькнуло разочарование, но он молча кивнул. Это была победа. Не полная, но первый шаг.

— Тогда договорились, — сказал британский премьер, поднимая бокал. — Завтра мы выслушаем их условия. А потом объясним наши. И сделаем вид, что это они сами до такого гениального компромисса додумались. Как говорится, Жорж, искусство дипломатии — это умение заставить другого человека поверить, что твоя идея принадлежит ему.

Он отпил коньяку. За окном, в чёрной воде версальских каналов, тускло отражались звёзды. Сделка с дьяволом, пусть и одетая в белый халат, была заключена.

Париж. Русский ресторан «Донской» на rue de la Chaussée d'Antin. Два дня спустя.

Пахло щами. Самыми настоящими русскими щаями, на косточке. Собралось человек пятьдесят — бывшие гвардейские офицеры, чиновники, дамы в поношенных, но старательно вычищенных платьях, седовласые профессора. Газета с фотографией Анастасии на ступенях Версаля ходила по рукам, как осквернённая святыня.

— Позор! — закричал полковник Зарубин, бывший командир лейб-гвардии Семёновского полка, ударяя кулаком по столу так, что звякнула посуда. — Они не просто убили Государя! Они надругались над памятью! И то, что говорят, что Государь жив — не верю. Вранье! Они врут! А теперь еще и используют его дочь, как… как живую куклу, как рекламу для своих большевистских шарлатанов! Она там, рядом с убийцами отца! Она им улыбается на фотографиях!

— А что ей было делать, Владимир Петрович? — тихо, но в наступившей тишине, прозвучал голос пожилого врача в пенсне. Доктор Смирнов, когда-то лейб-медик при дворе. — Умереть? Она выжила. Все они выжили. И теперь они… работают. Не в театре, не в кабаре. Ольга и Татьяна, говорят, в каком-то наркомате. А эта… с докторами. Может, это и есть её долг? Спасать жизни, а не хоронить их в прошлом?

— Долг⁈ — взвыла пожилая княгиня Оболенская. — Долг дочери — мстить! Или молиться в монастыре! А не плясать под дудку этих исчадий! Они её, поди, запугали, зомбировали! Она уже не наша Анастасия! Это оболочка, которую они начинили своей красной дрянью!

Но в углу, за отдельным столиком, шёл другой разговор. Трое молодых людей, бывших юнкеров, теперь таксовавших на парижских улицах или подрабатывавших грузчиками, говорили сжато, по-деловому.

— Шанс, — сказал самый старший из них, Николай, бывший корнет. — Вы слышали, что они предлагают? Не просто пенициллин. Они говорят о сотрудничестве. Если они выйдут из изоляции, откроются границы… может, и нам дорога назад откроется? Не сражаться, а… строить. То, что там сейчас строится — оно же не рухнет. А мы здесь сгниём.

— Предатели! — зашипел его сосед. — Ты о чём⁈

— О жизни, Петя! О том, что мой сын родился здесь, во Франции, и я не хочу, чтобы он рос чужаком, «русским извозчиком». Если там теперь можно жить… может, и нам место найдётся? Не всем же быть князьями. А она… Анастасия Николаевна… она может быть мостом. Живым мостом.

Их слова не были услышаны в общем гуле. Но идея — опасная, еретическая — уже витала в воздухе. Раскол проходил не между монархистами и республиканцами, а между теми, кто хотел умирать за призрак прошлого, и теми, кто хотел выжить в реальном будущем.

Версаль. Отель «Trianon Palace». Ночь.

Попытка была жалкой и отчаянной. Пожилой человек в ливрее официанта, бывший камердинер кого-то из великих князей, сумел пройти на этаж, где разместили русскую делегацию. В дрожащих руках он сжимал небольшой кортик, смазанный ядом. Замысловато? Необычно? Те лучше. Незнакомец не хотел стрелять — слишком шумно. А вот уколоть «предательницу» в толпе, когда она будет выходить из лифта… Это можно организовать. Умереть она должна была через несколько часов, от паралича, и вину можно было бы свалить на «большевистские интриги».

Но его выдала нервная, бегающая по сторонам походка. Один из охранников русской делегации, дежуривший в холле в костюме портье, заметил его мгновенно. Когда старик, увидев выходящую в сопровождении Чичерина Анастасию, сделал рывок, охранник оказался рядом. Он ловко, почти нежно, взял старика под локоть, как заботливый слуга, ведущий подвыпившего гостя.

— Вам нездоровится, месье? — громко спросил он по-французски. — Пойдёмте, я помогу. — И, не повышая голоса, по-русски в самое ухо прорычал: — Шпильку брось, падла. Или сгниешь в камере с крысами.

Старик обмяк. Оружие со звоном упало на мраморный пол. Анастасия, услышав звук, обернулась. Их взгляды встретились. В его — безумие, ненависть и безысходная боль. В её — не испуг, а глубокая, бездонная печаль. Она узнала в нём лицо из прошлой жизни — чей-то верного слугу, носившего её куклы. Она ничего не сказала. Просто медленно покачала головой и прошла дальше.

Охранник жестом вызвал двух своих людей, и «официанта» бесшумно увели через чёрный ход. Инцидент был исчерпан, не став достоянием прессы.

Заседание комиссии по гуманитарным вопросам Лиги Наций назначили три дня спустя после индента в отеле«Trianon Palace». Это было не пленарное заседание, а встреча в узком, но влиятельном кругу. Присутствовали Ллойд-Джордж, Вильсон, Клемансо (мрачный и недовольный, но вынужденный), Чичерин, Иван Павлович и, в качестве «приглашённого эксперта и представителя Российского общества Красного Креста» — Анастасия Романова.

Единственная девушка в мужском собрании невольно притягивала к себе все взгляды. Анастасия была красива. Одета в строгое тёмно-синее платье, без украшений. Говорила тихо, чётко, на безупречном французском, лишь с лёгким акцентом.

— Господа, — сказала она, когда слово дали ей. — Мы здесь собрались, чтобы делить мир. На побеждённых и победителей. На своих и чужих. Но есть сила, которая не признаёт этих границ. Она не разбирает чинов, национальностей и политических взглядов. Это — болезнь. «Испанка», тиф, холера. Они уносят больше жизней, чем все пушки этой войны, вместе взятые.

Она сделала паузу, давая словам осесть.

— Доктор Петров привёз вам пенициллин. Это оружие в одной битве. Но война со смертью не окончена. И вести её поодиночке — безумие. Враги не признают ваших барьеров.

Клемансо хмуро буркнул:

— Мадемуазель, вы предлагаете нам… что? Филантропию? У нас нет на это ресурсов.

— Я предлагаю вам разумный эгоизм, господин премьер-министр, — парировала Анастасия. — Заразу не остановить на границе патрулём. Пока она бушует в немецких казармах, в польских деревнях, в ваших колониях — ваши города в безопасности? Нет. Она придёт. На кораблях, на поездах, с солдатами, возвращающимися домой. Болезнь — это общий враг. И бороться с ним нужно сообща.

Она выпрямилась.

— Поэтому я предлагаю создать при Лиге Наций Постоянную международную санитарно-эпидемиологическую комиссию. С участием лучших специалистов из всех стран, включая Советскую Россию и Германию. Задача: координация борьбы с эпидемиями, обмен данными, стандартизация карантинных мер, совместная разработка вакцин и протоколов лечения.

В зале повисло изумлённое молчание. Предложение было простым, логичным и оттого революционным. Оно выбивало почву из-под ног у всей риторики изоляции и наказания. Как можно исключать из борьбы с чумой врача, у которого есть лекарство, только потому, что у него «неправильный» паспорт?

Первым заговорил Вудро Вильсон. В его глазах вспыхнул тот самый идеалистический огонёк, который так часто раздражал реалистов.

— Это… это в духе Лиги Наций! — воскликнул он. — Преодоление вражды во имя общей цели! Прагматичный гуманизм! Я поддерживаю.

Ллойд-Джордж задумчиво постукивал пальцами по столу. Он видел дальше. Такая комиссия — идеальный инструмент. Она давала законный, благородный предлог для контактов, для смягчения блокады, для вовлечения России и Германии в систему международных отношений на своих условиях.

— Любопытно, — произнёс он. — Очень любопытно. И кто, мадемуазель, по-вашему, должен возглавить эту комиссию?

Анастасия улыбнулась — впервые за весь вечер.

— Как представитель Российского Красного Креста и… как человек, который видел, как умирают от болезней и в дворцах, и в бараках, я готова предложить… свою кандидатуру.

В салоне-люкс отеля «Trianon palace», выделенном для русской делегации, стояла та самая тяжёлая, оглушённая тишина, что наступает после разорвавшейся бомбы, не причинившей физических разрушений, но навсегда изменившей ландшафт.

Слова Анастасии Николаевны всё ещё висели в воздухе. Сама девушка, сняв шляпку, стояла у высокого окна, за которым темнели очертания спящего парка. Спина Анастасии была прямая, почти неестественно прямая, как у солдата перед строем.

Первым нарушил молчание Георгий Васильевич Чичерин. Он медленно снял пенсне и принялся протирать стёкла носовым платком, делая это с необычайной тщательностью.

— Анастасия Николаевна, — начал он, и его всегда ровный, дипломатический голос зазвучал приглушённо, с новой, непривычной хрипотцой. — Вы… понимаете всю меру ответственности? И всю меру риска? Это не поездка в Версаль на день. Это… анклав. Одиночный пост на самой границе двух миров.

— Я понимаю, Георгий Васильевич, — ответила девушка. — Это пост, который может удержать только человек, которому поверят «там». И которому будут безоговорочно доверять «здесь». У меня… нет иного выбора, кроме как быть этим человеком.

Иван Павлович сидел в кресле, сгорбившись, уставившись в ковёр. Он чувствовал странную пустоту в душе, будто только что получил известие о тяжёлой, неизлечимой болезни. Не о своей — о чужой. Болезни, с которой его пенициллин был бессилен.

— Анастасия Николаевна, — произнес он, поднимая на неё глаза. — Это же кабала. Золотая, благородная, но кабала. Тебя возьмут в заложницы. Красиво, с почётом, но возьмут. Каждый твой чих, каждое слово будут выверять на предмет «влияния Москвы». Ты станешь мишенью для всех — и для бешеных монархистов, вроде того старика с кортиком, и для местных шовинистов, и для наших… для тех, кто в ЦК сочтёт это предательством класса.

— Я знаю, — она обернулась. На её лице не было и тени той легкомысленной, озорной девушки. Это было лицо взрослой, уставшей женщины, принявшей решение. И Иван Павлович, увидев это удивительное преображение сейчас, вдруг понял — а Настя то и в самом деле уже повзрослела. — Но, Иван Павлович, подумайте. Кто ещё сможет это сделать? Георгий Васильевич? Его сразу объявят агентом Коминтерна. Вы? Вас будут видеть только как изобретателя, технаря, а политику вам не доверят. Нужен символ, который перешагивает через баррикады. Живой человек, который стоит и за Россию… и как бы поверх неё. Человек из того мира, которому они верят, но который пришёл из нашего.

Ольга, бледная как полотно, поднялась с дивана. В её глазах стояли слёзы, но она не давала им пролиться.

— Настя… Сестрёнка. Это на годы. На десятилетия, может быть. Ты останешься здесь одна. Совсем одна.

— Не одна, — тихо возразила Татьяна, всегда более практичная. Она посмотрела на сестру не с ужасом, но с горьким, бесконечным уважением. — С ней будет работа. Дело. Настоящее, огромное дело. Большее, чем мы с тобой делаем в канцелярии, Оля. Она будет спасать жизни не в госпитале, а… в целых странах. Это поступок. Как уход в монастырь. Только монастырь у неё будет весь мир, а молитвой — протоколы и вакцины. Да и к тому кто нам будет мешать иногда приезжать к ней в гости? Прекрасный повод съездить вновь в Париж!

Девушки рассмеялись.

Яков Блюмкин, прислонившийся к косяку двери, мрачно хмыкнул.

— Охрану приставить не получится. Точнее, получится, но свою, от только что созданной Лиги, которая, по-сути, еще толком и не оформлена. Это — ноль доверия. Придётся выстраивать всё с нуля. Свою сеть. Свои каналы. Тебе, товарищ… Анастасия Николаевна, придётся научиться играть в игры, по сравнению с которыми сегодняшние дебаты в Версале — детский утренник.

— Я научусь, — сказала она просто.

Чичерин наконец надел пенсне. Стёкла снова засверкали, скрывая его глаза.

— Советское правительство… не может официально одобрить это назначение. Но может… не возражать. И предоставить вам все необходимые консультационные и информационные ресурсы. Неофициально. Вы будете формально считаться частным лицом, представителем международного Красного Креста. Это даст вам хоть какую-то свободу манёвра.

Он подошёл к ней и на мгновение положил руку ей на плечо. Жест был не отеческий, а скорее… товарищеский. Как перед отправкой в глубокий тыл врага.

— Вы совершаете подвиг, Анастасия Николаевна. Тихий, невидимый миру подвиг. И, возможно, именно он окажется важнее всех наших сегодняшних договорённостей о пенициллине. Вы строите мост. И первая вступаете на него.

Иван Павлович встал. Он подошёл к окну, встал рядом с девушкой, глядя в ту же темноту. Но ничего толкового сказать не смог — нужные слова не шли в голову. Лишь кивнул:

— Спасибо тебе.

— И вам спасибо, Иван Павлович. Передайте отцу… — она замешкалась.

Иван Павлович кивнул:

— Я все объясню.

Она отступила от окна, к центру комнаты, где её видели все.

— Итак, господа… товарищи. Решение принято. Завтра я официально подтверждаю свою готовность занять пост перед комиссией Лиги. А теперь, — её голос вдруг дрогнул, выдавая нечеловеческое напряжение, — прошу вас меня извинить. Мне… мне нужно немного побыть одной.

Она вышла, тихо закрыв за собой дверь в свой номер.

Иван Павлович повернул ключ в замке, толкнул тяжёлую дубовую дверь и замер на пороге. В номере было темно и тихо. Он провёл рукой по стене, нащупал выключатель. С мягким щелчком загорелась хрустальная люстра, залив комнату номера жёлтым, неровным светом.

На паркете, в двух шагах от порога, лежал аккуратно сложенный вдвое лист плотной бумаги. Без конверта. Как будто кто-то просто просунул его в щель под дверью.

Ничего необычного — горничная могла оставить записку, портье, секретарь из посольства… Но чутье подсказало — не просто так.

Иван Павлович осторожно прикрыл дверь, не запирая её на ключ, и медленно присел на корточки.

Лист был гладкий, хорошей выделки. Иван Павлович развернул его.

Почерк незнакомый, чёткий, почти каллиграфический, но буквы местами дрожали, как будто писались на колене или в темноте. Писали на русском.

Анастасия сидела в кресле у окна, кусая до боли нижнюю губу. Перед ней стояла нетронутая чашка остывшего чая. Гул голосов в голове заглушал тишину номера: спокойные доводы рассудка, панические выкрики инстинкта и один, настойчивый, ледяной внутренний голос.

Что-то не так.

Не просто усталость. Не просто нервы. Она видела его уставшим после высокой встречи. Но это было иное. Человек, мысленно уже ушедший куда-то, где его ждало нечто важное и страшное. Его пальцы, постукивавшие по чашке, выбивали не просто нервный ритм. Это был ритм отсчёта. Отсчёта до чего-то.

И его глаза. Когда он взглянул на неё в ответ на вопрос, в глубине зрачков мелькнула тревога. Быстрое, почти неуловимое мгновение, но она его поймала.

«Мелкие дела. Сувениры. Развеяться».

Ложь. Грубая и неумелая. Иван Павлович не умел врать. Не в быту. В политике — возможно. Но здесь, за завтраком, глядя в глаза тем, кого он по-своему считал близкими? Нет. Он солгал, и солгал плохо. А значит, причина была серьёзной настолько, что не оставляла времени и сил на искусный обман.

Она вскочила с кресла, подошла к двери, ведущей в его смежный номер. Замерла. Постучать? Спросить напрямую? Он бы снова солгал. Или, что хуже, сказал бы какую-нибудь часть правды, чтобы её успокоить. Она не хотела успокоения. Она хотела знать.

Её взгляд упал на столик, где он вчера вечером оставил газету с картой Парижа. Карта была помята, а на полях, рядом с отметкой отеля, карандашом был начерчен быстрый, небрежный круг. Рядом — два слова, написанные его твёрдым почерком, но с сильным нажимом: «Tour Eiffel». И время: «15:00».

Сердце ёкнуло и замерло. Эйфелева башня. Сегодня. Через час.

Никаких сувениров там не купишь. Это не место для прогулок одинокого иностранца, особенно такого, за которым уже, она уверена, установлена слежка. Это… место встречи. Или ловушки.

Она быстро накинула самое простое своё пальто и тёмный берет, натянула перчатки. Зеркало показало бледное, решительное лицо обычной парижской горожанки, ничем не примечательной. Денег в сумочке было немного, но достаточно для такси.

В голове пронеслось: «Сказать Блюмкину? Чичерину?» Но её остановило то самое сожаление во взгляде Ивана Павловича. Он ушёл в одиночку. Намеренно. Значит, так было нужно. Или его вынудили к этому условием. Если она поднимет тревогу, она может всё испортить. Может навлечь на него ещё большую опасность.

Она выскользнула из номера, по коридору, мимо лифта — к чёрной лестнице для прислуги. Её никто не остановил. Она была не Анастасией Романовой, живой легендой, а просто девушкой в тёмном пальто.

На улице она поймала первое же такси.

— На Марсово поле, к башне, — сказала она по-французски, стараясь, чтобы голос не дрожал. — И, пожалуйста, побыстрее.

Машина рванула с места. Анастасия прижалась лбом к холодному стеклу, пытаясь заглушить панику холодной логикой.

«Зачем ему туда? Кто его ждёт? Почему один?»

Такси вырулило на широкий проспект. Вдали, уже огромная и неотвратимая, высилась ажурная стальная громада Эйфелевой башни. В её вершине, терявшейся в низких облаках, было что-то зловещее.

— Остановите здесь, — сказала Анастасия, когда до площади оставалось ещё метров триста. Она расплатилась, вышла и растворилась в потоке редких прохожих.

Потапов рванул первым. Не к оружию в кобуре — бандит был слишком опытен для такой прямолинейности. Его рука метнулась во внутренний карман, и в ладони блеснуло не дуло револьвера, а короткая, толстая стальная палка с грузом на конце — свинчатка. Оружие страшное в умелых руках на такой дистанции.

Иван Павлович тоже не стал тянуться к нагану. Понял: кто первый выхватит — тот и проиграет, потратив драгоценную долю секунды. Вместо этого он рванулся вперёд, падая всем телом на Потапова, как мешок с песком.

Удар свинчатки, предназначенный для височной кости, пришёлся Ивану Павловичу по ключице. Боль, острая, жгучая, пронзила всё тело, но инерция падения сделала своё дело — Потапов, не ожидавший такой грубой атаки, отлетел к перилам, едва удержав равновесие. Свинчак со звоном вывалился из его пальцев и, подпрыгнув, улетел в щель между плитами настила, в пустоту.

— Старомодно! — прохрипел Потапов, отплевываясь. Его глаза горели азартом. Он выпрямился, приняв низкую, боксёрскую стойку.

Иван Павлович, держась за онемевшее плечо, откатился. Ключица, кажется, не сломана, но каждый вдох отдавался тупой болью.

Он встал на одно колено.

Следующая атака Потапова была молниеносной. Чёткий пинок в коленную чашечку. Иван Павлович едва успел подставить бедро, приняв удар на мышцу. Нога подкосилась, и он, падая, рванул на себя Потапова за полу пиджака. Они оба грохнулись на холодный, ребристый металл настила.

Драка превратилась в хаотичную, жестокую возню. Не было места для красивых приёмов, только грубая сила. Потапов, оказавшийся сверху, попытался придушить противника, вдавив предплечье в кадык Ивана Павловича. Тот, захлёбываясь, ударил его коленом в пах, но удар вышел скользящим. В глазах поплыли тёмные круги. Иван Павлович одной рукой оттянул железную хватку, а другой, невидной для Потапова, принялся искать — нет, не глаза, не горло. Искать руку. Ту, которая держала его горло.

Нашёл. Запястье. И вцепился так, как только мог. А потом, уже пользуясь знаниями анатомии, вывернул до хруста.

Потапов вскрикнул. Его пальцы рефлекторно разжались на миг. И этого мига хватило Иван Павловичу, чтобы вывернуться, откатиться и вскочить на ноги.

Потапов тоже поднялся, прижимая к груди левую руку. Лицо противника исказила ярость.

— Крыса! — выдохнул он. — Тыловая крыса!

Теперь они стояли друг напротив друга, оба раненые, оба тяжело дыша. Ветер, их единственный свидетель, завыл сильнее, забираясь под одежду, леденя потную кожу. Петров держал скальпель перед собой, как шило. Его мир сузился до трёх вещей: лица врага, его рук и рёбра перил за спиной Потапова.

Именно на эти перила Иван Павлович и рассчитывал. Они были в лесах, обёрнуты брезентом. Часть секции снята для ремонта, и вместо неё висели лишь временные верёвочные ограждения с красными флажками. Теперь понятно почему верхушку Эйфелевой башни закрыли на те самые «технические работы». За ними зияла пустота, пронизанная ажурными балками, и далеко-далеко внизу — игрушечные крыши Парижа.

Иван Павлович сделал обманное движение вправо, затем рванул вперёд. Потапов дёрнулся назад, наступил на край брезента, накинутого на леса. Материал съехал с противным шуршанием. Потапов замахал руками, пытаясь поймать равновесие. Его спина ударилась о верёвочное ограждение.

Верёвка натянулась с противным скрипом, но выдержала. Потапов оттолкнулся от неё, как пантера, и снова бросился в атаку, но теперь его движения были отравлены болью в вывернутом запястье и осторожностью — он знал, что противник не просто врач, а хищник, знающий слабые места.

Иван Павлович отскочил, чувствуя, как по спине бежит ледяная струйка пота. Дыхание рвалось из груди хриплыми спазмами. Он увидел, как взгляд Потапова бегает, ищет преимущество, ищет оружие. Вот скользнул в сторону молотка, лежащего с краю.

— Не успеешь, — хрипло бросил Иван Павлович, делая шаг влево, загораживая собой прямой путь к перилам, за спиной у Потапова снова зияла дыра в ограждении. — Всю жизнь на вторых ролях, Василий Семёныч? Шпионил, прислуживал, убивал по приказу? Даже сейчас, в конце — всего лишь пешка, которую послали убрать меня. А знаешь, что они обещали тем, кто тебя нанял? Что ты исчезнешь вместе со мной. Свидетелей не останется.

Это была игра, чистый блеф, но он попал в цель. В глазах Потапова на миг мелькнула тень сомнения, та самая, что грызла его всё это время. Он был не дурак, чтобы не понимать — операция на Эйфелевой башне в центре Парижа слишком громкая для тихого устранения. Слишком много свидетелей внизу, слишком много шума. Его самого могли стереть как улику.

Этот миг нерешительности стоил ему всего.

Иван Павлович не стал бросаться. Он сделал то, чего Потапов не ожидал. Резко наклонился, схватил с настила тяжёлую металлическую скобу — обломок какого-то монтажного крепления — и швырнул её не в Потапова, а в ту самую временную верёвку, за которую тот только что опирался.

Скоба ударила не по самой верёвке, а по узлу, крепившему её к балке. Старый, намокший от дождей узел держался на честном слове. Удар пришёлся точно. Верёвка дернулась, ослабла и со свистом проскользнула в петле.

Потапов, почувствовав, как опора уходит из-под спины, не запаниковал. Вместо этого он бросился вниз — не в пропасть, а на колени, превращая падение в низкий, стремительный кувырок.

Он проехал по мокрому брезенту, как по льду, вдоль перил, и в момент, когда инерция понесла его к зияющей дыре, молниеносно выбросил здоровую руку в сторону и вцепился в выступающий болт металлической конструкции.

Потапов повис на мгновение, тело его качнулось над пустотой, но пальцы, привыкшие к жестоким хваткам, не подвели. С хриплым рычанием он подтянулся и, помогая себе ногами, вскинул тело обратно на настил.

Он поднялся уже не как загнанный зверь, а как смертельно раненный, но от этого лишь более опасный хищник. Его лицо было белым от ярости, губы поджаты в тонкую кровоточащую ниточку. Левая рука безвольно болталась, но правая сжалась в кулак, и в глазах горел уже не расчет, а слепая, разрушительная ненависть.

— Хитро, — прошипел он, делая шаг вперёд. — Очень хитро, доктор. Но я тебя всё равно убью.

Иван Павлович отпрыгнул назад, но споткнулся о ту же скользкую складку брезента, о которую поскользнулся Потапов секунду назад. Равновесие было потеряно. Он отчаянно замахал руками, откидываясь назад, к краю настила, где зияла дыра от демонтированных перил. На мгновение его пятка зависла над пустотой, холодный ужас пронзил тело острее боли в ключице.

Но рефлекс, отточенный не в драках, а в операционной, в моменты, когда от точности движения зависела жизнь, сработал. Он не пытался устоять — он позволил телу падать, но падением управляемым. Его рука рванулась вниз и вбок, к стальной балке каркаса, торчавшей из настила. Пальцы впились в холодную, ребристую поверхность, ноги повисли над пропастью.

Он повис на одной руке, сжав зубы от невыносимой боли в плече. Внизу, далеко-далеко, плыли крошечные крыши и бульвары Парижа. Ветер яростно трепал его, пытаясь сорвать.

Потапов, увидев это, не закричал от триумфа. Он просто подошёл к самому краю и посмотрел вниз. Его лицо было непроницаемым.

— Ну вот ты и проиграл, — произнёс он беззвучно, одними губами. — Прощай.

И поднял ногу, чтобы наступить на костяшки пальцев Ивана Павловича, чтобы раздавить их каблуком сапога и отправить врага в последний, долгий полёт.

Анастасия шла быстрым, сбивчивым шагом, почти бежала. Её каблуки отчётливо стучали по пустому асфальту аллеи, ведущей к башне. Обычный гул туристов, смех, музыка уличных шарманщиков — всё куда-то исчезло. Будто огромный Париж замер, выдохнул и затаился. Гулко отдавались только её шаги и настойчивый, злой стук сердца в висках.

«Идиот. Самоуверенный, благородный идиот.» Мысли бились в такт шагам.

Анастасия не помнила, как втиснулась в лифт.

Дорога вверх в тесной, прозрачной кабине длилась вечность. Париж расплывался под ногами в игрушечную мозаику, но она его не видела. Она смотрела вверх, на стремительно приближающиеся стальные переплетения верхнего яруса. И увидела две фигуры — силуэты в смертельной схватке. Они метались за решётчатым ограждением площадки, сливались в один клубок, отскакивали друг от друга. Один — в тёмном, знакомом пиджаке. Другой — в чём-то тёмном.

Две тени. Не люди — именно тени, силуэты, лишённые деталей на этой головокружительной высоте. Они двигались. Резко, отрывисто, неестественно. Один силуэт сделал размашистый выпад, второй — отпрянул, прижавшись к ажурным перилам, которые отливали на солнце тонкой, смертельной чертой.

Схватка. Тихая, беззвучная с этой дистанции, но от того ещё более жуткая. Там, на высоте птичьего полёта, в леденящем ветре, шла своя война.

Лёд в груди сменился резкой, обжигающей тревогой.

Лифт, наконец, с лязгом и стуком остановился. Двери открылись прямо на пустующую площадку.

Зависнув над бездной, Иван Павлович сдаваться все же стал. Собрав остатки сил, он сделал то, что было абсолютно безумно. Он разжал пальцы.

И тут же, в долю секунды свободного падения, его свободная рука рванулась вверх и вцепилась не в балку, а в брезент, свисавший с края настила. Грубая, пропитанная влагой ткань выдержала рывок. Тело его качнулось как маятник, и он, используя инерцию, перебросил ноги вперёд, в сторону Потапова, и со всей силы ударил его по коленям сбоку.

Потапов, не ожидавший атаки снизу и из положения, казалось бы, обречённого, зашатался. Его нога, занесённая для удара, оступилась. Он рухнул на настил рядом с самой кромкой, лицом к лицу с Иваном Павловичем, который теперь, цепляясь за брезент, уже подтягивался обратно на платформу.

Их взгляды встретились снова. В глазах Потапова не было ни ярости, ни обиды. Было лишь холодное, профессиональное удивление. Как у хирурга, увидевшего аномалию, которая не вписывается в учебник.

— Ты… живучий, — хрипло выдохнул он, уже поднимаясь на одно колено.

Но Иван Павлович был уже на ногах. Он не дал противнику опомниться. Он толкнул противника — всей тяжестью своего тела, используя импульс от подъёма, в плечо, заставляя Потапова откатиться ещё на полметра ближе к зияющей дыре в ограждении.

И тут с грохотом обрушилась та самая временная верёвка, которую он сбил скобой. Она рухнула на настил, один её конец, с тяжёлым металлическим карабином, шлёпнулся рядом с головой Потапова.

Они не упали сразу. Рухнувшая верёвка, словно живая змея, обвилась вокруг ноги Потапова и, дернувшись, потащила его к краю. Он вскрикнул — коротко, нечеловечески — и ухватился за стальную балку, но его тело уже наполовину свесилось в пустоту. Иван Павлович, инстинктивно бросившись вперёд, чтобы оттянуть его, наступил на петлю того же троса. Брезент под его ногами съехал вниз, обнажив скользкую от ржавчины и дождя сталь.

Потапов, зависнув на одной руке, другой рванул Ивана Павловича за полу пиджака — не для спасения, а в последней, безумной попытке утянуть с собой. И весьма удачно. Доктор, потеряв точку опоры, полетел вперёд. В бездну.

Анастасия вырвалась из лифтовой кабины, оглушённая воем ветра. Он выл здесь, на высоте, как загнанный в стальную ловушку зверь, рвал волосы, леденил кожу.

И сразу увидела их.

Они были на самом краю. У самой низкой, последней перекладины ограждения. Иван Павлович и тот незнакомец — Потапов. Они больше не боролись. Они стояли, сплетённые в мертвенной, неестественной схватке — не для победы, а для удержания равновесия. Потапов, с искажённым яростью лицом, одной рукой вцепился в пиджак Ивана Павловича, другой — в поручень. Иван Павлович, бледный, с окровавленным виском, держал противника за рукав и отставную планку пиджака, упираясь ногой в основание перил. Оба тяжело, хрипло дышали. Между ними, на металлическом настиле, валялся окровавленный стилет.

В глазах незнакомца горела не просто ненависть. Горела логика завершённого спектакля. Последний, безумный акт.

Анастасия закричала. Но её крик утонул, бессильный, в рёве стихии.

Иван Павлович услышал. Или почувствовал. Он рванул голову в её сторону. И в его глазах, на долю секунды, мелькнуло нечто ужасное. Не страх. Не боль. Сожаление. И просьба. Просьба не смотреть.

В этот миг Потапов, используя его отвлечение, с дикой, последней силой дёрнул его на себя и вбок, отрывая от точки опоры. Одновременно он сам отпустил хватку за поручень, обрекая себя на падение, но увлекая за собой своего врага.

Два тела, сплетённые в чудовищном объятии, перевалились через низкую перекладину.

Анастасия застыла, не веря. Её мир сузился до этой точки у перил, теперь пустой.

Они не кричали. Был лишь короткий, заглушённый ветром звук — тяжёлый удар о какую-то поперечную балку чуть ниже, резкий, как выстрел. Потом — стремительное, беззвучное падение.

Завыл ветер. Загудел металл перекладин. Башня стояла, незыблемая и равнодушная.

Анастасия замерла. Она не плакала. Не кричала. Она просто смотрела в ту пустоту, где только что был он. В ушах стояла оглушительная тишина, громче любого воя. Она опоздала ровно на один миг. И этого мига хватило, чтобы мир, который они начали менять вместе, рухнул вниз, разбившись о камни Парижа.

Книга предоставлена Цокольным этажом, где можно скачать и другие книги.

Сайт заблокирован в России, поэтому доступ к сайту через VPN/прокси.