В пустом зале семинарии Скуола дель Санто^[1] Тициан зачарованно глядел на грубую, необработанную поверхность стены. Стоявший возле окна монах вдруг, словно ветряная мельница, возбужденно замахал руками, подзывая его к себе. Они стали смотреть на площадь, где разгуливал бравый молодец с большим мечом у пояса, в белой шелковой накидке, завязанной на шее. В руках у него была полная вишен соломенная шляпа, а на голове венок из синих колокольчиков, как будто после пирушки в лесу.

— Святой отец, кто это с цветами?

— Капитан Лунардо Триссино из Виченцы. Вы разве о нем не слыхали?

Какой-то средний чин хлестал наотмашь прутьями по спинам крестьян-ополченцев, вооруженных кривыми садовыми ножами и лопатами.

— Добавь им, Калепино! — кричал капитан.

Монах не спускал с него глаз.

— Убийца, — процедил он мрачно. — Свояк Максимилиану Христианнейшему^[2]. Громит и выжигает все что ни есть под рукой, режет без разбору. В Виченце разбил статую льва — символ Республики, а здесь, в Падуе, поставил знать на колени и угрожает огнем и мечом.

Тициан всем видом показывал, что ничего не знает о похождениях наглого кондотьера. На покрытом легким пушком лице блестели хитрые глаза. Было ему лет двадцать с небольшим. Он принадлежал к семье Вечеллио из Пьеве-ди-Кадоре^[3]; его работы, выполненные вместе с Джорджо из Кастельфранко^[4], уже украшали Венецию^[5].

Капитан выгребал из шляпы горсти вишен, обсасывал их и, выплевывая косточки, гоготал над толпой крестьян, на которых орал Калепино.

— Комедиант! — продолжал монах. — Ест вишни, венок нацепил, а сам — отпетый негодяй. Несколько месяцев тому назад он вышел из Триента с сотней пеших и конных, добрался до армии Максимилиана, а в ней ни много ни мало пять тысяч пехоты и четыреста всадников, которые, по его словам, должны были подойти через два дня. Градоначальник Виченцы, как прослышал об этом, сразу выслал ему навстречу ходатаев из синьоров и своих родственников. Те повезли откуп: двести дукатов, дорогие ткани, лошадей — и умоляли не вводить в город неприятельскую армию. Уговоры не помогли. В Виченце, свалив с колонны на площадь каменного льва, Лунардо приказал огласить рескрипт Максимилиана, в котором жители Виченцы назывались «любезными верноподданными». Можете себе представить, как обрадовались сторонники императора, когда услышали, что свободны от жестокой венецианской тирании! Они холили и нежили земляка, распахнув перед ним двери своих домов, а столы ломились от угощений несколько дней кряду. А он, прежде чем двинуться в Падую и захватить наш город, распорядился обнародовать по всем окрестным городкам Марки свой ордонанс: «Доводим до вашего сведения, что вы обязаны незамедлительно явиться к нам для принесения присяги, дабы угодить Империи. В случае неповиновения я явлюсь сам со всем моим воинством, которое сожжет и разграбит ваши города». Вот вам и воинство, — закончил монах, указывая на вооруженных волопасов. — Главные силы еще не подошли и, может быть, никогда не придут. Но венецианцы готовятся.

— А как они готовятся? — спросил Тициан.

Монах уклонился от ответа и заговорил о другом:

— Наш монастырь — надежная крепость, здесь можно спокойно поразмыслить о дальнейших планах. Спешить некуда, но, поскольку осада вынуждает вас оставаться в Падуе, вы могли бы сделать для нас хотя бы наброски чудесных деяний святого Антония. Бог даст, придет конец и этой войне. Камбрейская лига^[6] поймет, что Венеция ей не по зубам.

Они долго стояли у окна. Потом отошли от решетки, и, пока шли по коридору, монах педантично повторял:

— Помните? Чудес три: говорящий младенец, юноша с отрубленной ногой и неверная жена.

— Помню, очень хорошо помню, — поспешно отвечал Тициан.

— Вы можете подписать бумагу у нашего казначея…

— Да-да, бумагу! Оговорим все до мелочей, как будет угодно святым отцам.

Было что-то ироническое в благопристойном поведении художника, но монах чистосердечно принимал это за набожное смирение. Шутка ли — послужить святому Антонию! Он вглядывался в лицо этого обходительного юноши, который выказывал ему почтение, будто знатной особе, и его представления о художниках окончательно смешались. Тициан вовсе не казался бесшабашным или своенравным, не витал в облаках, не был падким на деньги забулдыгой. Будучи рекомендован настоятелю монастыря св. Антония венецианским семейством Пезаро, он держался скромно и уверенно. «Судить следует не по возрасту, но по таланту» — говорилось в рекомендательном письме. Юноша блестяще выполнил несколько фигур на фреске в Немецком подворье, работая вместе с Джорджо из Кастельфранко, и снискал одобрение Джамбеллино^[7], при котором находился много лет.

В просторном, с низким потолком и редкими окнами зале семинарии уже было несколько фресок^[8]. Тициану поручили три части стены, самая большая — возле двери. Здесь следовало изобразить чудо с младенцем, который заговорил, чтобы оправдать мать. И вот он представил себе Лунардо Триссино таким, каким он был на площади, увидел, как тот в своей развевающейся накидке входит во фреску слева в сопровождении Калепино, а напротив — Лукреция, та самая, что однажды остановилась неподалеку, когда он работал на Шерстяной улице в Риальто. Вот бы разыскать эту красавицу с рыжеватыми волосами под вышитой вуалью, это лицо, вспыхнувшее внезапной краской. «Эй!» — крикнул он тогда с лесов, и она, смутившись, бросилась прочь, скрылась в толпе на мосту Риальто.

Упрятав руки в рукава рясы, монах стоял в сторонке и поглядывал на юношу, а тот словно завороженный не сводил глаз с грубой, необработанной поверхности стены.

— Эй, святой отец, — с неожиданной живостью обратился Тициан к монаху. — Стену-то нужно намочить. Ежели хотите, чтобы я ее расписал, так найдите мне расторопного послушника, и пусть он ее подготовит. Хорошая фреска должна высыхать постепенно.

— Найдем, найдем послушника, все будет, — заверил монах.

На соборной площади раздались два громких выстрела. Монах бросился к оконной решетке.

Несколько ополченцев, вооруженных кривыми ножами и дубинами, вели босого старика в черной изодранной одежде и молодую женщину в рубахе и зеленой юбке. Женщина вырывалась из рук крепко державших ее солдат и кричала жалобно, словно зверек. Ее длинные черные волосы в беспорядке разметались, захлестнув лицо.

С криками «Венецианский шпион!» солдаты принялись избивать старика, потом швырнули его на колени к ногам Лунардо, который доел вишни и теперь сидел, нахлобучив шляпу, на низкой каменной изгороди.

— Встать! — заорал он, и поскольку старику изменили силы, сделал знак солдатам, чтобы подняли его. Калепино подал капитану какую-то бумагу.

Лунардо стал читать, солдаты молча ждали. Сложив бумагу, он направился в их сторону.

Дальше все произошло, как на сцене: четверо ополченцев уводят женщину, накинув ей на голову мешок, остальные встают полукругом. Посредине капитан со стариком.

По их жестам можно понять, что ведутся переговоры, и, может быть, во воем виновата несчастная молодая женщина, которую только что увели. Но вот раздается яростный крик. Старику нанесен удар дубинкой по голове, он падает прямо на Калепино, и тот молниеносным ударом шпаги вспарывает ему живот.

— О, небо, какое злодейство! — в страхе запричитал монах с белым как мел лицом, отпрянув от окна.

— Что там стряслось? — спросил Тициан, обеспокоенный его испуганным видом.

— Господь да смилуется над нами и избавит от злодеяний! — ответил тот, осеняя себя крестом. — О, война, война!

— «Поднявший меч от меча и погибнет», — нравоучительно заметил Тициан, и они опять стали смотреть в окно.

Четверо крестьян-ополченцев с победными воплями увозили на тачке тело старика. На камнях осталась темная лужа крови. Остальные, водрузив на плечи копья и секиры, ушли точь-в-точь как земледельцы после работы.

Тициан не осмеливался входить во внутреннюю часть монастыря, но настоятель предложил ему обедать в трапезной и совершать прогулки наравне со всеми по дворикам и окружавшему церковь большому яблоневому саду. В такое тревожное время лучше было не появляться на городских улицах. Монахи вначале с подозрением отнеслись к чужеземцу, но вскоре признали Тициана и больше не удивлялись, встречая его в самых укромных местах, где-нибудь на балконе, у чердачного окна или на башенке, откуда хорошо были видны пожары в городе.

Его тяготило вынужденное затворничество. Он смотрел на город сверху, силясь увидеть как можно больше, прислушивался к уличным крикам, цокоту копыт, грохоту катившихся по камням повозок. Хотелось выбраться за ворота, пройтись хотя бы до Рыночной площади, но настоятель резко и решительно запретил ему даже думать об этом.

Каждый день в монастырь долетали тревожные слухи.

Император Максимилиан Христианнейший со своим войском дошел до Бассано, занял город и разослал гонцов в Асоло, Тревизо, Кастельфранко, Читтаделлу. Сам же, расположившись в замке Маростика, созерцал окрестности с нависшими над ними рваными дождевыми тучами в нетерпеливом ожидании гонцов с известиями о Лунардо Триссино и о событиях в Падуе. Город собирались отдать на разграбление солдатам.

Предвидя это, настоятель был полон решимости отстоять монастырь, для чего приказал забаррикадировать въезды и укрепить ворота. Тициан, в ярости от того, что попал в ловушку, наблюдал за всеми приготовлениями.

Но как-то утром громом грянула ошеломляющая весть: венецианцы в телегах с сеном проникли в город через ворота Коалунга. Уничтожив охрану, они завязали бой и оттеснили всадников к Кастельвеккьо. Загрохотали бомбарды. В результате сражения, длившегося до полудня, Лунардо и его сообщники были схвачены и под надежной охраной отправлены в Венецию. Настоятель рассказывал, что Лунардо был в белой, расшитой золотом бархатной одежде, с бородой и в немецком шлеме. Раненный, он продолжал ожесточенно драться и сдался, отклонив всяческие переговоры, лишь когда узнал, что венецианцы уже под стенами города.

Тициан попросил охранную грамоту для возвращения в Венецию, и настоятель сразу же согласился, ответив, что это даже кстати, так как ему нужно было переправить кое-какие сведения в церковь Фрари и предоставил Тициану не только грамоту, но и попутчика. Светало. Повсюду стояли венецианские дозоры. В районе Пра тлели костры, спали на траве солдаты. В этот ранний час двое мужчин в монашеских одеяниях вышли из монастыря и направились к воротам Коалунга в надежде найти попутную телегу до Местре.

С тех пор как разразилась война Камбрейской лиги против Венеции, Тициану уже не раз приходилось слышать с ужасом повторяемый рассказ о том, что имперская армия на своих грязных подошвах и одежде принесла чуму. Но теперь Кавачоппи, хирург Падуанского университета, ездивший осматривать больных в монастырь Сант Антонио, официально заявил об этом и подтвердил настоятелю, что на многих жителях города обнаружены бубоны, а также сыпь под мышками и за ушами. Бубоны не назревали от тепла и не прорывались гноем. Это были несомненные признаки страшной болезни.

Карантинные службы разослали депеши на терраферму. Сообщения были жуткими, а меры, которые предписывалось принять, суровыми. Редко кто доживал до шестого дня, говорилось в депешах, почти все умирали на третий, на второй и даже в первый день болезни.

Беседуя с монастырским начальством в зале капитула, Кавачоппи предупредил о симптомах болезни.

— Святые отцы, — сказал он, — у больного возникает сильный жар, на теле появляются красные бубоны и черная сыпь, что в свою очередь приводит к помутнению мочи, резям в животе и усиленному потоотделению. Разъясните это братьям, которые сейчас отсутствуют, и пусть они покажутся вашим лекарям.

Настоятель слушал и медленно кивал головой в молчаливом смирении.

— Не пускайте в церковь женщин, — шепнул ему на ухо Кавачоппи перед уходом. — Не удивляйтесь, но женский организм более подвержен болезни по причине узких протоков своих, большого количества выделений и порченой месячной крови, которая особо ядовита у вдов. Так говорит Гален^[18].

Оставив в зале растерянную и перепуганную братию, настоятель вышел проводить хирурга. Они направились к галерее. Кавачоппи вновь стал убедительно просить настоятеля, чтобы монахи не твердили по окрестностям вслед за ведьмами и колдунами всякую чушь вроде: «пить отвары из трав с мочой», но советовали людям «насыпать побольше извести перед входом во дворы и дома, а для питья употреблять вино вместо тухлой колодезной воды». Он советовал также затворникам покинуть убежища, а братьям не устраивать процессий, не прикасаться к тканям, гобеленам и коврам. И если все же — не дай бог! — санитары обнаружат на теле какого-либо монаха бубоны с сыпью, то больного следует срочно переправить в лазарет, а его рясу и прочие вещи сжечь. «Аминь, святой отец. В случае необходимости вы знаете, к кому обратиться за помощью!»

Тициан, вернувшись в Падую, чтобы подписать контракт на исполнение фресок, разозлился на монахов, которые, неимоверно все преувеличивая, передали ему слова Кавачоппи, и покинул монастырь с ощущением брезгливости.

Город с его вытянутыми, сырыми, приземистыми галереями, кишащими людьми, подавлял его. Тициан наталкивался на прохожих, увертывался от нагруженных зеленью телег и повозок, загромождавших перекрестки и узкие улочки, которые вели к Рыночной площади. Спешащие туда торговцы больно задевали его своими полными всякой снеди тачками. Страх перед чумой, поражающей предательски и внезапно, то гнал его, как собаку, то прижимал к стенам.

Неожиданно галерея кончилась, и октябрьское солнце ударило в глаза, заставив в первый момент зажмуриться. Потом он увидел волшебное зрелище бесконечных белых полотнищ, раскинувшихся по всей площади, услышал призывные крики торговцев. У прилавка, где возвышались горы светлого и фиолетового винограда, он купил несколько гроздей и стал с жадностью высасывать сок из виноградин.

Это был большой рынок. В корзинах, ящиках, сумках и мешках лежали овощи и фрукты на любой вкус. Кто-то кричал: «Яблочки медовые! Сладкие сливы! Подходи бери! Вот груши, вот гранат!» Ему вторили голоса: «Изюм! Виноград дамасский, мускатный сахарный!»; «Сюда, хозяюшки любезные! Салат, артишоки, латук!» За прилавком с дынями и тыквами хозяин, разрезав пополам огромную дыню, пригоршнями вынимал из сердцевины янтарные семечки.

В длинной каменной галерее под огромным дворцом Правосудия лежало сливочное масло, стояли блюда с творогом, горшки с простоквашей и сливками, громоздились головы свежего сыра. Здесь было тихо. Бочки с соленой рыбой источали зловоние, немного дальше пахло чем-то терпким и кислым. Висели на крюках куски свежего мяса. Тициан окунался во все эти картины и запахи.

В конце 1510 года ясновидцы и гадалки предсказали по звездам множество несчастий, лишений и смерть от чумы; однако ураганные ветры в апреле 1511 года разогнали эпидемию, словно стаю туч. Вереницы лодок с мертвецами больше не тянулись к кладбищу на острове Сан Микеле. Закрылся лазарет Сан Джакомо ин Палу. Казалось невероятным, что эпидемия кончилась так быстро.

Для поездки в Падую больше не требовалось обращаться к санитарным службам за разрешением на выезд.

Путь от Венеции до Лиццафузины по лагуне был великолепен. Светало. На чистом небе гасли звезды, розовел горизонт в направлении к Лидо, дул легкий весенний ветерок…

По приезде в Падую юношу словно магнитом притянуло к стенам семинарии, словно фреска «Чудо с младенцем» была призвана избавить его от какого-то кошмара. Он достал из баула наброски и замер посреди зала, устремив взгляд на отведенное ему для работы пространство стены. Проходили часы, дни; чума больше не пугала его. Тициан размечал стену. Он свыкся с немудреной монастырской пищей, колючим матрасом в келье и колоколом, который по ночам бил над самой головой. Мысли были заняты только работой. Он делал красные наброски по грунту и процарапывал на нем контуры будущего изображения. От сухого запаха извести, к которому примешивался аромат разноцветных земель, индиго и угля, першило в горле. Тициан то и дело отхлебывал из кувшина с водой.

С одной стороны он поместил своего Лунардо, склоненного, в белой мантии, с другой — оклеветанную Лукрецию в красных одеждах, обоих на одном плане. Далее расположились коленопреклоненный монах, протягивающий младенца святому Антонию, и сам святой, взирающий на мужа этой женщины. При сотворении чуда присутствуют ее подруги и несколько прохожих.

Тициан быстро определил для себя математический принцип расположения фигур, поворотов головы, перекрестных взглядов, позы обнаженного младенца. Он нашел решение композиции, как кормчий, сверившись с картой неба, находит путеводную звезду.

Он набросал штукатурки на смоченную стену и затирал ее до тех пор, пока не появилась бархатистость. После чего белой известью стал выписывать мантию юноши, покрыл желто-красными полосами его чулки, сделал камзол из зеленой ткани и красный берет.

Как-то утром, когда он затирал большой кусок штукатурки, за его спиной появился тот самый монах, вместе с которым он наблюдал из окна за выходками Лунардо Триссино и его шайки. Приблизившись к лесам, монах елейным голосом молвил:

— Мир и благодать, сын мой! Впрочем, вы и так ими наслаждаетесь.

— Что вы, святой отец, — пробормотал Тициан.

— Хорошо, хорошо, — говорил тот, ступая по покрытому белыми следами, забрызганному известью полу. — Но, господи, какой беспорядок… — Он взял с алтаря какую-то книгу, затем возвратился к двери, где вдруг выпрямился, будто часовой, и гордо сказал: — Знайте, сын мой, что меня назначили смотрителем семинарии. Прошу вас быть осторожнее с картинами и фресками.

Тициан глядел сверху вниз как тот спускался по лестнице.

— Псом цепным тебя назначили, — наконец буркнул он ему вслед. — Меня сторожить…

Стояли солнечные, ветреные дни, стена быстро высыхала. Женщина в красных одеждах расположилась напротив театрально склонившегося молодого человека.

Покрыв штукатуркой необходимое пространство стены, Тициан процарапал на ней контуры коленопреклоненного монаха. Потом ваял чуть выше, и вот появился святой Антоний, с укором взирающий прямо в глаза мужу-обвинителю. Тициан глотнул воды и вытер вспотевшее лицо. Становилось жарко, рубаха сковывала движения; он сбросил ее.

Смотритель вновь появился однажды утром в сопровождении послушников. На сей раз — Тициан позже догадался — визит имел определенную цель. Начатая фреска изображала чудо с ревнивым мужем, занесшим кинжал над своей женой, которая кричит в смертельном ужасе.

Раздался удивленный ропот послушников, но громче всех ахнул сам смотритель. В его голосе было столько разочарования, что Тициан обернулся.

— Отнюдь не поучительное зрелище, маэстро! — воскликнул смотритель. И добавил: — Уж простите бедного монаха.

Подобного поворота Тициан не ожидал. Однако не хотелось портить отношения со смотрителем и повергать в смущение послушников чересчур резким ответом. Взяв кувшин, он отпил еще немного воды. Надо было потянуть время, чтобы подумать. Ему удалось изобразить на своем лице улыбку, подобную той, что застыла на лице смотрителя, и сдержанно ответить:

— О работе, святой отец, судят по окончании.

Сколько раз за эти дни он спрыгивал с лесов, чтобы издали взглянуть на свою работу, развеяться или приготовить краски — не сосчитать. Всего лишь за один день он единым духом выполнил красной землей набросок фрески о чуде с отрубленной ногой. Работал без устали, словно куда-то спешил, ровно и глубоко дыша. Потом снова набросился на прежнюю стену, разъяренный неудачно получившейся листвой деревьев, сбил высохшую штукатурку и, положив свежий слой, заново сделал зеленым и темно-коричневым лесной пейзаж, а заодно нашел точное место для фигур святого и убийцы. Так, переходя от одного к другому, он без всякой предварительной подготовки написал фреску о чуде с отрубленной ногой, расположив на заднем плане круглую башню и бастионы замка в Беллуно, что на самом берегу Пьяве.

Он долго кружил по залу, то приближаясь к фреске, то отходя подальше, чтобы самому убедиться в безукоризненности выполненной работы; затем уселся на каменный выступ. Снова, как бы невзначай, зашел смотритель и замер в изумлении перед стеной, разведя руками.

Тициан попросил о встрече с семинарским казначеем. Хотелось, в случае если монахи останутся довольны работой, возвратиться в Венецию. Он аккуратно сложил листы с эскизами, свернул наброски, завязал сумки с красками. Оставалось время, чтобы сбегать на рынок, еще раз взглянуть на торговые ряды. Казначей выплатил ему по договору четыре золотых дуката.

Мастерская Тициана в Ка’Трон была заполнена народом сверх всякой меры. Здесь собрались друзья Джорджоне: Габриэль Вендрамин^[25], Джироламо Марчелло с Соранцо, Таддео Контарини, Витторио Беккаро, Андрея Оддони и Микьель, который, уцепившись пиявкой за Бембо^[26], превозносил доблести усопшего.

Тициан наблюдал за собравшейся компанией. Те рассматривали «Спящую Венеру» и «Концерт». «Когда Джорджоне был жив, — думал он, — так ли вы радели о нем?» И поскольку слух его не уступал в остроте глазу, то, глядя на весь этот хор, он слышал каждое слово.

Один лишь Контарини обратился к Тициану просто, по-деловому, сказав:

— Я уверен, что вы сумеете восстановить работы Джорджоне, которые удалось спасти от огня. У вас есть руки и воображение. Мне Агостино Барбариго много рассказывал о ваших новых фресках в Скуола дель Санто.

Услышав доброе слово о Тициане, остальные бросились на все лады восхвалять его, однако столь неуклюже, что тот едва не вспылил. Подойдя к молча стоявшему в стороне Бембо, он тихо и решительно сказал ему:

— Извините, но вам придется увести отсюда своих друзей. Мне необходимо приняться за работу, время идет… Будете в Венеции, разыщите меня. «Надо же, — думал он. — Кто мог предположить, что теперь вы кинетесь превозносить меня?» Он украдкой посмотрел на Микьеля. «Все эти рыцари безлошадные, — хотелось крикнуть, — премудрые писаки, греческие Мафусаилы, призывавшие с мечом в руках стать на защиту Венеции, — куда они подевались в нужную минуту? Оставьте меня, назойливые мухи, не нужна мне ваша болтовня. Я не ученый человек и на арфах играть не умею». Стало даже смешно. «Война-то, между прочим, не кончена, — подумалось. — Почему бы вам не выйти дружными рядами на крепостные стены где-нибудь в Местре или в Маргере? То-то испугаются французы!»

Комната опустела. Тициан свободно вздохнул и стал с нежностью рассматривать принесенные к нему в мастерскую картины друга, словно желая подбодрить его: «Не горюй, придет время, я допишу их по твоему замыслу; надо только успокоиться и вообразить, что ты сидишь рядом, вот здесь».

Он снял с себя шелковую мантию, в которой принимал аристократов, и надел простую рубаху. Сирокко дышал летним зноем. Тициан закрыл ставни и распахнул форточки наверху, чтобы проветрить комнату, очистить ее от звучавших здесь панегириков. Стало прохладнее.

«Все сделали наоборот, — продолжал он про себя. — Лучше бы читали в его честь Данте — с вашим-то умением; подыскали бы ему местечко в раю, поближе к поэтам… Без него вам не декламировать больше, не играть на свирелях, не устраивать представлений. Он был вашей душою».

Себастьяно Лучани уезжал в Рим. Перед отъездом он навестил Тициана и поведал ему о злоключениях Лотто^[27] — молодого бергамасца, приглашенного к папскому двору. Теперь Лотто вернулся в Венецию, один как перст, без друзей и покровителей. О Риме, о рафаэлевских станцах^[28] Лотто рассказывал с необычайным волнением, почтительно и даже с какой-то застенчивостью, причем не всем, а лишь избранным. Себастьяно, не похожий на Бембо, то есть не восхвалявший чрезмерно рафаэлевскую живопись, с любопытством приготовился выслушать Тициана.

— Бастьяно, — сказал ему Тициан, — вам дозволено беспрепятственно входить в папские покои. Привезите мне ваш рисунок с фресок Рафаэля. У вас точная, быстрая рука, и мне нужны рисунки, а не песнопения литераторов.

Тот молчал.

— Помилуйте, Бастьяно, мы больше времени потратим на разговоры. Срисуйте для меня какие-нибудь новые римские работы, я хорошо заплачу. У меня просто из головы не выходит Рим и папские художники.

«Как бы не так, — подумал он, едва тот покинул мастерскую. — В живописи все-таки верховодит Венеция!»

Усмехнувшись, он медленно сел на скамью перед «Обнаженной» Джорджоне^[29], и его понемногу охватило волнение: женщина спала, уверенная, что ее никто не видит. На холсте сохранилась часть сельского пейзажа, облачное небо и младенец с луком, «Ты выдумал ее, Джорджоне, — сказал Тициан, мысленно обращаясь к другу. — Такая женщина могла существовать лишь в твоей фантазии».

Он снял полотно с мольберта и поставил его лицом к стене.

Возвратившись из Феррары, куда герцог Альфонсо^[33] пригласил его, как оказалось, не столько работать, сколько любоваться своими ста двадцатью пятью пушками, Тициан заперся у себя в мастерской, словно в монастырской келье.

Он все еще не мог привыкнуть к этим новым комнатам в Сан Самуэле, которые Синьория предоставила в распоряжение ему с помощниками. Просторное помещение с громадным окном, выходившим на Большой канал, и застекленным потолком было великолепно, но он не решался окончательно расстаться со старой мастерской в Ка’Трон, где привык чувствовать себя легко и свободно.

Новая мастерская показалась ему огромной. Сколько он ни перевозил туда вещей — скамьи, табуреты, стремянки, холсты, картоны, большой рабочий стол, кипы бумаги, — она все равно выглядела пустой. В конце концов, он свыкся с этим пространством, с запахом шероховатых побеленных стен, со зловонием, исходившим от канала во время отлива.

Картон с «Битвой при Кадоре» стоял на мольберте в хорошо освещенном месте. Тициану предстояло убедить Николо Аурелио в том, что эта работа всецело владела его мыслями, на самом же деле он успел пресытиться ею и глядел на нее отрешенно. Сенат, подстрекаемый, разумеется, рыночной торговкой Вальером, постановил выплатить ему триста дукатов — смехотворную сумму за созданное им грандиозное побоище лошадей и всадников, все величие которого ни один венецианский художник не отважился бы даже представить себе.

Тициан смотрел на картон. В сцене битвы была какая-то ошибка, по обнаружить ее не удавалось, и он ломал себе голову. Наконец не выдержал и, найдя пустяковый предлог, вышел из дому развеяться, навестить Пальму или Себастьяно. Однако в Сан Бартоломео у Риальто ризничий сказал, что мастер Себастьяно живет теперь в Риме. Пальмы тоже не оказалось. Тициану ничего не оставалось, как отправиться куда глаза глядят, и он, словно чужестранец, одиноко слонялся по городу, наедине со своими мыслями.

На длинной набережной Скьявони он наведался к плотнику дядюшке Фиги взглянуть на доски, специально распиленные для «Ассунты»^[34]. Монах брат Джермано, заказчик, обладал тяжелым характером, был властным и нетерпеливым человеком. Подписав контракт и уплатив задаток, он стал требовать от Тициана непрерывной работы, всячески теребить его: то подсылал к нему служку с вопросом, привезли ли киноварь из Сирии, то другого с молитвенником, дабы художник черпал в нем вдохновение, изображая непростой сюжет вознесения Мадонны. Посланники проникали в мастерскую Сан Самуэле, обнюхивали все углы, а после доносили отцу Джермано, что работой и не пахнет.

Дядюшка Фиги сдержал слово. Он пришел в Сан Самуэле со своими людьми и установил там готовую доску. Окончив работу, он уселся на скамью и спросил:

— Хороша?

Потом добавил: — Как подумаю, что вы покроете ее всю живописью, голова кружится.

Доска вертикально стояла прямо под верхним окном, и Тициана охватило чувство тревоги. Обширная деревянная поверхность и вправду вызывала головокружение. Предстояло каким-то образом разместить на ней крупные фигуры, в экстазе созерцающие Марию, которая в окружении ангелов возносится к небесам. Он взял кресло и поставил его как обычно, когда хотел поразмыслить, в дальний угол мастерской. Именно там к нему приходили хорошие мысли и ничто не мешало обдумывать их как следует.

Однажды утром, когда он сидел в своем кресле, в дверь постучали. Это был возвратившийся из Рима Себастьяно Лучани. В руках он держал свернутые в рулон бумаги. Просиявший от радости Тициан приветствовал его громким «Виват! Виват!», однако, чтобы не показаться нетерпеливым, делал вид, что не замечает рулона. А Себастьяно, который имел привычку, увлекаясь, говорить сразу обо всем, с порога бросился пересказывать римские новости вперемешку с историей о своей ссоре с Рафаэлем и очень живо изобразил все в лицах.

Тициан сидел словно в театре на комедии: вот Себастьяно в монашеской одежде, а вот Рафаэль на лесах, в зале, где фреска «Пожар в Борго», перегнулся через перекладину и кричит, дрожа от бешенства:

— Хватило наглости состязаться со мной, делать «Преображение»?

— Меня пригласил кардинал Медичи, чтобы я написал для него «Воскрешение Лазаря».

— Вы — венецианская сводня, лизоблюд!

— Какая учтивость!

— А вы там все такие, коновалы!

Вокруг толпились помощники и подмастерья. Бастьяно передавал их разговор с большой точностью: подобный язык и в самом деле был присущ несдержанному и вспыльчивому Рафаэлю. По его словам, римский художник обучал мастерству своих помощников — Джулио^[35] и богохульника Пенни^[36]. Не переставая говорить то об одном, то о другом, Бастьяно бережно вытянул из рулона несколько листов и стал повествовать об опасностях, подстерегавших его, когда он входил в расписанные Рафаэлем станцы и при свете фонаря перерисовывал детали «Афинской школы»^[37], а также отдельные фигуры еще незавершенного «Пожара»^[38].

— Вы понимаете, какой риск? — намекал Бастьяно, явно желая повысить цену собственной работе, и называл имена изображенных персонажей.

Разложив листы на столе, Тициан не слушал, а только смотрел и кусал губы. Поражала ясность беседующих друг с другом фигур, тех, например, что склонились над грифельной доской и следят за движением циркуля в руке Евклида. Они таили в себе правду и силу.

«Вот он — новый мир, — думал Тициан. — Наконец-то героями фресок и полотен выступают люди со своими мечтами, во имя которых они живут и страдают».

Радость от знакомства с римскими новостями омрачалась мыслью о том, что ему до сих пор не представился случай побывать в Риме. Правда, тремя годами раньше Бембо от имени папы всячески приглашал его поступить на папскую службу^[39], но тогда Тициан отдал предпочтение должности государственного посредника Венеции и свободной жизни, решительно отбросив мысль служить папе: очень уж не хотелось затеряться среди ряс и терпеть деспотические выходки Юлия II^[40], напоминавшего своего родственника Джованни, вдохновителя кровавых расправ в Романье.

Бастьяно ловил каждое движение, каждый взгляд Тициана, переходившего от одного листа к другому, и пытался завязать разговор об этих рисунках.

— Не все выглядит естественно во фресках, — объяснял он. — Там есть светотень и рисунок, но красок нет. В красках нет света.

— Нет света, — машинально повторял Тициан.

Его раздражали постоянные упоминания о нем в Сенате, возмущенном задержкой работы над «Битвой при Кадоре»; утомляли визиты Тебальди^[41], которого подсылал Альфонсо д’Эсте; ему действовали на нервы письма каноника Малькьостро, требовавшего «Благовещение» для алтаря в соборе города Тревизо^[42]. Приходилось раскланиваться направо и налево и раздавать самые немыслимые обещания. Словом, подобно заправскому лицедею, он разыгрывал свою роль, как научил его Николо Аурелио.

Нужно было во что бы то ни стало завершить работу над «Ассунтой» до наступления зимы, пока мастерская в Сан Самуэле не превратилась в ледяную пещеру. К тому же, когда эту большую картину установят над главным алтарем в церкви Фрари, пересуды друзей и недругов утихнут сами собой.

За окнами Сан Самуэле опадали листья, обнажая ветви деревьев и ложась на траву желтым ковром. Налетевший ночью шквал смял розы в саду, сорвал фиолетовый плющ со стен палаццо Миани и обломал ветви гранатового дерева со спелыми плодами.

Спустившийся в сумерках туман заставил паромщиков у Сан Тома бить в колокола; гондольеры перекликались с берегов.

Тициану захотелось увидеть вечерние краски осени, мокрые улочки, маленькую площадь Сант Апональ, над которой грозно, словно крепость, возвышалась церковь; он вышел из мастерской.

Всякий раз, возвращаясь отсюда в Ка’Трон, он проделывал один и тот же путь сквозь давно знакомый лабиринт стен и поворотов, с некоторых пор раздражавший его так же, как и кухня с дымной плитой, где Нана стряпала ему немудреную пищу. Настало время покончить с этим. Тициан был твердо намерен переменить жизнь и купить дом сообразно своему положению. Всегда, когда наступали ненастные дни, в нем просыпалось желание иметь собственный дом.

Брат Тициана, Франческо, вылечившийся после ранения копьем при штурме Виченцы, возвратился из Пьеве и вновь стал работать в мастерской у Цуккато^[43], где выполнял картоны для мозаик. Он любил эту работу с мрамором и стеклом, любил блеск эмали. Но не легко было проводить целый день на ногах и руководить работниками. Он ходил, опираясь на палку, и порой заглядывал в мастерскую Сан Самуэле, чтобы отдохнуть душой и телом, потому что был беспредельно влюблен в живопись, в краски на холсте. Тициан заметил, как светлеет лицо у брата при виде его картин, и ему пришло в голову, что Франческо смог бы возглавить его мастерскую, исправлять ошибки неразумных подмастерьев, держать в порядке деловые бумаги, а также собирать деньги с заказчиков, которые всегда платили с большим опозданием и очень неохотно.

По дороге в Ка’Трон Тициан со стыдом вспомнил о том, сколько полотен повернул лицом к стене. «Дайте собраться с мыслями, — думал он, словно взывая к толпе просителей. — На что вы надеетесь? Я не способен писать картины в два счета. Ведь и Джорджоне работал медленно, и Джамбеллино не торопится: проходят годы, прежде чем старик решается сообщить князю или дожескому прокуратору, что картина готово. Мы художники, а не сапожники».

Франческо смог бы возглавить не только мастерскую с подмастерьями, но и дом со всем хозяйством, с винным погребом. Тогда не стыдно будет принять у себя каноника или судью как и подобает художнику.

Возможно, в Пьеве найдется работящая крестьянка, способная вести хозяйство, и можно будет доверить ей огонь в очаге, хлеб, одежду, простыни и подушки. Именно в Пьеве собирался он отыскать честную женщину, которая возьмет на себя заботу о доме. Горожанка для этого не годилась. Он не доверял капризным венецианским лентяйкам. Все они стремились под венец, а он жениться не хотел ни за что на свете. Из головы не выходили слова Джорджоне: «Настоящий художник не должен прикасаться к женщине, иначе ему придется работать единственно, чтобы прокормить детей. Художник по гроб жизни своей привязан к искусству, которое, как женщина, своенравно и лукаво, прекрасно и непостоянно, как ничто другое. Ласкай женщину и наслаждайся ею лишь в воображении».

Совсем стемнело, слышались удары колокола.

В тумане возникали фигуры торопившихся домой прохожих. В окнах зажигались огни. Тициан думал о телячьем супе, приготовленном Наной, о куске хлеба и стакане вина, о том, каким унылым будет этот ужин, который ждал его, уставшего и голодного, на кухонном столе. Ноябрь придется провести в Ка’Трон, занимаясь картинами, стоявшими пока что лицом к стене.

Как хотелось бы теперь, когда Венеция подписала мирный договор, уехать на зиму в Пьеве; днем вместе с лесорубами валить деревья в чащобах на окрестных холмах, а по вечерам греться у огня. И как-нибудь утром, увидев в окно, что крыши завалило снегом, отправиться с лопатой расчищать дорожки к площади и церкви. Грегорио испечет свежий хлеб, а Орсола принесет из погреба пахучего сыру, старого вина и кусок копченой свинины.

Мысль о поездке в Пьеве не давала Тициану покоя. Не терпелось поговорить об этом с Франческо. Тем временем Пальма должен был привести к нему Париса^[44], который искусно подражал манере Джорджоне, чтобы тот восстановил пейзаж.

Во дворе кто-то подбежал к нему. Он узнал в темноте Франческо Биссоло^[45].

— Тициан, — проговорил тот, перекрестившись, — мастер Джамбеллино скончался.

Тициан тоже перекрестился. Они стояли друг напротив друга и молчали. Каждый по-своему переживал потерю.

Вереница черных мантий прерывалась у гроба, темного лакированного ящика, такого маленького и узкого, что было непонятно, как Джамбеллино уместился в нем во всю длину своего тела. Церковь Сан Джованни-э-Паоло, где собрались друзья покойного художника и знатные граждане, казалась еще выше и просторней, чем обычно.

У гроба не было ни родных старого мастера, ни Вероники, которая как родная мать ухаживала за ним после смерти жены Джиневры и сына Альвизе. Зато были синьоры из магистратур: сухой как жердь Санудо^[46] с неподвижным взглядом на землистом лице, Николо Аурелио, сопровождавший сенатора Вендрамина, Тебальди, австрийский посол Адорно. Тициан искал знакомые лица и в полумраке узнал закутанных в плащи Джованни да Удине^[47] с Катеной, Рокко Маркони, Джованни Мансуэти, кого-то еще. Прижимаясь к дрожащему от холода и угрюмому Пальме, он заметил сыновей печатника Альдо, занятых оживленной беседой. Неподалеку стоял Марколини, а подле него какой-то франт в щегольской одежде, словно случайно оказавшийся здесь. Это и был Парис из Тревизо, владевший манерой Джорджо из Кастельфранко.

Хор священнослужителей во главе с монсиньором в фиолетовой ризе с кадилом запел «Libera me, Domine».

— Из близких никого не осталось, — прошептал Пальма.

Тициан тоже заметил это. Ни детей, ни внуков. Джамбеллино всех похоронил и сам ушел последним.

Тициан крестился, произносил слова молитвы, но мысли его были о другом.

У Венеции короткая память; это стало понятно сейчас, у гроба Джамбеллино. Помнится, друзья говорили: «Вот почит мастер, у его могилы соберутся монахи и священники, для которых он изображал святых и чудеса; прибудет патриарх с капитулом; сам дож, его сиятельство Леонардо Лоредан, чьей дружбой Джамбеллино гордился, выйдет из дворца проститься с другом, который столько раз увлекал его в прекрасные сады своего воображения».

Дож не вышел из дворца.

Собравшиеся вокруг покойного не могли питать к Джамбеллино особой любви. Более того: кое-кого из них радовало, что чересчур знаменитый мастер наконец-то покинул сцену. А кто-то уже мечтал занять его место не без помощи посредников и знакомых магистратов.

«Лучше уж умереть в Пьеве, — размышлял Тициан. — Там похороны солдата или нотариуса приобретают особый смысл. Люди поют в церкви вместе со священником, а после отпевания и похорон сходятся на поминки в дом усопшего и вспоминают его добрые деяния, пока в соседних комнатах женщины собирают на стол, чтобы смыть слезы старым вином.

Откупорены бутылки, и, отпив по глотку, люди воскрешают в памяти достойные дела и поступки умерших близких, с любовью и почтением говорят, к примеру, о доблестях покойного деда Вечеллио. Приходит время садиться за стол. Нечасто случается родственникам собраться вместе, для этого нужно, чтобы кто-нибудь умер». Тициану вдруг вспомнилась хорошенькая девушка, которая бегала, разметав юбки, из комнаты в комнату с подносами и тарелками. «Интересно, кто она?» Грегорио захотел, чтобы она села вместе со всеми, но девушка выскользнула из комнаты.

— Убегаете от нас? — спросил ее Тициан, догнав в коридоре, — но куда? — и обнял.

У нее были красивые плечи с голубыми прожилками.

— Пустите!

— «Oremus», — пропел священник.

Несколько человек подняли тело Джамбеллино, процессия тронулась в путь. Знатные граждане и друзья мастера шли за гробом, негромко переговариваясь кто о делах, кто о торговле; некоторые вторили молитвам священника. За их спиной на стенах вырастали тени, и здания от этого делались еще больше, будто ночью.

Неожиданно рядом с Тицианом оказался Тебальди.

— Я к вам с посланием от моего герцога, — шепнул он на ходу и, поскольку Тициан не отвечал, добавил: — Есть хорошее предложение. Нужно поговорить.

Тициан кивнул.

— Позвольте мне прийти к вам.

— Хорошо, хорошо, только предупредите заранее.

Анджело Беолько по прозвищу Рудзанте^[50], любимец молодежи, представлявший вместе с Нюей и Менато^[51] в дворцовых залах и садах Венеции комедии из крестьянской жизни, был опытным и искушенным лицедеем. Так утверждали знатоки, видевшие его на сцене. К тому же достаточно было повстречать его где-нибудь за кулисами или услышать, как он судит о Максимилиане Христианнейшем, о французах и Людовике XII — словом, о Камбрейской войне, залившей кровью поля Республики, — чтобы тут же принять его за человека, который сам побывал во всех переделках, учился в университете и брал уроки у мастеров риторики.

Рудзанте очутился в Венеции с помощью друзей Альвизе Корнаро, щедрого мецената, имевшего не только особняк, но и театр в Падуе в двух шагах от собора. Во дворе, перед портиком, Рудзанте со своей труппой показывал фарсы, свадебные сюжеты, любовные интриги, похождения обманутых мужей. Вместе с Менато он поставил «Реплики солдата, возвратившегося домой после поражения в битве при Гьярдадде»^[52]. Рассказывая о выпавших на его долю злоключениях, солдат, по сути дела, говорил о Венеции.

Друзья Рудзанте отыскали для него в Каннареджо, неподалеку от церкви Мадонна дель Орто, большое помещение. Здесь он стал репетировать свои диалоги. Попутно высмеивал момарии^[53], вроде «Ясона и золотого руна», и прочие зрелища, которые показывала во дворце Фоскари труппа делла Кальца^[54]; издевался над «Гибелью Лаокоона и его сыновей». В те дни он готовил постановку комедии о хорошенькой пастушке, которая по расчету соблазняет важного синьора Андронико и убегает к нему из родного дома. Действие происходит в тяжкие месяцы войны с немцами, союзниками Максимилиана.

В Венеции, казалось, вновь наступили времена, подобные тем, когда Кереа исполнял «Азинарию» в доме Липпомано на Мурано или когда на Джудекке гремели празднества по случаю свадьбы Контарини. Возрождалась высокая страсть венецианцев к театру. Вернувшаяся с войны молодежь учреждала театральные товарищества делла Кальца, и представления шли даже по-латыни; однако латынь была роскошью, доступной немногим образованным людям. В большинстве случаев зрители предпочитали простонародные комедии на родном, понятном всем языке.

Во время карнавала 1520 года — теплой зимой, что редко случалось в Венеции, — Тициан и его брат Франческо были приглашены на спектакль в дом Валерио и Паолины Цуккато, где художники-мозаичисты из собора Сан Марко, друзья актера Дзуана Поло, люди с большой фантазией, соорудили в садовом портике настоящую сцену и прекрасные декорации, изображавшие городскую площадь с домом, лавкой, трактиром и башней. Идея создать театр принадлежала Валерио, который сам исполнял одну из ролей в спектакле вместе с Дзуаном Поло, Тонином дель Балло и двумя мозаичистами. Однако душой комедии была Паолина. Неистощимая на выдумку и мастерски владевшая падуанским диалектом, она с чарующей легкостью изображала пылкую любовь к старому и скупому мажордому, вытягивая из него подарки. Сцена, в которой раскрывается интрига, когда старого скупердяя, переодетого в военную форму, палками изгоняют из трактира, завершалась такой сентенцией:

Фарс очень понравился Тициану, он хохотал и аплодировал актерам. Однако Франческо, до глубины души пораженный сценической правдой и грубым языком спектакля, сидел молча и отчужденно. После спектакля за ужином он едва притронулся к пище и лишь слегка пригубил вино. В ответ на недоуменный вопрос брата, почему он не веселится вместе со всеми, Франческо промолчал. Но когда возвращались безлюдными улочками домой, он заявил, что подобные развлечения не для него. И после представления в доме Цуккато больше никогда уже не появлялся в залах и садах, где показывали фарсы или момарии.

Тициана же эти спектакли приводили в восторг. Он мечтал познакомиться с Рудзанте и ради этого возобновил дружеские отношения с друзьями Джорджоне: Джироламо Марчелло, Габриэлем Вендрамином, Соранцо и Таддео Контарини. Они вспоминали сюжет, изображенный на сундуке для приданого семейства Приули и сцену для постановки «Орфея и Евридики». От них Тициану стало известно, что в доме Пезаро готовится празднество и что Рудзанте покажет там «Реплики солдата». Будучи другом Пезаро, он раздобыл приглашение на репетицию спектакля и явился в Каннареджо на сей раз в сопровождении Себастьяно Лучани, любимца папских священников, который только что приехал из Рима и привез ему новые рисунки работ Рафаэля.

Холодной, ветреной ночью при свете полной луны они вышли на широкую набережную, свернули под навес и, пройдя через двор, неожиданно для себя очутились в большом просторном помещении — театре. В глубине зала, освещенные фонарями, виднелись простые немногоцветные декорации: дом, переулок, трактир.

На сцене находились два актера. Пожилой, стоявший поодаль, с любопытством наблюдал за молодым (Рудзанте), который то взмахивал руками и раскачивался, словно пьяный, то приходил в себя и продолжал говорить. Заикаясь, сбивчиво он обращался к кому-то за сценой (предполагалось, что его воображаемому собеседнику тоже лет двадцать), повествуя о чем-то очень важном, чему был свидетелем. Тот не понимал.

«Нет, нет, друг мой, и слышать не хочу о вашем отъезде. Кстати, давно собирался спросить: как поживает Нюя, дама сердца моего, ваша знакомая?»

Голос Рудзанте звучал мягко и в то же время резковато, с приятной хрипотцой. Изменив тон, Рудзанте отвечал голосом друга:

«Ваша Нюя… так заважничала, что теперь и не посмотрит на вас! Едва вы отправились восвояси, как она завела шашни в Падуе с конюхами кардинала; а когда и те уехали, появилась в Венеции с компанией каких-то головорезов и висельников. Как вам это нравится? Моя дружба ей больше не нужна, хотя из уважения к вам, друг мой, я в ваше отсутствие частенько ее навещал. А теперь ей самой, черт побери, захотелось стать сорвиголовой. Так что, она вас и не узнает в таких лохмотьях…»

Рудзанте опять заговорил своим голосом: «Не может быть! Она увидит меня, сразу все поймет и улыбнется так нежно… Давай тотчас же ее разыщем».

Голос приятеля: «Опасно, друг мой. С ней эти отчаянные головорезы».

Рудзанте: «Кто может быть отчаяннее меня? Ступайте со мной, и вы увидите, кто здесь самый отчаянный. Как возьму в руки копье, сразу все догадаются, что я пришел с войны. Буду разить наповал, вот так… Я не шучу, друг мой!»

Пауза.

Голос приятеля: «Рудзанте, она сама идет сюда. Вот она!»

Рудзанте: «Эй, погоди, подружка! (Обращаясь к Нюе.) Не замечаешь? Я вернулся».

Рудзанте (имитируя женский голос, с угрозой): «Ах, это ты, Рудзанте! Живой, как я погляжу! Весь в лохмотьях и с лица сошел. Видать, разбогател».

Рудзанте: «Уйму наработал, и все для тебя: притащил обратно собственную шкуру в целости и сохранности».

Рудзанте (голосом Нюи): «Ах шкуру? Ну, спасибо! Еще, чего доброго, подцепил скверную болячку под какой-нибудь юбкой!»

Рудзанте: «Вовсе нет. Сам здоровехонек, и руки-ноги на месте!»

Рудзанте (ядовитым голосом Нюи): «Чихать мне на твои руки-ноги! Знаю, подцепил небось заразу. Нет уж, я пошла».

Рудзанте: «Погоди хоть немножко!»

Рудзанте (за Нюю): «Нечего мне здесь делать. Пусти».

Рудзанте (с ораторским пылом): «А как же моя любовь? Ведь я воротился с войны, чтобы посмотреть на тебя!»

Рудзанте (злым голосом Нюи): «Посмотрел, и хватит! Я не собираюсь мыкаться с тобою всю жизнь. Есть добрый человек, который меня любит. Когда еще подвернется такое?»

Рудзанте: «Он не может любить тебя так же, как люблю я!»

Рудзанте (бархатным голосом Нюи): «А знаешь, Рудзанте, кто мне милее всех? Тот, кто доказал свою любовь!»

Рудзанте: «Я докажу!»

Рудзанте (презрительным голосом Нюи): «Что толку мне в твоих теперешних доказательствах? Хлеб-то каждый день нужен».

Рудзанте подал пожилому актеру знак выходить, а сам спрыгнул в партер. Менато, второй актер труппы, прошелся мелкими, плавными шажками вдоль рампы. Тут пожилой рассмеялся и спросил:

— Кто же у нас будет за Нюю?

— Я, — ответил Рудзанте.

Сидя на скамье, Тициан не сводил глаз с его худощавого, с большими глазами и темной бородкой лица. В тонком, хрупком теле актера, в его движениях, в богатом красками тембре голоса ощущалась напряженная жажда жизни. Под этими лохмотьями скрывалось нежданное сокровище мыслей, судьба, полная лишений, несправедливостей и преждевременных утрат.

Он сидел подавшись вперед, в большом кресле, обтянутом старым протертым бархатом, и следил за сценой, Актер, игравший вернувшегося с войны солдата, начал комедию сначала, смешно форсируя голос: «Ах, Венеция! Как мечтал я возвратиться сюда! Так конь усталый стремится к свежей сочной траве. Но теперь-то я отдохну, а главное, увижу мою Нюю! Будь проклята война с ее баталиями и солдатней! Не услышу больше ни барабанов, ни труб, ни криков „Тревога!“ Когда кричали „Тревога!“, я чувствовал себя подстреленным дроздом. А теперь наконец ни взрывов, ни пушечных выстрелов… Буду спать и видеть сны, есть и пить в свое удовольствие…»

Вслед за решительным отказом Нюи последовал суровый эпилог. Зрители зашептались в темноте. Побитый палками бедняга Рудзанте, лежа на полу, постепенно приходил в себя. По нему словно сотня солдат прошлась, и он в бреду видел, как они несметной армией толпятся вокруг него.

После репетиции актеры и зрители собрались в лоджии за столом поужинать и поговорить. Тициан во все глаза смотрел на Рудзанте. Тот был моложе всех и своим одухотворенным обликом выделялся среди одетых по-крестьянски актеров, тем не менее можно было догадаться, что судьба преподнесла ему с детства множество испытаний и лишений. Он не скрывал своей симпатии к крестьянам и деревенской жизни. «Пахать и сеять — труд великий» — говорилось в букваре, который он с мальчишеских лет помнил наизусть и где на каждую букву были свои стихи, например, на букву «М»:

Тициан заметил среди актеров Париса из Тревизо и вспомнил, что впервые встретился с этим щегольски одетым молодым человеком на похоронах Джамбеллино. Тут же вспомнился Пальма, добивавшийся для него приглашения работать над полотнами Джорджоне.

— На что способен человек, который так одевается?

— Одежда здесь ни при чем. Испытайте его: поручите закончить какое-нибудь небольшое полотно Джорджоне. Сдается мне, есть в нем искра божья.

— А вы доверили бы ему столь деликатную работу?

— Несомненно. Когда он все сделает, сообщите мне. Приду посмотреть.

Тициан обернулся к сидевшему рядом Себастьяно Лучани:

— Вы не знакомы с тем молодым человеком, в лентах и бантах?

Сосед поморщился:

— С Парисом? Конечно, знаком. Водит дружбу с молодежью из знатных венецианских семей. Себе на уме. Явился сюда вместе с Контарини, Соранцо и Витторию Беккаро, а Джорджоне копирует по наущенью Андреа Оддони: они с ним неразлучные друзья.

Тициан внимательно слушал.

— Во время Камбрейской войны всех родных Париса бросили за решетку в Терранова. А помните, какой скандал он поднял, узнав, что Бернардино Спероми, личного врача Льва X^[56], сослали вместе с повстанцами? Потом та же участь постигла родственников Рудзанте, Якопо, Джанфранческо Беолько и отца того самого Менато, который выступает с Рудзанте и называет себя Альваротти, Марко Аурелио дельи Альваротти. Эти люди крепко обижены. Понимаете теперь, какой смысл имеют «Реплики»? — Он понизил голос: — В Венеции поговаривают, что старая ненависть забыта, но это не так. Преданных императору синьоров на терраферме магистратуры продолжают из чувства мести облагать налогами. Джанджорджо Триссино^[57] из Виченцы обратился к папе с просьбой отменить вынесенный ему заочный приговор. Помните, что говорит крестьянин у Рудзанте? Это вам не верноподданный, это раб, поднявший голову. При папском дворе есть мнение, что если, заключив мир, Венеция не смирится, ей придется остаться в одиночестве. Она уже потеряла на Востоке множество портов; турки угрожают Кипру. Неизвестно, кто способен встать у руля нашего корабля. Власть по-прежнему в руках стариков. Купцы, боясь денежного риска, противятся любым новшествам. Дож Лоредан устал.

— Вы столько всего знаете, Бастьяно, — сказал Тициан, — что мне как-то и неловко.

Рудзанте без всякой охоты пожевал что-то, взяв с тарелок у друзей, и принялся рассказывать Контарини про Альвизе Корнаро, которого старейшины Республики изгнали за его мнение о заболоченных землях, противоречащее мнению магистратов. Корнаро был занят теперь преобразованием собственных угодий близ Лорето. Его землю осушили, перепахали, и она высыхала под солнцем. Строились новые каменные дома и помещения для животных, а ветхие соломенные хибары сжигались вместе со всей их рухлядью. Людям — одно, скоту — другое.

Разгром при Гьярдадде, нищета, воровство, поля, усеянные человеческими костями… Неужели все это было лишь живописной темой для смешных театральных «Реплик»?

Мысль, что придется отправиться месяца на два в Конельяно и там расписывать фресками фасад Скуола ди Санта Мария Нова^[61], распаляла фантазию Тициана.

В награду за работу монахи обещали ему дом и кусок земли близ Арфоссо, где он сможет отдыхать, утомленный венецианским сирокко. Уже с конца апреля этот ветер гнал с лагуны на город зловоние, от которого пропадал всякий аппетит. Дышалось с трудом, рубаха назойливо липла к телу.

Приятная возможность поработать в Конельяно наполняла душу радостью и уверенностью. Он посоветовался с Франческо. Теперь, когда в доме появилась хозяйка, можно было смело уезжать. Да и Чечилия в его отсутствие, может быть, решится наконец выйти из своих комнат и станет жить вместе со всеми.

Франческо убедил Тициана ехать, помог ему сложить в баул кисти, краски и бумагу, просил присылать известия о работе и здоровье.

На заре Тициан тронулся в путь. Выехав за Местре и взобравшись на Терральо, карета катилась навстречу собиравшемуся над Монтелло ненастью: там уже клубились бело-зеленые густые тучи. Едва въехали на двор почтовой станции Мольяно, как разверзлись хляби небесные и хлынул ливень. Через окна конюшни Тициан видел сплошную стену дождя, нещадно хлеставшего по крыше, по окрестным полям. Потом тучи словно обожглись о вспыхнувшее в прогалине между ними солнце, подул ветер, и дождь перестал.

Тем временем сменили лошадей, и пассажиры вновь заняли свои места в карете. Тициана развлекали разговоры спутников о минувшей непогоде и о том, что наступает ненастное время затяжных дождей.

Проехав ворота Тревизо, карета свернула на дорогу к Конельяно, и в полдень Тициан уже стоял со своим баулом посреди этого городка. Местный терпкий воздух и новое место привели его в наилучшее расположение духа, так что когда он увидел на площади фасад собора Санта Мария Нова с уже готовыми лесами, завешанными камышовыми циновками, его лицо осветилось радостной улыбкой. Он жадно вдыхал этот легкий воздух, будто хотел сейчас же надышаться за все удушливые дни в Венеции.

Быстро и решительно, как всегда, когда приходилось заниматься практической стороной дел, Тициан явился в Скуола и, познакомившись с приором, настоял на немедленном подписании контракта. Приор со всей присущей его ордену простосердечностью предложил художнику обедать и ужинать за одним столом с монахами и, если Тициан согласится, жить в келье. При этом нужно было соблюдать общий порядок дня, а именно закрываться в своей келье после ужина на закате солнца, а вставать с первым ударом колокола. Тициан согласился, и приор проводил его в трапезную.

После обеда Тициан вместе с молодым смекалистым каменщиком, которого приор отрядил ему в помощь и который все понимал с единого взгляда, вступил в сражение со стеной. На рассвете следующего дня, хорошенько промыв грунтовку, они уже клали первые слои штукатурки, замешанные на принесенном с реки белом песке.

Предстояло изобразить большую группу молящихся у ног Девы, наподобие сцены из спектакля, а на пилястрах — четырех евангелистов. Все это должно было служить напоминанием о днях нужды и разрухи, когда в ответ на отказ Тревизо сдаться войскам Максимилиана Христианнейший повелел учинить разгром и грабеж близлежащих селений. Тогда-то население Конельяно и обратилось за покровительством к святой Деве: «Упаси нас от надругательства и погибели…» И какому-то капитану из Триента удалось мирно договориться с градоначальником о передаче большого количества необходимого для солдат продовольствия.

Между двумя колоннами был укреплен лист бумаги с наброском всей сцены. В центральном прямоугольнике фасада Тициан со свойственным ему размахом наметил расположение сцены. Жесткой кистью он нанес на штукатурку в верхней части изображение Девы с младенцем; вокруг нее расположились молящиеся, словно сбежавшись отовсюду в ужасе перед грозящим насилием.

Подручный каменщик терял дар речи от восхищения мастерством художника. А Тициан будто заново родился. Обуреваемый фантазией, он яростно работал, щедрой рукой нанося на фреску густые, сочные краски: пурпурная одежда, темная зелень деревьев, смуглые лица людей и кое-где пронзительная белизна в небесах, как было в тот ненастный день, когда карета задержалась из-за непогоды на почтовой станции в Мольяно.

Он сам замешивал земли разных оттенков с тонкой штукатуркой. По утрам вместе с каменщиком он отправлялся за песком к речушке, которая впадала в Пьяве; Тициан залезал в воду, погружал руки туда, где виднелась горка намытого песка, и пригоршнями перекладывал его в принесенный с собой мешок из дерюги. Потом, найдя место, где песок самый тонкий, он раздевался догола и, забравшись по горло в тихую заводь, возился там со своим мешком в тени нависших над рекой деревьев. От холодной воды по всему телу разливалась веселящая бодрость. Сообразительный каменщик черпал песок со дна большими ракушками. На берегу они укладывали два тяжелых мешка в тачку и возвращались в город.

Монастырские обеды успели утомить Тициана; хотелось чего-нибудь попроще, и подручный стал приносить со своего домашнего огорода дикий хмель, который прекрасно можно было употреблять в пищу вареным с оливковым маслом, а иногда по утрам он появлялся с корзиной ранней спаржи, молодой петрушки, побегов тмина. В соседнем трактире под названием «У коновала» Тициану делали из всего этого превосходный салат с маслом, уксусом и солью. Счастливые были дни.

Приор Санта Мария Нова, убедившись в том, что работа над фасадом церкви продвигается на удивление быстро, однажды утром отвез Тициана за город, в Арфоссо, чтобы тот своими глазами увидел дом, обещанный ему в виде вознаграждения. Дом Тициану понравился. Он стоял довольно высоко на холме и имел прочные каменные стены, крепкие двери, такие же ставни на окнах и каменный пол; фасад зарос диким виноградом. Никогда еще ему не платили за труд столь щедро.

Он вдруг с удивлением заметил, что проработал несколько недель кряду без единого дня передышки. Вспомнилась Венеция, Франческо и Чечилия, хлопотавшая, должно быть, по хозяйству и, наверное, не свыкшаяся еще с домом в Ка’Трон.

Перед отъездом в Конельяно — только теперь пришло на память — он получил из Сената письмо с угрозой лишить его должности государственного посредника в случае, если не будет немедленно возобновлена работа над «Битвой». В письме подчеркивалось, что художник, на протяжении пяти лет ежегодно получая сто золотых дукатов, не сделал ни единого мазка. Тициан стал обдумывать, как, не ударив в грязь лицом, ответить Сенату или даже его светлости, самому дожу, и сослаться на плохое здоровье. Не мог же он, в самом деле, страдать от неимоверной венецианской духоты! Потому и пустился в Конельяно за целительным воздухом, а заодно согласился услужить этим несчастным монахам из Скуола Санта Мария Нова. Его светлость, разумеется, понимает, что, останься Тициан в городе, Венеция потеряла бы не только дукаты, но и самого художника; в то же время в Республике нет равного ему мастера, способного достойно изобразить славные деяния отечества.

Летом он, конечно, вернется к работе над «Битвой» и начнет ее с изображения коней на мосту. Он — человек чести, и если дал слово, то сдержит его, но в свое время. Потому что он все-таки художник, а не гребец с галеры и надеется, что его светлость и сенаторы понимают это.

С высоты лесов, где Тициан примостился словно птица на жердочке, сквозь прятавшие его от любопытных глаз камышовые циновки хорошо была видна площадь с окружавшими ее домами, а дальше, за соломенными крышами, простиралась затянутая голубоватой дымкой долина. Приводила в содрогание бедность городка, неожиданно открывшаяся ему во всей своей ужасающей неприглядности. Но жизнь шла своим чередом. По улицам сновали прохожие, скрипели на мостовой телеги с мешками и сеном, куда-то несли свой скарб крестьяне, проходили рабочие с мотыгами и лопатами. Тициан начал даже гордиться тем, что прожил несколько недель среди этих людей, стал понимать их беды и радости, полюбил их, забыв обо всем остальном мире.

Потом ему вспомнилось, что и в Венеции бывало такое, когда неделями его не отпускала одна-единственная мысль и ничто другое не могло заинтересовать. С улыбкой вспомнил он и об Альфонсо д’Эсте с его пушками и пальбой на лужайке перед замком в Ферраре под громкие крики ликующей толпы. Захотелось повидать Мантую, познакомиться с тамошней знатью. И, кто знает, вдруг удастся предпринять дальнее путешествие в Рим, чтобы самому увидеть станцы и потолок Сикстинской капеллы^[62], чтобы поцеловать руку кардиналам, выбрать из них покровителя для себя и, наконец, преклонив колени перед Львом X, вызваться написать его портрет. Возникло желание встать в один ряд с художниками, которые своим творчеством облагораживают мир, придают ему законченные черты. Такими художниками были для него Микеланджело и Рафаэль. Бастьяно Лучани сообщил немаловажные подробности о Микеланджело; например, как тот на равных разговаривал с папой Юлием II, когда высекал для него надгробие, а потом в ответ на неблаговидное к себе отношение повернулся к нему спиной и укрылся во Флоренции. После взятия города папа отдал своей гвардии распоряжение разыскать скульптора и доставить его к себе живым или мертвым. Место, где скрывался мастер, было обнаружено, и сам он доставлен пред светлейший лик с веревкой на шее. Его силой заставили просить на коленях прощения и вырвали клятву безотлагательно закончить брошенную на полдороге работу над скульптурами, после чего папа одарил Микеланджело пятьюстами скудо.

Тициану уже не терпелось поскорее закончить фасад Скуола, расписаться в получении дарственной на дом в Арфоссо и возвратиться в Венецию. Плата за фреску не стоила времени, потерянного в маленьком городке, который заведомо не мог принести ему никакой славы. Он яростно дописывал изображения евангелистов на пилястрах, просыпаясь с первыми лучами солнца и без устали трудясь целый день вплоть до наступления сумерек. Сразу же после ужина его обычно разбирал сон. Тогда он покидал трактир «У коновала», медленной, нетвердой походкой, словно опьяневший, шел к монастырю, поднимался по лестнице и проходил по коридору в свою келью.

Как подкошенный падал он на тюфяк, чтобы вновь проснуться на рассвете с первыми ударами колокола.

Но однажды утром, как всегда, когда случалось заканчивать большую работу, он приказал убрать камышовые циновки и леса. Хотелось хоть немного самому полюбоваться фреской: девой Марией, евангелистами на пилястрах. И он прохаживался среди пораженных красотой его работы жителей городка, собравшихся на площади перед фреской и на все лады восхвалявших мастерство художника.

Подручный каменщик помог уложить баул и, водрузив вещи на тачку, довезти их до почтовой станции. Тициан оставил на его попечение свой новый дом в Арфоссо.

С радостью и нетерпением возвращался Тициан в Ка’Трон, предвкушая деловой, обстоятельный разговор с Франческо, встречу с Чечилией, ее милую болтовню; карета пересекала поросшую лесом местность Терральо, а он, щурясь от яркого света, глядел на простиравшиеся кругом поля с желтевшей на них пшеницей, кое-где прибитой градом, и на удалявшиеся холмы.

В Мольяно, пока меняли лошадей, он спросил у хозяина хлеба с вином и, усевшись поодаль со стаканчиком, предался мечтам о папском дворе и о римском духовенстве. Ему грезилось, как его лелеют и осаждают толпы щедрых на деньги заказчиков и он не успевает угодить одновременно и князьям и Льву X, другу художников, как старается не разгневать оставшихся в Венеции его светлость и Сенат своим долгим триумфальным пребыванием вдали от родной земли. Все подмечавший в своих книгах Санудо, говоря о Риме, не уставал перечислять многочисленные интриги и ревность друг к другу святых общин и показывать страдания тех, кто оказывался замешанным в их склоках; рассуждая о папе, он прибегал к поговоркам и частенько повторял одну: «тому, кто разбрасывает колючки, не след ходить разутым». Впрочем, думалось Тициану, когда пришел час сделать выбор между холстом с изображением «Битвы» и доской с «Ассунтой», никто в Сенате не осмелился выступить против церкви Фрари.

В Венеции его ожидала новость.

Франческо сообщил, что Бембо, покинув Рим и папу, укрылся в своей падуанской вилле Санта Мария. Он перевез туда весь домашний скарб, родичей и юную римлянку божественной красоты по прозванию Морозина, испросив у папы длительный отпуск для поправки здоровья. Работа на курию изнурила его.

Как всегда кратко и лаконично, Франческо сказал, что сведения надежные, так как получены от Соранцо; однако, по словам друзей и в первую очередь Санудо, папский секретарь бежал из Рима в ужасе от непрекращавшихся среди римского двора распрей и продажи индульгенций.

«Бембо с его лисьим чутьем, — размышлял Тициан, — не мог решиться на столь важный шаг единственно ради того, чтобы не видеть, как оскорбляет курия веру Христову. И то, что он отвернулся от папы, вызывало смутное беспокойство. Несомненно, Бембо в полной мере воспользовался всеми выгодами и величием двора Льва X, насладившись театром, живописью Рафаэля и Микеланджело, дворцами Браманте^[63]. Было что-то непонятное в торговле индульгенциями, о которой много раз напоминал Санудо. „Папские сундуки опустели“, — твердил он с сарказмом. — На его счастье, немецкий монах задал ему трепку; вот так и удалось в Германии выгодно распродать отпущения грехов».

Тициану не хотелось возбуждать в сердце Франческо любопытство, далекое от его естества. Он справился о Чечилии, о доме и велел позвать девушку, чтобы поздороваться с ней.

Появившись на пороге комнаты, Чечилия сконфуженно пробормотала несколько слов в ответ на приветствие Тициана. Она была в сером платье с белым передником и руки в муке. В смущении от своего вида она тут же скрылась.

— Жду вас в мастерской, — сказал Тициан Франческо и сразу же ушел, так как ему не терпелось добраться поскорей до Сан Самуэле и взглянуть на полотна. Фрески в Конельяно показались вдруг бессмысленными: такая огромная работа для какого-то нищего городка. Да и заработок — дом в Арфоссо — уже представлялся ему бесполезной вещью, достойной разве что философа-отшельника. А ему нужно было другое: жить среди людей, испытывать все мирские радости, что бы их ни доставляло: товары, подарки, веселые празднества.

Шагая по улице, он любовался белыми мраморными балконами и лодками у набережных. Возле турецких складов на площади Сант Апональ сгружали тюки с шерстью и ящики с прочим товаром. Подошел паром. И когда Тициана, переправлявшегося на другой берег, уже покачивали волны канала, со стороны площади Сан Марко донеслись колокольные удары. Колокол звучал в неурочный час. Все поняли, что это значило; какой-то старик перекрестился.

— Дож умер, — сказал он.

Ответным звоном всколыхнулись колокола других церквей. Толпы людей, вдруг заполнившие улочки города, передавая новость из уст в уста, спешили по направлению к главной площади.

Тем временем Тициан добрался наконец до мастерской, но там никого не было. После первого же удара колокола помощники и подмастерья бросили работу и помчались на улицу, привлеченные шумом и криками. В опустевшей мастерской Тициан обходил картину за картиной. В глаза бросались промахи учеников, их неуклюжие мазки. Кое-где он узнавал руку Франческо. Наконец, его внимание привлекла доска, которая была в работе по заказу семейства Пезаро^[64]. На ней уже лежала гладкая золотистая грунтовка. Тициан даже понюхал ее. Кстати, Пезаро повсюду рассказывал, что Бембо покинул Рим, дабы поправить пошатнувшееся здоровье. Это тоже было неправдой. Да и торговля индульгенциями вряд ли могла быть достаточно веской причиной для того, чтобы папский секретарь отказался от двора и от должности.

Помимо заказа Пезаро Тициану наверняка предстояло выполнить портрет нового дожа, как только тот будет избран. И не исключено, что новый дож станет ему другом и покровителем, с помощью которого удастся создать великие творения во славу Венеции. Под натиском подобных фантастических планов из памяти понемногу уходил фасад церкви Санта Мария Нова в Конельяно; подобно плывущему по воде листу бумаги, осталось лишь воспоминание о затянутой дымкой долине, вид которой открывался ему с высоты лесов.

Новый дож Антонио Гримани, восьмидесятисемилетний старик, избранный 7 июля 1521 года, имел множество заслуг и грехов.

Венецианцы уже успели забыть, как, будучи адмиралом Республики, Гримани в 1499 году допустил поражение своего флота в битве с турками при Лепанто, но с иронией вспоминали о том, как в 1493 году он купил за двадцать пять тысяч дукатов кардинальскую шапку для своего сына Доменико.

Когда в Венеции узнали, что флаг неверных вознесся над Патрасским заливом, Сенат назначил новым адмиралом Марко Тревизана, приказав ему арестовать Гримани, заковать в цепи и переправить на малой галере на набережную Скьявони для всенародного судилища.

Здесь ждал его в кардинальских одеждах сын Доменико со слонами утешения. Однако собравшаяся на набережной разъяренная толпа помешала Гримани ступить на берег, встретив его градом камней.

Уже спустилась ночь, и мол опустел, когда Гримани, гордо выпрямившись, с презрительным выражением лица, в сером плаще, коротких пурпурных шароварах и с обнаженными закованными в цепи ногами сошел с галеры и был доставлен в Совет Десяти, откуда препровожден в тюрьму при Дворце дожей. Там он провел, как и всякий осужденный венецианец, несколько месяцев. С ним беседовали члены Совета Трех, допрашивали прокураторы Суда Сорока. Все это тянулось с зимы до самого лета 1500 года. Гримани энергично защищался от обвинений в непростительной халатности и низких намерениях. Он много говорил о смелости турок, об их дисциплине и морской сноровке, об их вооружении; объяснял, как устроены их быстроходные корабли, как крепятся и какую форму имеют паруса, в каких местах на борту расположены орудия. Наконец, подробно описал битву с вражеским флотом и столь уверенно и красноречиво изложил причины поражения венецианцев, что судьи, намеревавшиеся было обезглавить его, вынесли приговор о ссылке на остров Керсо; в 1500 году будущего дожа высадили на этом острове и оставили в рыбацком доме.

Старый морской волк, он был искушен в мореходстве, и спустя несколько месяцев, не колеблясь, при первом же удобном случае вышел на галере в открытое море, проделав путь от острова Керсо до Рима, где нашел убежище в доме своего сына-кардинала. Там он приложил все усилия, чтобы примирить папу с Венецией в Камбрейской войне. В этом была его большая заслуга. Узнав, что приговор отменен, он предстал перед Сенатом и в 1510 году был назначен прокуратором.

Истории подобного рода о Гримани, подогреваемые его избранием на новую, высочайшую должность, передавались из уст в уста среди венецианцев, всегда готовых поверить любым слухам о новом доже, который, несмотря на свой почтенный возраст, а может быть, именно благодаря ему оказался личностью, способной в те трудные годы направлять политику Венеции; старый, многоопытный лис, умный и сдержанный, умеющий при необходимости пустить в дело зубы и когти.

Когда Тициан явился по вызову в Сенат, его приятно поразила худая, словно высохшая фигура дожа, широкая, уверенная походка и радушное обращение. По-дружески уединившись с Тицианом в одной из комнат, Гримани стал расспрашивать художника о «Битве» и, посмеявшись над страстью чиновников к писанию бесполезных писем, угостил его добрым кипрским вином. Отпивая понемногу уже из третьего стакана, Тициан выслушивал саркастические высказывания дожа о недостойных деяниях Льва X и одновременно быстрой рукой набрасывал в своем альбоме тонкие грозные черты похожего на маску лица, стараясь ухватить безумный блеск в маленьких голубых глазах.

Нескольких сказанных старым правителем фраз оказалось достаточно Тициану, чтобы понять то, чего до сих пор никто не мог объяснить ему, например, вопрос о торговле индульгенциями в Германии. Его даже не возмутило поведение папской курии и немецких курфюрстов. Когда прощались, лицо дожа вновь приняло угрюмое выражение, но он тут же подмигнул и произнес:

— Изобразите меня таким, какой я есть, и молчок. Бог в помощь, сын мой.

Тициан с жаром взялся за официальный портрет дожа^[68], предназначенный для дворца, и приготовил несколько полотен. Сделав первый набросок, он сразу же принялся за второй, сгорая от нетерпения наконец увидеть, как старик выходит из полутьмы и замирает у стола, словно жрец в своем высочайшем одиночестве. Встречаясь с дожем, он пытался хорошенько запомнить, как блестят его зрачки в костистых увядших глазницах. И рисовал, и рисовал под непрекращающиеся рассказы о плачевных делах папы. Впрочем, говорить о плачевном состоянии бездонного сундука, каковым являлась церковь, казалось ему явным преувеличением. И, кстати, Тициан не услышал от Гримани ни единого слова о творениях Рафаэля или Микеланджело.

Он вышел из мастерской с желанием скорее очутиться подле робевшей в его присутствии Чечилии. Ему стоило больших усилий не выдать своих чувств к ней, чтобы ничего не заподозрил брат, уверенный, что девушка находится под его надежной защитой в их доме. И отгоняя от себя назойливые мысли, он не упускал случая обойтись с ней строго, даже по-хозяйски высокомерно.

Та ночная встреча с Чечилией казалась такой нелепостью, что в первое время не хотелось даже думать о новом свидании. Потом такое желание возникло, но он корил себя за бурную поспешность и за то, что девушке пришлось защищаться; ее жалобный стон не переставал звучать в ушах болезненным упреком. Теперь же ему хотелось видеть в свете дня это тело, которого он касался тогда второпях, гладить полные бедра, любоваться матовым пушком на ногах и золотистой белизной кожи с голубыми прожилками на бедрах. С такими настроениями он принялся за изучение деловых записей Франческо, желая узнать, не ожидает ли его новое приглашение от Цуккато или какой-нибудь вызов, который заставит его пуститься в Тревизо, а может быть, даже в Пьеве. Кстати, о Пьеве: нужно будет обязательно поговорить с домашними о поездке туда летом.

Работа над доской для Пезаро продвигалась по намеченному плану уверенно и четко. Пользуясь долгими светлыми днями, Тициан приходил в мастерскую сразу после рассвета, чтобы в тиши насладиться утренней свежестью и ранним голубоватым светом. Едва проснувшись, он ощущал, как благотворно влияет одиночество на его воображение, мыслям было тесно в голове; порой казалось, будто он вновь на лесах у стены Скуола ди Санта Мария Нова в Конельяно.

Иногда по утрам он выходил из дома затемно, когда на Сант Апональ еще не пробил первый колокол, и чуть ли не бегом пересекал безлюдный город; на камнях домов бледнел рассвет.

Сонный лодочник нехотя выбирался из своей будки, бросая на Тициана косые взгляды и, видно, принимая его за гуляку, всю ночь провеселившегося с какой-нибудь красоткой. Тициану же такое и в голову не приходило. Он был целиком во власти мыслей о нежной и несчастной женщине: о Лауре, подруге Альфонсо д’Эсте^[69].

Еще при жизни Лукреции, когда та уходила из одного монастыря, чтобы укрыться в другом, герцог преподнес Лауре подарок: арапчонка, привезенного с Нила в Египте.

Она привязалась к нему, наняла учителя грамматики и отдала мальчика на попечение прислужниц в своем доме на берегу По, окруженном большим яблоневым садом. Тициан изобразил ее на рисунке вместе с арапчонком и обещал сделать по нему живописный портрет.

Этот рисунок из феррарского альбома, полного быстрых набросков, так бы и остался лежать в ящике, если бы не взволнованный рассказ Тебальди о случившемся несчастье: арапчонок сорвался с берега в бурное течение По, и даже тела его не нашли. Тебальди сообщил, что герцог настоятельно просит именно теперь выполнить обещанный портрет. В письме было столько безутешного горя и любви к своей даме и мальчику, что Тициан не раздумывая согласился.

Переплывая в лодке через Большой канал, он пристально всматривался в мутно-зеленую воду, словно там, под зыбкой рябью, вот-вот должно было появиться темное лицо малыша с курчавыми волосами и ослепительными белками глаз. Он с удовольствием сменил работу, предоставив Франческо и помощникам докончить отдельные части доски для Пезаро; Лаура же являла собой совершенство красоты и прелести. У нее была чуть смуглая кожа, задумчивые глаза и ярко-красные губы. Одевалась она как и подобает знатной женщине.

Наверное, чтобы достичь полной гармонии, как в природе, его картины должны были воплотить все времена года, особенно осень, которая Тициану виделась в образе освещенного солнцем фруктового сада с гнущимися под тяжестью плодов ветвями. Переставив на мольберте и повернув к свету «Вакха и Ариадну», он впервые после нескольких месяцев забвения с гордостью разглядывал картину, поминая недобрым словом этого нахала Тебальди, позволявшего себе распоряжаться от имени «пушечного» герцога. Он как бы видел перед собой улыбку Тебальди, застывшую на гипсовом лице, и мысленно обращался к нему с тирадой: «Взгляните на это полотно! Как, по-вашему, написать такую картину — это то же самое, что отлить пушку? Взгляните, вот леопарды, собака, плащ Ариадны; а вдали видна приближающаяся буря. Картина закончена. Осталось лишь доставить ее в Феррару. Подскажите же герцогу тактично и в нужный момент, чтобы заплатил мне как следует и даже сверх того, поскольку я вынужден кормить целую ораву помощников. К тому же мне давно пора обзавестись одеждой, достойной моего положения; кстати, приближается зима, и неплохо бы спустить в подвал пару добрых бочонков, чтобы было чем разогреть кровь в стужу».

Влюбленными и одновременно безумными глазами смотрел он на деревья, раскачивающиеся под порывами ветра, на Вакха, который, казалось, только что примчался неизвестно откуда.

В эти дни, когда надо было особенно напряженно работать, его стали осаждать тени.

Он принес и поставил на мольберт небольшой холст Дзуаннантонио Веньера: хотелось взглянуть в лицо Кристофоро Торретто. Джорджоне в своем плаще явственно возникал в темноте мастерской, и Тициан мог поклясться, что тот стоит у окна, выходящего в сад. Ближе к рассвету непонятно через какую дверь являлся Джамбеллино, босой. Он шел куда-то мимо стремянки, не удостаивая взглядом полотна. На нем была темно-красная праздничная одежда, и походка казалась еще более уверенной, нежели раньше. Но однажды он остановился перед картоном Тициана с рисунком «Пиршество богов» и решительным жестом отверг его.

«Жизнь, — размышлял Тициан, — движется вперед. Что было бы, если б не менялись глаза, которыми мы смотрим на мир?»

Джамбеллино осуждал его.

Проникавший сквозь плетеные занавески свет рассеивался в воздухе. И вдруг в предназначенной для Пезаро работе стала отчетливо видна вся неуклюжесть и беспомощность учеников во главе с Франческо. Он вскочил, взбежал на подмостки, кинулся соскабливать жирный слой краски до самой доски. Заставший его за этим занятием Франческо увидел, как Тициан уничтожает красивые детали, и промолчав, вышел в другую комнату вместе с помощниками и подмастерьями.

Вечером усталый и мокрый от пота Тициан сказал:

— Извините, Франческо, но по-настоящему работать мне удается лишь в одиночестве. Я готов даже выгнать подмастерьев, лишь бы не слышать их болтовни. Не выношу, когда рядом ходят чужие и тем более касаются моих работ. Разумеется, это не относится к вам. Вы — родной, близкий мне человек.

Брат смотрел на доску, размышлял над законченными частями и старался угадать, сколько времени потребуется Тициану для завершения едва начатых. В сущности, сделать подсчет было невозможно: резкие повороты фантазии, необходимость менять темы и натуру возникали без видимых причин.

Франческо долго стоял опустив голову — венецианское лето действовало на него угнетающе, — наконец произнес:

— Хочу съездить в Пьеве на несколько недель. Заодно наведаюсь в Ченеду к Марко Сальгаро, он просил расписать небольшую доску. Здесь я пока что не нужен. Джироламо Денте сумеет распорядиться подмастерьями, а дом в руках Чечилии… Так что не беспокойтесь.

Как-то в сентябре 1523 года, ранним воскресным утром Тициан отправился узнать, что понадобилось от него падре Джермано, приору Фрари, полагая, что тот желал встретиться с ним, дабы выразить свое недовольство «Ассунтой» или сообщить о недовольстве какого-нибудь ханжи либо высокопоставленного лица Республики.

Падре Джермано, гулявший по монастырскому дворику с молитвенником в руках, заметив Тициана, осенил себя крестом и бросился на все лады приветствовать художника.

— Видеть вас — большое счастье и большая редкость, — сказал он, — ведь вы на службе у сильных мира сего. Мы же, хвала небу, — люди простые. Однако именно наша картина принесла вам славу.

Тициан с облегчением вздохнул, услышав столь утешительное начало.

Ему, правда, вспомнилось, что в свое время эти же самые святые отцы чуть было не отказались от картины, вынудив его сочинить историю с послом Адорно, и он усмехнулся про себя.

— Мы не сомневались, — продолжал тем временем падре Джермано, — что рано или поздно вы придете полюбоваться на свое творение и, может быть, исправить кое-что… Я хочу сказать, законченное лучше видится на расстоянии. Не так ли?

— Я уже много раз приходил сюда, — многозначительно ответил Тициан. — Сидел себе один в сторонке и размышлял, действительно ли мне удалось придумать кое-что новое. Боялся обнаружить крупные просчеты.

— Господь с вами, какие там просчеты, — успокоил его падре Джермано. — Разве что в апостолах было столько ярости, что поначалу чудилось, будто они бунтуют… Орден наш, понимаете ли, под надзором, и цензоры могли усмотреть…

— Вот как? Это для меня новость…

— Не удивляйтесь. Мы вполне могли стать жертвами обвинения, — продолжал падре Джермано с обычной своей флегматичностью, — и тогда епископ для начала обязательно потребовал бы отчет о расходовании средств от пожертвований.

Глаза художника вспыхнули гневом.

Монах сделал вид, что ничего не заметил.

— А теперь нам понадобился для трапезной небольшой образ святого Николая^[70]. Однако епископ распорядился воздержаться от чрезмерных расходов. Он так сказал: «Тициан — мастер надежный и всеми уважаемый, но чересчур знаменит». Ваше преосвященство, — сказал я, — позвольте мне с ним побеседовать. А он на это: «Беседуйте, не возражаю, но вы напрасно потеряете время: он теперь работает исключительно для Республики. Послушайтесь меня, найдите юношу, который согласится на ваши условия». И назвал некоего Париса из Тревизо. Как вы думаете, на него можно положиться? Я обязан выполнить…

— Что? Парис? Этот канатный плясун, собачий сводник! Еще бы мне его не знать! Способный юноша! — воскликнул Тициан со злостью. — Значит, из-за нескольких жалких дукатов вы предпочитаете его мне?

— Ради бога! Ну при чем здесь дукаты? — торопливо проговорил падре Джермано.

Тициан мгновенно справился с собой и спустя секунду уже улыбался, глядя в лицо собеседнику.

— Вы, падре Джермано, — сказал он, — хитрый и ловкий монах. Скажите сначала, сколько дукатов вы собирались заплатить этому славному юноше, потом я вам отвечу.

Прижатый к стенке, монах пытался изобразить на лице сладенькую улыбку.

— Высота доски должна быть примерно в десять футов, — начал он. — В небесах — Мадонна с младенцем на коленях, а ниже в естественных позах — святая Екатерина, святой Николай, святой Петр, а также наши святые Антоний и Франциск. Наконец, святой Себастьян. Решайте сами. Еще нужно уточнить размеры и место.

— Уточним. Дукатов сколько?

— Позвольте мне переговорить с епископом, — попросил падре Джермано.

— Ну-ну. Переговорите. Однако на этот раз вы отдельно оплатите краски. Договоритесь с Дзанином, аптекарем, а после встретимся еще раз и подпишем наш договор.

— Можно и на словах, — заметил падре Джермано.

— Нет уж. Запишем все до подробностей. Так будет спокойнее для вас и для меня.

Карнавал, устроенный в честь патриарха Аквилеи в доме знатного гражданина Венеции Тревизана на острове Джудекка, разгневал дожа.

Хозяин дома, завзятый театрал, приготовил для гостей целое представление с известными актерами. Первый спектакль показал Кереа, второй — сценки из крестьянской жизни — Рудзанте и Менато. Наконец, выступил Чимадор, сын Дзуана Поло. Желая сделать праздник еще более радостным, Тревизан пригласил шестнадцать самых красивых знатных дам Республики вместе с мужьями. Кроме того, были приглашены находящиеся в Венеции послы французского монарха, короля Англии, эрцгерцога Австрии, а также папский легат, епископ Пезаро, епископ Конкордии, настоятель Сан Марко, кавалеры и венецианские прокураторы.

На столе, богато убранном серебром и муранским стеклом, горели белые восковые свечи, возле каждой тарелки стояла отдельная солонка, лежали свернутая ракушкой салфетка и ножи; на отдельных тарелочках — пышные сладкие булки, крендели и поджаренные золотистые фисташки. Наконец, здесь же — перевязанный красной лентой надушенный букетик искусственных цветов из шелка, расшитого золоченой ниткой.

Праздник начался в суматохе, под громкую разноязычную перебранку лакеев, стоявших позади своих хозяев — иностранных послов. Лакеи загораживали проход, мешая слугам разносить блюда, препирались с ними и хватали куски с подносов.

Возмущенный этим, сьер Агостино Нани сказал что-то резкое испанскому офицеру, который в ответ, недолго думая, запустил в него хрустальным бокалом и поранил ему висок. Под громкие крики и ругань испанский офицер был выдворен из зала.

Тем временем слуги внесли двадцать пять холодных разрезанных на куски фазанов, приправленных салатом из трюфелей с каперсами, и восемьдесят куропаток на вертеле под французским соусом. Блюда и тарелки передавались из рук в руки, а вместо опустевших на стол ставились новые, только что принесенные. В фарфоровых чашах были поданы крупные куски тушенной в соусе камбалы, на выложенных лавровыми листьями длинных подносах высились горы золотых рыбок под маринадом, устриц и лимонов.

Патриарх Аквилеи, известный чревоугодник, расправлялся с блюдами с завидной неторопливостью, но в количестве съеденного уступал разве что хозяину дома. Английский посол, который до этого брезгливо морщился, оглядывая стол и гостей, теперь был совершенно увлечен разговором с дамой из семейства Мочениго, черноволосой красавицей с бархатной кожей и большими блестящими глазами. С трудом наладившийся после столкновения сьера Агостино Нани с испанским офицером разговор касался в основном светских событий в Венеции, все приняли в нем живое участие; один лишь епископ Пезаро с нетерпением расспрашивал австрийского посланника о последних лютеранских новостях^[80]. Уже все успокоились, когда слуги внесли в зал гигантское блюдо, накрытое сверху серебряной чашей. Желавший удивить гостей сюрпризом, Тревизан приказал своему сенешалю подать к столу пару целующихся зажаренных павлинов, украшенных перьями, будто живых. Блюдо поднесли почетному гостю. И вдруг, к всеобщему изумлению, из-под серебряной чаши, едва ее подняли, выскочил прямо на стол разъяренный петух со связанными ногами, общипанной шеей и обрубленным гребнем. С истошным криком, хлопаньем крыльев он кинулся пробивать себе дорогу среди бутылок, бокалов и канделябров, опрокидывая все вверх дном.

Французский посланник, словно ужаленный, вскочил с места, послышались изумленные возгласы; кое-кто из женщин в испуге закрыл лицо руками. Раненого, истекающего кровью петуха быстро изловили и, схватив за общипанную шею, унесли.

Ошеломленный патриарх Аквилеи и Тревизан пытались восстановить спокойствие. Они догадались, что выходка с петухом была недостойным намеком на прошлогоднюю битву при Павии^[81], когда разбитые наголову французы позволили захватить в плен Франциска I. Напуганный возможными последствиями оскорбительного происшествия, Тревизан рассыпался в извинениях перед французским послом. Тот отвесил церемонный поклон и ледяным тоном заявил, что удаляется. Однако патриарх крепко удерживал его под руку, не желая, чтобы празднество прервалось: ему нужно было довести до конца беседу с английским послом о церковной собственности в Риме и Лондоне. Французский посол казался неумолим: бледный, он срывающимся голосом требовал, чтобы его не смели задерживать.

Посреди всеобщего замешательства вскочил на стол и решительно поднял руки некий молодой прокуратор. Это был Марко Гримани.

— Хозяин дома Тревизан, — объявил он, — к этой шутке, разумеется, непричастен, и, следовательно, не стоит прерывать празднество, устроенное в честь знаменитого прелата, посланников и главным образом знатных венецианских красавиц. Он и его друзья Молин, Приули и Виттор Гримани по позволят празднику прекратиться.

Слова юного прокуратора вызвали всеобщее одобрение, и женщины грациозно захлопали в ладоши. Слуги убрали со стола разбитые вазы и бокалы, заменив все это новой посудой, водрузили на прежнее место канделябры, и оскорбленный посол немного умерил свой гнев.

Окружившие его гости, и в первую очередь дамы, наперебой провозносили выдержку и хладнокровие, с которыми французский вельможа воспринял шутку. Тем временем в зале уже была готова сцена для представления трех комедий.

Слуги зажгли фонари, и среди гостей прошел слух, что прекрасные декорации выполнены Тицианом.

Дом Аретино^[83] на Большом канале смотрел на мясные и рыбные ряды, на белый палаццо Камерлинги. Дом стоял по левую сторону Немецкого подворья и возвышался над одним из лучших районов города, где расположен мост Риальто.

Покинув Мантую, Аретино не желал жить отшельником. Утомленный деревенскими дорогами, равно как и дворцом Гонзага, он подыскал себе жилище в самом центре Венеции, где кипела светская жизнь.

Окна дома писателя выходили на площадь и на канал Сан Джованни Гризостомо. До комнат доносились гортанные выкрики, свист и говор людей, которые толпились на мосту Риальто, выскакивали из барж на берег или выгружали из широких лодок фрукты, зелень, чаны с живой рыбой, выловленной в лагуне.

Аретино разместил в комнатах и зале прибывшие из Мантуи вещи: большие шкафы с одеждой, ящики с бельем, столы, стулья, книжные шкафы, которые он возил за собой из города в город, всякую утварь и безделушки, полученные в дар от знатных синьоров, ящики и мешки. Рукописи он сразу же разложил по своим местам в специальном сундуке с двадцатью четырьмя отделениями. Лишь постель пришлось приобрести в Венеции, поскольку именно здесь умели по-настоящему делать мягкие перины. Он мечтал о роскошной постели, где можно предаваться любовным утехам и безмятежному отдыху. Понадобились новые простыни, и он приказал Менико, своему венецианскому слуге, купить лучшего бомбазина.

Домовладелец Боллани, у которого снял квартиру этот знаменитый и наводивший на всех страх писатель, заботливо помог ему развязать веревки, расставить вещи, развешать портьеры, а вечером Аретино созвал друзей, знатных господ и дам. В его доме собрались нотариус и прокуратор Маффео Леони, весельчак Серена, приводивший в восторг забавными рассказами о венецианских семьях Пьерину и Катеринетту, Франческо Мочениго и знатная дама Джакома, Франческо Марколини, который снабжал друзей не только новинками своей печатни, но и гораздо более вкусным товаром с собственных огородов в Маламокко: зеленью и овощами, черешней, клубникой, абрикосами и мускатными грушами, связками инжира, белым и красным виноградом. Именно Марколини как-то сентябрьским днем после обеда привел Тициана в дом писателя.

Бурно и громогласно, с какой-то чрезмерной пылкостью приветствовал его Аретино.

Тициан, предупрежденный Бастьяно Лучани и Марколини о коварстве этого человека, силился напустить на себя беззаботный и безразличный вид. Аретино же, все более распаляя себя, пустился превозносить картины Тициана, виденные им в Ферраре, то и дело обращаясь к Марколини и призывая его присоединиться к похвалам. Когда уселись в гостиной, Аретино подозвал Менико:

— Теперь самое время отведать вина, что прислал нам граф Манфредо ди Коллальто. Принесите-ка две бутылки.

Тициан видел перед собой беспокойные глаза, крупные ноздри, мясистое лицо с плотоядным выражением губ, утонувших в рыжей бороде, незаметно изучал массивную фигуру и пухлые руки с короткими пальцами. Исполненные важности движения Аретино были агрессивно-медлительны, в то же время в них ощущалось проворство старого льва, готового нанести удар когтистой лапой или немедленно проглотить все что заблагорассудится.

Первое впечатление от облика Аретино прочно осело в памяти Тициана. Даже потом, когда, сделавшись друзьями, они стали общаться друг с другом на короткой ноге, насколько это было выгодно обоим, его образ оставался неизменным для художника.

Аретино открыл причины, заставившие его покинуть Рим^[84] и переселиться сначала в Мантую, а потом в Венецию; рассказал о днях, проведенных в Говерноло на По, у смертного одра своего друга Джованни далле Банде Нере, который в столкновении с ландскнехтами получил два ранения в ногу и умирал от гангрены.

Джованни согласился на ампутацию ноги лишь после того, как, придя в полное сознание, увидел собственными глазами свою гниющую конечность. «Отрежьте немедленно!» — вскричал он. Хирурги запалили факелы, расстелили белые простыни и привели восьмерых мужчин, чтобы держали пациента. Вооружившись пилой, они приготовились ампутировать ногу ниже колена, когда Джованни вдруг заявил, что и двадцати солдат не хватит, чтобы удержать его. Еще он потребовал, чтобы принесли свечу и чтобы ему было видно, как режут ногу. Я бежал от этой сцены, рассказывал Аретино, как вдруг слышу — меня зовут. «Я исцелен», — проговорил Джованни и указал на отрезанную ногу. Потом он уснул. За два часа до рассвета, терзаемый угрызениями совести, он стал кричать, что более, чем смерть, его мучает мысль о том, какими болванами показали себя его солдаты. Он пригласил к себе герцога Урбинского^[85], составил завещание и просил герцога выполнить его. Родным и близким он отписал тысячи скудо, оставив несколько монет на собственное погребение. Затем потребовал исповедника. «Падре, — сказал он, — я жил по-солдатски и не хочу лгать перед смертью: каждый может стать моим исповедником, потому что я не совершал низких поступков. Верю, что именно этим послужил богу».

Подошел герцог, продолжал Аретино, и, с трепетом поцеловав его, молвил: «Просите о любой милости, какая в моих силах». Джованни отвечал: «Прошу одного: любите меня после моей смерти. А теперь пришлите Козимо».

Привели маленького сына; отец обнял его и, поворотившись к герцогу, попросил: «Обучите его быть смелым и справедливым. На вас оставляю. Лига победит». Так они разговаривали, продолжал Аретино. Наступила ночь, и ночью я читал вслух стихи: ему хотелось забыться в поэзии. Он попросил о соборовании, потом сказал: «Не хочу умирать в этих тесных стенах, весь в повязках и крови. Вынесите меня на улицу». Тут же приготовили походную лежанку на траве, и едва тело его коснулось постели, как он уснул вечным сном.

Тициан перекрестился. Рассказ подкупал своей глубочайшей искренностью и прямотой. Писатель продолжал свое волнующее повествование о стоической доблести Джованни.

О дворах и доблестных людях Аретино говорил с таким красноречием, какого Тициан дотоле не слыхивал. Его поражала широта и смелость идей Аретино, фантазия, форма и самый способ изложения мысли, совершенно непривычный венецианскому уху; хотелось узнать, где писатель овладел этим стилем: во время ли торжественных празднеств при папском дворе или общаясь с кардиналами; у Браманте ли, у Рафаэля? Или, может быть, у Микеланджело, о могучем ораторском таланте которого столько рассказывал Бастьяно Лучани. Одним словом, величественная речь Аретино проникала в душу. Становилось понятно, что этот человек способен многому научить и друзей и врагов сильных мира сего, монсиньоров и писателей.

За окном тоскливая изморось окутывала дома, короткие порывы ветра сметали мусор с опустевших рыночных улиц, с блестящих от дождя прилавков и навесов стекали на землю капли воды.

— Люблю сентябрьское ненастье, — сказал Аретино, подойдя к окну. — А еще лучше снег. В такую погоду хорошо сидеть дома, жарить мясо на вертеле и макать хлеб в горячий жир. Вы, Тициан, непременно придете ко мне, и мы устроим вместе что-нибудь подобное. Вы станете нашим другом. Сансовино^[86] жаждет с вами познакомиться. Откупорим мои бутылки с добрым вином из Греве и Луккезии да потолкуем о наших делах и о долге властей перед искусством. Им нужно растолковать, что потомки гораздо охотнее запоминают творцов и созидателей, нежели мастеров от политики и войны, и если выбирать, то лучше облагодетельствовать музыканта, художника или создателя музыкальных инструментов, нежели какого-нибудь ландскнехта; что хорошее стихотворение стоит несравненно больше церковной проповеди, что лучше показать моего «Марескалько», чем устроить процессию с мощами святого Георгия.

Он понизил голос, словно опасаясь посторонних ушей.

— Нужно иметь дело с синьорами, — говорил он, — знать их слабости и не бояться их, даже когда они повышают голос, угрожая лишить вас милостей, потому что они гораздо больше лают, чем кусают. А если чувствуете, что собираются укусить, смело пускайте ядовитые стрелы. Синьоры ревниво заботятся о своей репутации. Им хочется казаться великими, щедрыми, милостивыми, преданными, добродетельными. А вы распускайте слухи о том, что кто-то из них впал в немилость у папы, что против них замышляются войны и набеги, что их деревни разграбят, а города разрушат. Ничему так не верят, как клевете. Их трусливые и глупые канцелярии сразу же примут это за чистую монету. — Он хохотал, обнажая клыки. — Что касается папы, то с ним нужно дружить, так же как и с кардиналами: показывайте им свою преданность, но ни в коем случае не доверяйте им. Церковь — огромная меняльная лавка, где в потоке золотых монет и процентов утонула божественная сущность Христа. И не знаю, отыщется ли она когда-нибудь. Но все мы исправно делаем вид, что она не утрачена.

Он отошел от окна и, вплотную приблизившись к Тициану, с жаром продолжал:

— Не нужно было пророка Исайи, чтобы предсказать, что станет с Римом, когда его разграбят ландскнехты. Мне знакомо варварство северян, я читал проповеди брата Лютера. Его сограждане, подстрекаемые им, разъярились против Рима и папы. Я сразу понял, чем пахнет, и поспешил укрыться в Мантуе; потом устал и захотелось спокойно пожить в Венеции под охраной ваших законов и светлейшего дожа, который обеспечивает мою свободу. Подумать только! Ему удалось примирить меня с папой Климентом! «Вы не будете ни говорить, ни писать о папе, — сказал мне дож, — и увидите, как гнев его против вас уляжется». Я ответил ему, что ради свободы, коей наслаждается Республика, навечно отрекаюсь от римского двора и избираю Венецию своим неизменным прибежищем на все годы, что мне остается прожить. Ибо здесь измена не остается без наказания, пристрастное покровительство не искажает закона, а жестокость куртизанок не встречает веры и поддержки. Здесь не верховодят распутники и миньоны, нет воровства, не учиняют насилия над мирными гражданами и не убивают дворян. И я, всегда стремившийся бичевать негодяев и защищать честных, — он поднялся с кресла и раскинул руки, словно комедиант, — отдаю себя вам, чада правды и друзья чужеземцев, вам, блюстители справедливости и служители милосердия. О, всеобщая отчизна, о, пристанище всех племен! О, свобода для всех, великое прибежище! Богу угодно, чтобы оно процветало в веках, чтобы весь мир изумлялся, что такое место — словно вопреки природе — благословенно великолепием зданий и храмов, добродетелями и богатством, славой и почетом. Пусть умолкнет Рим! В Венеции еще нет злых душ, тиранически подавляющих свободу!

Тициан и не заметил, что Марколини, ретировавшийся в темный угол комнаты, беззвучно смеялся над этой пышной тирадой. Оба позабыли про него.

Несколько дней спустя Аретино появился в мастерской Сан Самуэле с ответным визитом.

Снова долгие разговоры. Аретино стремился приобщить художника к своим делам и использовать его как орудие. Он всячески давал понять своим друзьям в Мантуе, Ферраре и Риме, что Тициан отныне на его стороне и что впредь выбор лиц для увековечения их в живописи будет зависеть и от его слова.

Тициан с недоверием и опаской ожидал этого визита и все бродил по мастерской, злясь на самого себя за мнительность. Зашел он и в дальние комнаты, где обыкновенно не бывал, решив навестить Доменико Кампаньолу^[87], который в это время точил ножи для резьбы по дереву. Перед мастером на рабочем столе лежали две грушевые дощечки с нанесенным на них рисунком.

— Вы, Кампаньола, могли бы работать лучше, — заметил Тициан, кивнув на дощечки. — Вам достаточно лишь захотеть. И отошел, чтобы вместе с Франческо подровнять выставленный для обозрения строй картин.

По дороге обратно, в другую часть здания, Франческо шепнул:

— Хочу вас предупредить. Здесь поговаривают, что Аретино — отпетый проходимец и что у него полно врагов.

— Ну и что? — с раздражением воскликнул Тициан.

— Мы люди мирные, — продолжал Франческо. — Работаем ради вашей славы… Ради вашего таланта.

— Ох, Франческо, — ответил Тициан. — Разве этого достаточно? Уважение к нам со стороны правителей меркнет с каждым днем, и чтобы этот огонь не погас, нужно раздувать его всеми способами. Я надеюсь, вы слышали о том, как ведет себя некий юный неуч по имени Порденоне. Этот герой явился в Рим, нахватался там чего-то понемногу у Рафаэля и Джулио, а теперь приехал к нам, чтобы здесь мазать на высоких стенах изображения святых с их чудесными деяниями. Собирается, видите ли, тягаться с Пальмой и со мной! — Тициан разразился смехом. — Пускай попробует! Пускай! — восклицал он. — А мы выставим «Святого Петра Мученика»^[88] для Сан Джованни-э-Паоло. Братство и Пальму пригласило участвовать в состязании. Померяемся силами!

Он оживленно захлопал в ладоши, словно кому-то аплодировал, и, наклонившись над своим большим столом, принялся искать какие-то листы.

— Извините… — сказал Франческо.

— Не нужно извиняться, я не услышал ничего плохого. Вы же знаете меня. Я как бегущий конь: то пугаюсь каких-то теней, то меня одолевают мухи, то раздражают погонщики. Не выношу удил, ненавижу людей, кричащих мне в уши. Знаю сам, куда мне бежать и что делать.

— Ну, конечно, конечно… Вам решать, — ответил Франческо и удалился.

Тициан, взяв в руки рисунки Вальбеллуны, подумал, что чересчур легко согласился принять Аретино, не побеспокоившись о возможных последствиях этого визита. Ему было известно, что писатель долгое время жил в Риме, дружил с дворами Урбино, Феррары, Мантуи, водил дружбу с художниками и был на короткой ноге с крупнейшими из них. Он не просто входил в их дома на правах друга, но свободно разбирался в теории живописи, понимал толк в форме, цвете и главным образом был знатоком и ценителем идей, тех самых, которые, по словам Бастьяно Лучани (кстати, прозванного Дель Пьомбо^[89] за его монашескую должность: он запечатывал свинцом папские послания), стекались в Рим со всех концов света.

Тициан разместил малые полотна в мастерской, установив их на нужном уровне и в правильном освещении. Доска для Пезаро была почти закончена, алтарный образ со святым Николаем для Феррары находился еще в работе; как раз в эти дни художник тщательно выписывал облачение святого Николая, столь причудливо украшенное, что можно было только позавидовать.

Вынув по этому случаю на свет божий и освободив от пыли и паутины старые полотна, он не без удовольствия вновь взглянул на «Саломею», «Флору», «Святое семейство с кроликом»^[90], написанное для Чечилии, «Прелестную кошку» и портрет Винченцо Мости. Наконец, огляделся вокруг и удовлетворенно вздохнул. Ему даже почудилось, что все эти вывешенные и выставленные работы напоминают вместе декорацию для какого-нибудь спектакля. Хотелось сказать: «Моя живопись перед вами. Вот. Эти картины — моя речь, мой язык; словесные объяснения излишни. Говорить будете вы, а я пока помолчу».

Аретино не сможет не согласиться с ним хотя бы в этом: что каждый по-своему говорит о самом сокровенном. Вопрос в том, как он это делает.

Едва вступив в мастерскую, Аретино целиком заполнил ее собою. Широко и тяжело шагая по просторной комнате, он останавливался перед картинами на нужном расстоянии и то щурил глаза, то прикрывал их рукой с видом знатока, то запускал пальцы в бороду.

— Божественная женщина, — пробормотал он перед «Прелестной кошкой», очарованный исходящим от полотна светом. — Завидую вам!

Впервые видел он в живописи то, что мечтал увидеть: фигуру, сотканную из света. Исчез рисунок, который разграничивал форму и пространство. Это было подлинное новшество в живописи.

Аретино вспомнился мартовский полдень, когда, очутившись впервые в Венеции на центральной площади, у двух колонн возле самой воды, он увидел уходящую вдаль водную гладь между монастырем Сан Джорджо и оконечностью таможни и поднял глаза к облачному небу. Тогда у него даже не возникло вопроса, откуда берется особое, присущее этому городу сияние. В Венеции сливаются вместе два света, неустанно повторял он про себя, радуясь сделанному открытию, один от неба, другой от воды. И вот Тициан уловил эту особенность и перенес ее на полотно.

— Как вам повезло, — наконец сказал он Тициану, который следовал за ним от картины к картине; и поскольку художник, ошарашенный столь искренним проявлением чувств, не мог выговорить ни слова, продолжил: — Я говорю, вам повезло, ибо вы видите и пишете то, чего никто другой не видит. Рафаэль бы позавидовал.

Они подошли к его рабочему столу. Аретино уселся напротив Тициана.

— Говорите, говорите, — попросил его художник, а сам уже разыскивал на столе чистую бумагу. — Не обращайте на меня внимания. Я воспользуюсь вашим присутствием, чтобы сделать набросок.

Аретино при этих словах вновь почувствовал себя величественным и всемогущим; вспомнил о своем пурпурном одеянии и принял позу солдата.

— Продолжайте, говорите же!

И поскольку Аретино не нужно было долго упрашивать, Тициан быстрыми штрихами обозначил на листе бумаги глаза со взъерошенными бровями, волосы, бороду. Жирными линиями выделил пряди волос и провел тонкую линию между губами. Сильно выступающая вперед нижняя челюсть придавала лицу писателя жестокое выражение. Из-под волос выпирало большое ухо с толстой мочкой.

— Пожалуйста, говорите и чувствуйте себя как можно свободнее, — попросил Тициан. И подумал с гордостью: «Этот лист бумаги увековечит вас таким, какой вы есть^[91]. — Он нашарил тонкую кисть, пососал ее. — Сделаю вам пунцовую одежду. Не сразу, правда; нужно еще подумать. — Он сплюнул слюну вперемешку с бистром и, вновь пососав кисть, принялся работать полутонами. — Вот мы и познакомились поближе. Как знать, может быть, нам суждено сделаться компаньонами в делах и мы станем выкачивать деньги из князей и его святейшества. Такой человек, как вы, весьма полезен, чтобы держать подальше наглецов с их кознями. Сделаю вас крупным и внушительным, молодым; женщины станут любить вас еще больше, искать вашей любви, бредить вами».

Тициан недооценивал способностей и предприимчивости Аретино. Тот обладал могучей хваткой в делах, чего ему самому недоставало, потому что художник ценил живопись более денег. Когда его воображению являлись фигуры, он стремился немедленно перенести их на полотно, и делал это с таким страстным нетерпением, с каким женщина разрешается от бремени.

Он вовсе позабыл о том, что приор братства Сан Джованни-э-Паоло, Джакомо де Перго, втянул его в этот фарс соперничества с Пальмой и Порденоне, вдобавок потребовав, словно от ученика, эскиз «Мученичества». И поскольку Тициан был в превосходном расположении духа (к тому же вся история с эскизом была задумана, чтобы ошеломить соперников), ему вспомнилось, как в тот день, превозмогая лихорадку, он листал альбом с набросками Вальбеллуны. Мученичество святого Петра — не Христова апостола, а инквизитора миланского трибунала, убитого в ломбардском лесу двести лет назад, — вот что выдвинулось теперь на первый план. Когда на Петра и его спутника, расположившихся под большим деревом, напал разбойник, был поздний вечер, почти ночь, и Тициан записал на листе (редкий случай, потому что он никогда ничего подобного не записывал): «Вечерний час, рваные облака, вспышки зарниц, индиго и ляпис-лазурь, стадо с пастухами, белое на зеленом».

Ухватив идею, он захотел немедленно опробовать ее и заметался по мастерской в поисках полотна. Наконец нашел одно, приготовленное для портрета Альфонсо д’Эсте, гладкое как бархат, установил его на мольберт, убедился в том, что поблизости никого нет, и, отыскав подходящие кисти, углубился в свой лес.

Чутьем он понял, что здесь нужна яркая сцена, а не просто эпизод из жизни святого Петра — инквизитора, судившего в Милане и Комо ростовщиков. Джакомо де Перго посвятил его в историю жизни монаха… Здесь нужна была сцена в лесу.

Аретино доставляло удовольствие наведываться к Тициану, появляться у него в мастерской без предупреждения, выпытывать новости. Как-то раз он увидел набросок «Мученичества», прочитал договорную бумагу, подписанную Тицианом вместе с приором, и, когда дошел до места, где было написано, что художник получит сто золотых дукатов, разразился безудержным хохотом.

— Стало быть, — проговорил он, пока Тициан с трудом пытался оторваться от мира образов и возвратиться на землю, — вы создаете полотно таких больших размеров за какие-то сто дукатов? Почему вы сразу не отказали этим вшивым монахам?

Художник окончательно вернулся на землю.

— За картину для Фрари епископ Пезаро заплатил мне и того меньше, — возразил он.

— Пезаро — прославленные скупердяи, — заявил Аретино.

— Я получил шестнадцать дукатов в Падуе за фрески для Скуола, — сказал Тициан. — А когда каноники Санто Спирито ин Изола отсчитали мне десять дукатов за «Святого Марка на престоле»^[92], я был уверен, что мне платят, как настоящему мастеру. Каноник Альверольди…

— Такие ничтожные деньги платят только жадные монахи и мелкие торговцы, — сказал Аретино. — Низкородные люди, которые считают каждую монету.

— Но если уж и герцог Альфонсо начинает торговаться, — хохотнул Тициан, — то дальше ехать некуда. Неужели вы всерьез верите, что титул делает человека щедрым?

— Я ни во что не верю. Но необходимо им всем растолковать, что ваши произведения исполнены достоинства, о котором с завистью говорят придворные синьоры, кардиналы и даже Его святейшество. Для начала в число претендентов запишем князя Гритти и Карла V^[93]. Окажем им такую честь. Для этого придется разослать несколько писем, я уже все продумал.

Тициан невольно ретировался за свой большой стол и там, не поднимая глаз, разглядывал какие-то рисунки.

— Теперь о другом, — продолжал Аретино вкрадчиво. — Вы человек образцового поведения, простой, сдержанный. И это прекрасно. Но одеваетесь вы, мягко говоря, более чем скромно. Тогда как ваше положение обязывает носить одежду из шелков и прочих дорогих тканей. — Ему хотелось спросить: у кого вы научились так одеваться? Вас можно принять на улице за плотника или рыбака! — Что поделать! Таково требование света. Того самого света, который ищет вас, рукоплещет вам и желает видеть вас в одежде, достойной знатного синьора, — он говорил совсем тихо, — в одежде из тончайшей ткани и изысканных сорочках, пахнущих духами. Ведь если подвернется какая-нибудь любовная история… Вы разве отступитесь?

Тициан сделался серьезным, словно Аретино дерзнул предательски вторгнуться в область его сокровенных чувств; он пристально взглянул на писателя, нахмурил брови.

— Великий человек, — продолжал тот, — должен уметь выигрывать все битвы и в том числе самые опасные — любовные. — И он рассмеялся. — Может быть, то, что я говорю, не трогает ваш разум, — продолжал он, — потому что вы бежите от компаний, живущих сегодняшним днем. Действительно: как нехорошо сорить деньгами и прожигать жизнь в обществе распутных женщин! И насколько лучше следовать законам природы, соблюдать ее строгий порядок. Я воображаю себе, как вы, Тициан, холостяк, возвращаетесь домой, зажигаете свет и, поворошив угли в плите, раздуваете огонь, чтобы поджарить себе кусок колбасы, которую тут же и съедаете с хлебом и вином, не опасаясь при этом, что прислуга станет морщить нос. А когда одолеет сон, вы, прочитав «Отче наш», желаете самому себе спокойной ночи, ибо холостяку псалмы не нужны.

Тициан собрался было рассказать ему о Чечилии, Помпонио и Орацио, но сдержался: понял, что друг не одобрит этого союза.

— Скажите-ка мне откровенно, какие заказы вы обязались выполнить? — спросил Аретино.

— «Святой Иероним»^[94] и «Кающаяся Магдалина»^[95] для Федериго Гонзага, для него же портрет юной Изабеллы^[96].

— Нужно быстро сделать. Это принесет вам славу. Что еще?

— Герцог Урбинский просит «Венеру», похожую на ту, что сделал Джорджоне для Джироламо Марчелло…

— Превосходная мысль.

— Портрет герцогини Леоноры^[97] и еще один ее же портрет, но в полный рост. Кроме того, я обещал сделать для Фрари «Святого Николая», а каноники Веронского собора ждут «Вознесение»^[98]. Оно было уже начато, но Франческо на время отложил работу… Затем «Пир в Эммаусе»^[99]. По-моему, как раз над ним сейчас работает Доменико Кампаньола… Словом, сидеть без дела не приходится.

— Что ж, очень неплохо. Правда, последние из тех, что вы назвали, — смехотворная ерунда…

— Ошибаетесь.

— Я хочу сказать, что это не бог весть какие серьезные заказы, с ними можно и не торопиться, поскольку сами заказчики не бог весть что. Красота не терпит беспорядка и путаницы, и вам следует освобождаться от этого рабства. Прежде всего — заказчики из числа знатных синьоров. Выбирайте их с умом и извлекайте из этого выгоду. Вы мне доверяете?

— Доверяю.

— Прекрасно. Тогда давайте сочинять письма.

Над полями дрожало знойное марево, вызывая в глазах Тициана резь, возвещавшую о приближении очередного приступа лихорадки.

Был полдень; коляска прогремела по мосту через Адидже и повернула в сторону Монселиче. Снова предстоял ночлег под чужой крышей. Он чувствовал изрядную усталость от поездок, церемоний у Карла V, герцогов Мантуи и Феррары, генерала Альфонсо д’Авалоса — наиболее беззастенчивого перекупщика живописи из всех известных Тициану. Он устал от послов — Бенедетто Аньелло и Каландры, от Сиджизмондо делла Торре, просившего о портрете знатной дамы Корнелии, столь желанном Федериго Гонзага.

Из-под полузакрытых век он жадно разглядывал сквозь окошко повозки окрестный пейзаж. Дышалось с трудом, мысли громоздились друг на друга; из головы не выходила ссора с настоятелем Джакомо де Перго, который, устроив комедию соперничества с Пальмой и Порденоне и в конце концов водрузив готовое полотно над алтарем 27 апреля 1530 года — при этом крики и рукоплескания восторженной толпы были слышны даже в Риальто, — теперь отказывался платить оговоренную в бумагах сумму. Пальма, будь он жив, повеселился бы изрядно, но в самый разгар предыдущего лета он ушел в мир иной, ушел тихо и незаметно, словно не желал причинять никому беспокойства.

Что касалось «Кающейся Магдалины» для Гонзага, Тициан был искренне счастлив. Полученный с помощью ухищрений Аретино и выполненный заказ — полотно, на котором художник изобразил Джулию Фестину с ее волшебными глазами и огненно-золотистыми, будто львиная грива, волосами, ниспадавшими на плечи и на розоватую грудь, — принес ему новую славу. А сама Джулия из пекарни, где торговала свежим хлебом, разом очутилась в Мантуанском замке и сделалась предметом внимания дворян и князей. Тициан, впрочем, никогда и не считал, что проникшаяся словами Иисуса Магдалина была непривлекательной женщиной.

Ржавого цвета жнивье источало полуденный зной. В полях не было ни души. Небо словно выгорело. Порой где-нибудь на гумне, близ дороги, возле крытого соломой крестьянского дома виднелись женщины с большими деревянными лопатами, перегребавшие с места на место рассыпанную для просушки пшеницу.

В Монселиче поменяли лошадей. Тициан воспользовался остановкой, чтобы ополоснуть лицо свежей водой и тем умерить жар лихорадки. Это помогло, но ненадолго. Приехав в Падую, он узнал, что дальше поедут лишь на рассвете; ужинать не стал и всю ночь проворочался в постели чуть ли не в бреду. Потом ненадолго заснул. Во сне кто-то убивал лошадь, по земле струились потоки крови. Бледный утренний свет принес облегчение.

В Лиццафузине, когда лодка отвалила от пристани, он начал понемногу дышать. Лагуну обдувало легким ветерком; в туманной голубоватой дали виднелась Венеция с ее низкими шпилями и тенистой зеленью Джудекки.

Нагруженный вещами, полный решимости никому ничего не рассказывать о случившемся приступе, он вошел в Ка’Трон и сразу же увидел Франческо. Чечилия была больна. Не дожидаясь объяснений, Тициан в два прыжка оказался у ее комнаты и открыл дверь. Опавшее, измученное лицо женщины осветилось слабой улыбкой.

— Я так ждала вас! — еле слышно проговорила Чечилия.

— И я без вас скучал, — ответил Тициан. — Что с вами? Какой недуг? — И, поскольку ей было трудно говорить, обратился к Франческо: — Что с Чечилией?

— Кризис миновал, — уверенно проговорил тот. — После рождения Лауры, которая тут же и умерла, возникло сильное кровотечение, как в тот раз, обессилив ее настолько, что она была не в состоянии даже встать с постели. Кровотечение то исчезает, то вновь появляется; сейчас оно прекратилось, и ей лучше. Но доктор Маньо сказал, что нужно набраться терпения.

Чечилия слабо улыбнулась и молча кивнула в знак согласия.

— Детей мы на время отправили к Цуккато, — добавил Франческо, — так что ей не приходится волноваться.

Тициану долго вспоминалось впоследствии это возвращение, как он вошел в дом, не помня себя от продолжавшейся лихорадки, и как Франческо, стараясь говорить спокойным голосом, сообщил ему о болезни Чечилии. Она медленно, час за часом, угасала так, словно с каждым вздохом теряла частицу силы; не помогали ни сердечные капли, ни эликсиры, лишь на время возвращавшие ей силы, и тогда на ее лице появлялась удивленная улыбка, ни изысканные кушанья, от которых она отворачивалась и даже из рук Тициана не взяла ни кусочка. Ее дыхание сделалось легким, а глаза и побелевшие губы светились каким-то внутренним светом, придававшим тонкое, возвышенное выражение ее лицу.

Стояли долгие летние дни. Город задыхался от жары. Доктор Маньо не отходил от постели больной, врачуя ее то снадобьем, то добрым словом для поддержания духа. Он все чаще заставлял Чечилию принимать различные спиртовые настои, лишь на короткое время поддерживающие ее. Тициан и Франческо выполняли все ее прихоти. Однажды вечером она пожелала увидеть священника отца Паоло, который пять лет тому назад венчал ее, и тот появился без промедления. После разговора со священником она тихо уснула, словно освободив душу от последней тяжести. Сиделка, видя ее безмятежный сон, сама понемногу задремала в кресле.

Накрытая простыней, с побелевшим лицом, Чечилия продолжала спать…

Ни у Франческо, ни у Орсы не было сомнений: герцог Мантуанский затребовал Тициана в Болонью, чтобы тот выполнил портрет императора Карла V^[101].

Когда Тициан уезжал, голова у него распухла от наставлений Аретино, поучавшего, как следует себя вести наедине с монархом: говорить надо осмотрительно и двусмысленно, но с естественной непринужденностью. Разумеется, если Карл в то утро проснется в добром расположении духа, поскольку по природе своей император был неразговорчив и нередко пребывал в состоянии раздражения после того, как очередной вещий сон, по словам близких к нему людей, предсказывал полосу несчастий. Тициан сразу же должен был понять это по медлительным жестам монарха, по полузакрытым, словно от света, векам и по брезгливому выражению выпяченной нижней губы.

На заснеженных улицах Болоньи дул ледяной ветер. В назначенный день утром во дворце Пеполи состоялась церемония встречи Тициана с генералом д’Авалосом, офицерами и канцлерами, которые проводили его в комнату, отведенную для работы над портретом. Знаменитый воин старался не ударить в грязь лицом перед художником в надежде пополнить свою коллекцию еще одним собственным изображением^[102].

Тициан чувствовал себя просителем перед закрытой золоченой дверью. Сидя в окружения охранников, лакеев и священников, он уже начал было возмущаться бесцеремонным обращением с собой, когда вошедший монсиньор с поклоном объявил о приближении императора.

— Я жду его, — ответил Тициан и встал со скамьи.

Комната, предназначенная для работы над портретом, выглядела роскошно. Посреди, на возвышении, стояло кресло. Тициан даже не успел толком оглядеть ее, как появился император. Художник упал перед ним на колени, но монарх энергичным движением руки заставил его подняться. Карл V был молод. В его серо-стальных глазах под тяжелыми веками на смуглом лице вспыхивали желтые кошачьи искры. Расположившись в кресле, он взглянул в окно, откуда лился с небес синеватый свет.

— Не верится, что нахожусь здесь, с вами, — промолвил он негромким, но звучным голосом.

Тициан молчал.

Желая как следует разглядеть натуру, он отошел в глубь комнаты к мольберту. Получилось что-то вроде дуэли взглядов между ним и королем. Карл V, видимо, желал казаться рассеянным и отсутствующим. Тициан же пытался в неправильных чертах его лица уловить меланхолию.

— Знаете, — вдруг произнес король, словно для того чтобы нарушить молчание. — Я много думал, прежде чем согласился позировать для портрета. Все это сплошное тщеславие, говорил я моему канцлеру Кобосу, а он в ответ утверждал, что лишать подданных возможности видеть изображение короля отдает лютеранством. «Граждане королевства будут в восторге, — сказал он. — Мы закажем множество копий и вывесим их в королевских дворцах Гента, Толедо, Ахена и Парижа. Одну преподнесем Его святейшеству на память о вас».

Прищурив глаза, Тициан поглядывал на императора и быстрыми зеленовато-серыми и желтыми мазками выписывал его лицо.

— Кобос до нашего приезда в Геную, откуда мы отправимся в Испанию на корабле, хотел непременно свести меня с вами в Болонье. Мои сомнения не давали ему покоя. Я говорил: вы носитесь с вашей идеей показать всему свету мое изображение, как будто я прекрасная принцесса, которую необходимо явить народам. Кобос, бесстыжий лгун, изящно вывернулся: «Вы, Ваше величество, не потому прославитесь в веках». Тогда я сказал: желаю, мол, познакомиться с этим Тицианом. Пусть расскажет мне о Риальто, о соборе святого Марка, о мудрости своего дожа.

Тициан оторвался от полотна и глубоко вздохнул, будто вплоть до этого момента что-то сдавливало ему грудь.

— Ваше величество, — проговорил он, спускаясь с небес на землю. — Уж не знаю, что может нравиться подданным монарха, но убежден, что его лицо отражает его помыслы, и когда они высоки и справедливы, то становятся понятны всем.

Он сделал еще несколько мазков, что-то нашептывая сам себе.

— Ваше величество, — попросил он. — Сделайте милость, встаньте с кресла. Мне необходимо увидеть Вашу светлость во весь рост.

Карл встал. Он был среднего роста, с крепким торсом, худощавыми ногами и длинными руками. Тициан быстро рисовал.

— А известно ли вам, Тициан, сколько раз на день король вынужден скрывать свои мысли? Ведь вы католик, то есть соблюдаете церковные обряды, исповедуетесь… — Он помедлил. — В Венеции живет набожный народ. Мне говорили, у Сан Марко всегда людно, толпы верующих не умещаются в церкви и ждут своей очереди на площади.

— Истинно так, Ваше величество, — ответил Тициан, который никогда не задумывался над своими обязанностями католика. — Венецианцы любят процессии, украшают окна расшитыми дамасскими тканями, цветами, зажигают свечи и факелы, поют. В Венеции поют всегда: днем на рынке, ночью в гондоле, поют в церкви и во время шествий. Когда приближается патриарх со святыми реликвиями, все преклоняют колени и молятся.

— Вам незнакома ненависть, — задумчиво проговорил император. — У вас справедливый властитель.

Тициан думал: «Где же та маска, за которой император прячет ложь и лицемерие. Она, должно быть, такая же, как у венецианских дожей Лоредана, Гримани и Гритти: с надменным выражением. Но нет, на лице этого человека, в его растерянном взгляде и гримасе губ запечатлелась безысходная грусть».

Карл V вновь опустился в кресло. Казалось, ему было совсем неинтересно, что там выходит на портрете, и он отвернулся к окну.

— Кобос намерен разослать мои портреты по всем дворцам и замкам, — устало сказал он. — А я мечтаю о другом: поселиться в доме, окруженном со всех сторон деревьями, и жить себе спокойно. Мне хотелось бы иметь как можно больше ваших картин, Тициан, и не только ваших, но и других венецианцев, таких, как Беллини или умерший в расцвете сил художник по прозвищу Джорджоне; чтобы картины Рафаэля, Корреджо из Пармы^[103], Микеланджело висели на стенах в моем дворце и были со мною каждый день. Я знаю, как благотворно это действует на подданных, как славят они достоинства императора, который глубоко ценит искусство. Властитель — не властитель, если он не любит искусство, если не создает в стране свободу, необходимую для фантазии художника.

Эти слова обнаружили неожиданную сторону его характера.

— Я хотел просить вас, — император усмехнулся, — отправиться со мной в Испанию, но подумал: а с какой стати он должен ехать со мной? Чтобы потом месяцами ждать моего возвращения из поездок то в одну страну, то в другую? Ведь мне приходится постоянно куда-то ездить, успокаивать задиристых и наказывать непослушных. Потом мне пришло в голову, что в ожидании моего возвращения вы смогли бы написать аллегории империи, такие, как «Пленение Франциска I в Павии», «Встреча с Климентом VII», «Коронация в Болонье»…

Он нахмурил брови и выпятил губы, словно что-то ужаснуло его; сухо и отрывисто произнес:

— Это тщеславие, которого Бог не простит. Не нужно никаких аллегорий. Пишите, что вам подсказывает воображение.

Молчание.

— Скажите, Тициан, вы поехали бы в Испанию?

— Ваше величество, — ответил тот, сразу же найдя нужные слова и правильный тон. — Я прилетел бы на крыльях писать для вас все что прикажете, но мне необходимо просить разрешения у дожа. К тому же я не просто гражданин Венеции, но состою в должности государственного посредника на Немецком подворье.

— Это верно, — подумав, сказал император, — нужно разрешение. Однако не отбрасывайте эту мысль, послушайте, что скажет ваш дож. А пока что доставьте удовольствие канцлеру Кобосу, который не преминет просить вас изобразить рядом со мной на портрете мою ирландскую собаку. Выполните эту просьбу. По его словам, собака — символ преданности. — Он сошел с возвышения, как-то робко приблизился к портрету и стал внимательно рассматривать его.

Рассуждения Якопо Сансовино о симметричном расположении городского ландшафта на большом полотне «Введение во храм»^[104] вскружили голову Тициану. Он не предполагал, что архитектурная композиция сцены перед церковью доставит ему столько мучений, так как вовсе не собирался создавать проект или чертеж для строительства зданий. Композиция эта должна была изображать лишь фантастический, вымышленный город. Он отложил в сторону наброски архитектора Серлио^[105], которые Сансовино показал ему, и принялся расхаживать по комнате. Болели затекшие ноги.

Якопо тем временем красноречиво говорил о церквах Сан Франческо делла Винья и Сан Сальвадор, показывал проекты лоджий для площади Сан Марко. Тициан время от времени останавливался, бросал взгляд на эскизы архитектурного ландшафта к «Введению во храм», смотрел сквозь стекло во двор, где было разбросано множество белых мраморных глыб, и вдаль за ограду, на холодную, подернутую рябью лагуну.

— Вас, того и гляди, за эти проекты церквей причислят к лику святых, — заметил он с целью отвлечь внимание собеседника от своей картины. — С того дня, когда вас назначили распорядителем работ в соборе святого Марка, чтобы привести в порядок всю эту огромную махину, похожую на торт с фисташками и цукатами, вы стали пользоваться милостью преданных папе сенаторов.

— Работаю как могу… Лишь бы хорошо платили. Они ведь тоже имеют право, накопив деньжат, спасать свою душу. К тому же, если разобраться, строительство библиотеки — доброе дело. В Сенате должны помнить Сансовино. Кто лучше меня соорудит подобное? Я досконально изучил древнюю архитектуру, хорошо знаком с постройками Брунеллески^[106] во Флоренции и Микеланджело с Рафаэлем в Риме. Кто принесет Венеции большую пользу, нежели я?

— Никто, конечно, — пробормотал Тициан. — Но вы скоро превратитесь в святого. Даже Аретино заметил это. Впрочем, на мой взгляд, вы поступаете правильно.

Они говорили вполне серьезно, хотя Тициан и позволял себе чуть заметную иронию в адрес этого рыжеволосого спокойного и упрямого чужеземца, который знал множество интересных вещей о Риме, о папском дворе и рассказывал про куртизанок, монсиньоров и торговлю индульгенциями так, будто ничего, кроме этого, и не было в великом городе. Тщетны были усилия Тициана перевести разговор на станцы Рафаэля; хотелось услышать о них из уст мастера, но стоило им разговориться наедине, без Аретино, как они выходили из себя и начинали поддевать друг друга.

Скульптор был вспыльчив и несдержан на язык, и лишь Аретино удавалось утихомирить его. Впрочем, если надо было царапаться и хулить, превозносить власть имущих или плести против них интриги, одного Аретино хватало тут на всех.

— Хороший мрамор, — заметил Тициан перед статуей Иоанна Крестителя.

Выполненный в человеческий рост, сухощавый, нервического склада, с буйными волосами Иоанн казался железным; на шкуре, опоясывающей его бедра, виднелись следы резца.

Польщенный замечанием Тициана, Якопо повернул фигуру на треноге, показав ее с тыльной стороны. Резкие удары резца, видные на спине и на ногах, придавали ей сзади еще более мужественный облик. В сколотых гранях грубо обработанного мрамора дробился свет.

— Славно вышло, — сказал Якопо. — Теперь примусь за полировку.

— Нет, нет! Оставьте как есть! — вырвалось у Тициана. Он смутился и сказал: — Простите меня, но здесь такие живые эффекты!..

Якопо усмехнулся:

— Самая лучшая часть работы только начинается. И вообще, хорошую заготовку способен сделать каждый, тогда как об искусстве скульптора судят по тому, как он отделывает мрамор.

Тициан не слушал. Незадолго до того он пытался возле рельефа «Мадонны с младенцем» высказать другу свои соображения о скульптуре, и, поскольку тот горой стоял за отполированную поверхность, Тициану захотелось самому взять в руки глину и попробовать что-то объяснить. Но он сдержался: показалось, что это будет неучтиво. Теперь же он силился понять, где художник, проживший много лет в Риме, мог набраться подобного упрямства: у флорентийских ли золотых дел мастеров, исследуя ли античные мраморные статуи из римских раскопок, о которых Бембо и кардинал Гримани упоминали в письмах своим венецианским друзьям.

Тициан забрал эскизы «Введения во храм» и, распрощавшись с Якопо, оставил его наедине с работой.

Шагая в сторону Бири то по узким путаным улочкам, то вдоль лагуны, по которой осенний ветер гнал морскую пену, он продолжал раздумывать об архитектурном ансамбле для своей картины, безраздельно завладевшей всей его душой.

Вошел в мастерскую со стороны огорода и, усевшись за стол, принялся разглядывать эскизы.

Придуманная Якопо симметрия и великолепные пропорции не отвечали его замыслу. Архитектура должна была выглядеть беспорядочной, как лесные заросли, и сливаться на заднем плане с горным простором: вот так и так (он взял перо и провел несколько линий). Лестница, по которой восходит в храм Дева, прерывается в двух местах площадками: так и так (он провел еще несколько линий). Знатные господа и дамы чередой расположились внизу на площади. Наверху, у входа в церковь, — первосвященник (снова и снова линии). А чуть в стороне от всех, возле каменных ступеней лестницы, примостилась со своей корзиной торговка яйцами, старуха, которая повстречалась ему как-то у моста Риальто. Он быстро рисовал.

Ужин был окончен. Откинувшись на спинки кресел, гости блаженно жмурились и дремали после многочисленных сытных блюд, когда вдруг раздался зычный голос Аретино:

— Вот как мы принимаем друзей! — он потряс над головой запыленной бутылкой. — Это из Греве, лучшее, что есть в Тоскане. Прочь со стола азольское, и несите чистые стаканы!

Возглас хозяина расшевелил гостей. Однако лишь Марколини, которому необходимо было отмыть язык от типографского свинца, держался бодро и был непрочь выпить. Людовико Дольче^[110], напротив, оберегал собственную трезвость и, отхлебнув два-три глотка, чтобы не обидеть хозяина, отправился к окну подышать. Сансовино и Вечеллио пытались что-то сказать Аретино, который явно собирался произнести тост и на все лады восхвалял достоинства вина.

Незадолго до того ушел Маркантонио Микьель, пустой хвастун, который уже давно обещал всем подряд, что напишет биографии художников и диалоги об искусстве. Уже несколько лет он давал уверения Марколини в том, что подготовил жизнеописание Джорджо из Кастельфранко, и в этот вечер действительно прочитал три страницы, сплошь усеянные похвалами, словно задаток к сборнику биографий венецианских художников. Он слыл знатоком, поскольку бывал во всех итальянских государствах. В Неаполе он беседовал с Саннадзаро^[111] и Суммонте о собраниях картин Арагонского дворца, о фресках Джотто в Санта Кроче^[112] и других художников в городских церквах. В Риме, будучи гостем кардинала Пизани, он до такой степени влюбился в искусство Рафаэля, что вовсе отрекся от тосканской живописи и носился по папскому городу в поисках картин этого юноши из Урбино, наподобие пилигрима, стремящегося попасть ко гробу Господню. Он был искушен в латыни и греческом, вел дневник, торговал с Фландрией, Нюрнбергом и Миланом, обладал прекрасной коллекцией живописи и заносил в свои блокноты имена владельцев ценных произведений искусства в Венецианской области и Ломбардии. Близкие друзья Микьеля утверждали, что в скором времени он отдаст в печать большую книгу с жизнеописаниями художников, скульпторов и архитекторов. Но для Аретино и его компании в тот вечер оказалось достаточно его описания «Цыганки» Джорджоне: они поняли, что у Микьеля нет ни малейших способностей, и Аретино втолковал ему это так ловко, что у того улетучились всякие надежды завоевать славу и подарить миру новое произведение, может быть, даже с прекрасными гравюрами Брити.

— Андреа Оддони говорит, что у вас есть нюх на хорошие картины и что вы не оставляете художников в обиде, — заявил Аретино, красноречивым жестом потерев большим пальцем об указательный, — а я уверен, что вы и сами не знаете, почему отбираете их. Хотел бы посмотреть, как вы купите подлинную дощечку Леонардо.

— Попадись она мне, я бы не отказался, — флегматично ответил Микьель. — Повесил бы где-нибудь поближе и по утрам, едва проснувшись, любовался бы ею на свежий глаз.

— Все понятно. Пока что, как нетопырь, вы на рассвете только лишь ложитесь спать. А Рафаэля так же будете смотреть?

— Э, нет! Рафаэля я смотрел бы весь день, пока остальные бегают по рынкам. Он проясняет и успокаивает разум.

— Браво! — воскликнул Аретино. — Вы говорите лучше, чем пишете. Однако злые языки болтают, что ваши цены самые отчаянные в Республике.

— Ну разумеется, — со смехом отвечал Микьель. — Впрочем, кому нужен хороший совет, тот идет ко мне и потом приходит снова, потому что я умею угодить.

Он поклонился и вышел вместе со своими слугами к ожидавшей его гондоле. Пешком он не ходил, опасаясь бандитов и грабителей у Риальто.

— Жаль, что Микьель не попробует эту амброзию, — сказал Дольче, желая польстить хозяину дома, ибо сам с отвращением глотал вино из Греве.

— Эй, вы, про амброзию будете говорить, когда научитесь в ней разбираться! Пока что вы сами похожи на Микьеля, который накачивается азольскими винами, а когда мы начинаем говорить о женщинах, делает вид, что не слышит, при том, что у него красавица невеста. Во всяком случае, так утверждают свидетели.

Он посмотрел на юношу:

— Вы могли бы, не теряя времени, пустить в дело ваш талант и написать диалог о римской живописи сравнительно с венецианской. Начните с Джорджоне, потом возьмите Тициана и сравните его с Рафаэлем и Микеланджело.

Польщенный Дольче заулыбался.

— Вы думаете, я смогу? — спросил он.

— Конечно, сможете! Вам недостает лишь смелости мысли, потому что вы живете вопреки природе. Подумать только, девственник в таком возрасте!

— Опять вы смеетесь над ним, Пьетро, — укоризненно заметил Тициан.

— А что? О чем говорить с этим святошей? Читать ему «Отче наш»? Я призываю его приобщиться к светской жизни, занять в ней свое место. В его возрасте я успел перетанцевать со всеми римскими шлюхами. Меня обожали. Сейчас Людовико пишет слабо, потому что не знает света. Ему хочется славы? Тогда пусть ублажает женщин, которые знают толк в мужчинах. Дайте ему, например, мою Пьерину, — сказал он, увидев, как та подходит, и обнимая ее за талию. — Что из этого получится? Пьерина, позовите Кьяру, пусть придет.

Сансовино с Тицианом, которые без удовольствия отнеслись к уходу Микьеля, так как жаждали выпытать его торговые секреты, имена перекупщиков и подробности о его высокопоставленных друзьях, услышав, что Аретино зовет Кьяру, воспрянули духом. Художник, опершись локтями на стол, принялся разглаживать свою бороду в ожидании, когда явится эта смуглая тревизанская блондинка с темными глазами. Она говорила певучим голосом и любила шутки. Аретино успел шепнуть ей, что Дольче — еще невинный мальчик и что ей надлежит постараться разжечь его страсть здесь же, на глазах у всех.

Кьяра смотрела из-за занавески на пресыщенных синьоров, соображая, каким образом она это сделает. Молодой человек, которого ей предстояло распалить, походил на деревянного паладина в панцире, но, может статься, приятного на вкус.

Наконец она вошла. При ее появлении сотрапезники дружно встали. Аретино громко позвал Людовико, укрывшегося в углу у окна:

— Эй, вы, подойдите сюда и воздайте должное Венере. Это будет достойным предисловием к вашим диалогам о живописи.

Людовико, неуклюже пробираясь среди кресел и подушек, приблизился к хозяину дома.

— Садитесь, — сказал тот ему и, указав на женщину, торжественно произнес: — Имя ей — Венецианка, а вскорости пожалует и Римлянка.

Коробила напыщенность этих прозвищ, и Тициан то и дело недовольно ворчал в бороду. Весь радостный облик прелестной полнотелой блондинки словно говорил, что она выросла в достатке, среди веселья и наслаждений.

— Вы могли бы начать ваш диалог о живописи с тонких рассуждений о добродетельной красоте…

— Ох, ну при чем здесь это? — вырвалось у Тициана; он повернулся к ухмылявшемуся Марколини.

— Как при чем? — с готовностью возразил Аретино. — Вы меня вынуждаете ответить, дражайший друг. Писатель, который печатается у этого ханжи Джолито и раз в неделю посещает бенедиктинцев в Сан Джорджо Маджоре, сможет добиться успеха, лишь ублажая знатных женщин. Известно ли Вам, мой друг, что именно они заправляют зрелищами и настоящей литературой в Венеции: Морозина дель Тревизан, родственница светлейшего Гритти, или несравненная Пиккарда, которая божественно читает Петрарку? Они-то и сдерживают бешеное пламя инквизиторов, ибо тупоголовые мужья их способны лишь играться с лотошными карточками. Людовико, если хотите издавать настоящие книги, вам нужно сделать решительный шаг.

Словно давая понять, что тем самым ответил Тициану, он обратился к Марколини:

— А что скажете вы, сведущий в жизни молчун?

— Скажу, что если он придумает что-нибудь новенькое, то я немедленно затребую у сенаторов разрешение печатать его, а нет — так пусть идет к своему Джолито.

— Правильно, но и тогда он будет иметь успех, только если его фантазии придутся по вкусу женщине, ибо она — центр мироздания, загадочная чащоба, лабиринт, благоухающий лесными ароматами, а в глубине души ее — огонь.

— Черт побери! — воскликнул Тициан, который понял и подхватил шутку. — На что ему женщины, когда он собирается писать поэму о живописи? Говорят, Петрарка лишь мечтал о своей Лауре и ни разу до нее не дотронулся. Между тем песни и сонеты его всех приводят в восторг.

— То, что он не трогал ее, — сказка для маленьких детей! — захохотал Аретино. Он повернулся к Кьяре, которая в это время ласкала волосы Людовико, обвивала руками его шею и чувствовала, как тот весь дрожит.

— Признайтесь, Кьяра, вам нравится Людовико, — низким шутовским голосом проговорил Аретино. — А ну-ка, сыграйте с ним трепетную сцену любви. Деваться ему теперь некуда.

У молодого человека сперло дыхание. Он протянул к ней руки, наивно решив поддержать эту игру и в меру своих способностей изобразить нахальство, чтобы попросту сбить с толку хозяина дома столь внезапным оборотом дела. Людовико поглядывал на Аретино и деланно смеялся вместе со всеми, хотя его распирало от злости на них за вынужденное комедианство. Потом неожиданно он ощутил желание понравиться этой соблазнительной болтушке Кьяре, и она, заметив это, притянула его к себе и удивительно ловко поцеловала.

Аретино захлопал в ладоши.

— Сладенький мой, — начала Кьяра, — зачем вы пришли так поздно, когда уже темно? Разве не знаете, что служанки подглядывают в освещенные окна? Моя хитрая Гонда — ух, шпионка! — все передает мессеру Джеронимо, а тот, как возвращается со своих вечеринок, так сразу ко мне — пожелать спокойной ночи, и разглагольствует без конца. Приходится делать вид, будто ужасно устала, если нужно выпроводить его. Ой, какой красивый на вас камзольчик! Вы похожи в нем на павлина!

Эти слова, произнесенные совершенно естественно, были полны волнующей нежности. Людовико сразу же ответил:

— Вы не представляете себе, моя синьора, сколько я страдал в ожидании этого часа!

Откинувшись на подушки и не переставая говорить, Кьяра распустила завязки тонкой сорочки, слегка приоткрыв грудь. Страсть мужчины сделала свое дело: ей вдруг непреодолимо захотелось сбросить с него одежду, позволить раздеть себя и отдаться его ласкам и поцелуям. Но Аретино поручил ей другую роль.

— Миленький мой, нам будет так хорошо вместе, — продолжала она. — Я сегодня полдня провела в бане, и теперь мягкая, теплая и душистая. Ну, какой, однако, нетерпеливый! — она чуть отодвинулась. — Ведите себя прилично… У нас впереди целая ночь.

Продолжая дурачиться, она запустила пальцы в его шевелюру и шепнула: «Вы мне нравитесь!» Аретино, заметив, что Дольче уже вполне готов овладеть женщиной на глазах друзей, разразился бурным хохотом:

— Ага! Вы не монах! — воскликнул он. — И не святоша! Ваше целомудрие — сплошной обман!

— Вы же сами устроили весь этот театр, — воскликнул Тициан. — Теперь, когда он вошел в роль, чего ж возмущаться? Людовико, не обращайте внимания на вопли моего друга. Ему нравится водить людей за нос.

— Ничего не за нос! — вскричал Аретино. — Я давно понял, что он ломает комедию, каналья. Нужно было доказательство. И вот он не устоял перед Кьярой, женщиной, которая есть сама любовь, такой, каких мало в этой благословенной Венеции. Зато теперь мы убедились: Людовико тайком расстался где-то со своим целомудрием и не хочет, чтобы об этом знали. Что же делать поэту без женщины? Лаура ведь — не только поэзия. Вот, хотя бы вы скажите! — обратился он к Тициану, взиравшему на него с неприкрытым раздражением.

— Насколько мне известно, друг мой, — ответил тот, — Лаура — чистая поэзия. И незачем отделять тело от воображения.

— Правильно, — сказал Аретино. — Единая, неделимая, несравненная по своим достоинствам и величию. А что станете делать вы, если такая женщина, как Кьяра, возьмет да и распушит перед вами свой дивный хвост?

— Посмотрю на нее, — тихо ответил Тициан, — попрошу посидеть спокойно. Может быть, мне захочется написать ее во всей красоте. Оставлю ее у себя до тех пор, пока не пойму, какого она цвета, а после мне опостылят и болтовня и любовь. Я рожден для цвета и красок; моя голова существует только ради этого.

— А вам не хочется, — язвительно спросила Кьяра, — покачать на руках свою собственную дочку?

— Разумеется, — ответил Тициан и вспомнил Лавинию. — Хочется подержать ее на руках, покачать, приласкать, а потом отдать кормилице, как того стамбульского попугая, которого мне подарили. Едва он затрещал на языке неверных, я велел упрятать его в корзину и отправить к Цуккато, детишкам на развлечение.

Он шарил в бороде, словно искал спутавшиеся клочья.

— Семья — дело серьезное, а не только лишь забавы с детишками. Она требует внимания, ей нужно то одно, то другое, у меня же в голове картины, я думаю о том, куда лучше положить киноварь и ультрамарин, как достовернее изобразить красивое лицо, волосы, глаза; и все, что может увести меня от этих мыслей, злит и раздражает.

Все молчали.

— Женщина, которую ты взял в жены, держит тебя, и ты теряешь свободу. Только после свадьбы начинаешь понимать, что живопись неразлучна со свободой; одно не может существовать без другого. Судьба художника напоминает судьбу отшельника. Он живет среди своих фигур и изображений, как среди молитв. И женщина становится дьяволом, играющим его судьбой, — угрюмо проговорил Тициан.

— Это, конечно, аллегория, — возразил Аретино, неизменно оставлявший за собой последнее слово. — Художник без женщины все равно что высохшее дерево: мрачен, уныл. Вы, Тициан, с вашим тонким чутьем угадали, как нужно поступить. В мастерской работал ваш брат Франческо, а дома сидела Чечилия, которая воспитывала несчастных Помпонио, Орацио и Лавинию. Невозможно было отыскать более верную и преданную рабыню.

При этих словах Тициана охватил гнев.

«Куда он клонит? — негодовал он. — Что ему до Чечилии? Так вот как этот себялюбец хранит тайну моих признаний! — Тициан забыл, как сам же рассказывал Аретино кое о чем, но настолько путано и сбивчиво, что тому вряд ли удалось из его слов понять истину. — Он говорит о ней „рабыня“, словно о какой-нибудь темнокожей египтянке, прислужнице, нищенке, недостойной даже взгляда, хотя Чечилия была воплощением небесной красоты, облаченной в человеческое платье, и несравненно красивей этой Кьяры».

Охваченный волнением, он не помнил даже, как сам рассказывал Аретино об утрате Чечилии, как в мастерской Сан Самуэле тот слушал его и что-то произносил в ответ. Он глядел на писателя и думал: «Ты ценишь женщин лишь за то, что они ложатся с тобой в постель. А я смотрю на них, мечтаю, а потом пишу словно богинь».

И пока Аретино расхаживал по комнате, изливая перед Дольче и Марколини потоки своего цинизма, Тициану думалось: «Мы компаньоны в делах, нам нужны деньги и слава. Но оставим в стороне чувства. Ты ничего не понял бы в такой женщине, как Чечилия. Слишком просто это для тебя».

Кьяры уже не было в комнате.

— Сядьте, — сказал Тициан Аретино. — Вышагиваете, как солдат на площади, голова кругом идет.

Тот остановился, но не сел.

— Теперь, когда комедия с этой женщиной и Людовико окончена, — промолвил Тициан, — можно и поговорить. Вы, наверное, запамятовали то, что я рассказывал вам о смерти моей… Чечилии, или, может быть, я сам что-нибудь напутал. Немудрено: в те дни я был сам не свой. Чечилия моя законная жена. От меня она родила Помпонио, Орацио и Лавинию. Скончалась после родов от потери крови.

Аретино развел руками, желая, видимо, что-то сказать, но Тициан продолжал:

— В 1525 году, после рождения Орацио, Чечилия непрерывно болела. Однажды ночью ей стало совсем плохо. Я позвал Франческо и сказал, что хочу жениться на ней ради нее самой и ради детей. — Он повернулся к Людовико. — Надеюсь, вам теперь все ясно. Аретино вас разыграл, но вы получили сегодня урок. Нужно хорошенько подумать о том, чего ты хочешь, и предвидеть то, что получишь: женщину с детьми или поэзию. Разумеется, не Кьяру с ее блудливым лицедейством, ибо она годится лишь для утех. Настоящая женщина — совсем другое. Ее выбирают по велению сердца и души. И хватит на сегодня.

Доспехи герцога Урбинского вороненой стали, висевшие на деревянном манекене вместе со съехавшим набок шлемом того же металла, были извлечены из кладовой. Возвратившись в мастерскую, Тициан внимательно оглядел доспехи и убедился, что шпага и жезл командующего находятся на своем месте, а именно на крюке у пояса. Интересно, что подумал Джироламо Денте, когда Тициан объяснил ему, что герцогиня Леонора решила забрать боевое снаряжение мужа и, кроме того, потребовала его оставшийся в мастерской портрет.

Изящные, покрытые насечкой доспехи были сработаны на славу; Тициан, сидевший за своим большим столом перед открытой «домашней книгой», залюбовался блеском безукоризненно отполированной стальной поверхности. Он даже сравнил ее с кожей Венеры на белом покрывале и вспомнил, как мечтал об этом холсте герцог Урбинский, как хотелось ему развеять чрезмерно серьезную атмосферу, созданную в доме его ученой супругой.

Опустив взгляд на столбики цифр в «домашней книге», он с отвращением поморщился. В отличие от брата в нем не было ни малейшей склонности к скрупулезным подсчетам, и записи он делал с трудом и неохотно. Его память хранила все надежнее любого реестра: десять багатинов сапожнику за новые подошвы; получить сотню золотых дукатов от Джакомо де Перго за «Убиение св. Петра Мученика». Пришлось добиваться справедливости через адвокатов: после того как работа заняла свое место над алтарем Сан Джованни-э-Паоло, приор братства, такая каналья, затеял нудное судебное дело, надеясь избежать уплаты по договору.

Тициан читал: «…1537 — монашки из Санта Мария дельи Анджели в Мурано не уплатили 500 дукатов за „Аннунциату“».

«Эта хитрая лиса настоятельница, — подумал он, — решила объявить мне войну. Ничего, пусть обратится к Бонифацио де’Питати или Парису, посмотрим, что из этого выйдет. Хорошая живопись стоит денег».

Он разволновался и даже покраснел.

«Октябрь 1537 — Сенат требует закончить „Битву при Кадоре“ во Дворце дожей или немедленно возвратить 1800 дукатов, полученных за должность государственного посредника начиная с 1517 года. Эта должность теперь перешла к Порденоне».

Словно гребец на галере, сидел он всю зиму на стремянке перед огромным, как площадь, холстом и, выбиваясь из сил, писал лошадей и доспехи, мертвые тела и кровь во искупление своих нынешних и будущих грехов.

«1538 — герцог Эрколе II^[113], прибывший в Венецию на празднества в честь нового дожа Пьеро Ландо, увидел портрет своего отца Альфонсо^[114] и прислал 200 дукатов. Великолепная цена».

Понадобилось два года, чтобы молодой герцог по достоинству наградил художника.

На глаза попалась запись, посвященная королеве Изабелле, супруге Карла V. которой он послал в дар, по наущению Пьетро Аретино, «Аннунциату», но, получив картину, августейшие персоны и не подумали выразить благодарность. Они лишь распорядились, чтобы двор в Неаполе выплатил художнику триста мер зерна, торжественно обещанные в свое время императором. Прочих вознаграждений нужно было ждать еще два года и за это время написать для генерала д’Авалоса множество картин, прославляющих его военный гений. Может быть, тогда генерал соблаговолит оказать протекцию в получении сыном Тициана Помпонио обещанной должности каноника. Так сказал дон Лопе Сориа из Венеции; теперь и этого предстояло ублажить портретом или каким-нибудь пейзажем.

Тициан обладал способностью приносить людям такую славу, какой не было даже у Карла V. Он сделался в этом смысле истинным императором и, минуя министров с казначеями, даровал бессмертие тем, кого изображал.

Далее в «домашней книге» было написано: «…январь 1539 — скончался в Ферраре Порденоне^[115]; говорят, выпил что-то ядовитое. Господь, прими с миром душу этого интригана, маляра-недоучки. К нему шли, потому что он дешево брал».

Вот и еще одна новость. «28 августа 1539 — главный канцлер Франчески заверил меня в том, что Сенат большинством голосов постановил вновь назначить Тициана государственным посредником с выплатой 100 дукатов в год».

Он поблагодарил в душе своего брата, который терпеливо в течение многих лет заносил в эту книгу факты и дела, но совершенно беспристрастно, без всяких оценок. Минули те времена, когда достаточно было подписанного договора: вот, мол, синьоры, полотно и вот сколько вы должны заплатить. Теперь же, даже имея в руках заверенные нотариусом бумаги, нельзя было спокойно жить. Тициан опять вспомнил об этом проходимце Джакомо де Перго, отыскал страницу с его именем и тут же со злостью перевернул ее. Он уже давно признался сам себе в том, что неспособен к написанию длинных бумаг. Проходили годы, а память удерживала все. Например, долг дядюшке Фиги — четыре маркетто за деревянную раму для «Ассунты» или жалованье сестре Орсе за шесть месяцев работы по хозяйству. Все удерживала память, в том числе и забывчивых должников. Можно было бы преспокойно сжечь эту книгу, не страшась потери ни единого багатина.

Он переворачивал страницы. Напротив даты 10 января 1542 года обнаружилась строка о том, что в свое время Герарди получил от него в долг два дуката и не отдал. Эта короткая, похожая на змеиный укус запись разбередила память, и вспомнилось, как в Венецию по приглашению Аретино приезжал Вазари^[116], чтобы выполнить декорации к постановке «Таланты», пьесы, которую труппа «Семпитерни» собиралась показать по окончании карнавала.

Театр Каннареджо, где Тициан когда-то смотрел Рудзанте, почти не изменился, зал выглядел по-прежнему, однако Вазари украсил его в духе Микеланджело мифологическими сценами. Здесь были Нептун, Протей, Главк и прочие персонажи: святые, наяды и амуры со своими стрелами; рядом в нишах разместились аллегории: Щедрость, Согласие, Стойкость, Справедливость. На все это падал свет от установленных под потолком стеклянных шаров, наполненных водой, позади которых горели свечи.

Вазари, повинуясь вдохновению, замыслил сцену с римскими домами, дворцами, портиками в натуральную величину. Тициан как зачарованный наблюдал за его работой, завидуя легкости, с которой этот художник и инженер рисовал и монтировал ради каких-то двух дней сложное оформление спектакля — конструкцию из деревянных щитов и бумаги. Зато потом он сполна насладился представлением труппы «Семпитерни» с участием мальчуганов в роли Таланты, Альделлы, Оретты и темнокожей Лучиллы. Каскад переодеваний и непрерывные объятия с поцелуями приводили публику, особенно знатных дам, в полный восторг.

В один из этих дней, утром, после того как накануне показывали комедию «Зола», Тициан пришел в зал, чтобы еще раз посмотреть декорации. Сквозь распахнутые окна пробивался дневной свет, кругом стояли погасшие жаровни, валялись обертки от сладостей, и сцена показалась ему жалкой и невыразительной. Убиравшие мусор слуги с ехидством обсуждали актеров и их игру. По городу поползли скандальные слухи об истинной роли мальчиков в труппе; стало известно, что Совет Сорока был вынужден принять кое-какие меры, чтобы эти слухи пресечь.

Оформление спектакля произвело большое впечатление на венецианскую знать, и Вазари вместе со своими друзьями получил предложение расписать фресками в римском стиле дворец деи Корнаро в Сан Бенето; римский стиль нынче в большой моде. Вазари согласился, однако в росписях участия почти не принимал. За него работали Герарди с товарищами. Сам он целыми днями пропадал в компаниях художников и их друзей. Особенно его интересовали последние заказчики Джамбеллино, друзья Джорджоне, Пальмы и Лотто, который вел одинокую жизнь. Вазари не расставался с альбомом, куда заносил сведения и разные истории о жизни художников. Поначалу Аретино с большой симпатией помогал ему, но вскоре назойливый Вазари начал утомлять его своими расспросами о Порденоне, и писатель отослал его к Сансовино, а потом в Виченцу, Падую и Тревизо, посоветовав там собрать сведения о Санмикели^[117] и Палладио^[118]. Тициану порой казалось, что Вазари уже где-нибудь в Риме, но тот неожиданно возвращался прямиком из Виченцы или из Вероны в восторге от увиденных красот или из Падуи, вволю налюбовавшись бронзовыми скульптурами Донателло^[119].

Вся эта беготня, расспросы и писания представлялись Тициану пустой забавой. Однако в один прекрасный день ему пришлось-таки уступить настойчивым просьбам Вазари, зная, что тому кое-что уже известно от Аретино, и рассказать о своей работе, о капризах заказчиков, о том, где и у кого находятся его полотна. При этом он чувствовал себя грешником в исповедальне.

Тициан захлопнул «домашнюю книгу». Теперь он наслаждался зрелищем предвечерней лагуны. В голове проносились сравнения придуманных Вазари декораций с архитектурой «Введения во храм». Что-то не удавалось на холсте и заставляло его часто возвращаться к этой картине, но почему-то с тяжким чувством пресыщения. Чем больше он сравнивал свое собственное олимпийское величие с грубовато-простой и потому более земной манерой коллеги, тем чаще вспоминал его слова: «Когда же вы соберетесь в Рим?»

О, Рим с папой Павлом III^[120] и двором! Пора было решиться и увидеть наконец все это великолепие, пока зима не затуманила глаза.

Возвратившись в ноябре в Венецию, Тициан обнаружил на своем столе множество запечатанных писем.

Он не спешил углубиться в чтение. Сняв чехлы с картин, он подходил то к одной, то к другой, всматривался в них, будто в лица недругов, и разговаривал сам с собой. Эта привычка, появившаяся у него в Кастель Роганцуоло, вызывала досаду, как будто мыслям не хватало ясности и нужно было подкреплять их словами.

Среди писем на столе бросилось в глаза одно с почерком Джан Франческо Леони. Однажды этот юрисконсульт привел к нему Рануччо Фарнезе^[122] и попросил написать его портрет. Теперь же, как думал Тициан, Леони интересовался, выполнен ли заказ. Решительно вознамерившись сбросить с души тяжесть, художник повернул к свету мольберт с портретом Рануччо и принялся за чтение письма.

Леони даже не упоминал о портрете. В послании сообщалось о том, что он переговорил о судьбе Помпонио с кардиналом Алессандро Фарнезе. Его преосвященство благосклонно просил передать Тициану, что тот мог рассчитывать на его милость и уважение к заслугам художника. Леони призывал друга не упускать случай и поступить на службу к кардиналу с тем, чтобы приобрести таким образом могучих покровителей и еще больший вес в обществе.

Поняв, что речь идет о новом приглашении в Рим, Тициан усмехнулся. В душе теснились новые фантазии, вызванные окружавшими его картинами, с которыми он не виделся в течение долгих месяцев: «Обнаженная Венера на диване»^[123], поясной портрет Франциска I^[124]. Картины загромождали углы мастерской. Он поставил на мольберт портрет женщины в шубе, затем в беспокойстве обернулся к большому холсту «Христос в терновом венце»^[125], снова приблизился к наброску портрета Рануччо.

— Черт бы вас побрал, — простонал он наконец, опускаясь в глубокое кресло и закрыв лицо руками. — Не давите на меня. Дайте мне время.

Тем не менее письмо Джан Франческо Леони не давало покоя, и спустя несколько дней Тициан отправился за советом к Аретино. Он не доверял родственникам кардиналов, высоким чинам и их приспешникам, жужжавшим словно мухи над накрытым столом: не верил монсиньорам, которые на все лады уговаривали его подумать о могуществе заказчиков и о предназначении его картин. «Не превозносите чересчур громко ваших хозяев, — любил повторять Тициан. — Сегодня они в милости, завтра в опале. И потом: я работаю во славу Господа или во славу папы?»

Было понятно, что Павел III знал о нем.

— Ему наверняка наговорили про вас Бембо или Куирини, — предположил Аретино, — ваши давние поклонники. — И добавил, что, по всему было видно, в Риме Тициана ждали. С другой стороны, Рим с его дворцами и церквами Браманте и Сангалло^[126], скульптурами Микеланджело, фресками в станцах и Сикстинской капелле требовали долгого и обстоятельного осмотра. Тициану предстояло завязать знакомства, заручиться выгодным покровительством и положить в карман несколько тысяч скудо, обогатившись к тому же представлением о новой для него живописи.

— Все их новшества, — запальчиво отвечал художник, — я прекрасно знаю, и эта церковная мода не по мне.

Аретино с удивлением смотрел на друга.

— Корреджо умер, — продолжал тот. — Андреа дель Сарто^[127] и Пармиджанино^[128] последовали за ним. Джулио Романо уже не тот, что прежде. Чему у них учиться? Не говоря уже о Венеции, где есть только Лотто, мизантроп, мечтающий, чтобы его оставили в покое. Я работаю не так, как того желают римские монсиньоры.

Аретино молчал.

— Я, может быть, недостаточно хорошо объяснил, — упрямо продолжал Тициан. — Попробую с другого бока. Хватит ублажать князей и кардиналов. Им нужен я, потому что именно моя кисть возносит их над миром.

— Браво! — воскликнул Аретино. — Все правильно. Но не забывайте, что вам необходимо заполучить духовную должность в аббатстве Сан Пьетро ин Колле для вашего новоиспеченного святоши Помпонио. И единственный, кто может сделать это, — Павел III. Так что езжайте в Рим как грешник на покаяние.

— Ради этого, конечно, придется согласиться, — задумчиво промолвил Тициан. — Остается ждать подходящего случая.

В феврале 1543 года пришло письмо от Бембо и вслед за ним короткая записка кардинала Алессандро Фарнезе, по-разному сообщавшие об одном и том же: папа собирается совершить поездку в Кастель Аркуато к своей дочери Костанце и, вероятно, посетит Болонью, Пьяченцу и Парму, если его святейшеству будет угодно. В этом случае художнику предписывалось прибыть куда укажут, чтобы выполнить портрет Павла III^[129]. В те же дни Тициан узнал от Лопе де Сориа, что прибывающий в апреле из Испании император остановится в Генуе. Де Сориа загадочно добавил, что его святейшество, путешествуя по близлежащим провинциям, по-видимому, захочет воспользоваться этим обстоятельством для встречи с Карлом V. Тициан, который абсолютно не разбирался в дипломатических ухищрениях, был искренне удивлен, когда узнал, что королю и папе, совершающим, казалось бы, простые семейные поездки из одной резиденции в другую, необходимы внушительные свиты.

В апреле пришел неожиданный вызов в Феррару. Приехавший туда Тициан встретился с секретарем кардинала Фарнезе монсиньором Маффеи и вместе с ним присоединился к направлявшейся в Кремону папской свите, состоявшей из двадцати одного кардинала и двадцати одного епископа. Процессия находилась еще в пути в середине июня, когда стало известно, что Павел III и Карл V встретятся 21 июня в Кастелло ди Буссето.

Однажды утром, едва рассвело, Маффеи вызвал Тициана для аудиенции с папой. Тициан знал, что увидит достаточно пожилого человека, и представлял его себе тщедушным и усталым. Перед ним оказался нервный худой старик с похожей на веер белой бородой, стоявший возле открытого окна, из которого были видны поля с нескошенной нивой. На увядшую кожу его лица ложился отсвет от короткого одеяния, на тощих руках, изборожденных синеватыми венами, темнели пятна.

Тициан шагнул к нему и хотел было упасть на колени, но папа остановил его:

— Сын мой, ведь вы из Венеции, да? Счастливый! Как бы мне хотелось прогуляться по вашему городу, зайти в собор святого Марка! Но и одного моего желания вполне достаточно, чтобы вызвать гнев дожа!

— О, Ваше святейшество, если вы соблаговолите посетить Венецию, вам будет рукоплескать весь город, — ответил Тициан.

— Добрые люди, может, и будут рукоплескать, — сказал папа. — Я имею в виду народ. Но не Сенат. Ревностно оберегающие свою власть правители сами не знают, сколь хрупки их законы. Господь их покуда милует, хотя у него нашлась бы тысяча причин для кары. Вспомните хотя бы о еретиках, обретающих в Венеции убежище, потворство и деньги на недостойные деяния. А ведь это надругательство над церковью!

Тициан не знал, что отвечать по поводу еретиков. Ему и раньше приходилось слышать такие разговоры, но было невдомек, что упоминание об этом может вызвать столь откровенный папский гнев. Сидя на золоченом кресле, Павел III созерцал открывающийся из окна вид на окрестности. Тициан расположился в углу у мольберта с холстом и начал работу, прислушиваясь к потоку слов из уст старика. А тот неумолчно говорил и говорил о том, что война с ересью только начинается, что в Триенте вскоре откроется великий Собор^[130], призванный очистить духовенство от скверны, сплотить его и укрепить души верующих. Церковь уже складывает поленницу для очистительного костра. Спасение уготовано лишь праведникам.

Художник видел, как поблескивают красноватые старческие глазки, как заросшие усами и бородой губы натужно растягиваются в зловещей улыбке. Папа говорил, что лютеране напрасно старались и похищали в Риме документы Собора, желая подвергнуть глумлениям таинства причастия и покаяния, которые церковь сохраняла за собой. Теперь они могут сколько угодно хулить порочный город у себя на площадях, в тавернах и с кафедр своих церквей. Римская исповедь уже не та, какую похитили лютеране. Она сделалась более торжественной. Воистину рука Господня направляла похитителей. Папа вдруг умолк, словно заметив, что Тициан целиком поглощен работой.

— Вы счастливый человек, — сказал он, — Господь одарил вас талантом изображать смертных.

Тициан, измученный жарой, обрел наконец самообладание и усердно трудился над портретом, выжидая удобный момент, чтобы произнести заранее приготовленные слова. И папа сам дал к тому повод.

— Необходимо во что бы то ни стало укрепить церковь истинными пастырями, — промолвил он.

— А вам не говорили, Ваше святейшество, о том, что мой сын готовится стать священником?

— Ах да, правда! — с живостью откликнулся папа. — Помню, мне говорил об этом мой племянник Алессандро. Ваш сын, кажется, претендует на церковный бенефиций. Скажите племяннику, чтобы еще раз напомнил мне. Или лучше попросите монсиньора Маффеи…

— Так, значит, я могу надеяться?

— Вы можете быть уверены в моем покровительстве.

Кисть Тициана заплясала по холсту. А Павел III вновь пустился что-то негромко говорить себе в бороду. Яркий свет пролился на поля и на деревья. Профиль Апеннин за окном затянуло туманной дымкой.

Набросок портрета был сделан на удивление быстро и с величайшей изобретательностью. Главным его деталям — лицу и рукам, выполненным поразительно живо, соответствовали края накидки и белая одежда. Поднявшись с позолоченного кресла и приблизившись к холсту взглянуть на свое изображение, пана смог вымолвить единственно: «Благослови вас Господь!»

В приподнятом настроении после полученного от папы обещания помочь с бенефицием Тициан прогуливался между лагерем курии и императорским становищем. Повстречавшийся монсиньор Маффеи шепнул ему, что в замке окончились переговоры о передаче Милана в обмен на триста тысяч скудо. И когда генерал Пьер Луиджи Фарнезе отклонил эту сумму, император с презрением напомнил ему речь в Риме и обличительное выступление против козней Франциска I.

Тициан, ничего не понимавший в этой игре, находил разногласия сторон мелкими и незначительными. Он попытался даже заговорить с Гранвеллой^[131], но безуспешно. Молодого епископа постоянно окружала неприступная охрана; та же самая, кстати, которая уберегала и императора от всяких неожиданностей. Кое-кто поговаривал, что неизвестно, мол, находится ли Карл V в замке или уже отбыл.

Атмосфера раздражения и взаимной неприязни обеих сторон достигла предела, когда по окончании очередной встречи папа с королем повернулись спиной друг к другу. На рассвете 26 июня оба лагеря снялись с места: папа направился в Рим, а разгневанный император — в Аугсбург.

Тициан не спал. В сутолоке он пытался увидеть монарха хотя бы с балкона замка, думая, что можно будет махнуть шарфом или крикнуть что-нибудь приветственное в надежде, что его заметят наконец послы с казначеями, которые давным-давно должны были заплатить по справедливости за все картины, не дожидаясь писем с напоминаниями!

Уже рассвело, когда под звуки труб карета императора с опущенными занавесками прогремела под главной башней и выехала на дорогу к Парме.

Кардинал Фарнезе вызвал в Болонью архиепископа Санта Северина, но тот неожиданно прислал вместо себя своего брата Антонио, уполномочив его обсудить возникшие в связи с бенефицием вопросы.

Разумеется, кардинал добился бы своего, если бы не внезапная болезнь, по причине которой ему пришлось покинуть Болонью. Монсиньор Маффеи всячески заверял Тициана в том, что до заветной цели рукой подать, поскольку архиепископу Санта Северина предложили взамен другой значительный источник доходов, и он, конечно же, не откажется. Маффеи лично выплатил Тициану пятьдесят скудо на обратный проезд в Венецию.

Но Маффеи лгал, и Тициан шестым чувством уловил это, однако смолчал. Он был вне себя от бешенства из-за того, что пришлось в течение нескольких месяцев таскаться вслед за прелатом, намеревавшимся послать его в Рим без соответствующих гарантий. Какой там Рим, какая служба! Ведь сам папа собственной персоной пообещал назначить ему бенефиций, и, следовательно, незачем было умолять кого-то еще. Он ехал по Паданской долине в сторону Венеции, с тоской вспоминая о чистом свежем воздухе Кастель Роганцуоло и не желая больше слышать ни о каких поездках. Все эти нудные дела отвлекали его от главного и мешали остаться наедине с самим собой. В Венеции ему стало известно от Марколини, что Аретино, приехавший в Верону с венецианскими посланниками для оказания почестей Карлу V, скакал верхом бок о бок с монархом и любезно с ним беседовал.

Новость была ошеломляющей. Разумеется, Аретино не преминул раструбить о таком событии по всему городу от Риальто до Дворца дожей и разослал письма друзьям-герцогам с приглашениями в свой дом на бокал вина, чтобы поведать, о чем разговаривали он и император. Эту роль мудрого избранника Аретино любил. Он метал в Фарнезе свои приправленные ядом стрелы и с хмурой почтительностью говорил о папе и Соборе, утверждая, что «Тридентская война» явится выдающимся событием, которое переменит политику церкви и объявит Лютера вместе с его монахами порождением дьявола.

Празднество, состоявшееся в доме Аретино, — кстати, там Тициан встретился с Де Анной, фламандским дворянином, преданным Карлу V, — было на этот раз куда более пышным, чем обычно. Лишь глубокой ночью сытый, в бездумном настроении добрался художник до своего дома на Бири, где, в отличие от городского центра, ощущалась прохлада и свежесть. Он шагал по узким, погруженным во тьму улицам и жадно вдыхал широко открытым ртом морской воздух.

Два дня спустя Тициан уже был в Кастель Роганцуоло и вместе с детьми и Орсой сидел за накрытым в саду обеденным столом, наслаждаясь легким ветерком с холмов. Он устало смотрел на сестру, на обоих сыновей и на Лавинию, испытывая к ней особое чувство нежности. Когда он приехал, Орса, завидев установленный посреди мастерской портрет папы, запричитала:

— О Господи! Неужто вы его видели своими глазами? Он с вами разговаривал?

— Да, мы беседовали с ним, как сейчас с вами, — сказал Тициан. — Возможно ли молчать часами? Он сидел в кресле, а я писал его портрет.

Темнело. Дети куда-то отправились, а Орсе не терпелось поподробнее узнать о том, как брат встречался с папой римским, и она все расспрашивала его. Потом, помолчав некоторое время, заговорила о другом:

— Вы, конечно, не обязаны давать мне отчет о ваших поездках и работе, но я считаю своим долгом напомнить, что у вас взрослые сыновья и что Помпонио с каждым днем становится все несноснее. Мне одной с ним не сладить.

— Вот именно поэтому, ради его же будущего, я и затеял всю эту поездку к папе! Чтобы мой сын не зависел ни от каких хозяев и мог свободно жить вдали от мирских искушений. Я хочу добиться для него бенефиция здесь, в аббатстве Сан Пьетро ин Колле. Мне сказали, что оно приносит более четырехсот золотых дукатов в год. Это же прекрасно! Я попросил папу помочь мне, и папа дал обещание. Он сказал: «Вы можете быть уверены в моем покровительстве».

Орса молчала.

— Имея в кармане постоянную ренту, он сможет спокойно жить, как и подобает духовному лицу.

— Вы думаете, он имеет к этому наклонности? Спросите его учителей. Они порасскажут кое о чем.

— Что вы имеете в виду?

— А то, что хороший священник и хороший хуторянин — не одно и то же. Священниками становятся по зову Господа. Вот вы убеждены, что ваш сын станет добрым пастырем. А я-то вижу его каждый день и хорошо знаю, каков он есть, потому и сомневаюсь. Он такое говорит!

— Что говорит? Ну, рассказывайте.

— Ругается, словно бродяга и богохульник.

— Да бросьте. Мало ли что сорвется с языка у молодого парня!

— Ах, сорвется! Вот, значит, как вы это называете!.. Однако человеку, который собирается стать пастырем, не мешало бы вести себя прилично и уважать других. Он не желает учиться, не молится богу, не берет в руки книг. — Орса повысила голос: — Ничего себе священник! И вы хотите, чтобы у такого невежи был бенефиций, как у архиепископа?

— Я хочу освободить его от рабской мирской зависимости! — Тициан тоже повысил голос.

Орса имела привычку в подобные трудные минуты считать до двадцати. Так и сейчас, успокоившись, она ответила:

— Правильно, если бы он сам желал посвятить себя богу. Но он-то этого не хочет. А вы своими руками даете ему деньги на праздность и безделье.

Тициан не находил что ответить.

Орса продолжала настаивать:

— Вы проявляете излишнюю мягкость. Помпонио следует воспитывать так же, как вы работаете над вашими картинами: строго и требовательно. Он жадный, никого не слушается. Чуть что, прячется за спину Орацио, у которого добрый, покладистый характер… Почему вы не возьмете Орацио себе в помощники? Мальчику по душе живопись, и он мог бы помогать вам.

— Какая помощь! — закричал Тициан, вскочив с места. — Что от него проку? Это я должен помогать ему! Я всем должен помогать! До свидания, спокойной ночи!

Он взбежал по лестнице и, заперевшись в комнате, распахнул окно. На небе сияли звезды, и свежий ветерок остужал разгоряченное лицо.

Миновав перевал делла Сторта на Апеннинах, Тициан начал предвкушать, как въедет в Рим в карете герцога Урбинского с ее кожаными подушками и шерстяными покрывалами. По бокам скакали верхом офицеры и солдаты, сопровождавшие художника.

После бессонной ночи в Пезаро он дремал в карете. Когда после Ночеры дорога углубилась в лес, лошади стали взбрыкивать и замедлили шаг, наверное, почуяв диких зверей в зарослях под кронами черных дубов, застилавшими небо.

Весь день они скакали галопом, карабкались по лесным дорогам, быстро спускались к подножиям холмов, где под огромным небом расположились ближе к Сальвадене небольшие селения.

Стемнело. Подкрепившись чем бог послал в трактире на почтовой станции, Тициан устроился в карете на ночлег; он как следует укутался покрывалом и попросил офицера, чтобы утром его не будили, так как хотел проснуться уже в пути. Давненько не случалось позволять себе такую роскошь, и потому на вторую ночь он проделал то же самое. Стоял мягкий сентябрь. Холмы стали желтыми, коричневыми и красными.

Он всем телом ощущал приближение к Риму и воображал, как с высоты какого-нибудь холма ему откроется наконец лежащий в садах Вечный город. Офицер из сопровождения пообещал, что после полудня они приедут. За окном кареты проплывали спускавшиеся амфитеатром россыпи камней, замшелые мраморные глыбы, развалины колонн, полуразрушенные стены с масками и фестонами, поросшие дикой акацией и увитые плющом. Временами долину перерезал акведук, возвышалась какая-нибудь колокольня над кучкой приземистых домов с крышами из почерневшей соломы. Луговая зелень становилась густой и полноцветной в тех местах, где вода разливалась в пруды. Солнце понемногу садилось.

Тициан все подмечал жадным взором, но без малейшего удивления. На этот раз его не волновали ни станцы Рафаэля, ни Сикстинская капелла Микеланджело, ни творения Браманте, ни кардинальские дворцы. Он думал только о папе. Он изобразит его в точности таким, каким тот выглядит в описаниях Аретино: старой лисой, способной погонять былинкой и платить дубиной.

По обеим сторонам дороги шли, жевали что-то и весело переругивались босые оборванцы; они несли на головах корзины с фруктами и зеленью, возились с собаками. Их крики привели его в благостное настроение. Окна и двери бедных домов были распахнуты.

Город раскинулся на холмах, поросших густой зеленью, в которой утопали светлые черепичные крыши.

Монсиньор Маффеи разместил его в Бельведере. Он распорядился, чтобы слуги помогли гостю приготовить все что нужно в мастерской, где он будет работать, и шепнул ему на ухо, что через несколько комнат от него расположился сам папа; именно он пожелал разместить Тициана здесь, по соседству с собой, чтобы удобнее было заходить к нему или принимать художника.

Польщенный откровенным благоволением столь высокой особы, Тициан почувствовал себя свободным от церемоний. Устанавливая мольберты и ящик с красками, он обдумал свое поведение и решил, что оно будет тонким и непростым, а в разговоре о бенефиции решительным и ясным. Чтобы оживить холодные стены комнаты, он стал повсюду расставлять свои холсты. В это время в дверь просунулась голова служки, который, заикаясь, сообщил, что его святейшество незамедлительно удостоит художника аудиенции, воспользовавшись присутствием своих племянников.

Тициан стряхнул с одежды дорожную пыль.

Он вошел в небольшую библиотеку Павла III в тот момент, когда едва успела закончиться ссора в семействе Фарнезе. Алессандро был хмур и сдержан, Оттавиано кланялся, собираясь удалиться. Папа сидел между ними в большом золоченом кресле. Он бросил на Оттавиано яростный взгляд, чтобы тот остался, и дружески кивнул согнувшемуся в глубоком поклоне Тициану. Сделав знак приблизиться, папа заговорил, как и тогда, в первый раз, о Венеции.

Тициан слушал рассеянно, стараясь удержать в памяти облик трех особ, чей разговор был прерван его приходом. Несомненно, папа пожелал видеть художника, чтобы отвлечься от дел. А может быть, появление Тициана было удобным предлогом для прекращения ссоры? Павел III жестом отпустил племянников и проводил их взглядом. Глядя, как за Оттавиано закрывается дверь, он вздохнул своей впалой грудью и вполголоса произнес: «Наглец!»

Тициан молчал. Болтовня папы о жилище художника, о хорошей погоде, о трудах, занимавших его денно и нощно, пролетала мимо ушей, не затрагивая воображения. Возвратившись к себе в комнаты, он поставил на мольберт самое большое полотно.

Работал он очень спокойно, желтоватыми тонами, вводя тонкой кистью немного красного, — на холсте возникала сцена, которую он застал в первый момент своей встречи с тремя Фарнезе. Зажег свечи в большом канделябре. Мерцающий коварный свет пробуждал фантастические образы.

На дворе было уже совсем темно, когда он снял полотно с мольберта и поставил его в угол, повернув к стене. Зашел кардинал Алессандро Фарнезе (хотел что-то разнюхать?) в сопровождении Бембо, потом Вазари и Себастьяно дель Пьомбо, одетый в безукоризненную рясу. После объятий и приветствий Себастьяно обещал прийти утром и провести Тициана по станцам.

Он сдержал свое слово. Этот осмотр, обильно сопровождаемый теологическими и мифологическими объяснениями, чрезвычайно взволновал Тициана, Монах-художник с завидной легкостью и блеском объединял содержание фресок с историческими событиями. Он сообщил множество чудесных подробностей о «Диспута»^[134] и «Пожаре в Борго», указал на идеи Платона относительно избранников в «Афинской школе» Рафаэля.

От волнения при виде этой великолепной работы Тициан не мог стоять и присел на скамью. Казалось, фреска гармонично вошла в него, завладев душой. Это произошло слишком просто и потому выглядело неправдоподобным. Он попробовал не поддаться обману и освободить себя от этого наваждения. В широкой, многоплановой композиции глаз не мог уловить ни единого диссонанса.

Себастьяно продолжал торжественно декламировать. Он расхаживал по комнате, указывая на фреску пальцем, словно учитель в школе. «Автором архитектурного проекта изображенной сцены, — говорил он, — был Браманте, и в знак признательности Рафаэль увековечил его здесь в образе Евклида: вот он вращает циркуль на доске в окружении греческих учеников с лицами Перуджино^[135], Содомы^[136] — закадычных друзей — и самого Рафаэля». Тициан изо всех сил старался не слушать его болтовни. «Согласно теориям греческого философа, художники и скульпторы не были достойны прославления наравне с гениями. Вот почему Рафаэль дал Платону и Аристотелю лица Леонардо и Микеланджело».

Тициану вдруг сделалась понятной рука мастера, он стал внимательно изучать следы ее строгих и в то же время полных жизненной силы движений. Там, где жесты становились чрезмерными, как бы кричащими без нужды, он ощутил присутствие чужой руки. Себастьяно подтвердил это: в «Пожаре» принимали участие Джулио Романо и другие. Что за чертовщина! Неужели Рафаэль сам не мог справиться? Как в тумане Тициан прошел по какому-то коридору в совершенном ошеломлении от увиденного. Подняв глаза, он понял, что находится в Сикстинской капелле.

Посреди капеллы на подмостках стоял Вазари и еще какие-то люди. Тициан присоединился к ним. «Страшный суд» звучал подобно зловещим раскатам грома на синем небе. Изображенному сюжету соответствовала торжественная героика жестов и форм. Он признался себе, содрогнувшись при виде стольких объятых ужасом, недвижно рвущихся куда-то гигантов, что замысел был превосходен, хотя и не строился на цвете. Все спустились с подмостков.

Он отыскивал во фреске сюжеты и события. Обнаружив в углу какое-то кресло, уселся в него так, чтобы его никто не видел, смертельно опасаясь, что Вазари начнет приставать с расспросами и вещать о потолке с сивиллами и пророками и об истории их создания. В груди что-то стеснилось. Захотелось подышать, и он направился к выходу.

На домах и деревьях лежал неровный свет. Тициана вдруг одолел страшный голод. К тому же хотелось отделаться от Вазари. Он попросил Себастьяно проводить его в какой-нибудь трактир с хорошей римской кухней, и Вазари, не терпевший трактиры, сразу отстал.

У Тициана гудела спина, в голове все смешалось настолько, что не удавалось связать двух слов. В атлетических фигурах «Страшного суда» он ощущал трагическую силу пророчества, а в угрожающем облике Иисуса Христа, обращенного к заблудшим, ясно виделось, что им уготованы вечные муки в геенне огненной.

Как слепой, покорно следовал он за своим поводырем по шумным улицам и переулкам до тех пор, пока Себастьяно не остановился перед заросшим плющом трактиром, стена которого нависала над Тибром. Зеленая речная вода, грязный стол, хлеб в корзинке и белое вино отвлекли Тициана от трудных раздумий. Он жадно прожевал кусок хлеба и не отрываясь выпил целый стакан вина.

«Как знать, — думал он, — попади я в Рим лет двадцать назад, быть может, мне удалось бы вызвать в этих формах бурю красок. Римские художники и представить себе такого не могут. Линия — удел скульптора, а живопись требует цвета».

С тех пор как он жил в Пьеве, ему не доводилось пробовать такой вкусный хлеб, пить такое вкусное вино. Он с наслаждением глотал мясо, пахнущее травами. Друзья потребовали еще кувшин вина. Себастьяно ел и одновременно с полным знанием дела рассуждал о чуде с просвирой в «Мессе в Больсене»^[137], не замечая, что Тициану было вовсе не до того.

— Не верить, ни в коем случае не верить кардиналу Биббиене!^[138] Его страсть к ароматным ваннам с эссенциями стала притчей в городе. Он не только построил себе ванную из мрамора в своем доме, на третьем этаже Лоджий, окна которых выходили на двор Паппагалло, но и совершал в ней ежедневные омовения горячей водой.

Тициана разбирал смех. Когда поднялись из-за стола, он обнаружил, что голова отяжелела от выпитого вина.

К вечеру западный ветер разогнал облака. Странная все-таки погода: днем темно, вечером светлеет; днем жарко, как в хороший летний день, а на закате веет приятный легкий ветерок. Вокруг Бельведера в зелени листвы не смолкало птичье щебетанье. Потом откуда-то донеслась соловьиная трель. На рассвете Тициан был уже на ногах и готовился к работе.

Усердие, с которым Аретино выступал в защиту Тинторетто^[143], вызывало глухое раздражение Тициана, тем более что, пока он находился в Аугсбурге^[144] у императора, писатель разослал повсюду письма в поддержку «Чуда с рабом». Два из них были направлены Сансовино, не выносившему соперничества. Словом, Аретино приумножил поток восхвалений по адресу Тинторетто, снискав, разумеется, признательные рукоплескания с его стороны. Все это казалось Тициану возмутительным и наносящим ущерб их союзу.

Аретино пригласил Тициана на ужин в компании со своими друзьями Сансовино, Марколини и такими, как Агостино Рикки, с намерением объяснить при встрече свои столь неожиданные симпатии к другому художнику. Промочив вином пересохшее после жаркого летнего дня горло, собравшиеся слушали Тициана, который с мрачным видом говорил о том, что недоволен своей мастерской.

Он взял к себе этого Робусти несколько лет тому назад в качестве помощника и не замечал за ним большого рвения к работе, особенно к растиранию красок. Поручив ему однажды выполнить какую-то деталь в картине «Се человек» и увидев, что тот, словно бандит, вот-вот погубит картину, Тициан схватил его за руку и стал втолковывать, какие законы существуют в живописи. Нет нужды пользоваться битумом, нарушающим прозрачность, или очерчивать фигуры контуром. Рельефа следует добиваться игрой света. В другой раз, заметив, что Робусти чудовищно расправляется с архитектурой в «Благовещении» для Амелио Кортоны^[145], Тициан, потеряв терпение, стал кричать, чтобы он отправлялся в Рим на выучку к Вазари, если хочет. «Уж не знаю, — закончил он, обращаясь к Аретино, — что за гений такой».

Писателю не хотелось разжигать ревность друга; наоборот, он жаждал услышать рассказ о его приключениях в Аугсбурге у императора и сказал только, что, по его мнению, молодой человек в целом был способным крепким мастером, который, несомненно, проявит себя в другой картине. Тициан более двадцати лет сохранял за собой первенство в Венеции. По-видимому, у Господа не нашлось времени создать в этом городе других столь же великих художников. Ну а теперь пусть Тициан расскажет о своей поездке в Аугсбург, о месяцах, проведенных с императором, о своих встречах и новых полотнах.

Аретино поудобнее устроился в кожаном кресле. Тициан предупредил, что рассказ будет весьма приблизительным, так как наслушался и насмотрелся он слишком много всего, чтобы запомнить каждую подробность. Император порой терял свою учтивость и становился подлинным тираном. Невзирая на возраст художника и на октябрьские дожди, он прислал за ним карету с тем, чтобы Тициан немедленно выехал в Аугсбург. Вместе с ним отправились Чезаре Вечеллио, Сустрис и два офицера, помогавшие ему в трудном переезде через горы.

Приор монастыря Новачелла в Брессаноне, где остановились путники, красочно описал победу Карла V при Мюльберге^[146]; там император с помощью своей армии поставил на колени лютеранских князей. Монарх наверняка вызывал к себе художника, желая прославить эту победу в живописных творениях.

Наконец, после альпийских перевалов, после проливных дождей и шквальных ветров, им удалось благополучно добраться до Аугсбурга. Здесь однажды утром Тициан увидел императора, возвращавшегося откуда-то верхом. Карл V походил на мумию со стеклянными глазами и черной щелью рта над выдающимся вперед подбородком. На нем были великолепные доспехи и повязка Бургундского дома. Тяжелое облачение словно пригвоздило повелителя к седлу; он с величайшим трудом спустился с коня, и слуги посадили его в портшез. Тициан хорошо запомнил коня и облик самого императора, а позже потребовал, чтобы в «светелку», где он работал, принесли парадные доспехи и копье монарха.

В конце января, когда валил снег, Тициану понадобилось увидеть Императора, изучить его движения, его лицо. Он попросил аудиенции. Карл V немедленно предоставил ему такую возможность без обычных церемоний. Лицо его было хмурым, с желтизной. Император находился в домашней молельне, среди книг, и первым делом попросил Тициана подумать в ближайшее время над сюжетом «Святая Троица»^[147] для него, дабы он смог утешиться от мирских горестей, уповая на милость божию. Его терзала мысль о разгромленных князьях, например о курфюрсте Фридрихе. «Я не стану больше воевать, Тициан, не хочу предстать перед Страшным судом в окружении невинно убиенных душ. Однако подданные должны иметь мой портрет в военном облачении на память о том, каким я был».

Тициан дал Карлу V обещание выполнить его портрет, изобразив повелителя верхом на боевом скакуне^[148], закованным в грозный металл.

Удовлетворенный император заговорил о том, что хотел бы умереть, глядя на «Святую Троицу», в своем уединенном монастыре в Эстремадуре. Тициан не понимал, почему Карл V просил изобразить на этом холсте своих родственников; получалось, что они все на небесах. Разглагольствуя о войнах и победах, о залитых кровью полях, монарх сохранял ангельски безмятежное выражение лица и говорил о боге так, словно бог сидел по правую руку от него. Родственники должны были выглядеть блаженными. Тициан на все соглашался, а сам силился понять, в своем ли уме император или что-то затмило его разум.

Уходя, Карл V просил его работать быстро и вскоре пригласить взглянуть на конный портрет. Вместе с тем он дал художнику новое поручение. В марте прибыл пострадавший от императора великий курфюрст Фридрих, человек с гордой осанкой, с большим животом и шрамом на щеке. Он сидел в небрежной позе на широкой обитой кожей скамье, говорил мало, хотя и отличался зычным, как труба, голосом. Предстояло выполнить его портрет. Будучи пленником, он, по его же словам, оставался князем, и Карлу V надлежало возвратить ему Саксонию. Карл же начинал сомневаться в значении своей победы при Мюльберге, понимая, что она ничего не принесла. Побежденные саксонцы не изменили своих убеждений и оставались верны учению Лютера. Латинянин, и тем более испанец, не мог править их землями. С другой стороны, нельзя было допустить, чтобы столь знатный, благородный человек, каким был император, позволил кучке церковников сбить себя с пути истинного. Не мог же он, в самом деле, поверить болтовне Тридентского собора.

Тициан признавался, что ничего не понимал в лютеранстве. Кругом только об атом и говорили, а он работал себе среди всех этих людей и покачивал головой. Ему не хотелось огорчать курфюрста Фридриха, оказавшегося приятным, обходительным человеком, который без устали расспрашивал о Ферраре, о Ренате Французской^[149] и был прекрасно осведомлен об обычаях города.

— И я подумал, — продолжал Тициан, — что вы, друг мой, — он обратился к Аретино, — никогда не рассказывали нам о Лютере, о Меланхтоне^[150], курфюрстах и расправах над крестьянами. Владея столь обширными познаниями обо всем на свете, вы никогда не упоминали о войне между немцами и церковью.

Аретино рассмеялся. Даже если бы речь шла о настоящей войне на полях сражений, зачем обязательно говорить об этом? Он и в Венецию-то перебрался, так как Венеция держится в стороне от этого кипящего котла; здесь не торгуют религией заодно с маслом, вином и пшеницей. Наконец, что за нужда Тициану знать, каков исход войны между папой и немцами? Разве это поможет ему творить с еще большей красотой и блеском?

Разумеется, нет, говорил Тициан. Однако, имея более глубокие познания о религии, ему не пришлось бы то и дело попадать впросак и ломать голову над тем, как угодить прихотям властителя, который, судя по всему, страдал, запутавшись в своем отношении к богу, боялся ада и не сомневался, что попадет туда. Порой в страхе он посылал верных людей за советами к своему капеллану. И никому не доверял безоговорочно. Хотя, впрочем, доверял лишь одному: неграмотному слуге по имени Адриан — самому хитрому из всех, кого Тициану доводилось встречать. Тот все знал об императоре.

Тогда же придворные монарха проводили в «светелку» сестру Карла Марию, вдову венгерского короля^[151]. Тициану надлежало сделать портрет этой женщины, бледной, сухощавой, чрезвычайно красивой, с лицом, хранившим печать страданий. На ней было домашнее монашеское одеяние, и во время своего первого визита к художнику она, сидя перед ним, держалась гордо и независимо, однако с беспокойным любопытством следила за тем, как Тициан работает, словно боясь, что тот сумеет разгадать некую тайну. Впоследствии Тициан узнал, что она вела себя так, потому что видела перед собой что-то новое, доселе неизвестное. Взглянув на набросок портрета, королева произнесла несколько вежливых слов. Она никогда не расставалась с книжечкой в красной обложке, написанной и напечатанной, по ее словам, в Венеции неким Эразмом^[152], который своей мудростью навлек на себя громы и молнии римской церкви, презрение и ненависть протестантов. Ей тоже хотелось услышать побольше новостей: о Вероне, Ферраре, Венеции, о художниках и золотой мозаике Сан Марко; ее интересовало, правда ли то, что купцы торгуют картинами Джамбеллино, Леонардо и Рафаэля. Тициан подробно рассказывал все что знал. Потом Мария попросила разрешения взглянуть на портрет Иоганна-Фридриха. Князь, как она сказала, был гордым, упрямым и справедливым человеком. Он не отступил перед угрозами епископа Гранвеллы, когда тот от имени императора потребовал, чтобы Фридрих оставил лютеранскую веру. Не поддавшись на льстивые уговоры, Фридрих расстался с посланником, попросив передать Карлу V, что лишь тот, кто готов во имя веры поступиться собственными благами и жизнью, достоин именоваться христианином. «Я, — говорила королева Мария, — присутствовала при том, как епископ Гранвелла докладывал Карлу о результате своих переговоров с Иоганном-Фридрихом». Императора обуяло необычайное волнение. Было видно, что он начинал сдаваться перед таким упорством немцев, тем более что сам Гранвелла не скрывал восхищения «Loci communes» Меланхтона. «Мне так хотелось, — продолжала королева Мария, — просить императора, чтобы позволил наконец немцам молиться богу по их канонам». Потом из отдельных высказываний Карла ей стало ясно, что истины, провозглашенные римской церковью, огорчили и разочаровали его своей неубедительностью. Вселенский собор в Триенте был не в состоянии извлечь их из глубокой, вязкой трясины, чтобы просушить на солнышке. Евангелие, по мнению Эразма, было книгой воинствующей, поскольку призывало изменить старые законы, уничтожить древние привилегии, перевернуть существовавшие в веках отношения между слугой и хозяином. Оно несло с собой добро, мир и счастье всем людям. Римская церковь, напротив, стремилась возродить церковную иерархию и порядок продвижения священнослужителей по карьерной лестнице, создать новую литургию и вновь учредить суд инквизиции. Со своей стороны, немцы высмеивали римскую церковь за все эти обряды и церемонии, и если бы император захотел оружием заставить их признать папу наследником апостола Петра, ему пришлось бы всех умертвить.

Тициан продолжал говорить о том, как, ошеломленный этими откровениями, он жадными глазами художника ловил ее сияющий взор и был безраздельно захвачен ее обликом и потоком чувств, выражением лица и движениями, полными чудесной притягательной силы.

Понемногу раскрывалась суть всех этих интриг. Он брал с собой на приемы Сустриса, который, обладая подлинной фламандской хваткой, понимал все чужеземные языки. По воскресеньям они вдвоем являлись к мессе императора, встречались и говорили с высокопоставленными персонами его двора, принимали приглашения в богатые дома. В доме Якоба Фуггера^[153] лютеранское кредо было само собой разумеющимся и, несмотря на то, что император вновь установил власть богатых и определил народу место прислужника, все свободно, без опасения высказывали новые идеи.

Пришла весна, продолжал Тициан, и началась охота.

Фердинанд Австрийский^[154], брат Карла V, вызвал Тициана, чтобы сообщить ему не только о своей готовности позировать, но и о том, что считал погоню за собственными портретами пустым тщеславием. Он был многословен и под конец пригласил художника принять участие в «охоте на папу», заявив, что, как истинный католик, Тициан не может отказаться, и пообещал прислать за ним карету, а на охоте предоставить самую смирную лошадь. Несколько дней спустя Тициан и Сустрис выехали ранним утром в карете по направлению к густым лесам, протянувшимся вдоль реки.

Поначалу Тициан, чья голова была занята исключительно полотнами и красками, не вдумался в смысл выражения «охота на папу», решив, что наверняка речь идет о чем-то необычном и причудливом. На опушке в кустах он увидел собачью свору, множество слуг и псарей. Фердинанд в седле с ружьем наперевес громко приветствовал его. Спущенная свора рванулась в чащу, взвыли рожки. Тициану с Сустрисом подвели коней. Процессия двигалась верхом до тех пор, пока не сообщили, что свора подняла кабана. К счастью, Тициану повезло: обнаружив «папу», собаки после долгого преследования выгнали его на Фердинанда, который одним выстрелом сразил зверя. Воздев над головой дымящееся ружье, Фердинанд кричал на весь лес, что отправил на небеса антихриста со всеми его грехами. Трофей погрузили на повозку, накрыв красной попоной, и доставили в охотничью хижину, где уже был накрыт обеденный стол. Тициан говорил, что его оскорбила грязная символика этой охоты и хулительные выражения, в которых король Фердинанд отзывался о папе и церкви, якобы погрязшей во лжи и мошенничестве.

Королева Мария явилась взглянуть на свой портрет и, узнав об «охоте», не выказала признаков возмущения. Она смотрела на полотно, как бы лаская его глазами, и, казалось, испытывала гордость оттого, что явилась причиной столь высокого вдохновения, словно разгадав за красками подлинные чувства Тициана, сумевшего прочитать на ее лице тайны, которые она никогда никому не поверяла. Заметив на мольберте портрет своего брата Фердинанда, она сказала, что император не благоволит к нему, в особенности с тех пор, как тот возобновил отношения с Кранахом^[155]. Карл V ненавидел этого художника за его «Страсти Христа и Антихриста», где художник изобразил папу наказанным за церковные обряды и повешенным вместе с кардиналами. Не будь Кранах столь известен, император не преминул бы бросить его за решетку.

Глядя на свой портрет, королева Мария попросила написать для нее что-нибудь на сюжеты древних легенд, например о Сизифе или Тантале^[156], чтобы украсить дом в Мадриде. Тициан дал обещание.

Настало время подсчитать заработанное. Епископ Гранвелла также попросил о портрете^[157] и оказался единственным, не считая королевы Марии, кто расплатился с художником. Все остальные кивали на императора, говоря, что, дескать, приказ написать их портреты исходил от его величества и он, конечно же, не забудет воздать должное своему Апеллесу.

В мастерскую пришла попрощаться королева Мария. Она прижимала к груди миниатюрную расписанную шкатулку с именем Тициана и после прощальных слов и обещаний, уже на лестнице, передала ее художнику с просьбой не забыть о «легендах» для дворца в Мадриде.

Без свиты, в сопровождении одного лишь Адриана, император явился наконец взглянуть на портрет. Слуга, увидев изображение своего владыки верхом на боевом коне и в доспехах, пал на колени. Карл же, ошеломленный нахлынувшими чувствами, неотрывно смотрел на холст. Его глаза блестели из-под полуприкрытых век. Он молчал, улыбался и вспоминал, наверное, битву при Мюльберге, громкие команды, конский храп и сабельный визг, мертвые тела, разбросанные на поле сражения и влекомые течением Эльбы. Тициан видел, как подрагивает его выдающийся вперед подбородок, как растягиваются в улыбке губы, приоткрывая черный рот. Обретя дар речи, император сказал:

— Вот мое истинное обличье, Тициан. Вы изобразили меня таким, каким я всегда мечтал себя видеть.

Он не позволил Тициану поцеловать ему руку и даже сделал какое-то неуловимое движение, словно сам хотел обнять художника.

Остальное было известно. Спустя два дня император пообещал ему еще одну пожизненную пенсию из миланской казны и, пригласив к себе епископа Гранвеллу, распорядился, чтобы тот узнал у кардинала Алессандро Фарнезе, как обстоят дела с бенефицием в Сан Пьетро ин Колле. И Тициан отбыл в Венецию.

Как-то мартовским вечером, незадолго до ужина, когда из сада доносился писк ласточек, стремительно взлетавших на карнизы соседних домов и тучами спускавшихся обратно, Орса неожиданно упала на пол без единого стона. Услышав грохот скамьи, Лавиния первая бросилась наверх; на ее крики о помощи прибежали с нижнего этажа Джироламо Денте и Орацио; послали за хирургом.

Холодная, с землистым лицом и сомкнутыми губами, женщина лежала на полу бездыханная. Попытки вернуть Орсу к жизни с помощью холодной воды и бальзамического уксуса, который с трудом влили ей в рот сквозь плотно сжатые зубы, ни к чему не привели. Ее подняли, перенесли на постель. Прибежавший со своими инструментами хирург прослушал грудь Орсы, приподнял веки, после чего сказал, что лучше, пожалуй, пригласить священника. Позвали дона Антонио Капоморо. Он перекрестил лоб и рот покойной и, произнеся краткую молитву, сказал: «Братья, мы лишились истинной христианки, добродетельной и милосердной женщины. Аминь». Тициан, вернувшийся из Массоло в Крочифери, где вел переговоры о «Мученичестве святого Лаврентия»^[158], застал сестру на смертном одре под черным покрывалом. Горе ослепило его. Он бессмысленно кружил по комнате и вопрошал рыдающих родственников и соседей: «Как это случилось? Как?» Лавиния в слезах повторяла, что слышала только звук падения, а когда прибежала наверх, то застала Орсу мертвой.

Помпонио, узнавший о несчастье от священника, прибежал домой и теперь молился, стоя здесь же поодаль. В комнате толпились соседи. Помянув покойницу добром и перекрестившись, они уходили. Спустилась ночь. Вернулся дон Антонио Капоморо для чтения молитв. Родные и близкие собрались вокруг ложа и молились.

Тициан смотрел на лицо покойной, освещенное свечами, на ее выпуклый лоб и закрытые веки, на обтянутое тонкой кожей лицо с крупными ноздрями, на непокорные темные волосы, на ее красивый рот и навечно застывший подбородок. Орса удивительно походила на Грегорио: такая же крепкая, сбитая фигура, такой же рост. Он механически произносил молитвы вместе со всеми. Когда священник ушел к себе в церковь, возле Тициана остались Помпонио и Орацио. Отец велел им идти спать, сказав, что хочет побыть с сестрой наедине.

Он стоял в глубине комнаты у полуоткрытого окна. Из темноты доносилось журчание воды, шелест листьев в саду. Где-то чуть слышно прозвучал одинокий удар колокола. Послышался крик ночной птицы, похожий на скрип двери, и пропал.

Тициан приблизился к Орсе с безотчетным желанием коснуться на прощание ее рук, волос, но отшатнулся, увидев перед собой чужое, незнакомое лицо, не похожее более ни на Грегорио, ни на сестру: смерть исказила его до неузнаваемости. Сделалось не по себе. Он выдвинул ящик комода, где лежали ее платки и молитвенник; собрался задвинуть ящик обратно, как вдруг заметил шкатулку, достал ее и открыл. Там лежал большой кошелек, доверху наполненный деньгами. Он спрятал его в карман и поспешил в свою комнату.

Заперев дверь на ключ, он высыпал содержимое кошелька на ковер и неторопливо пересчитал деньги. Было сто пятьдесят два дуката. «Сбережения, — догадался Тициан. — Чтобы не нуждаться на старости лет. Наверное, из тех денег, что я давал ей, по два дуката в месяц. А еще кормил и одевал». Он положил монеты в кошелек и снова спрятал его в карман. Не время было доискиваться, как и когда Орсе удалось скопить столько дукатов; сестра, однако, предстала перед ним в новом свете, так, словно за этими сбережениями скрывался какой-то обман.

Теперь в ее застывшей улыбке, так ему казалось, таилась ирония, которой он раньше не замечал. Под прикрытыми веками ему чудился вероломный блеск. В воображении предстал перед ним священник дон Капоморо. «Странное дело, — говорил священник, — в ящиках усопшей не оказалось бумаги со словами о том, что она завещает свои сбережения церкви на милосердные деяния, во имя спасения души». Тициан в недоумении разводил руками. А тут еще Помпонио вторил священнику: ведь и ему с Орацио и Лавинией Орса еще давно обещала небольшое наследство. «Ишь чего захотели, — думалось Тициану. — Деньги останутся в доме, я возьму их себе. Орса, что ты скажешь, разве это несправедливо? Если бы не твоя внезапная смерть, кому бы ты оставила деньги, как не мне? Разве это не наше с тобой добро?» Открыв ящик и шкатулку, он убедился, что в ней не было никаких бумаг. Невероятно, чтобы Орса могла что-нибудь написать! Тициан погасил свечи вокруг тела покойной, оставив гореть лишь лампаду на столе, и вернулся к себе в комнату. Здесь он спрятал деньги в свой шкафчик, накрепко запер дверцу, после чего уселся писать письмо Франческо в Пьеве, где сообщал о постигшем их несчастье.

Закругленный щит для «Мученичества святого Лаврентия», находившийся в глубине мастерской, был прибит гвоздями у основания, а сверху привязан к балкам под окном в потолке.

В течение долгих недель Тициан приглядывался к нему. Еще до смерти Орсы, как-то собравшись с духом и подойдя к щиту, он стал ощупывать пядь за пядью бархатистую грунтовку на идеально пригнанных друг к другу досках. Время позволяло не торопиться и спокойно обдумывать будущий сюжет до тех пор, пока не наступит подходящий день. И тогда без предварительного рисунка он напишет черным и желтым решетку в ракурсе с пылающими под ней углями и тщетно рвущегося из рук палачей дьякона, пригвожденного к раскаленному железу. Один из них раздувал огонь, другой вонзал в тело мученика рогатину, третий крепко держал несчастного за плечи, прижимая к решетке. У Тициана были кое-какие «римские идеи» насчет композиции группы, но главное новшество заключалось в самом облике ночной сцены, освещенной языками пламени под решеткой и факелами. Он собирался прорезать всю сцену всполохами огня до самого неба.

Однако смерть Орсы заставила его на длительное время забыть о картине. Тициан отослал Орацио в Пьеве и стал раздавать окружающим вещи покойной. Дону Каноморо он отдал для бедняков прихода ее одежду, чулки, обувь и накидки. Лавинии достались вуали с тонким бельем. Подобно предательскому удару, который на мгновение ослепляет, а потом вызывает кровоподтек, смерть сестры причинила ему глубочайшие страдания, и он бродил по мастерской среди картин, думая только о ней, о ее жизни и о том, чего ей не пришлось изведать.

Кто знает, почему в Пьеве она так и не вышла замуж. Должно быть, в характере сестры скрывалось нечто непроницаемое, какая-то неприязнь к мужчинам, говорившим лестные слова; или же так и не пришел к ней ее неведомый герой; или, наконец, с малых лет Орса лелеяла мечту обосноваться в Венеции и жить там вместе с братьями, управляя их домом. Когда Тициан выбрал Чечилию, она долго присматривалась к их союзу, и как знать, может быть, и угадала, какой оборот примет дело. Сначала дети, потом свадьба, потом смерть жены. Наверное, Орса втайне ждала этого, потому что, когда брат ее позвал, она ушла из дома, даже не обернувшись.

По-видимому, загадочная молчаливость Орсы, ее умение быть хозяйкой и гордой дамой, никому не кланяться, — так говорил Аретино, — в доме на Бири, где вечно толпились посетители и гости, были чертами, присущими всему семейству Вечеллио. Так, Франческо никогда не вступал в разговор без надобности. Он унаследовал это свойство от Грегорио, который строго осуждал привычку говорить больше чем нужно. Тициан и Орса прожили вместе всю жизнь, ни разу не поделившись друг с другом чувствами, желаниями, ошибками, так и не сказав друг другу о своей взаимной привязанности. Дни их жизни, молчаливые и однообразные, походили один на другой.

Что она думала о Тициане, о его обнаженных женских фигурах, выполняемых на заказ? Считала ли она их постыдными и возмутительными? Как относилась к его непрерывно растущей славе? По праздникам она ходила молиться перед «Ассунтой» и ни разу не заговорила с Тицианом об этой картине. А хозяйничая во время обедов и ужинов, которые Тициан устраивал для своих многочисленных друзей, какими глазами смотрела она на прожорливого и болтливого Аретино?

Слишком поздно теперь судить по отдельным случайным словам о ее непростом характере. Все свои тайны она унесла с собой в могилу.

Сгустилась ночь. Пришедшего с большой свечой Джироламо Денте Тициан попросил зажечь лампы вокруг щита, предназначенного для «Мученичества», и, оставшись в одиночестве, замер перед чистой поверхностью, прикрыв глаза.

Тонкой кистью он провел несколько линий. В эти минуты его можно было принять за человека, который с ореховой лозой в руках углубляется в чащу леса на поиски подземных вод и, держа лозу перед собой, бредет как слепец, ничего не видя вокруг, словно вот-вот услышит неуловимое журчание родников глубоко под ногами. Поверх желтоватых очертаний тел ложились зеленые, черные мазки. Вдохновение вдруг всколыхнулось в потаенных глубинах его плоти, заполонило утробу, плечи и наконец вторглось в руки, принеся с собой непостижимую изощренность движений. И вот уже обнаженное тело дьякона корчилось на раскаленной решетке, не в силах побороть хватку мучителя; другой палач, пригнувшись и обжигая себе лицо жаром от углей, раздувал огонь. По железу стекал ультрамарин, и жидкие краски, медленно впитываясь в грунтовку, заполняли собой, как наводнение, широкую поверхность.

Когда усталый, выбившийся из сил Тициан упал как подкошенный в кресло, ему показалось, что миновали долгие часы. Загасив лампы, он перенес свечу к кровати и, не успев раздеться, заснул мертвым сном.

Во сне он видел, как Франческо медленно встает с сундука, его руки измазаны липким тестом — он выпекает хлеб. Орса подбрасывает в печь хворост. Потом братья сидят с сестрой на скамье и смотрят в сторону Сан Диониджи. Светает. Своим скрипучим голосом Орса говорит, что князь Филиппо оказался лицемером, сидящим на золоте, и не мешало бы ему заказать заупокойную мессу по своей матери.

Франческо уходит в комнату, где стоит печь, чтобы достать из нее хлеб и наполнить им корзины. После этого ни Тициан, ни Орса не знают, куда он делся. Наверное, ушел пройтись до Сант Алипио, чтобы размять свою многострадальную иссохшую ногу.

Тициан видит себя на стремянке перед деревянным щитом. Обнаружилось, что в страшной сцене «Мученичества» не хватает красного цвета. Он лихорадочно выписывает языки огня в кромешной ночи и жует хлеб.

Пришел Карл V с черным ртом посреди бороды, от которой его подбородок вытягивался еще больше. Император молча взглянул на художника и принялся какими-то равнодушными глазами шарить по стенам комнаты в поисках своей «Святой Троицы». «У меня всего лишь две руки и одна голова, Ваше величество». Император смотрит сквозь открытое окно на лагуну, на остров Мурано и морской горизонт. За окном бьет копытами по прибрежным камням его любимец — боевой конь, соратник со времен Мюльберга.

Тициан проснулся весь в поту и стал размышлять о том, что могли бы означать две корзины с хлебом и огонь. Затем уставился на «Мученичество». Хлеб наверняка означал терпение, а огонь явно предвещал какую-то разгадку.

Это предчувствие разгадки не покидало его дни и ночи напролет. И действительно, вскоре пришло письмо от епископа Гранвеллы, которое окончательно развеяло последние иллюзии относительно бенефиция в аббатстве Сан Пьетро ин Колле. «Мне не удалось, — писал родственник Карла V, — склонить императора на Вашу сторону. Монсиньор Санта Северина дорог ему не менее Вас».

Тициан отложил письмо и представил себе, как он язвительно спрашивает монарха о причинах отказа. «Почему бы вам не обратиться к папе? — вопрошает тот. — Он и ответит на ваш вопрос». «Как же! — негодующе восклицает Тициан. — Ответит разве что из дымящейся пучины, куда ввергнута его душа за то, что не сдержал слово!» Не хотелось больше думать об этом.

Забравшись на стремянку и стиснув зубы от обиды, он беспорядочно наносил на доску черное, смешанное с красным. Всякий раз, когда Тициан начинал новую работу, ученики и подмастерья, едва ему случалось отойти, сбегались в мастерскую поглазеть на картину или же входили на цыпочках, словно забыли что-нибудь. Сустрис и Джироламо, Чезаре Вечеллио и Тома Тито — главные копиисты — желали своими глазами взглянуть на то, как строится композиция, чтобы все доподлинно пересказать своим товарищам по работе. Приехал из Вероны способный юноша по имени Кальяри^[159], с большим мастерством расписавший стены виллы «Соранца». За ним нужно было приглядывать. Тем временем вернувшийся из Пьеве Орацио привез новости о семействе, о том, что Катерина вышла замуж за нотариуса Маттео Сольдано и что имущество до сих пор не разделили. Семья вновь получила разрешение торговать деревом в Дзаттере. Франческо слушал эти рассказы, ковыляя с костылем из угла в угол. Он уже не мог работать кистью иначе, чем сидя на высоком табурете. На заупокойную мессу по новопреставленной душе Орсы в церкви собралось все селение. Орацио поручили передать Тициану, чтобы приезжал погостить на неделю-другую. Наступало жаркое время года.

Сообщение о том, что Карл V вновь приглашает его в Аугсбург и высылает за ним императорскую карету с просьбой прибыть как можно скорее, застигло Тициана в тяжелых раздумьях: он был недоволен «Мученичеством святого Лаврентия». Его разозлило то, что нельзя будет увидеть детей и что так и не придется отдохнуть несколько недель в Кастель Роганцуоло. Кроме того, в воображении понемногу возникал «Святой Иероним в лесу»^[162], набросок которого уже имелся в альбоме.

Одной из августовских ночей ненастье, долго таившееся в небе и исторгавшее громовой рокот с ослепительно желтыми вспышками, обрушилось на Венецию, едва не затопив весь город. Лишь на рассвете ветер разогнал тучи, и зазвонили колокола церквей. До островов Сан Микеле и Мурано, казалось, рукой подать, таким легким и прозрачным был воздух; промытые дождем, на горизонте стояли горы.

Джулия Фестина больше не появлялась.

Вызвав Орацио и Лавинию из Кастель Роганцуоло, Тициан в ожидании их приезда занимался тщательным отбором холстов, которые предстояло взять с собой. Он решил воспользоваться вынужденным путешествием, чтобы по пути заехать в Пьеве и показать землякам свой роскошный экипаж и почетный эскорт: все должны были раз и навсегда понять, что он достиг таких высот исключительно благодаря своей неповторимой кисти. К тому же хотелось попросту повидаться с Франческо и Катериной. И если его расчет окажется верным, то, задержавшись на несколько дней в Пьеве, путники доберутся до Аугсбурга к концу октября.

Он рассказал Орацио об императорской воле и велел ему собирать вещи и предупредить Сустриса о том, что придется провести несколько месяцев вдалеке от Венеции. Карета, когда она выехала из Местре, доверху нагруженная багажом и обвешанная рамами и холстами, походила на повозку бродячих комедиантов.

Появление Тициана в Пьеве вызвало радостный переполох среди тамошних жителей, гордившихся своим знаменитым родичем и земляком. Кого-то нужно было утвердить в должности нотариуса, кто-то просил узаконить внебрачного ребенка и засвидетельствовать договор на какую-то аренду; городская управа нуждалась в средствах и хотела знать, можно ли ей рассчитывать на помощь со стороны богатого соотечественника.

Приветствиям и объятиям не было конца. Тициан, утомленный нескончаемым шумом в доме, раздавал обещания. Но едва комнаты опустели, он уединился с Франческо и сказал ему все, что тому следовало знать. На рассвете, когда еще не погасли звезды, карета выехала по направлению к Таи. Вечером путники миновали Пустерию и заночевали в Виллабассе.

На долгие годы запомнилось Тициану это путешествие: скошенные луга, стаи дроздов над крышей кареты. Яркий осенний свет, усугубленный спускавшимися с гор первыми холодами, резал глаза. Массивы лиственниц чередовались с черными еловыми чащами, в которых местами проглядывала синева. На одном из поворотов Тициан увидел на склонах Альп первый снег, похожий на цветочную пыльцу.

Горный воздух действовал целительно. Постепенно прекратился невыносимый летний зной и прошла усталость; ночами он спал глубоко и подолгу. Нередко приходилось останавливаться в каком-нибудь маленьком монастыре, где настоятель считал за честь пригласить художника за свой стол и предложить ему для ночлега свою пышную постель.

Во время этого путешествия неожиданно всплыло в воображении «Мученичество святого Лаврентия», и Тициан испытал некоторое потрясение, будто ощутил предательство со своей стороны по отношению к достойному человеку, ожидавшему его помощи; внутренне он просил его немного повременить, обещая, что ни в коем случае не заставит пожалеть об этом.

Прибыв в первых числах ноября в Аугсбург, он увидел те же лица, что и полтора года тому назад; однако город почему-то выглядел как после нашествия врагов. Тициана разместили в его обычной «светелке» с большим удобством; здесь же нашлось место для Орацио и Сустриса. Художник сообщил императору о своем прибытии и послал ему в дар одну из картин.

Он успел соскучиться по этой комнате с деревянными стенами, пуховой постелью и окном, выходящим на ратушную площадь.

Император выразил наконец желание встретиться с ним, и Тициан в сопровождении офицера явился во дворец.

Монарх с желтым и дряблым лицом, хмурым более обычного, первым делом поинтересовался, как обстоят дела со «Святой Троицей»; пропустив мимо ушей смущенный ответ художника, заявил, что Тициану предстоит выполнить портрет принца Филиппа^[163] в полный рост и что он верит в блестящий исход работы. Несомненно, речь шла о деле государственной важности, и Тициан про себя посмеялся над новой ролью, предназначенной его картинам. Император, сожалея о невозможности долго беседовать о художником, отпустил его, пообещав уделить ему внимание через несколько дней в более спокойной обстановке.

Принц Филипп приказал объявить о своем прибытии и в сопровождении обширной свиты поднялся в «светелку».

Тициан, который когда-то давно видел его еще мальчиком, к тому же издалека, испытал странное чувство отвращения и, чтобы скрыть его, набросился на эскиз, словно желая как можно скорее приблизить конец работы. У принца был узкий торс и тонкие ноги с длинными массивными ступнями. Парадное одеяние не придавало ему изящества. Короткие волосы и светлый пушок вокруг лица подчеркивали пухлость ярких губ, яркие белки глаз — зеленоватый оттенок жирной кожи. Ни тот ни другой во время сеанса не произнесли ни слова.

Во всем поведении принца, в том, как он стоял, выпятив грудь, с устремленным вдаль взором и, наконец, в снисходительной гримасе, с которой он здоровался и прощался, чувствовалось напыщенное чванство. Все придворные, присутствовавшие в «светелке» при позировании от начала до конца, как на дворцовой церемонии, казалось, были задавлены мрачно-иронической меланхолией принца. Они словно ожидали, что он того и гляди что-нибудь выкинет — например, подставит круглому как шар мажордому подножку, — чтобы дружно поднять издевательский крик и улюлюканье.

Желая не упустить последние дни бабьего лета, Тициан прогуливался вместе с Орацио и Сустрисом от ратуши до собора и обратно, с любопытством рассматривая фасады домов, расписанные Кранахом аллегориями на сюжеты деревенских праздников и городских увеселений. Он заходил во дворцовые сады полюбоваться последней зеленью и черными дубами, окрашенными закатным светом. Сквозь листву падали на землю спелые желуди, ветерок шелестел платановыми листьями на дорожках аллей.

Королева Мария пожелала увидеть Тициана. Ей хотелось узнать, как дела с «легендами». С трепетом поцеловав ей руку, Тициан стоял потупившись, рассыпаясь в извинениях и обещаниях. Она же тепло и радушно предложила ему сесть рядом с нею, будто родственнику. В руках она, как обычно, держала книжицу.

— Вы когда-нибудь читали, Тициан, — вдруг с живостью спросила она, — этого грека Эзопа?

Тициан, знавший о нем только понаслышке, слегка склонил голову.

— Я обратилась к басням в намерении помочь императору, — сказала она. — Может быть, они научат нас, как достойно прожить оставшиеся годы и поразмыслить над совершенными ошибками, за которые надлежит расплачиваться. Бедный возлюбленный Карл! Его борьба с Лютером и курфюрстами закончена. Папа не понял, о чем он просил церковь. Ненужными оказались ни церковная реформа, ни судебная, ни денежная, ни постройка крепостей в Венгрии, дабы уберечься от турецких нашествий. Настоящую реформу произвел сам немецкий народ, который желает руководствоваться евангельскими установлениями. Карл не может войной принудить немецких курфюрстов подчиниться решениям Тридентского собора. — Она открыла книжицу. — Вот послушайте: «Лиса забралась в виноградник…»

Художник слушал и смотрел на королеву.

Закончив «Святую Троицу», выполненную в светлых, ярких тонах, дабы император привыкал к небесному сиянию, и отослав королеве Марии картины на сюжеты легенд о Сизифе, Тантале и скованном Прометее^[166], художник вновь обратился к «Мученичеству святого Лаврентия».

Однако работать по-настоящему не удавалось. Архиепископ Кристофоро Мадруццо, главный делопроизводитель Тридентского собора, готовился вот-вот принять кардинальский сан и потому настойчиво требовал скорейшего окончания своего портрета^[167]. Тициану пришлось заняться этим заказом и изобразить будущего кардинала в матово-черной одежде на фоне кроваво-красной занавеси. Так посоветовал папский легат в Венеции Людовико Беккаделли, который удостоил Тициана визитом в мастерскую на Бири и обещал устроить протекцию при дворе Юлия III^[168]. Пришлось снова на время укутать «Мученичество» в большую холстину: не хотелось давать повод к кривотолкам. Ему сообщили, что и без того Тридентский собор осуждающе высказывался о новых веяниях в живописи.

Он стал называть это укутанное полотно своим «мученичеством» и даже поссорился с Массоло и монсиньором Коломбой, которые явились в мастерскую без предупреждения, к тому же раньше срока, и стали нести такую невообразимую околесицу, какой никогда дотоле не приходилось слышать из уст священнослужителей и заказчиков.

Ну, понятное дело: с его полотен исчезли прекрасные формы, изящный рисунок и нежные цвета, доставлявшие им в прежние времена столько радости. Но разве «Мученичество» могло кого-нибудь радовать? Оно состояло из тьмы, пронизанной вспышками огня, проникавшего в глубину и создававшего единственно правильное освещение различных тел и предметов. Этой работой Тициан дорожил как никакой другой прежде, и монсиньору Коломбе вместе с Массоло придется набраться терпения и ждать того дня, когда он раскроет для себя тайну этого освещения, которое до него никому не удавалось на холсте. И пусть не беспокоятся: если работа придется им не по вкусу, он уступит «Мученичество» принцу Филиппу. Тот будет несказанно рад и заплатит достойно своего величия.

«Мученичество» привело в замешательство не только монсиньора Коломбу и Массоло. Джироламо Денте и помощники никак не могли постигнуть особенности этого ночного костра и позолоты его отблесков на разгоряченных телах; они попытались выполнить небольшую копию, но получилось нечто удручающее.

Аретино, приглашенный в Бири (Тициан хотел было пригласить заодно и Сансовино, но подумал, что лучше не надо), погрузился в созерцание «Мученичества» с дотошностью прокурора; он кружил, расхаживал по комнате, вставал то справа, то слева, отступал назад, прищуривал глаза, и вдруг Тициан понял, что друг уже не тот, что прежде. Жирные плечи и отвисающий живот старили его, придавая смешной и уродливой вид.

Наконец, усевшись, Аретино воскликнул, что эта изображенная на щите ночь была самой страшной и кровавой из всех, которые ему когда-либо доводилось видеть; казалось, будто чувствуешь запах паленого. Тициан, смеясь, ответил, что единственная «ночь», которую тот мог видеть до того, принадлежала кисти Джорджоне и называлась «Святой Иероним при луне», ее сожгли вместе с прочими картинами офицеры санитарной службы во время чумы 1510 года. И добавил: «Это, друг мой, лишь первая „ночь“, вам доведется видеть и другие. Все только лишь начинается».

Тициан говорил с веселой угрозой в голосе. В восклицаниях Аретино ему почудилось что-то ненастоящее; и пока тот изливал на «Мученичество» свое красноречие, художник слушал его одним ухом. Затем, желая проверить свои подозрения, показал писателю портрет Кристофоро Мадруццо. Перед этой торжественной, напыщенной фигурой Аретино пришел в восторг, и Тициан порадовался про себя, что не свел вместе с ним Сансовино.

Все лето «Мученичество» было закрыто холстиной. С наступлением первых жарких дней Тициан поручил Джироламо следить за работами в мастерской, дал ему и помощникам необходимые указания и, распрощавшись с друзьями, послал письмо Аретино. Он уезжал в Кастель Роганцуоло вплоть до наступления ноябрьских дождей. Однако в конце сентября возвратился в Венецию, но видеть никого не захотел. «Мученичество» по-прежнему стояло закрытым в углу; он столько раздумал о нем в отъезде, что теперь ощущал разочарование.

Время от времени ему приходилось отвлекаться от своих фантазий и возвращаться на землю. То Лавиния сообщала ему, что Джулия Фестина, женщина из Риальто, куда-то пропала, и просила отца послать Джироламо, у которого были знакомые повсюду в Венеции, на поиски толковой служанки; то являлся священник церкви Сан Канчано с жалобами на недостойное поведение Помпонио, вызывавшее нарекания прихожан. Тициан, успевший к тому времени забыть предостережения дона Антонио Капоморо, отвечал, что выходки сына не так уж страшны, и, приводя десятки доводов для его оправдания, удивлял священника своей неосведомленностью. Он забыл и о его прежних проделках четырехлетней давности, когда даже Аретино пытался повлиять на юношу, убедить его учиться.

Дон Антонио Капоморо был не слишком образованным, но зато честным, уважающим себя священником и сознавал свой долг. Как-то вечером он зашел к Тициану и без долгих предисловий все ему откровенно рассказал. Он сообщил, что Помпонио глумится над саном и верой, за что попал в списки трибунала инквизиции. Он тайно сожительствует с некоей вдовой по ту сторону Риальто, и Совет Сорока уже обратил на него внимание. Его не трогают единственно из уважения к знаменитому отцу. Дон Антонио Капоморо настоятельно посоветовал Тициану призвать сына к ответу.

Такие новости, отвлекавшие от живописи, всегда вызывали в нем растерянность. И теперь хотелось решительно покончить с этой историей и больше о ней не вспоминать. Аретино, разумеется, нечего было просить о помощи. На память приходили увещевания Орсы; вспомнилось, как она со своей чуть презрительной усмешкой спрашивала: «Вы уверены, что из него выйдет честный священник? Вы с ним говорили?» Тициан злился: «О чем с ним говорить? Церковь должна гордиться, приняв моего сына в свое лоно. Я прошел сквозь каменные стены, чтобы добыть для него бенефиций, чтобы он не стал служкой при глупом пастыре, а мог свободно постигать науки, которые откроют перед ним карьеру».

Орса посмеялась тогда, но смешного было мало. Он-то знал Помпонио и смотрел далеко вперед, когда написал герцогу в Мантую, чтобы тот перевел на его, Тициана, имя бенефиций в Медоле: хотел самолично вести дела и держать в поле зрения доходы. Впоследствии живопись и поездки вынудили его поручить все дела, в том числе денежные, Помпонио, который очень скоро стал жаловаться на слишком скромные суммы и требовать, чтобы отец доплачивал ему изрядное количество дукатов.

Тициан позвал Орацио и с негодованием поведал ему о Помпонио и о том, как тот надругался над саном. Ему хотелось, чтобы младший сын был свидетелем возмущения отца. Он посвятил его в тайну запретных отношений Помпонио с вдовой и, недобро усмехаясь, приказал разыскать брата. Необходимо было как можно скорее переговорить с ним. Но тут же раскаялся, что посвятил в эту историю Орацио, который непременно проболтается Лавинии: они были очень дружны. Словом, неприятности сыпались одна за другой. Потом вспомнил, что уже несколько месяцев не приходило известий от императора, и вызвал в мастерскую его посла.

Франческо де Варгас поспешил в Бири. Напустив на себя обычную испанскую важность, он повторял, что не имеет никаких известий касательно денег от своего дражайшего монарха; с глупым видом разводя руками, как это делают люди, чья жизнь сплошные слова, он призывал Тициана к терпению. У монарха, мол, много дел. Тициан на своей стремянке стискивал зубы, чтобы не вырвалось: «А известно ли монарху, что хлеб нужен каждый день?» Того и гляди могла разыграться буря. Он в третий раз терпеливо повторил, что его величество несколько лет тому назад положил ему двести скудо ежегодной выплаты от миланской казны, а также единовременно триста мер зерна от казны неаполитанской, и что ему, Тициану, пришлось истратить добрую сотню скудо, чтобы заплатить адвокату, который сумеет сдвинуть дело с мертвой точки. Совсем недавно, то есть во время поездки в Аугсбург, император назначил ему пятьсот скудо ежегодной выплаты, которые художник намеревался перевести на имя Орацио, получившего испанское подданство. Что-то не видно было всех этих бенефициев и пенсий. И не столько по причине недоброжелательства со стороны князей и казначеев, сколько благодаря его собственной злой судьбе. Теперь нужно было сделать так, чтобы к императору явилась божественная посланница с указанием, как поступить. Об этом он неустанно молил святую Деву и готов с радостью послать монарху ее изображение, чтобы оно напомнило ему о неблагополучном положении художника и побудило отсчитать нужную сумму.

Франческо де Варгас знал, что Тициану нездоровилось, что он собирался выдать свою дочь Лавинию за юношу, достойного столь порядочной, воспитанной девушки, и понимал, что ему не терпелось узнать, пришлась ли императору по душе «Святая Троица».

Тем не менее в голосе художника звучал сарказм, которого де Варгас не заметил. Тициан резко распрощался с послом, повернувшись к нему спиной; тот смиренно удалился.

Орацио застал Помпонио в доме прелестной вдовушки, и сын явился к отцу без страха. На его угрюмом, выражающем злобное смирение лице лежала грусть. Не склонив головы, он выдержал все громы и молнии над собой, и когда последние грозные раскаты смолкли в облачной дали, не замедлил дать ответ. Он прекрасно понимал характер Тициана и говорил начистоту. Он сказал, что по воле отца попал в семинарию и был предназначен для духовной карьеры, не имея ни склонности к ней, ни малейшего представления о том, в чем она состоит и какие налагает обязанности. В семинарии он начал понимать, что полученные знания не соответствуют его характеру, а когда вырос, то и вовсе убедился в их пустоте и никчемности. Но ни разу отец не поинтересовался, трудно ли сыну, не нужно ли ему помочь. С кем же он мог откровенно поговорить? С учителями это было невозможно. Когда они вопрошали: «Веруешь ли в сие?» — им овладевало чувство полного отчаяния. Учитель теологии говорил о благодати и утверждал, что она дана всем. Тогда чему же тут учиться? Что до него, то он сам благодати не сподобился. Так неужели его следовало по этой причине считать отверженным? Тайна святой троицы у учителя богословия превратилась в некий механизм: стоит постигнуть его движение — и ты овладел тайной, а тогда будь уверен, что попадешь в рай. И ни о чем больше он не говорил. Жизнь в семинарии среди послушников и клириков являла собой мерзость неописуемую.

Он надеялся, что отец не удивится, услышав, что вместо нерадивого священника сын желал бы сделаться — он вопросительно развел руками — честным судьей, школьным учителем, хирургом, военным моряком. Тогда не придется скрывать своих женщин, словно краденое добро.

Такие речи обескуражили Тициана. Он смотрел в лицо сыну, в его глаза, похожие на материнские, и видел в них тот же блеск, что был когда-то у Чечилии. Его скудная, истрепанная одежда выдавала вопиющую бедность. «Подумать только, до чего он дошел…». Ухватившись за последние слова сына, Тициан спросил, как может тот, имея столь жалкий вид, посещать женщин. Разумеется, нет такого женатого или холостого мужчины, который не встречался бы с ними. Но ведь никто не кичится этим столь постыдно, не выставляет напоказ. Он ждал возражений, и сын не должен был догадаться, что отец исчерпал свои доводы. Тем не менее первую схватку Тициан явно проиграл. В следующей же ему пришлось давать какие-то фальшивые ответы. Почему вместо духовной карьеры отец не определил ему любую другую? В глазах сына читалась насмешка. Именно в нем самом таилась причина, побудившая Тициана много лет назад принять такое решение, но он не мог вспомнить какая. А этот жалкий мальчишка, якобы не желая ставить отца в неловкое положение, заявлял, что уж, конечно, не сумел бы сделаться светилом, пользующимся обожанием князей и императоров, — камень, без зазрения совести брошенный в огород Тициана, — но, во всяком случае, смог бы с честью заниматься своим делом.

Почему из Орацио решили сделать художника?

Просто-напросто в один прекрасный день он попался под руку Тициану в мастерской, и тот всучил ему кисть; никто этому решению не противился. Посредственный, нечестолюбивый Орацио никому не досаждал. Помпонио стал перечислять одно за другим солидные, доступные и соответствующие его наклонностям ремесла. Справедливости ради нужно было, пока не поздно, освободиться от принесенных обетов и сложить с себя сан. Помпонио объявил, что ничуть не боится трибунала инквизиции, доносов с обвинениями и возможной кары. Он не боялся скандала, угрожавшего честному имени всего семейства Вечеллио и досточтимому имени отца, и жаждал только одного: вновь обрести самого себя и жить своей жизнью, для чего был готов, кажется, начать все сначала.

— Возьмите табурет и сядьте, — сказал Тициан; и поскольку тот замешкался, повторил угрюмо: — Я вам говорю, сядьте. Разве непонятно? Иначе я сверну себе шею, глядя на вас снизу вверх, словно птичье чучело!

Помпонио уселся перед отцом.

Лавинии повезло: вместо Джулии Фестины она нашла тихую и порядочную служанку, обладавшую всеми необходимыми качествами, и привела ее в мастерскую показать Тициану.

У служанки оказалось землистое лицо, прилизанные волосы и длинные руки. Зато на ней была нарядная одежда. Звали ее Катариной. Тициан с первого взгляда оценил степень ее сомнительной привлекательности и отвернулся к своим картинам, заявив, что если она хорошая хозяйка, то это не замедлит проявиться: пусть накроет стол так, словно к обеду приглашены Аретино и Сансовино. А что до умения готовить, то проверим при случае.

Лавиния со служанкой молча ушли.

После объяснения с Помпонио, которого все-таки заставили поехать в деревенскую церковь близ Местре, Тициан неуютно чувствовал себя с детьми, когда они собирались вместе. Ему казалось, что дети, хотя и любят его, не относятся, как к тирану. Целыми днями он пропадал в мастерской. Он начал работать над «поэзиями» для Филиппа II: «Диана и Актеон» и «Диана и Каллисто»^[169], используя красный лак и накладывая поверх обнаженных тел белесую и голубоватую лессировку. Фигура Актеона, застающего Диану с подругами врасплох во время купания, получилась сразу и быстро. Гораздо большую трудность вызвала сложная группа женщин: захватив Каллисто, они раздевают ее. В поисках простоты и свободы движений Тициан пытался вспомнить все, что видел в Риме, и, желая узнать, заметны ли эти реминисценции — а вдруг все это лишь плод фантазии? — пригласил к себе Сансовино с намерением выслушать мнение многоопытного мастера. Правда, его смущала мысль, что друг, боготворивший греческий мрамор дворцов Пезаро и Гримани, придерживался иных идеалов. Однако не мог же он отвергнуть новые идеи относительно венецианской живописи.

Сансовино охотно принял приглашение. Тяжелой поступью, выпятив грудь, вошел доблестный художник и зодчий в мастерскую на Бири и, расположившись перед набросками обеих «поэзий», принялся изучать их сугубо по-тоскански: въедливо и с рассерженным видом; потом, указав на Актеона, молвил:

— Вы руководствовались творчеством Джулио Романо. Тому свидетельством арка на заднем плане. — Затем, перейдя к обнаженной Каллисто, произнес: — Этот ангел с кувшином мне что-то напоминает.

Тициан решил, что это были первые реплики, вслед за которыми завяжется разговор о цвете, пятнах и переливающихся красках леса, словом, о световых эффектах, но ничего подобного не произошло. «Думает, наверное, — решил он про себя. — Предпочитает поразмыслить; осторожный человек». Сансовино же хотел уйти от столкновений и разногласий. Ему было совершенно непонятно, что заставило друга отказаться от образующих прекрасную форму линий во имя прозрачного, расплывающегося цвета. Догадавшись о причине замешательства, Тициан попытался объяснить свою точку зрения:

— Прежде всего — освещение. Вы говорите: правила красоты? Конечно! Я влюблен в красоту; но если она не дает света, то и не имеет смысла. А тут, по-моему, все удачно сливается, сплавляется в этом лесу в предвечерний час.

Сансовино почесал в рыжей бороде и решительно заявил:

— Форма должна остаться. Освещение неспособно ее изменить.

Они остались каждый при своем мнении, не найдя общего языка.

Тициан мучился и страдал так, словно в голове угнездилась тень помешательства. В течение нескольких недель он отчаянно ссорился сам с собой. Необходим был другой собеседник. Вспомнив о критическом даре Аретино, художник пригласил его взглянуть на «Распятие»^[170] для церкви Сан Доменико ин Анкона, над которым работал беспрерывно целый месяц.

Отяжелевший и ставший еще более медлительным, но по-волчьи зоркий и быстрый в суждениях, Аретино после долгого созерцания грозовых туч, сгустившихся на заднем плане, фигуры распятого Христа, озаренной вспышками света, и святого Иоанна с распростертыми руками разразился торжественным славословием.

Тициан, как бы уйдя в себя, слушал его с легкой душой.

— Однако не обольщайтесь, что другие поймут вас и последуют за вами по новому пути, — сказал Аретино. — Вы знаменитый художник. Филипп II мечтает заполучить вас всего. Люди повсюду будут передавать из уст в уста, что вы послали ему еще серию «поэзий», что вам платят в десять раз больше, чем другим. Пусть верят. Вы же не сходите со своего пути. Что вам досужие мнения венецианских магистратов и купцов? Пусть они не смущают и не сердят вас. Вы — это вы. Поступайте так, как подсказывает вам воображение, — он приблизился к Тициану, словно боясь, что кто-то может услышать, — и не обращайте внимания на Сансовино. Ему не дано понять суть венецианского освещения.

Друзья переглянулись. Тициану померещилось, будто он вновь переживает утро, когда во второй раз отправлялся в Аугсбург. Лагуна была точно так же освещена, и на воде такая же темная рябь. Только на сей раз, казалось, уезжал Аретино. Может быть, он собрался навестить одинокого императора в его монастыре св. Юста?

Прощаясь, они обнялись. В испещренных красными прожилками глазах друга Тициан увидел блеск, как будто зрачки его увлажнились. Он долго стоял у окна в мастерской и смотрел на удалявшуюся лодку, которая сначала направилась в сторону острова Сан Микеле, чтобы обогнуть течение, потом, изменив курс, скрылась в канале Мендиколи.

Это прощание обрело смысл спустя две недели, когда погожим утром на Бири появилась женщина из дома Аретино с известием о том, что накануне вечером, проходя по комнате, писатель вдруг пошатнулся и упал замертво.

Орацио делал в «домашней книге» записи по методе Франческо, но с большей точностью. Отец обучил его заносить в книгу сведения об оплате картин, копии писем, адресованных Филиппу II и синьорам, а также отмечать некоторые события в жизни мастерской и всего дома.

Он добросовестно все заносил в книгу, но, прежде чем сделать очередную запись, выслушивал указания отца, который единолично решал, что можно и нужно было записывать, и требовал держать некоторые дела только в голове, не перенося на бумагу. Например, доходы от мельниц в Ансонье и венецианских складов древесины принадлежали исключительно ему, а не семье.

Случаи же, когда Тициан сам открывал «домашнюю книгу», — можно было пересчитать по пальцам. Где-то в никому не известном месте он хранил свои сбережения, которые собирался употребить на нужные дела в нужное время.

Вопрос о пенсиях от императора и Филиппа II был все же слишком труден, чтобы можно было распутать его без помощи книги. Пришлось письменно сообщить Филиппу II факты, даты, цифры, с тем чтобы министры не обвинили художника в подлоге. Упорство победило. Миланская казна, прочел Тициан на одной из страниц, приняла решение о выплате. Но нападение на Орацио, отправившегося за деньгами, было чересчур тяжким происшествием, чтобы не сообщить о нем властителю.

Он прочитал: «Венеция, 12 июля 1559 года. Светлейшему королю. Злодеяния Леоне Леони^[171], Вашего слуги, недостойного носить почетное имя кавалера и придворного скульптора… побудили меня обратиться к Вашему величеству с жалобой на него».

Выплату пенсии столько раз откладывали, что Орацио выехал в Милан без особой надежды на успех. Там, покоренный проявлением дружеских чувств со стороны Леони, прекрасно знавшего миланский двор и мошенников казначеев, он согласился остановиться в его доме. Собрав множество подписей на нотариальных бумагах, Орацио сумел получить наличными две тысячи скудо. Видя такие сокровища в руках простака, Леони решил убить его с целью завладеть деньгами. Он собрал за столом своих сообщников и, когда произносил тост, стоя с высоко поднятым в руке тяжелым кубком, внезапно обрушил этот тяжелый кубок на голову Орацио, после чего нанес ему несколько ножевых ударов. Сообщники тоже не сидели сложа руки, и лежать бы юноше в луже крови, если бы не его верный слуга, который с громким криком «Предатели!», обнажив шпагу, кинулся в гущу схватки. На его крики сбежались соседи, разняли дерущихся и оказали помощь раненому.

Орацио, подав в суд жалобу, возвратился в Венецию с перевязанными ранами и сумкой, полной денег. Со слезами на глазах Тициан встретил сына и, позвав хирурга Малькьостро, поручил ему умастить раны необходимыми снадобьями, после чего несколько раз заставил подробно рассказать о происшествии и продиктовал письмо, предназначенное Филиппу II.

Он полистал книгу и прочел: «Венеция, 12 июня 1555 года. Наша Лавиния обвенчалась со знатным гражданином Корнелио Сарачинелли из Серравалле; и дабы могла она жить сообразно своим достоинствам, мы положили за ней приданого 1400 венецианских дукатов. Наш сад на Бири был украшен цветами, и мы обедали вместе с родственниками и друзьями под навесом, как в былые времена».

Далее рукой Орацио было написано: «1558 год. Когда было вывешено „Мученичество святого Лаврентия“, народ во множестве сбежался поглядеть на него в Крозекьери; на воскресной мессе все благодарили и восхваляли отца за его работу».

На другой странице он прочитал: «1558. 21 сентября в своем монастыре скончался император Карл V. У его ложа находилась „Святая Троица“. Варгас сообщил мне перед своим отъездом в Мадрид, что видел монарха в его уединении. Император был весьма набожным человеком, не расставался с „Жизнью христианина“ и держал у себя на столах множество часов, циркулей и навигационных карт, по которым изучал маршруты следования своих кораблей. Варгас уверяет, что говорил обо мне с монархом».

Тициан предался воспоминаниям о могущественном покровителе, который увенчал лаврами Ариосто, помогал Аретино и взлелеял Тициана, своего Апеллеса. Он любил музыку, часто слушал придворную капеллу и поощрял путешествия в неведомые земли. Ему самому и в голову не приходило, сколь велики его наклонности к астрономии и механике и что в Юсте он возглавит сооружение часов на монастырской башне.

«Венеция, 12 июля 1559 года. Непонятно, каким образом Тасси потеряли на почтовой станции в Триенте полотно „Положение во гроб“^[172], отправленное Филиппу II в ноябре 1557 года».

«1559. Из письма нашего кузена Марко Вечеллио из Пьеве, который сообщал о торговых делах, мы узнали также, что Франческо упокоился с миром, по-христиански, в присутствии священника».

«1561. „Святая Магдалина“, то есть изображение Джулии Фестины, пользуется все большей славой; она уже сопутствует вечерним молитвам знатных синьоров Венеции и послов Феррары, Мантуи, Урбино и Рима. Теперь о том же просят монсиньоры с кардиналами и, наконец, сам Филипп II».

«1563. Монсиньор Беккаделли довел до нашего сведения, что Тридентский собор, длившийся тридцать лет, завершил свою деятельность; кардиналы и епископы возвращаются в свои города и церкви в надежде на возрождение истинной веры. Из Триента отправляются многочисленные экипажи, нагруженные реестрами и священными покровами, в сопровождении папских солдат».

«1564. Отец сказал, что потерял много сил и денег, имея дело с монахами из Скуола Гранде ди Сан Рокко, для которых, желая оставить память о своем несравненном мастерстве, написал в 1553 году „Аннунциату“. Стало известно, что когда лучшие художники Венеции были вызваны на состязание, дабы представить наилучшее изображение „Святого Роха в окружении ангелов“, Якопо Тинторетто преподнес в дар монахам прекрасную законченную картину. В ответ на протесты художников, требовавших, чтобы незаконное полотно было снято, монахи из Сан Рокко ответили, что не могут в силу своих законов отказаться от дароприношения святому; приор Баттиста Торньелло утверждает, что картина ему весьма нравится. Аминь. Отец говорит, что у Тинторетто много друзей среди тамошних монахов. Скуола бедная, платит мало и с запозданием».

«1566. Отец сказал мне, что одетый по-тоскански синьор в фиолетовой накидке и таком же берете, который приходил вчера, — знаменитый Вазари и что он, кроме всего прочего, — художник. Несколько дней назад он приехал в Венецию с целью увидеть своими глазами все новое в живописи, о чем говорят знатоки, то есть работы Кальяри, Да Понте^[173], Сальвиати^[174], Скьявоне^[175], Баттисты Франко^[176] и Якопо Тинторетто. Наш знаменитый отец стоял первым в его списке визитов. Вазари пришел в восторг, увидев „Мученичество“ в Крозекьери и наброски „поэзий“ для Филиппа II, в особенности „Похищение Европы“^[177], „Актеона, преследуемого собаками“^[178], „Святого Иеронима“ и „Положение во гроб“. Он сказал, что новая манера отца кажется ему колдовской».

Тициан подумал, что Вазари придавал слишком большое значение римским идеям в «Мученичестве». Во всяком случае, они были выражены по-венециански и так прикрыты цветом, что рассеивались всяческие подозрения в подражании. Вазари много рассказывал об упадке искусств в Риме после смерти Микеланджело и затем воздал этому мастеру нескончаемую хвалу.

Беспокойные глаза Тициана остановились на одной из страниц с утомительными колонками цифр и надписью, сделанной рукой Орацио в нижней части страницы: «pro memoria»^[179].

Эту запись велел ему сделать сам Тициан. Она содержала следующее: «Сенат, не довольствуясь лишением меня в 1556 году почетной должности государственного поставщика, отдал распоряжение Совету Сорока обязать меня составить подробную опись моей собственности с указанием местонахождения земель, доходов от принадлежащих мне домов, складов, лавок и мастерских, дабы обложить меня налогом».

Новые магистраты не были знакомы с Тицианом и не знали обо всем том, что он сделал для Республики, какую славу принесла Венеции его живопись. В ярости он призвал к себе Орацио и велел ему достать из ящиков документы на собственность, свидетельства о пенсиях от императора и Филиппа II, расписку о лишении его должности посредника. Тогда же вместе с Орацио они составили полный список картин, выполненных для императора в его дворцах или же у себя дома и посланных монарху или принцу, его сыну. А также — почему бы и нет? — посланных в дар министрам и придворным. «Хлеб нужен каждый день, синьоры».

Орацио записал тогда под диктовку:

Он перечислил все расходы и прежде всего указал стоимость аренды дома на Бири, которую ежегодно выплачивал знатной даме Болани:

Священник Помпонио, обойдя сад на Бири и заглянув в окна Тициана и в опустевшую мастерскую, позвал:

— Катарина, Катарина!

Женщина выглянула в окно:

— Ой, это вы!

Помпонио взбежал по лестнице лоджии. Катарина, с грустным лицом, прямая как столб, медлительная, показалась ему еще более глупой, чем обычно.

— Как поживает мой брат?

— Синьор куда-то ушел с санитарами.

— А как отец?

— Хорошо.

Сквозь приоткрытую дверь Помпонио увидел его спину среди картин.

Тициан перенес в большую комнату с выходящими на лагуну окнами последние полотна. «Пьета» стояла посредине у стены.

Прежде чем войти, Помпонио постучал по косяку двери и громко поздоровался. Тициан сдержанно ответил на приветствие и, оглядев одежду сына с красным крестом, какую носили все, кто помогал заболевшим, сощурился в иронической усмешке:

— Стало быть, и в самом деле чума.

Помпонио развел руками.

— Каподивакка говорит то же самое, — продолжал Тициан. — Сколько открыто лазаретов?

— Не знаю. В Сант Эразмо, в Мадзорбо, в Сан Джакомо ин Палу.

Старик смотрел на него и молчал.

— Есть нечего. Люди молят о помощи, а мы отвечаем им как можем. Дайте мне хлеба, если у вас осталось. Я со вчерашнего утра крошки во рту не держал.

Старик изумленно поглядел на него:

— Со вчерашнего утра?

— Да. И если можно, то несколько сольдо.

Тициан дернул шнурок звонка.

— Катарина! — крикнул он.

Женщина появилась.

— Накормите монсиньора. Дайте ему все, что у вас есть. Он со вчерашнего утра голодный.

Помпонио стоял.

— Ну, ступайте же и ешьте. Потом возвращайтесь сюда. Да закройте за собой дверь, — сказал Тициан вслед Помпонио.

Заперев дверь на щеколду, он прислушался к шагам и голосам сына и служанки в соседней комнате. Затем выдвинул ящик и нашарил там в коробке несколько золотых и серебряных монет, пригоршню багатинов.

Его насторожило какое-то шпионское выражение глаз Помпонио, которые с деланым безразличием бегали по картинам, большому секретеру, двум шкафам, мешку в углу. Наверное, охоч до вещей. Может быть, потому и вернулся в церковь к дону Капоморо.

Помпонио долго сидел с Катариной так, словно у них был целый обед. Вернувшись в мастерскую, он поблагодарил отца и взял монеты, которые старик приготовил для него.

— Если понадоблюсь, ищите меня в церкви, — сказал он на прощание.

Ближе к вечеру Тициан вновь выдвинул ящик и пересчитал оставшиеся деньги, желая убедиться в том, что визит Помпонио ему не приснился, хотя он уже давно не верил в призраки.

— Что вы ему дали? — спросил он Катарину.

— Немного хлеба, горячего бульону, стакан вашего вина, потом еще сыр…

— Браво! Ему повезло!

— Он мне рассказывал о несправедливости и горе, — ответила служанка. — Вот ведь несчастье!

— Вам недостаточно тех ужасов, про которые рассказывает Орацио, постоянно рискующий жизнью в лазаретах вместе с санитарами?

— Да, конечно, но монсиньор такой достойный человек.

— Достойнейший. Хватит, ступайте.

Орацио, который ночевал в опустевшей мастерской, — даже Джироламо Денте, укрывшийся на зиму в Ченеде, больше не появлялся, — разговаривал с отцом только на расстоянии. Целыми днями он вместе с санитарами сжигал вещи больных чумой. Возвращался глубокой ночью, и если видел в комнате отца зажженные свечи, то здоровался с ним, не переступая порога. Он рассказывал, что санитары вывесили приказ убивать всех бродячих собак и кошек на улицах. В Сан Клементе и Сан Ладзаро построили еще несколько чумных бараков для заболевших, лодки не успевали перевозить трупы через лагуну на Лидо, где их зарывали в ямы.

В начале весны 1576 года карантинные службы, обеспокоенные новой вспышкой эпидемии, обратились за помощью к университетским врачам; те написали из Падуи, что готовы принять участие в этом важном и благородном деле при условии, что их не лишат подсобного персонала, как в прошлый раз. Кроме того, нужно было публично объявить, что поразившая Венецию болезнь не являлась чумой.

Это развешанное по всей Венеции объявление вызвало разнотолки среди граждан. Светила науки дали свое заключение: никакой чумы, никакой заразы. Но люди в лазаретах продолжали умирать, и санитары мучились, не зная, как отвечать на все вопросы.

Корнелио Морелло — автор хроник и дневников — переписывал в своем кабинете во Дворце дожей распоряжения карантинной службы, которыми был завален его стол, читал доставленные из лазаретов депеши и отсылал в типографию тексты объявлений, предназначенные для печатания и расклейки в общественных местах.

В первых числах июня безудержно распространявшаяся болезнь вызвала панику среди населения. Распоряжения следовали одно за другим. По приказу приора карантинной службы жителям вменялось в обязанность сжигать все имущество в домах, где имеются умершие от чумы. Одно из объявлений в торговых лавках возвещало: «Запрещается торговля поношенной одеждой. За ослушание заключать в тюрьму на восемнадцать месяцев, а с женщин взимать 50 лир и гнать кнутом от Сан Марко до Риальто».

В начале июля положение с эпидемией осложнилось, и власти стали применять крутые меры. «Каждый, у кого в доме окажется больной, обязан немедленно сообщить об этом в церковь… и если обнаружится больной, скрывающийся от санитаров, тут же повесить его за шею».

Магистраты карантинной службы ограничили свободу прихожан: «Никто не может изменить место жительства ни постоянно, ни временно без разрешения на то своего приходского священника, каковое надлежит представить приходскому священнику той местности, куда направляется гражданин. Врачи обязаны производить осмотр всех обнаруженных больных, для чего назначается по одному врачу в каждый район».

Летом эпидемия достигла небывалой силы.

Тициана мучила жара, он не слушал страшные новости, приносимые домой Орацио, его больше ничто не волновало, он потерял всякое ощущение смысла происходящего. Ночью он вставал и, сдвинув щеколду, открывал окно, чтобы увидеть пожары на лагуне, на островах Сан Микеле, Мурано, Мадзорбо, Торчелло; по направлению к Лидо костры пылали в нескольких местах: сжигали вещи. На рассвете к небу поднимались клубы белого дыма. Сосредоточенный, он садился перед холстом с «Пьетой».

Помпонио больше не показывался.

Старик спустился по лестнице, долго бродил среди кустов в саду, потом поднял глаза к облакам, обломил несколько пыльных веток. Его не удивил полный беспорядок в мастерской. Он позвал Орацио, потом Сустриса, стал звать своего племянника Чезаре и Джироламо Денте. Словно вспышка, мелькнули в памяти слова Катарины о помощниках: «Бесстыжие, все сбежали».

Как-то ночью, вернувшись домой, Орацио спросил, что слышно о Помпонио. Кто-то сказал ему, что брата видели среди больных в Сан Джакомо ин Палу. Катарина улыбалась. Она-то знала, что в тот день Помпонио долго кружил вокруг Бири, заглядывая в окна.

«Боитесь?» — хрипло кричал ему Тициан.

В сумерках старик глядел из окна. Он не замечал нагруженных трупами лодок, не слышал их колокольного звона. Его захватило зрелище пожаров на черных островах лагуны. Там, казалось, сжигали Венецию.