Вжух-вжух! Вжух-вжух! Ходит точильный камень вдоль лезвия топора. Хороший, добрый боевой топор, каких местные кузнецы не делают, был добыт в походе на исходе минувшего лета. Ходили тогда на наматеров — у этих южан было чем поживиться, а вот воины из них никудышные: проспали ночное нападение на свое селение, и взять добычу у них оказалось несложно. Молодой воин Арнульф, младший дружинник из народа скульрадов, точивший сейчас этот топор, сразил троих наматерских бойцов, причем один из них точно был дружинником — у простого родовича не может быть ни кольчуги, ни доброго щита, ни такого топора.

Лето миновало, и о походах пока можно забыть. Если будут добры Боги и Предки — то до следующего лета, а если уже весной иссякнут запасы — что ж, весной тоже ходили. Можем и весной сходить.

Метель завывала так, будто сейчас был не последний месяц осени, а канун Йоля. Срывая последние, чудом не упавшие до этого сухие коричневые листья, злой колючий ветер играл с ними, пронося между серых голых крон дрожащих осин и темно-зеленых колючих конусов елей, и, наигравшись, будто капризный ребенок, бросал их на стремительно покрывавшуюся снегом жухлую траву.

Сейчас Арнульф, сидя в своем хусе — низкостенном, деревянном, с крытой тёсом крышей — слушая вой метели и стук закрытых ставен, радовался, что не отправился сегодня на охоту. В единственной комнате хуса было довольно тепло — ровно и тихо горело пламя очага, дрова для которого были сложены в углу, и даже относительно светло — света всё того же очага, да двух лучин на крепко, хоть и кривовато сбитом столе, было достаточно, чтобы если не окончательно прогнать, то хотя бы рассеять тьму, царившую при закрытых наглухо ставнях. В теплом углу, охраняя свое сокровище — охапку сена — уютно примостилась, дремля и изредка прядая ушами, коза по имени Мееха, единственное домашнее животное в хозяйстве Арнульфа.

За дверь выходить было незачем. Прошлая охота оказалась удачной, и половина туши оленя всё еще лежала в «холодном» углу — а оттого можно и подождать, пока метель уляжется, а потом уж идти за новой добычей.

Даже ребенку известно, что метели, особенно осенние, приходят неспроста. Их нагоняют страшные, свирепые Духи Севера, чтобы навредить живым. Сами метели — это их дочери, злобные и враждебные что людям, что скотине; они упиваются своей злобностью, выпивая тепло жизни, оставляя за собой лишь замёрзшие тела. Если прислушаться к вою ветра — можно без труда услышать их голоса, то манящие, дразнящие, зовущие пойти за ними, то звенящие угрозой и проклятиями. Лишь тот, чье сердце и воля крепки, может слушать их без боязни — слабых же эти голоса лишают рассудка, заставляя или забиться от страха в любую щель, или выйти в белую мглу и навсегда остаться там мёрзлым трупом.

Единственные живые, кто может уцелеть внутри метели — это… Впрочем, даже сама мысль об этих тварях заставляла Арнульфа, храброго и умелого воина и охотника, чуть заметно поёжиться.

Хуршы. Те, кто приходят внутри метели. Даже вид их ужасен — густо заросшие блекло-рыжим жестким волосом, или, скорее, шерстью, тела, укрытые вонючими шкурами; длинные мощные руки и короткие кривые ноги; вечно хмурые, почти неподвижные лица с покатыми лбами, огромными широкими носами и нависающими над глубоко посаженными глазами мощными надбровными дугами; огромные кривые зубы, иногда торчащие даже сквозь сжатые губы — Арнульф видел хуршей вблизи лишь трижды в жизни, и не хотел бы встретить еще раз.

Хуршы не были людьми. Вот, например, онтруги и рустены — те точно люди. Наматеры — тоже люди, хоть и южане. Как-то раз Арнульф видел совсем чудных людей — рафаров, что носят блузы и щиты цвета свежей крови; но и те при всей своей странности оставались всё же людьми, а вот хуршы — однозначно не люди. Люди так не пахнут, не ходят, не одеваются и… люди не едят людей. Хуршы едят. Арнульф не верил в такое, пока не увидел сам. Вспоминать лишний раз об этом он не хотел — лишь в ночных кошмарах та сцена вставала перед ним, заставляя просыпаться в холодном поту.

Что за существами были хуршы, какие духи ночи их создали на погибель людям — то Арнульфу было, в общем, безразлично. Главное, что ему нужно было знать — не стоит выходить в метель, особенно ближе к ночи. Хуршы видели в темноте гораздо лучше людей — в этом Арнульф имел несчастье убедиться сам, когда его, задержавшегося на охоте до ночи, выследила и попыталась догнать стая хуршей.

— О чем задумался, муж мой? — Рутхильда, жена Арнульфа, как обычно неслышно подошла сзади и положила руки ему на плечи.

— О тебе, конечно, — воин улыбнулся, — о чем еще можно в такую погоду думать?

Рутхильда заливисто рассмеялась и несильно хлопнула ладошкой по плечу мужа.

— Может, тогда не только подумаем, но и… — она обошла Арнульфа, встав перед ним и соблазнительно прикусив губу, прекрасно зная, как это сводит молодого воина с ума.

Арнульф уже было протянул руки, намереваясь взять жену за бедра и посадить себе на колени, но тут…

«Тук! Тук! Тук!» — негромко, но достаточно, чтобы Арнульф услышал, донеслось от входа.

— Что это? — нахмурилась Рутхильда, оправляя юбку и поворачиваясь в сторону двери, — ты слышал, Арне?

— Не знаю, — махнул рукой воин, — может, метель дверью играет. Пошумит и перестанет, иди лучше сюда…

«Тук! Тук! Тук!» — раздалось уже настойчивей и громче.

— Не метель это, — качнула головой Рутхильда, — стучит кто-то.

— Да кто сейчас стучать-то может? — фыркнул Арнульф, — в такую метель никто из дома не выйдет. Разве что…

Лицо воина внезапно нахмурилось.

Рутхильда вопросительно вскинула брови — мол, кто?

— Разве что те, кто живут в метели, — Арнульф встал со скамьи, отодвинул рукой жену и прошел к двери.

На стене рядом с дверью висел на крюке щит.

— Бери копье и встань за моей спиной, — негромко сказал воин, — если я не буду успевать — коли копьем ему в живот.

Кому «ему», женщина поняла без объяснений — тому, кто за дверью. Рутхильда взяла копье, привычным движением, выдающим опыт, перехватила его двумя руками для прямого удара, и, дождавшись, пока муж подойдет к двери, выставив щит, встала сзади и чуть справа — чтобы бить из-под оружной руки мужа, и щит не был при этом помехой.

— Погоди, — тихо сказала она, — а вдруг там кто-то из наших?

— В такую метель? — снова фыркнул Арнульф, — не, не наш там…

— Чужой бы ломился, а не стучал, — покачала головой женщина.

Арнульф на миг застыл, подумав, что жена может оказаться и права. Убить или тяжко ранить своего родовича воин точно не хотел. Мало ли, кто за дверью — вдруг кто-то из родовичей вышел на охоту утром, когда метель еще не собралась, а теперь смог дойти только до дома Арнульфа, стоящего ближе всех остальных к лесу?

Арнульф кинул быстрый взгляд на Мееху — обычно та, будучи наглой, но трусливой, бурно реагировала на всё, что считала опасным. Однако сейчас коза по-прежнему дремала, уткнувшись мордочкой в умильно сложенные передние копытца.

— Ладно, — воин облизнул губы, — сейчас узнаем, какой там свой…

Как и во всех хусах северных таветов, дверь открывалась вовнутрь — иначе выйти из дома, если нанесет много снега, было бы невозможно.

Воин очень тихо повернул запирающий дверь деревянный брусок, вращающийся на вбитом в косяк гвозде, и подпер дверь ногой, чтобы стоящий снаружи не вломился резким движением. Дверь была доброй, из толстых сосновых досок в два нахлеста, отчего щелей в ней не было, и посмотреть, кто стоит снаружи, было невозможно.

— Кого там Духи Ночи принесли? — как можно громче, напуская в голос рычащих нот, проорал Арнульф в дверь.

Следующее мгновение, пока за дверью молчали, показалось воину вечностью.

— Я странник, — раздался из-за двери слабый, дрожащий голос, — я попал в метель и вышел на огни вашего селения. Пустите обогреться, люди.

Арнульф, продолжая подпирать дверь ногой, переглянулся с женой.

То, что из-за двери ответили человеческой речью, было с одной стороны хорошо. Хуршы, хоть и умеют говорить по-человечьи, когда сильно захотят, слова произносят очень необычно, низко и медленно, ведь говорить нормально им мешают их кривые клыки. Между собой хуршы общаются на своем языке, который люди не то, что понять — даже пары слов произнести не могут. К тому же хуршы не могут удержать в голове много слов сразу — поэтому по-человечьи говорят очень отрывисто, короткими фразами из двух-трех слов. Значит, за дверью не хурш.

Но это вполне может оказаться один из Духов Ночи, или их посланников! Ходят такие ночами, детей из колыбелей воруют, на скот хвори насылают да людей со свету сживают. Эти точно умеют по-человечьи говорить — если даже вороны умеют, то эти-то точно.

Арнульф сделал знак жене — мол, встань сбоку от двери. Та поняла его сразу, и встала так, чтобы оказаться с той стороны, куда открывается дверь.

Воин отпустил рукоять топора, позволив ему повиснуть на темляке — лямке, обернутой вокруг запястья и продетой через отверстие в рукояти. Снова схватить топор из такого положения было делом одного мига. Арнульф замер, будто рысь перед прыжком, и резко распахнул дверь, дернув ее на себя за веревочную петлю.

За дверью стояла высокая фигура, детали которой Арнульф не разглядел — после более-менее светлого помещения его глаза плохо видели то, что находилось во мгле. Угасающий свет дня, едва пробивающийся через темно-серые низкие облака и сплошную метель, лишь мешал увидеть лицо и одежду стоящего перед ним существа, так как светил из-за его спины.

Быстрым, резким движением Арнульф двинул кулаком чуть ниже груди существа — убить такой удар не убьет, но на пару мгновений лишит дыхания — и тут же крепко схватил одежду незваного гостя, зажимая ткань в кулаке. Следующим движением он шагнул правой ногой назад, разворачиваясь всем телом вправо и дергая захваченную ткань на себя — существо, взвыв от неожиданности, запнулось о порог и упало вперед, чуть правее ног воина. То есть почти упало — Арнульф крепко держал одежду на его груди, отпустив лишь тогда, когда, сделав широкий шаг назад, полностью затащил незваного гостя в дом.

Рутхильда мгновенно закрыла плечом дверь и повернула задвижку. Кто бы ни стоял снаружи помимо незванного гостя, быстро попасть внутрь теперь бы он не смог.

Арнульф наступил на живот пленника, а Рутхильда, справившись с дверью, немедленно приставила копье к груди «гостя».

Только тут оба разглядели, что «гость» — явно человек. Не может быть у хурша ни такого узкого лица — хуршы очень широкоскулы, ни такой длинной прямой бороды — борода у этой нелюди растет широкими рыжими космами. Да и тканевой одежды хуршы не знают, а пленник был одет в ткань, и лишь плечи его закрывала шкура.

Хорошо было то, что человек был явно стар. Седина и длинная борода выдавали его возраст. Старик вряд ли опасен… Хотя, раз он выжил в метель — кто его знает, что за старик такой? Может, действительно из спутников Духов Ночи? А может, крофтман из тех, кого зовут колдунами?

— Ты кто? — прокричал в лицо явно не успевшему прийти в себя гостю Арнульф, — Сколько вас за дверью?

Старик тяжело дышал, приходя в себя то ли от удара под дых, то ли от падения. Арнульф ждал. Рутхильда слегка нажала на копье — просто, чтобы пленник почувствовал угрозу.

— Путник я, — тяжело выдыхая, проговорил гость, — заблудился, в метель попал…

— Какой еще путник? — осклабился Арнульф, — нам-то не ври! Не наш ты, я же вижу! Ни в нашем, ни в соседних селениях ты не живешь, я бы тебя в лицо знал!

— Я из дальних земель… — начал было старик, но Арнульф снова перебил:

— Не ври! — крикнул он, и Рутхильда нажала копьем чуть сильнее, — Старец вроде тебя не осилил бы путь сюда даже от наматеров! Признавайся — ты один из Духов Ночи?

Старик помотал головой.

— Пусть твоя женщина посмотрит, есть ли кровь на копье, — сказал он, — у Духов Ночи она не течет.

Не отрывая взгляда от старика, Арнульф сделал Рутхильде жест — и та подняла копье, поднеся наконечник к лицу.

— Кровь, — сказала она, но и Арнульф уже в этом убедился: в том месте, куда упирался наконечник копья, на ткани появилось небольшое темное пятнышко.

Арнульф чуть остыл.

— Ладно, — сказал он, — ты один пришел?

— Один, — старик поморщился, — мои спутники потерялись в метели…

— И откуда ты шел? — продолжил вопросы Арнульф.

— С Диких Озёр, — выдохнул старик, и у Арнульфа, как показалось самому воину, сложилась картина. На Дикие Озёра действительно ходят не только сами скульрады, но и чужаки. Причем ходят только с одной целью.

— Янтарь? — уже более спокойным тоном спросил он.

Старик кивнул и потянулся к поясу. Копье Рутхильды вновь уперлось ему в ребра.

— За ножом тянешься? — спросила девушка, — смотри, седой, мое копье быстрее твоей старческой руки.

— Не за ножом, — старик убрал от пояса руку, — у меня под плащом кошель, там янтарь.

Арнульф кивнул жене — мол, держи пока копье, как держишь, — а сам, убрав ногу с живота старика, присел на корточки рядом, залез рукой за отворот плаща, что-то нащупал там, и, деловито покопавшись, извлек несколько легких желтых камушков округлой формы.

— И вправду янтарь, — широко улыбнулся он, — что ж… Тебе, путник, есть чем расплатиться за кров и еду. Не бойся — мы не дикари и не разбойники, мы не убьем тебя, и даже позволим тебе оставаться в нашем доме столько, сколько нужно. Но за тепло и еду ты будешь платить.

Старик испустил стон, но согласно кивнул.

— Хорошо… гость, — Арнульф жестом указал жене убрать копье, и, встав на ноги, наклонился, подавая старику руку, чтобы тот мог подняться с пола.

Путник поднялся, отряхнул одежду, к которой пристала солома, выстилающая глиняный пол хуса, и вздохнул.

— Раздели с нами ужин, — не то, чтобы дружелюбно, но, во всяком случае, уже не враждебно предложил Арнульф, — у нас, правда, только вчерашние лепешки, вода и оленина. Ну и козье молоко еще, но за него я с тебя отдельную плату возьму. Извини, но дорогая это вещь по нынешним временам.

— Много возьмешь? — спросил старик.

Арнульф было открыл рот, но его опередила Рутхильда:

— А знаешь, старик, — девушка улыбнулась, будто лишь пару минут назад не готова была пронзить собеседника копьем, — давай-ка мы с тебя другую оплату возьмем.

Теперь на нее уставились сразу два удивленно-заинтересованных взгляда: и мужа, и гостя.

— Нет, конечно, за крышу и стены ты заплатишь янтарем, — быстро сказала Рутхильда, увидев чуть сдвинутые брови Арнульфа, — но вот за стол… Видишь ли, мы, скульрады, тут на отшибе живём, у нас гости очень редки. К нам только торговцы за янтарем заходят, когда мы с Озер его приносим, да хуршы — когда им человечинки охота, — девушка хохотнула, — а других гостей у нас и не бывает. Поэтому… Скучно нам тут. Торговцы, конечно, вести приносят, да о землях своих рассказывают — но торговцы-то одни и те же, так что мы уже всё об онтругах и рустенах знаем. И о наматерах, но к этим мы сами в гости заглядываем, — на этих словах жены Арнульф прыснул смехом, — и даже о рафарах немного слышали. И даже о великой реке Тарар знаем кое-что. Но… знаешь, путник, смотрю я на тебя, и понимаю, что ты можешь гораздо больше рассказать. Ты ведь из совсем далеких мест, верно?

— Почему ты так решила? — спросил старик.

— Глаза, — сказала Рутхильда, — у тебя глаза… не такие. Я сперва решила, что ты — не человек, потому что у людей глаза голубые. Даже у хуршей голубые, только сильно светлей, почти белые. А у тебя — нет. Но потом я вспомнила, как один купец рассказывал, что есть такие люди — ферраны, и вот у них глаза вроде как темные. А еще есть люди, вроде зовутся кулхенами, и у них глаза зеленые. Поэтому я понимаю, что ты — человек, но чужой, и пришел издалека — я первый раз глаза другого цвета вижу.

— Ты права, — опустил взгляд странник, — я действительно издалека. Просто ваш янтарь…

— Мы уже поняли, зачем ты на Озёра ходил, — поморщила нос Рутхильда, — я знаю, что некоторые очень глупые чужаки, вместо того, чтобы покупать янтарь у нас, пытаются добраться до него сами. Их костями все леса вокруг Озёр усыпаны. Видимо, ты из таких, только везучий очень. А это значит, что ты много чего повидал, раз до седин дожил.

Путник развёл руками, соглашаясь с хозяйкой дома.

— Заплати за еду рассказами о дальних землях, — продолжила Рутхильда, — и нас порадуешь, и мне будет, что с подругами обсудить. Да и мужу моему интересно будет.

Арнульф, сперва было хотевший протестовать против такой странной платы, задумался. Да, рассказы о чужих землях с лепешкой не съешь и торговцам, как янтарь, в оплату нужных вещей не отдашь — но… Но ему, Арнульфу, всегда на самом деле было интересно — а что там, в чужих землях? Правду ли говорят, что там даже снега не бывает? Правду ли говорят, что там живут люди с черными волосами? Правду ли говорят, что далеко на юге стоит стена высотой, как два хуса? Правда ли, что за ней есть озеро, у которого только один берег, а вода в том озере горькая?

— Ну да, — сказал Арнульф, — интересно. Ты давай, странник, садись за стол к нам, поешь, что Боги с Предками послали, да рассказывай, что видел.

Гость ел много и торопливо — похоже, ему пришлось пару дней голодать.

— Ты сам-то из каких земель? — спросил Арнульф, когда странник, насытившись, выпил козьего молока из глиняной чаши.

— Я так давно хожу по свету, что и не помню сам, откуда родом, — усмехнулся старик, — я никогда не жил где-то настолько долго, чтобы назвать это место родиной.

Арнульф кивнул — в его представлении торговцы примерно такими и были.

— Тогда начни с наших земель, — сказал воин, — а потом об иных расскажешь.

— Что ж, — гость вытер усы от молока, — с ваших… Вы же скульрады, верно?

Арнульф снова кивнул.

— Так вот, — речь гостя становилась чинной и неспешной, — вы, скульрады, живете на самом севере таветских земель. Севернее вас таветских племен нет.

— Это мы знаем, — усмехнулся Арнульф, — севернее нас только хуршы живут.

— Да, — кивнул гость, — а вот южнее вас живут остальные таветы. Наматеры, ратарвоны, сарпески, воперны…

— Наматеров я знаю, — сказал Арнульф, — про ратарвонов слышал. А про сарпесков и вопернов — первый раз слышу. Неужели нас, таветов, так много? А ведь еще есть онтруги, рустены, рафары — они тоже таветы?

— Тоже, — кивнул странник, — все, кто по Таво живёт — таветы. Кроме тех, кого ты назвал, есть еще много таветских племен: теронги, тарутены, ругтаны, думарены… Много, всех и не упомню. У всех таветов один язык, и все они выглядят одинаково: светлые волосы и голубые глаза.

— Так все люди выглядят, — пожал плечами Арнульф, — и все по Таво живут. А кто не по Таво живет — тот и не человек вовсе, ибо от заветов Предка нашего, Грано, отошел, род свой человечий отринул.

Гость усмехнулся:

— Грано — только таветам предок, — сказал он, — а кроме таветов, и другие народы есть. Они тоже люди, но предки у них иные.

— Ой, а расскажи, — не удержалась, искренне показывая интерес, Рутхильда. Вот уж будет, что с подругами да соседками обсудить! На год разговоров хватит.

Путник вздохнул.

— Далеко на западе, — сказал он, — течет широкая — другого берега не видать — река Аре. За рекой этой живут кулхены. Они тоже люди, но глаза у них зеленые, как трава, а волосы — рыжие.

— Как у хуршей, что ли? — усмехнулась Рутхильда.

— Почти, — сказал гость, — хуршы — не люди, у них не волосы, а шерсть скорее. А у кулхенов — волосы, как у всех людей, только рыжие. Предка их зовут Кулхо, а на их языке — Куул Хеннон. Земли кулхенов упираются на западе в Океан — это такое огромное озеро, где вода соленая, а другого берега и нет вовсе.

Арнульф торжествующе подбоченился — он уже слышал про такое озеро, и теперь гордился своим знанием, оказавшимся правдой.

— А далеко на востоке, за землями рустенов, течет река Тарар, — продолжил путник, — она почти такая же широкая, как Аре, но оба ее берега — крутые утёсы.

Арнульф с достоинством кивнул — про Тарар он тоже слышал.

— За Тараром живут роданы, — продолжил старик, — это тоже люди, но глаза у них серые, а волосы — русые. Предка их зовут Сармо, а язык их похож на таветский.

— Слушай, — перебил Арнульф, — а правда, что далеко на юге есть высокая стена через все земли? Правда, что ее великаны построили?

— Правда, — усмехнулся путник, — правда, что стена есть. Она зовется Лимесом, и идет от океана до Тарара. Севернее Лимеса живут кулхены, таветы и роданы, а южнее — ферраны и мирийцы.

— Имена-то какие чудные, — мотнул головой Арнульф.

— Так зовутся эти народы, — пожал плечами странник, — ферраны так зовутся из-за того, что у них есть город… то есть бург, по названию Ферра. Там живёт очень много людей, гораздо больше, чем любое таветское племя. Или даже чем два племени.

— Ну ты сказочник, — усмехнулся воин, — чем они кормятся-то? Сколько ж у них дичи в лесах вокруг этого бурга, если они с голодухи не померли? Ладно, не обижайся, продолжай.

— У ферранов, — продолжил путник, — глаза карие, а волосы каштановые. Правит ими очень сильный рикс, который называется Император. Он может посылать в бой двадцать дружин, каждая из которых — пять тысяч мечей.

— Он что, бог какой-то, этот Император? — хохотнул Арнульф, — ни у одного рикса нет и не может быть столько. Дружина со стола рикса кормится, это ж какой стол у этого Императора? С целый выпасной луг размером? — Арнульф рассмеялся своей шутке.

— Скорее Предок, а не бог, — пожал плечами старик, — а столов у него много, на всех воинов хватает.

— Силён, — Арнульф уважительно поджал губы.

— Силён, — кивнул путник, — настолько, что народ мирийцев его тоже своим риксом считает.

— Два народа под одним риксом? — поднял брови воин, — чудеса ты рассказываешь, гость.

— Это еще не много, — усмехнулся старик, — всего два народа. Вот восточнее мирийцев, за Тараром и горами, живет народ хаттушей. Их рикс — его называют Сардер — правит десятком народов. Не племен, заметь, а народов, почти каждый из которых столь же многочислен, как таветы. Все таветы, от Аре до Тарара.

Арнульф помотал головой.

— Не, ну это совсем уж сказки, — сказал он, — не может столько людей под одним риксом ходить, не по силу никому из риксов так править. Ладно, а есть такие народы, чтобы на нас, таветов, похожи были? Чтобы народ-то один, а племен много?

— Есть, — старик снова отпил из чашки, — южнее хаттушских земель раскинулась огромная пустыня. Это… это такое место, где земля совсем голая и сухая, там не то, что лес, там вообще ничего не растет. Жизнь в этой пустыне есть только там, где есть вода — реки, озера… Дожди там раз в год идут, а снега и вовсе нет.

Арнульф недоверчиво ухмыльнулся, а Рутхильда жадно слушала гостя — когда еще такую небылицу услышишь?

— И живет в той пустыне народ ишимов, — продолжил странник, — черноволосых и красноглазых. И вот как раз они, ишимы эти, больше всего на таветов похожи — тоже все на одном языке говорят, а племен и риксов у них много. Риксов своих они Маликами и Шерами называют.

— А есть какие-нибудь чудные народы среди людей, которые на нас не похожи? — спросил воин.

— Есть, — кивнул странник, — есть народ амасов — там женщины и воюют, и правят. Есть народ шавонов — они в шатрах живут, домов у них нет. Но самый чудной народ… В южном океане, куда упираются земли ферранов и мирийцев, растет из воды огромная гора, называется Алам. На этой горе стоит город Аламад. Там живут потомки ишимов, которые туда давным-давно сбежали от большой беды. Так вот, аламцы эти — все, как один, сильные крофтманы-колдуны, что могут даже огонь с неба на землю сводить.

Они говорили еще долго. Странник рассказывал о дальних землях, о чужих народах, о разных чудесах. Арнульф качал головой, то ли не веря в такие чудные вещи, то ли поражаясь, что такое вообще бывает; Рутхильда же слушала, открыв рот, жадно поглощая услышанное.

Спать легли далеко за полночь.

— Вставай! — от этого крика гость резко проснулся, мигом открывая глаза. Над его ложем — точнее, просто охапкой соломы, накрытой грубой рогожей — стоял Арнульф, тряся старика за плечо.

— Что… Что случилось? — гость быстро сел на рогоже, морщась от неприятного ощущения в затёкшей спине, — что такое?

— Напали на нас! — крикнул Арнульф, — Хуршы! За тобой шли, видимо! Так что спутников твоих, я думаю, съели уже, а потом по твоим следам сюда пришли!

Странник громко охнул.

Из-за закрытых ставен пробивался свет — значит, солнце уже взошло. Воя метели слышно не было, но с улицы раздавались крики и шум.

— Дозорные наши увидели хуршей, сюда примчались, — Арнульф был уже одет в овчинный тулуп, и теперь жена помогала ему нацепить поверх тулупа панцирь из плоских железных колец, вставленных в густо переплетенные кожаные ремешки, — я пойду к своим воинам, а ты, гость, беги к центру села. Там коровник, он большой, и туда сейчас все, кто оружие не держит, собираются. Ты-то тоже не боец, я погляжу. Стар для щита.

Старик кивнул и посмотрел на Рутхильду.

— Мое место рядом с мужем, — сказала таветка, поняв его немой вопрос, — не только твои эти, как их там… амасонки умеют копье держать. Мы, жены скульрадов, спину мужьям в битве прикрывали всегда, и если надо — сами на их место вставали. А ты беги. Не твой это бой, старик.

Гость поднялся с постели, накинул свой толстый шерстяной плащ, которым ночью накрывался, как одеялом.

— Выходим, — сказал Арнульф, закончив надевать на жену доспех поверх толстой дубленой кутки — такой же, как у него самого, панцирь из колец и ремешков. Вместо шлемов и воин, и его жена надели овчинные шапки мехом внутрь, обшитые всё теми же кольцами на ремнях.

Арнульф распахнул дверь, и все трое выбежали наружу.

Бой уже начался. Видимо, некоторая часть воинов-скульрадов в этом селении была готова к сражению всегда — именно они сейчас сдерживали врага, пока остальные бойцы спешно снаряжались в своих домах к битве.

Арнульф оказался прав — врагами были хуршы. Толпа этих существ прямо сейчас выбегала из леса. Держались полузвери не все вместе, а отдельными бойцами и небольшими группами. Крупные, массивные, значительно шире человека в плечах, одетые в грубые шкуры, они оказались вооружены лучше, чем можно было ожидать от диких нелюдей. Да, большинство из них, завывая по-звериному, размахивало каменными топорами, корявыми копьями и большими дубинами, но часть наконечников копий и лезвий топоров абсолютно точно блестели металлом.

— Они знают железо? — изумился странник.

— Они его не сами куют, — пояснил нахмурившийся Арнульф, — это то, что они у наших забрали. Всё, не мешай, коровник вон там, — воин махнул рукой по направлению к центру села.

— Я могу пригодиться, — начал было гость, но Арнульф только фыркнул, а Рутхильда, несильно оттолкнув странника древком копья, прошипела:

— Только тебя еще защищать в бою не хватало! Беги в коровник, старый дурень!

Странник вздохнул и подчинился. Впрочем, к коровнику он направился не сразу — несколько мгновений смотрел на разгорающийся бой.

В атакующих хуршей летели стрелы — скульрадские охотники умели обращаться с луком, и с десяток хуршей уже катались по неглубокому, выпавшему за ночь, снежку, воя от боли и пытаясь вытащить стрелу из раны. Некоторые из врагов уже добежали до куцей ограды селения — редких невысоких деревянных столбиков, соединенных перекладинами из жердей — и вступили в рукопашный бой со скульрадами.

В ближнем бою хурш страшен. Намного превосходя в силе человека, он может убить одним мощным ударом, даже не держа в руке оружия. Эти же были вооружены и явно готовы к схватке. Странник увидел, как хурш ударил копьем в выставленный щит скульрада — и человек не удержался на ногах; упав на спину, воин поднял щит, прикрывая живот от возможного следующего удара — но щит развалился на обломки досок прямо в его руке. Спасло воина лишь то, что в глазницу хурша-копьеносца, уже готового пришпилить копьем лежащего врага к земле, вонзилась метко пущенная стрела.

Вот очередной хурш одним ударом своей чудовищной дубины крушит перекладину ограды, вот он ступает на землю селения людей. Наперерез ему бросается сам Арнульф, держа пока топор на плече; Рутхильда держится на шаг позади мужа, не отставая, но и не приближаясь, дабы у Арнульфа была возможность шагнуть назад или отставить ногу в правильной стойке. Копье Рутхильда держит, как умелый воин — двумя руками, положив ближнюю к реверсу часть на плечо. Вот Арнульф сближается с хуршем, вот хурш поднимает над головой дубину, готовый обрушить ее на щит или голову врага — и тут же Рутхильда бьет копьем над плечом мужа, вкладывая в удар силу не только рук, но и шага-прыжка вперед. Даже далекому от воинского дела страннику понятно, что девушка делает так далеко не в первый раз, и в боевом умении не уступает даже дружиннику. Копье пробивает и шкуру, и незакрытую грудь хурша, и тот, взбулькнув, выпускает дубину из рук, мешком опускаясь на колени. Арнульф пинает его, толкая ногой от себя — и копье Рутхильды высвобождается для нового удара. А к паре приближается, завывая полным острых гнилых зубов ртом, следующий хурш, в руке которого блестит металлом топор…

Долго любоваться боем странник не планировал. Он быстро, но не переходя на бег, направился, куда указал Арнульф. Миновав несколько беспорядочно и тесно раскиданных жилых хусов, странник увидел невысокое длинное строение — ничем, кроме общинного скотного сарая, оно быть не могло.

К удивлению путника, внутри не оказалось никого. То есть никого из людей. Стояли в своих закутках, отгороженных жердочками, коровы, в дальней от входа половине сарая тесно сбились в блеющую кучу овцы — но людей не было. Куда же они делись, если Арнульф четко сказал, что все, кто не может держать оружие, соберутся тут? Может, здесь есть тайный люк, ведущий в подпол? Вряд ли — пол у сарая явно земляной, какой еще тут подпол… Может, люди прячутся в наваленной в дальнем углу копне сена? Но она явно не вместит больше трех-четырех человек. Может, людей, не способных держать оружие, в селении скульрадов нет? Тоже вряд ли — хоть их женщины, оказывается, по праву могут выходить на поле боя, но ведь хотя бы несколько женщин в селении могут быть на сносях; к тому же есть и старики, и дети, а они точно не воины.

Странник дошел до дальнего конца скотного дома — именно там сбились в кучу овцы. В темном углу обнаружилась дверь, которую старик раньше не заметил. Дверь, как оказалось, вела наружу — и, открыв ее, странник увидел множество следов, ведущих к недальнему лесу. На выпавшем вчера снегу было хорошо видно, что часть следов — детские, а это значит, что беззащитные жители селения, собравшись было в коровнике, решили не испытывать судьбу и попросту ушли в лес, дабы не достаться хуршам как добыча. Неужели они не верили в силу своих воинов?

Странник не стал следовать их примеру, вместо этого вернувшись к широкой двери, более похожей на ворота, через которую он зашел. Прямо напротив нее внутри сарая оказалось стойло, занятое огромным черным быком с длинными, в руку взрослого человека, рогами. Бык явно имел добрую примесь крови диких туров, еще недавно населявших Северную Таветику, и даже сейчас встречающихся в лесах Скульраденхема. Эти мощные и свирепые, несмотря на кажущуюся неповоротливость, животные были настоящими владыками леса — никто не мог сравниться с ними в силе, и встречи с ними избегали не только волки, но и медведи. Даже грозный рикс чащоб — шерстистый лось, легко убивающий человека простым взмахом острого раздвоенного копыта, старался не пересекаться с турами; впрочем, лоси жили в чаще, а туры — на лугах и полянах, поэтому пути их сходились редко.

Бык в стойле, конечно, не был чистокровным туром — тот бы с людьми не ужился, но, похоже, родившая его буренка любила отбиваться от стада и заходить в лес. Хозяевам, впрочем, это пошло только на пользу: такой бычок точно мог улучшить таветскую породу коров, не отличающуюся изначально крупным размером.

Увидев гостя, бык поднял лобастую башку от наваленного перед ним горкой сена, фыркнул и подвигал копытом, будто хотел что-то им раздавить, но иной агрессии не показывал — видимо, рогами и мясом в отца пошел, а кротостью — в мать. Понятно, почему его стойло расположили прямо напротив ворот — за таким вожаком стадо шло безропотно и охотно, и быка имело смысл выпускать на выгон первым.

Человек, осторожно, тихо и неторопливо ступая, прошел так, чтобы оказаться у следующего стойла, где мирно жевала свою жвачку обычная буренка. Взгляда от быка, тем не менее, он не отрывал, да и животное, кажется, опасалось выпустить из вида незнакомца, косясь на него большим темным глазом.

Шум боя приближался. Крики раненых, боевые вопли людей и хуршей, звон и треск оружия, казалось, с каждым мигом были всё ближе и ближе к коровнику. Скульрады явно отходили в центр селения под натиском жуткого врага, и, по прикидкам странника, через минуту он вполне мог оказаться прямо в гуще схватки.

Арнульф отбивался от наседающих хуршей умело и беспощадно. Трех дикарей сразил его топор, да еще двум отрубил руки, да четырех нелюдей навек упокоило копье Рутхильды. Но врагов было слишком много. Гораздо больше, чем обычно приходило к их селению — Арнульф не понимал, что могло заставить прийти сюда, наверное, с сотню, а то и больше, этих полузверей. Да не просто прийти, а сражаться яростно, отчаянно — будто хуршам вдруг стало понятно, как должен биться истинный воин. В прошлые набеги хуршы, получив отпор и потеряв десятую часть от своих, разворачивались и уходили в лес, искать более простую добычу — а тут, потеряв, наверное, четверть, если не больше, продолжали упрямо переть, несмотря на потери. Скульрады тоже теряли людей — не меньше, чем жуткий враг: всё же хурш намного превосходит в силе человека, и таветы сейчас держались только за счет сплоченности и умения сражаться единым строем. Однако усталость и раны грозили тем, что вскоре от защитников селения не останется никого. Вот падает под ударом огромной хуршьей дубины Кромо — старший дружинник скульрадов, лучший боец, кого знал Арнульф; не спасла Кромо даже его кольчуга, которой он по праву гордился. Вот ломается копье у Дагмара, друга Арнульфа — и воин, бросив обломок оружия в морду хуршу, вынужден быстро отбежать назад, чтобы обнажить меч — но преследующий его хурш настигает Дагмара и толкает его всем весом в спину, отправляя лицом в землю и наступая сверху.

На самого Арнульфа наседает огромный, больше других соплеменников, звероподобный дикарь. В отличие от сородичей, он носит на голове что-то вроде шапки, криво сшитой жилами из обрывков шкур, как и вся одежда хуршей. Вот он поднимает топор — настоящий, железный, явно таветской работы — легко занося его для косого удара от плеча. Рутхильда привычным движением посылает из-за спины Арнульфа копье, направив его в грудь хурша — но дикарь отводит удар рукоятью топора! В удивлении Арнульф невольно раскрывает рот: обычно хуршы, видя направленный в них удар, либо подставляют под него толстошкурую руку, либо пытаются схватиться за оружие врага — а тут дикарь сражается, как настоящий умелый воин!

Странник сделал аккуратный шаг вперед, оказавшись совсем рядом с быком. Ладонь человека медленно, неторопливо, спокойно легла на шею животного, оглаживая шерсть. Бык шумно выдохнул, но недовольства не проявил и руку не скинул. Человек шагнул еще ближе, ступня его оказалась рядом с мощным копытом. Ладонь аккуратно прошла по бычьей шее выше, огладила основание огромного рога и легла на выпуклый лоб зверюги.

Странник прикрыл глаза и что-то тихо зашептал — настолько тихо, что слышал его только бык.

Отразив укол Рутхильды, едва удержавшей копье после такого движения, хурш бьет топором — Арнульф успевает подставить щит, но сила удара настолько чудовищна, что щит трещит, а рука скульрада сразу немеет, опускаясь плетью. От следующего удара полузверя Арнульфа теперь может защитить только кольчуга — но воин понимает, что не станет она серьезной преградой для топора в нечеловечески мощных лапищах. Остается только одно — уйти из-под следующего удара шагом назад и в сторону; главное, чтобы Рутхильда поняла этот маневр без объяснений. Арнульф шагает назад в тот миг, когда топор уже готов обрушиться на его плечо — и Рутхильда не подводит, отпрыгивая в сторону и посылая копье в бок хурша, под ребра.

Со страшным треском и грохотом разлетаются на доски ворота коровника. Могучий черный тур с горящими алым цветом глазами, грохоча копытами, выбегает наружу. Он на миг замирает, задирает к небу голову, и из его глотки раздается вовсе не коровье «му-у-у» — а протяжный низкий гул, в котором слышны небывалые для быка рычащие ноты. Не бычий это рёв — а гул боевого рога в руках гиганта.

Воины оборачиваются на этот звук — и хуршы, и скульрады. Бык, извергая ноздрями пар, обводит всё перед собой медленным, тяжким взглядом, роя землю копытом… и берет разбег. Поначалу его движение обманчиво медлительно, но с каждым шагом он всё ускоряется — и вот уже земля ощутимо дрожит, когда мощный зверь переходит едва ли не в галоп. И люди, и хуршы смотрят на него с растерянностью и опаской — такой мощи не убоится разве что совсем не ведающее страха создание.

Люди успевают уйти с дороги зверя, а более медлительные хурши — нет.

Первого хурша, оказавшегося у него на пути, бык даже не заметил, просто сбив массой на землю и стоптав, не останавливаясь. Второго дикаря, замахнувшегося на быка каменным топором, зверюга надел на рог, пробив туловище насквозь; коротко мотнув головой на бегу, он скинул мешающее тело. Третьего, предусмотрительно отошедшего на шаг в сторону, бык на бегу угостил боковым ударом рога в голову, сломав дикарю шею.

Мощный зверь чуть замедлил шаг, вращая лобастой башкой и выискивая новую цель.

Первым поняла, что происходит, Рутхильда.

— Он с нами! — громко заорала она, — наш Муунир, наш рикс стада, решил помочь нам!

До скульрадов, всё ещё опасливо глядящих на зверя, дошло не сразу — многие всё еще держали щиты против быка, будто щит тут мог хоть чем-то помочь.

Зато дошло до хуршей, звериным чутьем понимающих опасность, исходящую от рогатого гиганта. То один, то другой полузверь оглядывался в сторону леса — откуда они явились — и, поначалу пятясь, делая угрожающие выпады и рыча на воинов-скульрадов, затем разворачивался и бежал со всех ног, даже не оборачиваясь ни на врагов-людей, ни на страшного быка.

Скульрады преследовали их, но, опасаясь приближаться, старались не догнать врага, а поразить его в спину выстрелом из лука или броском дротика.

Лишь одна группа хуршей, с самого начала боя держащаяся вместе, не поддалась общей панике. Эти дикари стояли, конечно, не строем, но весьма плотно, ощетинившись оружием. В центре группы, закрытая со всех сторон телами соплеменников, стояла высокая — на голову выше других хуршей — грузная фигура.

— Да это же их рикса! — закричал кто-то из воинов, указывая на нее.

— Или ведьма! — подхватил другой голос, — они же Духам Ночи служат, у них точно ведьмы есть!

Самка — кем бы она ни была — сложила широкие ладони перед лицом рупором и издала низкий вой, и, будто подчиняясь ему, побежавшие было хуршы начали замедляться и останавливаться. Некоторые из них разворачивались и спешили присоединиться к защитникам своего матриарха.

Взгляд быка, горящий нехорошим, темно-красным огнем, остановился на этом, становившемся всё более многочисленном, отряде врагов. Выдохнув ноздрями целое облако пара, Муунир наклонил голову, направив страшные рога вперед, копнул копытом успевшую подмёрзнуть землю, выворотив ком размером с голову человека, и пока еще неторопливо направился к цели. С каждым шагом он ускорялся, и вот уже переходил с размашистой рыси на тяжелый, грохочущий галоп…

Матриарх хуршей завизжала, поднимая руки к небу и направляя их затем на приближающегося гиганта.

— Она насылает проклятье на Муунира! — выкрикнул Арнульф, указывая на хуршу, — Стрелу в нее!

Стрелки, однако, его не услышали — находились слишком далеко, чтобы понять эту команду за шумом боя. Но они и не понадобились.

Насылала ли хуршья ведьма проклятие на быка или нет — было уже неважно. Зверюга весом в десяток воинов уже набрала неостановимый разбег.

Удар быка был ужасен.

Живой черный таран прошел тесную группу полузверей насквозь — даже если бы он захотел остановиться, ему бы это не удалось, во всяком случае, сразу. Стоявшие прямо на его пути хуршы погибли мгновенно: четверых бык своим ударом насадил на рога, а пятерых, включая шаманку, сбил массой, переломав кости и поразив внутренности. Еще шестеро врагов, не удержавшись на ногах, попали под копыта тяжелого животного и тоже были уже не жильцами. Несколько хуршей уцелели лишь потому, что стояли по краям группы, но и они тоже не удержали равновесия, сбитые с ног падающими телами сородичей, и теперь расползались на четвереньках, будучи не в состоянии быстро встать на ноги. Их добили на земле стремительно подбежавшие воины-скульрады.

Гибель шаманки и ее отряда тут же лишила оставшихся хуршей боевого духа и желания сражаться дальше. Все они, как один, впали в панику, и, бросая тяжелое оружие, устремились к лесу.

Их даже не преследовали — скульрадов сильно потрепало в этой битве, и большинство воинов валилось с ног, потратив все силы. Лишь лучники посылали вдогон убегающим стрелы, свалив еще двух или трех врагов да ранив с полдесятка. Еще минута — и последние хуршы скрылись в лесу, оставив на земле селения своих мертвых и раненых.

Победный крик накрыл поле боя. Кричали, славя бога Сегвара — Подателя Победы — все уцелевшие воины-скульрады, что немногочисленные дружинники, что простые ополченцы, взявшие в руки оружие ради защиты родных домов. Уцелела их едва ли полусотня, ран же удалось избежать только нескольким лучникам.

Услышав из своего укрытия крики «Славься, Сегвар!», странник понял, что бой окончен победой людей, и вышел из коровника. Он дрожал всем телом, ноги его подкашивались, по лицу, несмотря на холод, тек пот.

Бык Муунир — ставший в глазах людей настоящим героем, спасителем селения — сейчас почему-то потерял и боевой настрой, и интерес к «охоте» на хуршей. Он снова вспомнил о своем мирном и кротком нраве, опустив башку в высокую сухую траву, пучками растущую из-под снега, и занялся привычным делом, активно работая челюстями. Ничто в его поведении сейчас не выдавало свирепого, опасного зверя. Скульрады, впрочем, пока опасались подходить к нему, чтобы отвести назад, справедливо полагая, что, подмёрзнув, Муунир сам вернется в свое теплое уютное стойло.

К старику, присевшему на лежащее у ворот коровника бревно, подошли Арнульф и Рутхильда. Воин потирал левое плечо — рука, держащая щит, по-прежнему плохо слушалась. Рутхильда, разгоряченная боем, тяжело дышала и опиралась на правое плечо мужа.

Арнульф присел рядом с гостем.

— Ты как, цел? — спросил он, видя, как старика бьет дрожь.

— Цел, — сказал гость, — а у тебя что с плечом?

— Заживет, — поморщился Арнульф, — не в первый раз. Слушай, гость, мне вот что интересно… Наш Муунир, черный бык, обычно довольно смирен. Даже не скажешь, что лесного тура потомок. Не хочешь рассказать, отчего он так себя повёл? Отчего в бой кинулся?

Старик пожал плечами:

— А разве он что-то плохое сделал? — поджал он губы, — я, конечно, сам бой не видел, но крики-то слышал. Мне показалось, что бык атаковал только хуршей. Или я не прав?

— Прав, — кивнул Арнульф, — но рассказать-то ничего не хочешь?

— Что рассказать-то? — хмыкнул старик, — я сам ничего не понял. Я видел, как ваш Муунир вырвался из стойла, снес ворота и вылетел наружу. Я спрятался в овечьем загоне, так что ничего больше не видел. А почему на хуршей бросался… Наверное, ему не нравится чужой запах, а от хуршей пахнет диким зверем.

Арнульф поморщился.

— Ладно, — Рутхильда наклонилась над сидящим стариком и перешла на шепот, — не хочешь — не говори. Но хотя бы рану Арнульфа посмотришь? Меня по-настоящему беспокоит его рука…

Странник поднял на нее взгляд, и, улыбнувшись, кивнул.

Уже следующим утром старик собрался в дорогу. Арнульф, рука которого уже почти нормально двигалась, отдал страннику свою дубленую меховую безрукавку, и тот немедленно надел ее под свой широкий плащ. Рутхильда собрала котомку с лепешками и сыром — этого должно было хватить путнику дней на десять. За это они не взяли с гостя ничего — ни янтарь, ни даже сказ о чем-нибудь интересном. Тот янтарь, который старик дал им вчера, ему вернули назад, дав сверху крупный гладкий камень, внутри которого был замурован красивый жук — такие камни рафарские торговцы брали очень охотно, давая за них хорошую цену.

Когда гость уже открывал дверь, попрощавшись с хозяевами, Арнульф, наконец, спросил:

— Странник… А зовут-то тебя как?

Гость усмехнулся.

— Востен, — ответил он, — моё имя — Востен…

Нос ему пощекотало что-то пушистое и мягкое.

Не открывая глаз, молодой имперский центурион перевернулся на другой бок — лицом к стене. Нос ему щекотать не перестало.

Он с неохотой разлепил глаза, поворачиваясь на спину. Первым, что он увидел, был колосок, которым, собственно, и щекотали его нос. А вторым — лицо той, кто это делала.

— Хелена, — улыбнулся он, и, приподнявшись, схватил девушку за талию, а затем повалил на себя.

Та со смехом уперлась ему ладошками в плечи.

— Квент Ре́мул, — она быстро поцеловала мужчину в губы, — просыпайся давай. Тебя мой брат зовёт.

— Подождёт, — зевнул Ремул, — что случилось-то?

— Ильстан приехал, — ответила Хелена, — а с ним ваш какой-то. Важный такой, толстый, а шлем у него — во-о-от с такими перьями, — девушка с улыбкой села на живот Ремула и развела руками, показывая размер перьевого султана.

Ремул закрыл глаза и глубоко вздохнул.

— Кто это может быть, как думаешь? — не переставала говорить девушка, — Зачем приехал?

— Завтра с утра на охоту пойду, — сказал Хродир, — возьму с собой Ильстана и пару дружинников. Если хочешь, пошли с нами.

— Хочу, — сказал Ремул, — и еще. Мы нашего гостя на охоту возьмем?

— Серпула? — грустно улыбнулся Хродир, — слушай, если мы его возьмем, главной нашей задачей будет не спутать его с хряком. Так что если пойдет — пусть на шубу сверху тогу свою красную натянет.

Ярко-алая тога Серпула произвела неизгладимое впечатление на вопернов.

— Надеюсь, тебя не оскорбляет то, что я так отзываюсь о твоем сородиче? — продолжил Хродир.

Ремул с трудом подавил в себе позыв улыбнуться, усилием воли сохраняя серьезное выражение на лице.

— Ты прав, — произнес он, — но я ему предложу в любом случае, он же гость.

Серпулу, как дорогому гостю, выделили отдельную комнату в Гротхусе. Обычно в этих покоях проводили первую, священную с точки зрения таветов, ночь весны рикс и его супруга. Со смерти Сегни — супруги Хельвика и матери Хродира, Хелены и Ильстана — эта комната почти всегда пустовала. Свита же чиновника разместилась в Дальнем Зале того же дома, вместе с частью старшей дружины вопернов. Несмотря на неплохое знание Серпулом таветского наречия, в свите традиционно были переводчики, поэтому общий язык ферраны и воперны нашли довольно быстро, сейчас меняясь подарками. Имперцы с охотой меняли свою заранее купленную ювелирку и специально по такому случаю заготовленные кинжалы-пугио на горностаевые, беличьи и норковые шкурки, которыми славились местные леса и которые в коренных землях ферранов стоили баснословно дорого — дороже был только шелк. Обе стороны были весьма довольны обменом.

Ремул постучал в дверь комнаты Серпула, и тот голосом пригласил центуриона зайти. Чиновник сидел за столом, что-то записывая стилусом в табличку.

— Серпул, — сказал офицер, — у нас завтра с утра охота намечается. Хродир — старший сын рикса — приглашает тебя принять в ней участие.

Серпул улыбнулся, и его лицо опять напомнило Ремулу довольную кошачью морду.

— Ремул, посмотри на меня внимательно, — сказал чиновник, похлопав себя по обширному пузу, — из меня охотник гораздо худший, нежели дичь. Я завалю кабана или медведя, если только удачно на него упаду. Или моё участие в охоте обязательно с точки зрения какой-нибудь таветской традиции?

Ремул почесал нос.

— Таветы считают, что охота — лучшее занятие мужчины, — сказал центурион, — после войны, разумеется. Поэтому участие имперца в охоте показало бы таветам мужественность ферранов. Мужественный союзник и друг предпочтительней слабого.

Серпул прыснул.

— Если бы главным качеством имперского чиновника была бы мужественность — я бы не стал наместником, — улыбаясь, сказал он, — а Империя не стала бы Империей. Знаешь что? Если варвары хотят увидеть мужественность ферранов, возьми с собой на охоту начальника моей охраны, Фламмула. Это здоровенный такой, всегда держится рядом со мной.

— Хорошо, — ответил Ремул, — дядюшка Кес, у меня к тебе есть личная просьба.

Ремул, знающий Серпула с детства, часто называл его «дядюшкой», что самому Серпулу льстило.

— У меня тоже, — сказал чиновник, — сядь, пожалуйста, нам надо поговорить.

Ремул сел на по-таветски грубо сколоченный табурет напротив стола гостя. Серпул посмотрел на собеседника и сказал:

— Ну ты совсем не следишь за собой. Бороду отрастил — ну точно варвар.

Ремул провел рукой по подбородку. Молодой центурион действительно отпустил небольшую аккуратную бородку — просто уже через два месяца пребывания здесь ему надоели смешки вопернов за его спиной относительно того, что без бороды бывают только дети и женщины.

— Таветы не относятся серьезно к мужчине, если у него нет бороды, — пожал плечами Ремул, — моя борода — это компромисс между ферранской бритвой и таветским взглядом на мужественность.

— Ты помнишь, зачем тебя сюда послали, молодой Ремул? — спросил, не убирая улыбки, Серпул, — не забыл задание?

— Помню, — кивнул Ремул, — я — военный представитель.

— Правильно, — сказал Серпул, — а поэтому, дорогой мой Квент, пока у меня есть время — то есть прямо сейчас — я жду твоего доклада. И давай перейдем на мирийский, а то я так думаю, за дверью есть уши, знающие ферранский, — последнюю фразу чиновник произнес по-мирийски; этот язык считался в Ферре языком изящной литературы, отчего был знаком всем образованным ферранам.

— Спрашивай, — несколько смутившись, по-мирийски же ответил центурион.

— Численность племени вопернов и их военный потенциал, — улыбка мгновенно сошла с лица Серпула. Теперь на молодого офицера смотрело строгое каменное изваяние, похожее уже не на довольного кота, а на старого и голодного зверя тигра, живущего в хаттушских горах.

— Ориентировочная численность всех вопернов — около шестидесяти тысяч человек, — Ремул не ожидал, что придется общаться по-мирийски, а оттого не без труда подбирал нужные формулировки на языке, который успел слегка подзабыть, — точнее сказать сложно, так как несколько родов живут отдельно в лесу, далеко от Вопернхусена. Численность мужчин воинского возраста — порядка двенадцати тысяч человек. Организация войска — традиционная для таветов: две дружины и ополчение. Старшая дружина, или по-таветски хусберды — двести мечей, младшая, или сегманы — триста. Остальные мужчины владеют оружием на уровне обычных варварских ополченцев. Практически все — хорошие охотники, владеют как копьем, так и луком, причем лучшие из стрелков в походе идут отдельным отрядом. Конницы как отдельного рода войск нет, старшая дружина передвигается верхом, но в бою обычно спешивается.

— Насколько быстро воперны могут собрать ополчение, если понадобится?

— Полтора-два дня для того, чтобы гонец добрался от Вопернхусена до окраин земель вопернов, — доложил Ремул, — три-четыре дня на сбор. Это время необходимо, чтобы дойти сюда пешком от дальних селений вопернов.

— Готовность сражаться за Империю?

— Высокая, — Ремул размял затекшую шею, — прошлой зимой наше зерно позволило племени не голодать, в отличие от северных соседей. Варвары помнят добро.

— Твоя оценка воинских качеств вопернов?

— Примерно соответствуют уровню таветов в целом, как мы его знаем. Старшие дружинники только и делают, что тренируются, а охотятся и следят за хозяйством скорее для развлечения, нежели чем для пропитания. Излюбленный вид оружия у старшей дружины — мечи, секиры и копья, у младшей — мечи, топоры, копья и дротики, у ополченцев — копья, лесорубные топоры и луки. Каждый мужчина-воперн хранит дома щит, с которым и ходит на войну. Почти у всех старших дружинников есть меч, у примерно четверти — настоящая кольчуга, как наша лорика хамата, только чуть длиннее на бедрах. Помимо нормальных кольчуг, старшие дружинники носят то, что называется «переплетенная кольчуга» — это лорика из множества переплетенных ремней, куда вставлены плоские железные кольца, которые таветским кузнецам сделать проще, чем тянуть проволоку. В младшей дружине мечами обеспечена где-то половина воинов — остальные с топорами. Кольчуг в младшей дружине мало, и те в основном «переплетенные»; большая часть младшей дружины носит лорику из широких кожаных полос, вываренных в воске, и иногда проклепанных металлическими бляхами. И кольчуги, и кожаные лорики все таветы носят поверх накидки из шкуры, и считают, что лучше всего для этого подходит козья шкура. Ополченцы либо не носят доспехи, ограничиваясь летом блузой, а осенью и весной — накидкой из шкуры, либо носят все ту же лорику из широких кожаных полос, но она есть далеко не у всех.

— Что скажешь об их боевых жрецах?

— О, здесь больше слухов, чем проверенной информации, — пожал плечами Ремул, — воперны — они скорее специалисты по охотничьей, пастушеской и земледельческой, чем по боевой магии. Ты же в курсе, что у таветов нет понятия «магия», как у нас? Вместо этого у них есть слово «Готенкрофт» или просто «Крофт» — то есть умение, даруемое одним из Богов. Причем этот «крофт» — не только про магию. Мне вообще кажется, что они не отделяют магию от не-магии. Удача воина у них — крофт, мастерство гончара — крофт, умение выследить добычу в лесу — крофт, умение общаться с духами огня — крофт, а уж кузнечное дело — это вообще гротекрофт, «большое мастерство». У них практически нет жрецов в нашем понимании, зато есть крофтманы — люди, которые умеют совершать мистерию и как бы надевать маску одного из Богов, в том числе воинского; помимо этого, эти крофтманы умеют общаться с местными титанидами — лесными, водными. Среди крофтманов таветы отдельно выделяют колдунов — это тоже крофтманы, но более близкие к нашему понятию «маг». Крофт колдуна условно можно назвать магией в нашем понимании. Таветы побаиваются колдунов, не вполне понимая, как работает их крофт. Правда, ни одного таветского колдуна я не видел — ни у вопернов, ни у их соседей — а оттого мне кажется, что они скорее сказка, чем реальность. Это, пожалуй, единственные проявления боевой магии, которые я здесь видел. Хотя…

— Что — хотя? — поднял бровь Серпул.

— Это не совсем о вопернах, — сказал Ремул, — это — об их соседях с севера, племени сарпесков. Мы, то есть воперны, ходили на них прошлым летом. В этом походе я видел нечто достойное внимания. Ты когда-нибудь слышал о воинах — оборотнях?

— Слышал, — сказал Серпул, — это те, кто в бою представляют себя волком?

— Я знаю несколько больше, — Ремул качнул головой, — о воинах-оборотнях я тоже слышал еще тогда, когда не был близко знаком с варварами. Я тоже думал, что они просто представляют себя зверьми в бою. Но реальность оказалась интереснее. Возможно, ты сочтешь это сказкой, но…

— Говори, — махнул рукой Серпул, — поверь, я у южных таветов — и не только у них — таких вещей насмотрелся, что меня уже не удивить. Так что говори.

— Таветские воины-оборотни бывают двух видов, — начал рассказ Ремул, — то есть лично я видел два их вида, а на деле их может быть и больше. Таветы называют один вид берсерками, что значит «медведеподобный», а другой вид — ульфхеддарами, что значит «волкоголовый». И те, и другие для боя одеваются в шкуру соответствующего зверя. Как говорят сами таветы, «не носят ничего иного, кроме звериной шкуры». Говорят, эти шкуры они должны добыть лично, и более того — убить зверя голыми руками. Лично я видел только одного берсерка, и, похоже, так и есть — здоровеннейший мужик, примерно как твой начальник охраны: такой может и медведя голыми руками задавить. У него бицепс, как у меня бедро.

— Это всё понятно, — махнул рукой Серпул, — ты только то новое мне сказал, что помимо волков они могут нарядиться и медведем. А что тут магического? Воины в шкурах, воины в тряпках, воины в кольчугах — какая разница?

— Слушай дальше, — сказал Ремул, — я тоже думал, что это просто боевое одеяние, пока не увидел эту братию в бою. У сарпесков был отряд ульфхеддаров, и, как я уже сказал, один берсерк. И вот, подходим мы к одному их селению — а оттуда вдруг волчий вой раздался. Вернее, не совсем волчий, а такой, как будто волки пытались бы петь, с оттенками голосов. А потом на нас оттуда как раз эти самые ульфхеддары и поперли. И я лично — повторяю, лично — видел, как человек превратился в зверя с волчьей головой, но на двух ногах. Зрелище жуткое. Как ни странно, вопернов оно не удивило — а я, признаться, едва не… — центурион замялся, подбирая подходящее случаю достаточно приличное мирийское слово, — едва не поседел. У человека челюсти вперед вытягиваются, бедра как будто меньше становятся, а ступни — намного длиннее, и шкура… Обычно эти ульфхеддары шкуру на спину накидывают, а голову шкуры — как капюшон, на собственную голову. А теперь представь себе, что я испытал, когда голое тело человека — спереди-то оно всё равно голое — вдруг этой самой шкурой на глазах зарастает, а там, где не зарастает — кожа из телесной становится серой, как у волка. Некоторые из них даже на все четыре лапы ненадолго вставали, хотя на передних оставались человеческие пальцы. И пустые глазницы шкур вдруг слегка светиться начинают — болотным таким, гнилостно — зеленым цветом. Это страшно.

— А как они сражались? — с интересом спросил Серпул, — оружием или зубами?

— Оружием, — сказал Ремул, — руки хоть и зарастают шерстью, но остаются человеческими. Только и зубы они тоже в ход пускали. Представь себе, дерется обычный воин с таким ульфхеддаром, меч и щит против меча и щита, и тут вдруг оборотень поверх своего щита его клыками своими за горло хватает и рвет в сторону, как настоящий волк! У человека — только то оружие, что в руках, а у оборотня — еще и зубы.

— А умирали они как? — спросил чиновник, — как их убить?

— Вот умирали они вполне как обычные люди из плоти и крови, — ответил молодой офицер, — только трупы их не в боевой, звериной, форме оставались, а снова человеческими становились, только в шкуры одетыми. Умирают они и от обычной стали. Мне вообще не показалось, что ульфхеддары являются чем-то вроде неодолимого оружия: строй они не соблюдают, переговариваться друг с другом не могут, на ногах стоят некрепко — не для двуногости волчьи лапы созданы, доспехи не носят, по боевым возможностям — примерно как хусберд… Их сила скорее в том, что они вызывают страх у тех, кто ни разу их не видел, ну и в волчьей пасти как дополнительном оружии. Я думаю, для того, чтобы стать ульфхеддаром, сил расходуется больше, нежели для тренировок хорошего воина — а эффект примерно сравним. Поэтому мне не кажется, что они очень уж опасны, особенно для тех, кто видел их хотя бы раз.

Ремул настолько увлекся описаниями так впечатливших его событий, что сам не заметил, как начал вставлять в речь слова на таветском языке, вплетая их в изысканные мирийские фразы.

— Тем не менее, нельзя их и игнорировать, — качнул головой Серпул, — а что с берсерками? Ты говорил, что видел одного?

— Видел, — сказал Ремул, — и берсеркатура мне кажется более серьезной вещью. У таветов есть интересная воинская традиция. Перед боем между племенами каждое воинство может выставить одного поединщика.

— Знаю, — кивнул Серпул, — это изначально не таветская, а кулхенская традиция, таветы ее просто в свое время переняли.

— Наверное, — пожал плечами офицер, — но, так или иначе, у таветов она тоже есть. Так вот, встретился наш, то есть вопернский, отряд, в котором и я был, с отрядом сарпесков. Встали друг напротив друга, и от них вперед один воин вышел. Это значит — на поединок нашего вызывает. Соответственно, и от нашего отряда воин тоже вышел, дружинник — хусберд. Так вот, от противника как раз берсерк был. Огромный, как твой начальник охраны. Одет был только в медвежью шкуру, а вооружен был здоровенной дубиной — я думаю, изначально это было небольшое дерево, вырванное с корнем. Встали поединщики друг напротив друга, и их берсерк начал вдруг зубами эту самую дубину грызть. Опустил он голову, вгрызся в дерево, так, что лица не видно, а когда поднял — не лицо это было уже, а медвежья морда. Как и в случае с ульфхеддарами, только кисти рук и осанка человеческими у него остались — остальное от медведя. И даже вроде как ростом выше стал. Сам поединок продолжался недолго — медведь взревел, размахнулся дубиной и нашему бойцу по щиту ей ударил так, что щит разлетелся в щепки, а хусберд упал. Пока подняться пытался, медведь мигом рядом оказался — и дубину ему на голову опустил — железный шлем вместе с головой сплющился, один кровавый блин остался.

— И как с ним справились? — спросил чиновник, — воин, какого ты описываешь, куда опасней оборотня — волка. Такой в одиночку способен справиться с отрядом, как я понимаю.

— Справились с берсерком только потому, — ответил Ремул, — что повел он себя неправильно. Мне кажется, в животной форме все эти оборотни плохо себя контролируют, действуют очень уж… по-животному. Традиция поединков предписывает, что уцелевший воин должен отойти к своим, а тот берсерк вместо этого с рёвом бросился в нашу сторону. Пришлось вопернам еще одну трансформацию с ним провести — из медведя в ёжика превратить. Утыкали его стрелами и дротиками первым же залпом так, что он мог только по земле кататься и от боли орать, а потом весь наш отряд в атаку пошел — и дошел до берсерка раньше, чем враги. Ну и кто-то из вопернских дружинников медведю этому копье в раскрытый рот воткнул так, что оно у зверя из затылка вышло. И опять — как с ульфхеддарами — труп превратился в человеческий, только одетый в шкуру. Вот такая обстановка с боевой магией у таветов, — закончил свой доклад-рассказ Ремул.

— Интересно, могут ли эти берсерки действовать отрядами, — задумчиво произнес Серпул, — как считаешь?

— Не знаю, — пожал плечами центурион, — ульфхеддары действуют группой, как и настоящие волки, а вот с берсерками — непонятно. Обычные медведи — одиночки, и в группе не живут, если только это не медведица с детьми. А вот их… двуногие собратья — сложно сказать. Я ни разу не видел больше одного берсерка одновременно, и, если честно, рад этому.

Серпул опять улыбнулся, и тигриная морда превратилась в кошачью.

— Ладно, не буду тебя мучить, — сказал чиновник, — у тебя была личная просьба. Говори.

— Как имперский наместник, — начал Ремул, — ты имеешь право принимать в гражданство Империи. И наверняка у тебя с собой есть несколько пустых жетонов.

— Да, — пожал плечами Серпул, — сейчас, например, я привез жетоны для Ильстана и Хродира, и еще по-мелочи.

— Я хочу попросить у тебя еще один жетон, — сказал Ремул.

— Для кого? — удивленно вскинул бровь чиновник.

— Для моей невесты, — сказал Ремул.

Серпул поперхнулся.

— Для твоей — кого? — с нажимом переспросил Серпул, — каким странным словом ты, Квент Ремул Ареог, ферранский патриций, назвал свое мимолетное увлечение.

— Невесты, — так же с нажимом сказал Ремул, — я намерен жениться на дочери Хельвика — Хелене.

— А, это такая светловолосая, с утра ты вместе с ней сюда зашел? — сощурил глаза Серпул, — да, красивая. Но вот что я тебе скажу, молодой Ремул. Таких красивых — полон Таветский лес. В каждом племени этих желтоволосых, голубоглазых и курносых столько, что в глазах рябит. И у кулхенов тоже красавицы есть — волосы красные, как огонь, и сами — сплошной огонь. И у роданов — сероглазые живые богини с гордой осанкой. И у мирийцев — чернокудрые крутобедрые девушки, способные вести возвышенные беседы. И у хаттушей такие, что раз взглянешь — и другую уже видеть не захочешь. И у ишимов такие есть, что даже каменная статуя возжелает. И сношаться ты можешь с любыми из них, но лишь сношаться — без официальных отношений. Жениться же тебе, молодой патриций, пристало на ферранке, к тому же — патрицианского рода. Любой иной выбор твой почтенный отец не одобрит. Я, поверь, не первый год с ним знаком.

— Да мне плевать, — вскипел Ремул, вставая с табурета, — что там мой патер скажет по поводу моего выбора. Пле-вать, ты хорошо слышишь, Кес Серпул Унула? Моя патрицианская кровь не должна быть мне обузой, понятно?

— Ты это, остынь, центурион, — поднял руки ладонями к собеседнику Серпул, — расплевался он, понимаешь. Я тебе вынужден напомнить, что я — хоть и друг твоей семьи, но еще и наместник Северной Цислимесной Таветики. У меня власти — как у хаттушского сатрапа, а ты, центурион, повышаешь на меня голос. Стыдно, Квент Ремул, стыдно. Ты письмо отца читал уже?

— Нет, не успел, — Ремул снова сел на табурет, успокаиваясь, — что он там может писать, не знаешь?

— Не открывал, — пожал плечами чиновник, — но когда мне его передавал гонец из твоего дома — сказал, что твой отец чем-то недоволен. Ты не догадываешься, чем?

— Догадываюсь, — буркнул Ремул, — тем же, что и ты. Я отцу недавно тоже письмо писал, где про нас с Хеленой рассказал.

— Если не хочешь слышать меня, — сказал Серпул, — открой письмо отца и прочти. Я думаю, он пишет ровно то, что я сейчас говорю.

Ремул достал из поясной сумки церу-диптих — две тонкие деревянные таблички размером с ладонь, искусно соединенные кольцами так, что могли раскрываться; внутренние стороны табличек были навощены, и содержали процарапанный стилосом текст. Ремул-старший не признавал новомодного пергамента и чернил, предпочитая старый, проверенный веками способ; к тому же этот способ давал то преимущество, что позволял легко стирать написанное, к чему чернила и пергамент приспособлены не были.

«Квент!» — Ремул-старший, чей почерк центурион узнал стразу, не употребил в послании сыну обычного приветствия, что не предвещало Ремулу-младшему ничего хорошего, — «Мы получили твое послание. Читай внимательно: или мой сын отказывается от самой возможности того, чтобы в моем доме бегал полутаветский ублюдок, а то и несколько — или у меня нет сына по имени Квент. Я сказал».

Ремул с грохотом захлопнул церу-диптих. Лицо его меняло цвет с бледного на ярко — бордовый.

— Квент, выпей — ка, — Серпул дал центуриону кружку с холодной водой, — похоже, я угадал с содержимым письма.

— Более чем, — сквозь зубы произнес Ремул, — так ты дашь жетон?

— Давай — ка ты успокоишься, — сказал Серпул, — дыши глубже. Завтра я решу, ладно? Вернемся к вопросу о завтрашней ритуальной охоте.

— Да, охота, — вздохнул Ремул.

— Пригласи на нее моего начальника охраны, — напомнил чиновник, — его зовут Прим Фламмул, а как он выглядит — я тебе описал. Я поговорю с ним, пусть он произведет на варваров… соответствующее впечатление своей мужественностью.

На этом беседа была окончена — Ремул вышел от чиновника и пошел искать Фламмула.

Огромный преторианец — вернее, преторианский центурион, судя по знакам различия — стоял на улице, у входа в Общинный Дом, и пил таветский травяной мёд из воистину великанской кружки, сбитой из дубовых дощечек, охваченных бронзовыми обручами с искусной гравировкой.

— Приветствую тебя, Прим Фламмул, — сказал Ремул и отсалютовал воинским приветствием, принятым в легионах.

— И тебе привет, Квент Ремул, — пробасил гигант, салютуя кружкой, — мёд будешь?

— Э… нет, — несколько растерялся Ремул, — Фламмул, ты как относишься к охоте?

— Положительно, — густым басом прогудел гвардеец, — а что?

— Я приглашаю тебя принять участие в завтрашней охоте, — сказал Ремул, — выйдем поутру. Нам нужен кабан.

— Нужен — добудем, — Фламмул флегматично отхлебнул пенный напиток, — с меня что требуется-то?

Ремул улыбнулся.

— Вообще-то с тебя требуется впечатлить вопернов, — сказал он, — надо показать им истинную мужественность и настоящую доблесть. И то, что именно ферраны обладают этими качествами.

— И как это сделать? — поднял бровь Фламмул, — убить кабана пинком?

— Ну, если это возможно… — начал Ремул.

— Возможно, — заверил его преторианец с абсолютно серьезным выражением лица.

— Э… Если, конечно, такое получится — это будет впечатляюще. Но таветы также ценят и показные проявления отваги. Героические красивые позы, пафосные слова…

— И прочие составляющие гладиаторского представления, — быстро нашел нужную метафору Фламмул, и Ремул вдруг понял, что гвардеец — не просто тупой дуболом: помимо более чем внушительной внешности, Боги явно наградили этого человека недюжинным умом. Хитрый и умный Серпул умел подбирать правильных людей.

Ремул пригляделся к собеседнику.

Фламмул был на две головы выше Ремула — а Ремул был слегка выше среднего ферранского роста. Вообще-то высоким ростом обладали северные варвары — таветы, кулхены и роданы, поэтому Ремул предположил, что у Фламмула течет в жилах северная кровь. Надежнее всего происхождение человека выдавал цвет глаз и волос: кулхены обычно рыжеволосы и зеленоглазы, таветы — светловолосы и голубоглазы, роданы — русоволосы и сероглазы; у Фламмула были абсолютно по-феррански темно-каштановые волосы, но глаза его были не карими, как у чистокровных ферранов, а очень темного оттенка синего. Ремул затруднился вспомнить, какой из известных ему народов имеет такой цвет глаз. «Надо будет как-нибудь поинтересоваться у самого Фламмула», — подумал центурион. Черты лица, впрочем, у гвардейца были самые что ни на есть классические ферранские: прямой нос в продолжение линии лба и широкая квадратная челюсть указывали на патрицианские корни.

Оружие Фламмула, которое он не снимал с пояса, также было весьма интересным. Вообще-то ферраны признавали два стиля пешего оружного боя, и, соответственно, два комплекта оружия. Один из стилей — называемый армейским — требовал короткого меча-гладиуса и большого щита-скутума; этот стиль основывался на приеме вражеского удара на щит и короткие колющие контратаки мечом из-за щита, и хорошо подходил для действий в строю. Второй стиль — условно называемый поединочным — предполагал вооруженность двух рук: ведущая, обычно правая, рука держала меч-гладиус, а вспомогательная, обычно левая, рука держала кинжал-пугио; этот стиль требовал несколько лучшей подготовки, нежели армейский, но позволял одерживать верх в поединках, где тяжелый щит больше мешал, чем помогал. Щит был нужен всё-таки в первую очередь для защиты от стрел и дротиков, поэтому в строю был вещью абсолютно необходимой, но в условиях поединка — когда стрел можно не опасаться — второе оружие давало сильное преимущество.

Обычные армейские офицеры, а часто и простые легионеры, в случае, если речь шла о пехоте, носили с собой четыре боевых предмета: щит-скутум, меч-гладиус, кинжал-пугио и комплект дротиков-пилумов. Конники вместо скутума использовали круглый щит — пармул, а вместо короткого колющего гладиуса — длинный рубящий меч спату, чей конец клинка был закруглен для достижения лучшего рубящего эффекта. С коня в любом случае удобнее рубить, чем колоть, а попытка нанести на скаку колющий удар мечом приведет либо к потере меча, либо к потере руки.

Фламмул был вооружен по «поединочному» стилю, но вместо гладиуса у него висела спата, а вместо пугио — гладиус. Ремул подумал, что в руках такого гиганта спата как раз и будет смотреться как гладиус, а гладиус — как кинжал.

Как и большинство преторианцев, а тем более преторианских офицеров, Фламмул носил не штатные изделия легионных кузнецов, а изготовленное по индивидуальному заказу оружие. Помимо того, что рукояти его мечей были рассчитаны под его лапищу, сталь клинков также заслуживала внимания. Ремул попросил гвардейца показать ему эти клинки — и обмер в восхищении.

Сталь гладиуса явно имела хаттушское происхождение, что выдавалось змеевидным рисунком, а вернее, текстурой поверхности металла. А вот распознать источник голубоватой стали клинка спаты Ремул не смог.

Заметив восхищенный взгляд Ремула, Фламмул спросил:

— Нравится?

— Угу, — только и сказал центурион, рассматривая клинок.

— Сам в восторге, — пробасил Фламмул, — это — голубой булат. Выкован на Льдистом Хребте — слышал про это место?

— Слышал, но они же вроде как… миф?

Фламмул фыркнул:

— Ферра с этим «мифом» уже полвека в торговых отношениях, — улыбнулся он, — только все считают, что это с роданами мы торгуем. На самом деле — с горцами Льдистого Хребта, но через роданов как посредников. Я этот клинок лично заказывал и лично принимал. Он платок на лету режет, и не тупится об обычную сталь. Я сам думал, что такого не бывает, пока это не увидел, — великан самодовольно хмыкнул, — ладно, схожу я завтра с тобой на охоту. Будет твоим варварам представление…

На следующее утро Хродир разбудил Ремула еще до зари — впрочем, ночи первого зимнего месяца были длинны, а оттого летом в то же самое время солнце давно бы начало свой дневной путь.

Небо было усыпано звёздами, по-зимнему колючими, но еще не угасающими в предрассветном свечении. Луна уже скрылась за горизонтом. Не было видно ни облачка, что предвещало ясный и морозный день.

Старший сын рикса и молодой центурион направились в Общинный дом, где застали собирающихся Ильстана и десяток дружинников-хусбердов, которые должны были сопровождать их на охоте. Полностью снаряженный Фламмул также вышел к охотничьей партии, и, увидев его, Ремул был удивлен.

— Мы же на охоту идем, а не на войну, — улыбаясь, сказал центурион, — зачем ты так снарядился?

Преторианец действительно был облачен не в охотничий, а скорее в боевой костюм с охотничьими элементами. На голове у него был черный с золотыми украшениями шлем, увенчанный высоким перьевым султаном, делавшим рост носителя каким-то уж совсем сказочно высоким; толстый теплый тулуп гвардеец использовал как поддоспешник, надев на него сверху кожаную лорику — благо, завязки этой лорики можно было отрегулировать даже для такого случая. Вместо охотничьего копья и ножа Фламмул вооружился своими обычными клинками. Только за спиной у него на широкой перевязи оказался холщовый мешок с десятком дротиков — что, пожалуй, и выдавало его охотничьи, а не военные намерения.

— А затем, — пробасил преторианец, — что вас всех надо и защищать будет кому-то, если вдруг внезапная неприятная встреча случится. Так что берите свои копья, дротики и прочую охотничью снасть, а я вот так поеду.

Ремул пожал плечами и посмотрел на Хродира — всё — таки старшим на этой охоте был молодой тавет.

— Не знаю, какая такая неприятная встреча тревожит тебя, — сказал по-феррански Хродир, обращаясь к преторианцу, — но если ты считаешь нужным — езжай так. Я надеюсь, ты уже охотился в наших лесах хотя бы раз?

На этот вопрос преторианец только громко фыркнул и осклабился.

Пока охотничья партия выезжала за ворота селения, начало светать. Небо стало из черного темно — синим, звёзды поблекли, а деревья приобретали с каждой минутой всё более четкие очертания.

Хродир наставлял младшего брата:

— Я взял тебя на охоту, — говорил Хродир, — но это не значит, что ты будешь охотиться наравне со взрослыми. Кабан опасен и для меня, и даже для вот этого здоровенного южанина, — он показал на Фламмула, — а про тебя я вообще молчу. Тебя кабан порвет и стопчет, даже не заметив, что у него на дороге что-то стояло.

— Я не ребенок, — сказал на это Ильстан, — я уже охотился в гостях у имперцев, и на зверей поопасней кабанов!

— Ты, видимо, путаешь участие в чужой охоте с охотой самостоятельной, — наставительно сказал старший брат, — вот сейчас у тебя — участие в нашей с Ремулом охоте. Твоя задача — смотреть и перенимать наше умение. Сам не суйся. Понял, младший?

— Да я же… — начал было Ильстан.

Хродир просто показал ему кулак.

— Не будешь меня слушать — получишь по зубам, — сказал Хродир, — лучше от меня, чем от кабана, — и с этими словами Хродир отъехал от Ильстана.

Ильстан же надул губы — Хродир, по его мнению, не относился к нему достаточно серьезно и уважительно. Младшему — и небезосновательно — казалось, что старший даже несколько посмеивается над ним.

Такое отношение Хродира к брату объяснялось не только тем, что Ильстан был младшим — наоборот, Хродир даже гордился успехами брата, так как в детстве приложил к его воспитанию не меньше сил, нежели родители — сколько столь банальной на первый взгляд городского жителя вещью, как… Ильстановским плащом-герулкой.

Традиционный для обитателей Таветского Леса плащ-герулка, названный так по имени одного из племен — давно уже сгинувшего в очередной лесной межусобице — был очень специфичным на взгляд не-тавета предметом. Такой плащ должен был иметь каждый мужчина любого таветского племени, если, конечно, считал себя воином. Шился он так: брался кусок толстой шерстяной ткани, в идеале как можно более плотной и тяжелой; высотой этот кусок ткани должен был достигать плеча того, для кого шился плащ, а длиной — так, чтобы можно было обернуть носителя в два раза. Затем в этом куске ткани делалось два вертикальных разреза — таким образом, чтобы обладатель плаща мог просунуть туда руки, причем свободно двигать ими в любом направлении. Ткань, оказавшаяся над этими разрезами, особым образом назрезалась клиньями, сборилась и подшивалась. После этого на верхнюю часть будущего плаща крепилась шкура зверя — этого зверя непременно должен был добыть сам воин, для которого шили плащ. Чаще всего на эту деталь шла волчья шкура либо шкура длинношерстного оленя — зверей, в изобилии населяющих Таветский лес, но, например, медвежья шкура на герулке однозначно указывала на то, что с этим воином стоит считаться хотя бы потому, что ему в одиночку удалось одолеть самого хозяина чащи. При ношении плаща шкура покрывала плечи воина и его шею сзади. Особо искусные мастера в некоторых племенах делали так, что герулка застегивалась на уровне ключиц таким образом, чтобы лапы шкуры как бы держали друг друга — но обычно этот плащ скреплялся более простыми способами; считалось, что по способу застёгивать герулку можно понять, представитель какого племени ее носит. Например, герулка вопернов держалась на ремнях, продетых на уровне ключиц — ремни оканчивались петлями, в которые продевался S-образный крючок, удерживающий их вместе. А вот герулка северных соседей вопернов — племени сарпесков — имела шлёвки, через которые продевался шнур. Этот шнур позволял регулировать герулку по объему, и ее можно было надевать как на одну рубаху, так и на доспех с толстым поддоспешником — достаточно было просто завязать шнур ближе к концам.

В итоге длина герулки обычно достигала середины лодыжки носящего. Если герулку для него делали еще в отрочестве — как только подросток добывал первого своего зверя — то к подолу плаща со временем пришивали новые полосы, чтоб была по росту выросшему хозяину; умели таветские мастера и вставлять клиновидные куски ткани на тот случай, если носитель со временем раздавался в плечах.

Носили герулку двумя способами: как традиционный плащ, на спине, укрепив на уровне ключиц — тогда герулка оказывалась как бы двуслойной; или же продев руки в боковые прорези — тогда традиционный плащ превращался в безрукавный кафтан, что было весьма кстати в обычно неласковом климате земель таветов. Во втором случае герулка обычно носилась под пояс, к тому же могла дополнительно завязываться на шнуры, пришитые к краям куска ткани, либо застегиваться самыми разнообразными способами — в каждом племени предпочитали свою манеру.

Мастера, изготавливавшие подобные плащи, были весьма уважаемы среди таветов. Более того, изготовление герулки считалось одной из двух ситуаций, когда мужчине не зазорно было брать в руки иглу и нить. Вторым делом считалось зашивание собственных ран.

Так вот, отчего же Хродир если не показательно, то хотя бы в душе посмеивался над младшим братом?

Когда Ильстан уезжал «гостем» в имперские земли, что было нормальным для сына вождя, заключившего договор с Феррой, ему едва исполнилось одиннадцать. Соответственно, о герулке думать ему пока было рано. Но вот теперь, когда он приехал — он красовался именно в герулке, причем такой, что посмотреть на нее собралось всё племя, а самый старый мастер-плащник выразил желание поучиться у «великих мастеров Юга».

Герулка Ильстана была не из грубой шерсти, как у большинства таветов, и не из льна, как носили похожие плащи кулхены и роданы, оценившие практичность этого — похоже, единственного широко разошедшегося — изобретения лесных варваров. Невероятно гладкий и прочный шелк золотистого оттенка, который пошел на плащ сына рикса, вызвал у лесовиков нечто большее, чем просто восхищение. Сложный орнамент покрывал края плаща — в этом орнаменте угадывались не простые геометрические узоры или наборы полос, как обычно делали таветские мастера, а сцены боев и охот — ярко — синими нитями были искусно вышиты фигуры воинов и зверей, сражающихся друг с другом. Шелковые витые шнуры, на которые можно было завязать кафтанный вариант, были набраны из разноцветных нитей, и оканчивались шнуровыми кистями.

Но самой выдающейся деталью Ильстанова плаща была шкура. Это был не банальный волк или лис, и даже не медведь.

— Какая крупная рысь, — сказал Хродир, гладя пушистую шкуру на плаще брата, — и пятна какие четкие! Где добыл такую? Сложно было выследить?

— Это не рысь, — улыбнулся Ильстан, — это зверь Леопардул, что живет в восточных землях имперцев. Это очень трудная, достойная добыча: леопардул чаще охотится на человека, чем человек на него.

— Ого, какая киса! — восхитился Хродир, — то есть с ним опасней, чем с волком?

— Да, — гордо ответил Ильстан, — насчет медведя — не знаю, но точно опасней волка. Ты ей щеки подними пальцами, тамошний мастер для меня клыки сохранил.

Хродир последовал совету брата, и сглотнул. Пушистая пятнистая киса была явно опасней волка, это точно.

— И чем ты этого… лео… пурдула?

— Дротиком с коня. Там ситуация была — либо он меня, либо я его. Голодный был кот, и не боялся ни меня, ни коня — но у меня были дротики, а у него — нет.

Братья посмеялись.

Но Хродир заметил одну странность. Шкура не была похожа на любую другую, шедшую на изготовление герулки. Снятую шкуру, естественно, чистили и дубили — иначе проку с нее будет немного, вонять будет мертвечиной и линять нещадно. Но что медвежья, что волчья, что рысья шкура, будучи пришиты на плащ, были тверды и упруги; эта же шкура была мягка и будто струилась под пальцами. Как? Чтоб выдубить шкуру зверя до такого состояния, по мнению Хродира, необходимо было больше времени, нежели могло было пройти с момента охоты Ильстана (не в одиннадцать же лет он охотился) до момента, когда мог быть изготовлен плащ (даже если его сделали прямо перед выездом Ильстана в родные леса). Несколько лет надо было — во всяком случае, по Хродирову представлению.

А поэтому в душе Хродира зародилось подозрение: а не купил ли часом его братишка понравившуюся шкуру? Зачем добывать на охоте такого опасного зверя (в опасности леопарда Хродир, видевший его клыки, не сомневался), если проще — хоть и бесчестней — купить такую шкуру? Ведь Ильстана не сопровождали на охоте не то что воперны, но даже и хоть кто-то из таветов. Наврать он потом — уже в родных лесах — мог с три короба.

Ильстан со своим плащом не расставался, и даже сейчас ярко — желтое пятно было хорошо видно среди деревьев.

Лошади довольно резво шли по снегу — и таветские, привыкшие к зимней дороге, и огромный, «катафрактной» породы, конь преторианца. Кабана удалось в этот раз выследить и взять на удивление быстро — не зря в отряде были не только опытные охотники, но и владеющий охотничьим крофтом дружинник Гудо; и сейчас кабанья туша лежала на волокуше, по таветскому охотничьему способу прикрепленной к одной из лошадей. С тем, чтобы завалить кабана, проблем не возникло — дружинники ранили зверя дротиками, а Хродир и Ремул взяли взбесившегося от ран черного секача копьями, встретив его бешеный таранный бросок широкими наконечниками с крестовиной. Хродир при этом едва не рухнул на спину, поскользнувшись одной ногой на оказавшемся под слоем снега льду — но Ремул, видя, в какую неприятность может попасть его друг, что было силы навалился на копье — и секач не дотянулся до сына вопернского рикса, сумевшего удержать равновесие.

Ильстан жалел, что не успел подставить и своё копье — но, по правде, Хродир сделал всё возможное, чтобы его юный братишка не лез рисковать собой. Однако, когда тушу положили на волокушу и тронулись в обратный путь, Ильстан успокоился по этому поводу — его всецело захватила красота лесного зимнего утра.

Заснеженный лес вдруг осветился желтовато-розовыми лучами, и каждая снежинка — и лежащая на освещенной земле, и составляющая белую шапку на древесной ветке — заискрилась, отражая и преломляя своими гранями восходный свет; казалось, будто тысячи крохотных радуг вдруг заплясали между ветвей и стволов, и даже дыхание людей и лошадей стало приютом разноцветных призрачных искр. Ильстан, три года проведший в качестве «гостя» в краях куда как более теплых, теперь восхищался открывшейся картиной, словно ребенок — хотя именно ребенком он и был. Четырнадцатилетний мальчишка не был полноценным воином, а значит, и мужчиной, даже по таветским представлениям. Вот пятнадцатилетний — другое дело. Ильстан постоянно вырывался на своем резвом коне вперед, зачастую вовсе не в направлении дома — но, по представлению Хродира, у отряда было достаточно времени, чтоб позволить младшему сыну рикса в полной мере насладиться подзабытыми на чужбине красотами родного края. Хродиру приходилось иногда подгонять коня, чтобы не терять брата из виду — а затем он приказал двум дружинникам сопровождать Ильстана и не позволять ему отклониться очень уж далеко от нужного направления.

Так как Хродир был занят руководством охотничьим отрядом, Ремулу стало скучно. Он посмотрел по сторонам и заметил, что Фламмул тоже едет в одиночестве — отдельно от группы таветских дружинников. Молодой центурион подъехал к земляку, и, пустив лошадь параллельным курсом, завел с преторианцем разговор.

Обменявшись с гвардейцем несколькими фразами о красотах зимнего таветского леса, Ремул задал вопрос, волнующий его со вчерашнего вечера.

— Боюсь показаться невежливым, — сказал Ремул, — но хочу задать тебе один очень личный вопрос. Ты можешь не отвечать, если сочтешь нужным.

— Спрашивай, — прогудел Фламмул.

— Ты знаешь, я изучал труд ученого Тимула «Народоописание», — сказал центурион, — и я считал, что по цвету глаз и волос могу определить народ, к которому относится человек. Но…

— Но ты никогда не видел тёмно — синих глаз, — басовито хохотнул Фламмул, — и твоя ученость не может выдержать этот вызов спокойно.

— Да, — вздохнул Ремул, — и я бы хотел… то есть…

— Да ладно, — Фламмул махнул своей лапищей, — я не делаю из этого секрета. Я расскажу тебе, что это за народ. Скажи, молодой, ты читал ученого мирийца Йеродула?

— Читал, — кивнул головой Ремул, — и его «Историю», и его «Землеописание».

— Если ты его читал, то должен помнить, что он рассказывает о землях, лежащих севернее Хаттушаты, но юго — восточней земель роданов, — улыбнулся Фламмул.

Ремул попытался вспомнить.

— Земля народа амасов, кажется? — после нескольких секунд раздумий сказал он, — степной народ, живущий на берегах какой-то большой реки… не помню названия, но это левый приток Тарара, насколько я понимаю.

— Молодец, — покачал головой Фламмул, — а как ты считаешь, Йеродул вообще правильные сведения даёт в своём труде?

— Да Боги его знают! — пожал плечами Ремул, — с одной стороны, у него в книгах и псоглавцы, и химеры, и антиподулы, что на руках ходят. С другой стороны, встречаются и довольно точные описания земель — та же Хаттушата описана подробно и достоверно. А псоглавцы… Я и сам волкоглавцев вживую видел, так что…

— Вот, — сказал Фламмул, — а насколько я сам знаю, Йеродул из своей родной Сареты Мирийской выезжал два раза в жизни, оба раза — на пару дней. А труд свой он писал, слушая рассказы купцов и иных путешественников — их в Сарете всегда было, как собак нерезаных, так как она — единственный нормальный сухопутный проход от хаттушей к нам. Йеродул не путешественник, он просто описывал то, что ему рассказывали. При этом учти, что купцы, если свои закупочные места скрыть хотят, наврут с три короба.

— Так, а при чем тут ты и Северная Хаттушата? — оборвал монолог Фламмула центурион, — на хаттуша ты не похож.

Гвардеец фыркнул.

— Слушай, нетерпеливый юнец, — сказал он, — ты знаешь, что такое Коллегия Путешественников?

— Ну, есть в Ферре такая, — вновь пожал плечами Ремул, — на мой взгляд, сборище тех, кто любит на тёплых пляжах свой афедрул погреть.

Фламмул хохотнул и несильно хлопнул лапищей Ремула по плечу. Ремул не пожалел, что его седло оборудовано новомодным приспособлением — стременами, иначе бы он точно сверзился с коня.

— Мой юный друг, — Фламмул саркастически улыбнулся, — Коллегия путешественников — это твои прямые, извини за тавтологию, коллеги.

— Офицеры пограничных легионов? — поднял брови Ремул.

— Офицеры Особой когорты внешней разведки Империи, — сказал преторианец, — Коллегия организационно является одной из центурий в этой когорте.

Ремул, кажется, понял, где хотел бы проходить дальше службу.

— Так вот, — продолжил Фламмул, — мой отец — Гнав Фламмул, был декурионом в этой Коллегии. Первым же его самостоятельным заданием на этой должности было как раз проверка информации Йеродула про народ амасов. Знаешь, Йеродула Особая когорта любит особо, и проверяет из его трудов всё, до чего ещё не дошли ногами наши доблестные легионы.

— И твой почтенный отец лично отправился туда? — удивился Ремул.

— Ну да, — сказал Фламмул, — пообщался с купцами, набрал товара на выделенные для этого Коллегией деньги, и с очередным караваном поехал к хаттушам, а там — на северо-восток. В общем, не врал Йеродул. Существует народ амасов, и живет примерно там, где в «Землеописании» указано. Только обычаи у этого народа очень… необычные.

— Йеродул пишет, — сказал Ремул, что амасы — это народ, где правят женщины, верно же я помню?

— Правильно, как оказалось, пишет, — улыбнулся преторианец, — я не знаю, что и как у них там точно произошло в глубокой древности, могу только предполагать. Скорее всего, амасы проиграли крупную завоевательную войну, а по обычаю всех варваров — и амасы не исключение — на эту войну пошли все мужчины племени. Итог, вероятно, был плачевен, и на следующий год оружие пришлось брать в руки уже женщинам амасов — чтобы защитить свои дома от пришедших с ответным визитом жертв неудачного похода. Подобная ситуация, кстати, нередка.

— Я слышал, что печально знаменитый таветский вождь Туро Могучий тоже довёл своё племя до такого, — вставил центурион.

— Здесь другая история, — мотнул головой Фламмул, — хотя определенное сходство есть. Так вот, в отличие от всех известных мне иных подобных историй, у амасов получилось. Женщины амасов оказались весьма достойными воинами. Или соседи оказались не в состоянии справиться с амасскими бабами, чему я не удивлен. В любом случае, ко временам Йеродула у амасов воевали и правили женщины, а вот мужчины оказались на правах полурабов.

— А как они это допустили? — спросил Ремул, — с собственными бабами, как ты сказал, справиться не смогли?

— В том-то и дело, что не с собственными, — поднял брови преторианец, — представь себе, что от племени из взрослых остались только женщины и старики, не способные уже к размножению. А задача родить следующее поколение остается насущной и актуальной. Какой выход из этой ситуации?

— Э… Наверное, рожать от другого племени? — предположил центурион.

— Точно, — сказал Фламмул, — только дети чужаков быстро превратили бы амасов в не-амасов. Если бы сохранялись патриархальные отношения. Но, по всей вероятности, амасонки оказались дальновидней. Йеродул пишет, что была у них царица — а я считаю, что это неправильный термин, правильней было бы сказать «рикс с сиськами» — по имени Лаодика, которая и установила новый закон, то есть их современный военный матриархат. Как там было на самом деле — непонятно, я думаю, решала не одна царица. В любом случае, поход соседей на амасонок оказался удачным для амасонок, и у них образовалось достаточно много пленных. Это были те же люди, что убили их мужчин — поэтому, естественно, этих бедолаг принесли в жертву; однако перед смертью их использовали для восполнения численности следующего поколения амасов. Родились от этого, естественно, полукровки — причем, если девочки не представляли собой никакой опасности, то мальчики в будущем потенциально могли бы «растворить» амасов в своей «чужацкой» крови. Сам понимаешь, времена были дикие, и…

— От всех мальчиков — полукровок избавились? — предположил Ремул.

— Йеродул об этом прямо не пишет, — ответил Фламмул, — но намекает. Я так понимаю, их отдали каким-то мирным соседям, а может, я и неправ. Сами амасонки, которых мой отец об этом спрашивал, старательно эту тему обходят. Известно одно — амасонки вошли во вкус. Набеги на соседей с целью взять пленных со временем стали для них обыденностью, а отношение к полукровкам — всё более терпимым с каждым поколением. В итоге, если ранние амасы — времен Лаодики — были внешне похожи на степняков, то уже ко временам Йеродула они стали больше похожи на своих соседей, а сейчас они больше всего напоминают восточных роданов. Только глаза у них стали необычного оттенка.

— Синими, — сказал Ремул.

— Синими, — подтвердил Фламмул, — моя мать — офицер личной стражи царицы амасов, «взявшая в плен» моего отца во время его визита в эту землю. Хвала Богам, сейчас обычаи амасонок стали гораздо более цивилизованными, нежели несколько веков назад. «Взятие в плен» было скорее ритуальным, хотя без обоюдного рукоприкладства и не обошлось, а меня в младенчестве не принесли в жертву, а отдали отцу, благо, он прожил среди амасов почти год.

— Рукоприкладства? — удивился Ремул, — твой почтенный отец вынужден был сражаться с женщиной?

— Ты хоть понимаешь, что такое офицер личной стражи царицы амасов? — криво улыбнулся Фламмул, — мой отец, конечно, не столь огромен, как я, но в молодости был очень силён. А амасонка смогла, тем не менее, с ним справится. Отец описывал ее как невероятно красивую и невероятно сильную девушку. Ну вот, от их связи и получилось такое чудище, как я, — преторианец улыбнулся, — И я…

Речь преторианца оборвал внезапный низкий звук. Это впереди по ходу отряда хрипло пропел таветский рог — трижды. «Все сюда». Охотничий отряд помчался на звук, а навстречу ему летел в сопровождении почему-то единственного дружинника бледный Ильстан.

— Там, — запыхавшийся младший сын вождя указал рукой себе за спину, — там… Бер.

— Бер? — переспросил Фламмул у Ремула.

— Медведь, — перевёл Ремул, — разбудили, похоже.

— Мой! — крикнул Хродир, соскакивая с коня и хватая рогатину, — бер мой!

Звук рога впереди резко оборвался, сменившись быстро затихшим криком раненого. Хродир помянул злых лесных духов и побежал на звук. С коня тут же соскочил Ремул, так же хватая копьё и устремляясь по снегу вслед за другом. Фламмул покачал головой, медленно слез со своего вороного гиганта и неспешно направился за ними. Ильстан с остальными дружинниками верхом также поехали вперед — все четко слышали приказ Хродира, но подстраховать сына рикса и гостя вопернов всё-таки было нелишним.

Взрывая неглубокий — по середину голени — снег, Хродир и Ремул почти одновременно выбежали на небольшую лесную поляну. Белоснежную гармонию этого места нарушали три вещи: черная яма с разбросанными вокруг прутьями и землей — бывшая берлога разбуженного лесного гиганта; залитый кровью лежащий на земле так и не выпустивший сигнальный рог дружинник, чье сломанное копье бесполезно валялось неподалеку, и наконечник его был не окровавлен; и сам гигантский бурый зверь, демонстрирующий двуногим наглецам, посмевшим разбудить его в его же доме в столь неприятное время года, свои желтые длинные клыки. Медведь был крупным, не столько толстым, сколько массивным и высоким.

Хродир издал боевой клич, смешавшийся с яростным рыком медведя, и, выставив копье, понесся на зверя. Бурый ожидаемо принял атакующую позу — встал на задние лапы, подняв и растопырив передние со страшными кривыми когтями. Хродиру оставалось пробежать всего несколько шагов, чтоб резко упасть на колено, выставив рогатину и уперев ее реверс в землю — тогда разъяренный зверь сам бы на нее напоролся и повис на крестовине, а охотник бы ушел из-под готовой упасть туши резким перекатом, как он делал уже неоднократно.

Однако что-то пошло не так.

Медведь внезапным, невероятно молниеносным для такого крупного существа рывком преодолел разделяющее его и охотника расстояние, и ударил правой лапой по древку копья, направляя его острие в сторону от себя; тут же он нанес следующий удар — когтями левой лапы по правому плечу таветского охотника. Хродир вскрикнул, роняя копье, падая на бок и зажимая рукой рану. Будь Хродир одет не в толстенный тулуп, медведь бы несомненно оторвал ему столь мощным ударом плечо, но и толстая защита не спасла сына рикса от кинжальных кривых когтей, разрезавших кожу и слегка задевших мышцы. Ремул уже поспевал на помощь другу, громко крича и привлекая этим внимание лесного хозяина. Медведь, увидев новую опасность, вновь показал, что является опытным зверем, не в первый раз встречающим человека с жалящей палкой: зарычав прямо в лицо Ремула, он заставил центуриона остановиться, а затем привычным движением выбил из руки феррана рогатину и нанес страшный удар правой. У Ремула немедленно сработал боевой рефлекс, выработанный долгими тренировками щитового боя, и он выставил под удар предплечье левой руки; медведь попал по руке не всей лапой, а лишь когтями, содрав рукав вместе с куском кожи, но не задев сухожилий и костей. Ремул отпрыгнул назад, понимая, что ранен, но не чувствуя боли: боевой азарт у охотника зашкаливал. После удара сверху вниз лесной хозяин опустился на четыре лапы: короткие задние конечности не могли устойчиво держать огромное тело после такого движения. Однако медведь, похоже, был намерен продолжить атаку, и, снова резко встав на задние лапы, попёр на Ремула, у которого из оружия остался только шкуросъемный нож.

Но тут внезапно прошелестел, рассекая воздух, дротик — и вонзился бурому в плечо. Зверь взревел, переводя взгляд маленьких, но довольно осмысленных глаз на новый источник опасности. Этим источником оказался рослый — лишь чуть ниже лесного гиганта — человек с перьями на голове, сейчас быстрым движением достающий из-за спины еще один метательный снаряд.

Подоспевшим конникам во главе с Ильстаном Фламмул сделал знак рукой с растопыренными пальцами — мол, стойте, зверь мой. Конники стали окружать зверя, держась при этом на почтительном расстоянии — лошади не спешили приближаться к такой явной и очевидной опасности.

Оставив раненых Хродира и Ремула — Хродир лежал на боку, а Ремул немедленно поспешил к нему на помощь — медведь ринулся на нового наглеца, посмевшего ранить его издали. Фламмул метнул очередной дротик, целя бурому в голову — дротик попал в лоб зверя, но лишь оцарапал его, будучи не силах пробить невероятно крепкую броню черепа лесного гиганта. Медведь мигом преодолел отделяющее его от сына амасонки расстояние, встал на задние лапы — но Фламмул уже одним отточенным движением достал из ножен оба клинка, перемещая в стойке туловище назад. Зверь, похоже, решил, что меч — это что-то вроде копья, и уже прицеливался для удара правой лапой, но преторианец успел первым.

Удар Фламмула был страшным.

Обычно медвежья шкура дает зверю очень неплохую защиту; однако хаттушская сталь, трижды закаленная в крови рабов, и направляемая к тому же рукой центуриона преторианцев, не оставила лесному гиганту ни малейшего шанса. Гладиус вошел под ребра бурого хозяина леса по самую рукоять, разрывая и пронзая внутренности. Медведь, кажется, еще не понял, что умер — он взмахнул левой лапой, целя когтями в лицо Фламмула, однако ферран умело поднырнул под эту лапу, и, выпустив гладиус из левой руки, полоснул на развороте медведя спатой по боку. И этот удар гвардейца достиг немыслимого с точки зрения обычного охотника результата: кровь широким ручьем полилась из разрезанной шкуры, заливая медвежий бок и ногу. Лесной гигант захрипел, опустил голову… и Фламмул просто и без изысков ударил его ступней обутой в тяжелый зимний ферранский ботинок ноги в грудь, отправляя спиной на снег.

Дружинники смотрели на происходящее с открытыми ртами. Фламмул наклонился над поверженным зверем, выдернул из него гладиус и вытер клинок о шкуру. Заметив, что таветы смотрят на него со смесью страха и восхищения, он поднялся на ноги и, подражая гладиаторам на арене, поднял скрещенные клинки и издал боевой крик. Раскатистое басовитое «Аве Фер-р-ра!» огласило поляну: неподалеку взлетела стая лесных ворон, а с ближайших ветвей осыпался снег.

— Духи ночи, — выдавил из себя ближайший дружинник.

— Ха, — осклабился гвардеец, — медведей никто сражаться не учит. А преторианцев Ферры — очень даже.

Сказал он это по-феррански, но дружинник, похоже, его понял.

— Именно этот зверь, кажется, сражаться умел, — тихо сказал дружинник, — не сильно ему это помогло.

Ремул тем временем помогал подняться Хродиру. Центурион встал на колено, взял друга подмышки, просунув туда руки по локоть и вставая на ноги, а затем поднырнул под неповрежденную руку Хродира, положив ее себе на плечи. Оба охотника были залиты кровью: и своей, и чужой.

Дружинники соскакивали с коней, спеша на помощь сыну рикса и гостю народа вопернов.

Уже видя ворота своего селения, бледный Хродир наконец обрел дар речи. Первым, к кому он обратился, был Ремул.

— Друг мой, — сказал сын рикса, — ты хоть понял, что с нами случилось?

Ремул поднял брови:

— Мы были ранены зверем на охоте, — сказал ферран.

— Не в этом дело, — сказал в ответ Хродир, — кровь из наших ран смешалась. Теперь во мне течет твоя кровь, а в тебе — моя. Мы теперь кровные братья, Квент Ремул.

Ремул ничего не сказал, а только немного перевесился в седле и обнял едущего рядом Хродира за плечо.

За лошадьми отряда тянулось три волокуши: кабан, медведь и тяжело раненый дружинник.

Вчера открылись врата Чертогов Героев, впуская туда нового пирующего — Хельвика Вопернарикса, что правил сим племенем три года; славного воина, отца двух сыновей и одной дочери, грозного предводителя набегов и верного друга ферранского народа.

Ночью отгудел погребальный костер славного рикса, и старый Орто собрал прах героя в погребальную урну, сработанную имперскими мастерами, но украшенную таветскими сюжетными сценами: подвигами героев и изображением Пира в Небесных Чертогах. Теперь урне предстояло вечно стоять в зале Общинного дома, дабы и из Чертогов видел славный рикс, как живет его народ; дабы мог просить рикс великого Отца Воинов, Владыку Славы, Дарителя Удачи, Посылающего Добычу и дальше помогать своему племени.

А сейчас весь Зал был заставлен столами и скамьями — в огромном помещении собрались почти все старшие дружинники, командиры младшей дружины, главы отдельных родов вопернов, мудрые вопернские старцы и мистуры, крофтманы и лучшие охотники, и, конечно, почетные гости — Кес Серпул Унула и начальник его охраны, центурион преторианской гвардии Прим Фламмул. Во главе центрального стола восседали Хродир, Ильстан и Хелена; по правую руку от Хелены сидели Ремул и Серпул. Все присутствующие были в парадных одеждах: Фламмул сидел в сшитой за ночь лучшими мастерицами вопернов соболиной шубе, что подарил ему за спасение от смерти Хродир. Продай Фламмул эту шубу в Ферре — всю оставшуюся жизнь он мог не служить никому вообще, а денег хватило бы и внукам; подари он эту шубу Императору — и быть бы ему не центурионом, а манипулоном преторианцев; но Фламмул уже сейчас решил оставить этот подарок себе.

Столы были завалены едой. Разные народы ценили в еде разное. Изысканные мирийские аристократы более всего ценили внешнюю красоту блюд — как шутили ферраны, мирийцы ели скорее глазами, чем ртом; эту странную моду сейчас перенимали и имперские патриции. Ферраны же ценили вкус яств — продолжая ту же шутку, ферраны говорили, что сами они едят языком. Ферранская кухня изобиловала различными соусами и приправами, придающими, казалось бы, одному и тому же блюду совершенно разные оттенки вкуса по выбору едока; почти любой ферранский обыватель без особого труда определял по вкусу источник происхождения любого напитка. А вот варвары, в особенности таветы, ценили обилие и калорийность еды, так что если описывать таветские кулинарные пристрастия с точки зрения ферранских острословов — таветы ели брюхом.

Столы ломились от наготовленных таветских блюд: каш из смеси лесных злаков, вареных корнеплодов, просяных лепешек, огромного количества сыра и, конечно, всячески приготовленного мяса — и дичи, включая медвежатину, и обычной свинины. Центральное место на столе занимал зажаренный целиком кабан — добыча вчерашней охоты Хродира и Ремула. Между столами стояли бочки со свежесваренным мёдом, а так как воперны считались среди таветов знатными медоварами, члены свиты Серпула заранее обзавелись таветскими «медовыми ковшами». В качестве десерта таветы выложили на стол цельные медовые соты — лесное бортничество было хорошо знакомо всем таветам, независимо от племени. Имперцы, в свою очередь, тоже выставили угощения: пользуясь зимним временем, они привезли со своим обозом не только запас зерна, которого вопернам хватило бы до осеннего урожая, но и невиданные в северных лесах фрукты, напитки, ферранские соусы к мясу и абсолютно невероятную вещь — кусковой желтый сахар, который из всех вопернов до этого пробовал, наверное, только Ильстан.

В углу зала устроился старый дружинник со струнным инструментом, напоминающим небольшую лиру — таветы не знали сложной музыки, но подыгрывать себе на чем-нибудь струнном при исполнении героических баллад вполне могли. Тризна по ушедшему риксу не могла обойтись без торжественной музыки и пения.

Все гости расселись, и тризна началась.

Дружинник с лирой затянул песню. Рифмы в ней не было, но размер строф соблюдался строго; собственно, песней назвать это произведение можно было только с точки зрения ранней мирийской поэзии, которая была известна образованным ферранам. Это была не столько песня, сколько декламация стиха под струнный аккомпанемент. Единственным, что в этой песне по-настоящему пропевалось, был повторяющийся припев — судя по всему, известный всем дружинникам: они подхватывали его каждый раз, когда он звучал. Ремул уже три года слушал варварские песни, и каждый раз поражался: любую такую песнь бард будто придумывал заново, и услышать два раза одни и те же слова было почти невозможно. Умение подбирать и нанизывать на необходимый размер причитающиеся случаю слова у таветских певцов было действительно выдающимся. Эти песнопения были единственным, что нравилось Ремулу в варварских пирах: утонченный патриций про себя осуждал и чрезмерное обжорство таветов, и их несдержанность в потреблении хмельного.

— Ильстан? — хором спросили Хродир и Хелена — оба удивленные до невозможности.

Первой мыслью Ремула была та, что Серпул просто перебрал с напитками, которые он, уподобляясь варварам, не разбавлял перед употреблением, и, соответственно, перепутал имена сыновей покойного вождя.

— Серпул, — негромко сказал, не вставая, Ремул, — Ильстан — это тот, который младший. Старшего зовут Хродир, и он…

— Я знаю, — глянув на него, сказал грозным шепотом Серпул, и на лице чиновника не было ни признака опьянения, — не надо мне подсказывать, юный Ремул, я знаю всех союзных риксов и их сыновей за Лимесом.

— А… как же… — на лице молодого патриция отражалась явная растерянность.

— Молчи, центурион, — сверкнул на Ремула тигриными глазами чиновник, и продолжил, обращаясь уже к залу и поднявшемуся с места Ильстану, — простри же длань свою над народом своим и дружиной, Ильстан Вопернарикс!

Ильстан с довольной ухмылкой отсалютовал собравшейся дружине. Судя по этой ухмылке, содержание столь неожиданного заявления Серпула не было неожиданностью для самого Ильстана.

В зале всё будто застыло. В наступившей тишине стукнуло о стол яблоко, покатилось по доскам и упало на пол. Некоторые дружинники замерли, не донеся до рта кружки с мёдом, и напиток тек по бородам воинов. Кто-то выронил под стол недогрызенную глухарью ногу, и пёс — один из тех, кому было разрешено присутствовать на пирах — немедленно схватил ее, устремляясь с добычей в угол.

Потом раздались вначале редкие и тихие, а затем всё набирающие силу крики — однако это не было единым хором. Выкрики «Слава!» в этих голосах перемежались с руганью и возмущением; кое-кто пытался схватиться за меч, но таких останавливали соседи, хватая за руки и призывая уняться.

— Что вообще происходит? — вскочил с лавки Хродир, — какой из Ильстана Вопернарикс? Я старший сын!

— Из Ильстана рикс — предложенный мной, — спокойно, но громко сказал Серпул.

— Но я же должен… — начал было Хродир, но захлебнулся своими словами, — я же старший сын!

— Ильстан — тоже сын Хельвика, да пирует он с героями вечно, — выставил ладонь вперед Серпул, — и Империя приняла свое решение. Сейчас свое слово скажет дружина, и Ильстан станет Вопернариксом. Что касается тебя, Хродир, то и тебе есть от Империи, что передать. Этот жетон, — Серпул протянул тавету бронзовый жетон на кожаном шнуре, — дает тебе права полноценного гражданина Империи. У Ильстана уже есть такой.

Хродир медленно багровел, но руку к жетону протянул.

— Храбрые и славные дружинники! — обратился тем временем Серпул к собравшимся, видя их изумление происходящим, — пусть же Ильстан немедленно поклянется в том, что он поведет вас к новым победам! Что каждый из вас получит в походах, которые он возглавит, столько золота, сколько сможет унести, и столько славы, сколько сможет спеть лучший из певцов!

— Клянусь! — тут же выпалил Ильстан.

— И в верности дружбе с Империей, — немедленно сказал Серпул.

— Клянусь! — повторил Ильстан, — перед Богами и Предками — клянусь!

Хродир тем временем взял — вернее, выдернул — из руки Серпула жетон, зло посмотрел на бронзовый овал и бросил его на пол.

— В верности Империи, говоришь, — гневно прошипел он, — совсем себя забыл, Ильстан? — с этими словами старший сын Хельвика потянулся к кинжалу. Сидящий рядом с ним Фламмул распахнул шубу, обнажив обе рукояти мечей, и положил на них руки. Со своего места вскочили сотники старшей дружины, сидящие недалеко от головы стола, и Хелена — один из сотников схватил руку Хродира, дабы тот не выхватил кинжал, а Хелена немедленно начала успокаивать брата, уговаривая его сесть. Запястье одного из сотников обнажилось, когда случайно закатался рукав его блузы. На тонком шнуре, обвитом вокруг запястья, висел имперский жетон.

— Храбрые воины! — продолжал Серпул, перекрикивая шум и обращаясь к дружинникам, — в знак нашей дружбы — дружбы великого ферранского народа и славного народа вопернов — я прибыл сюда, привезя каждому из вас по дару! Каждый дружинник получит дар — завтра утром!

Крики «слава!» всё еще перемежались с недовольным гулом — но звучали всё сильнее. Хор, приветствующий Ильстана в качестве нового рикса, похоже, приобретал всё новых участников.

— Пёсьи дети, — прорычал Хродир, — забыли нашу Правду? Я — ваш новый законный рикс! Мне отец перед смертью это сказал!

Хродир крикнул в лицо держащему его руку сотнику «Пусти!», отчего тот отшатнулся.

— Воперны, — выкрикнул Хродир, — дружина моя и народ мой! Можно ли нам слушать этих… этих… — немного нетрезвый старший сын рикса, не обучавшийся искусству ритора, не мог подобрать нужных слов так, чтоб умело и к месту использовать их в любой речи, и Хродир просто указал растопыренными пальцами на Серпула и Ильстана, — можем ли мы слушать этих чужаков, — ему удалось найти нужное слово, — когда здесь есть наша, вопернская, Правда? И по этой Правде я, как старший сын… — Хродир не успел закончить.

— И по этой правде, — закончил за него один из старейшин-мистуров, — ты имеешь право стать риксом после смерти отца, если за тебя скажет слово дружина. Рикса выбирает дружина, а не первородство. И никто не говорит, что только старший…

Навостривший уши — как это всегда случалось с ним в ответственные минуты — Серпул немедленно подхватил слова мистура:

— Послушайте мудрого старца! — воскликнул Серпул, — услышьте слова Хранителя Правды Вопернов!

Воины в зале продолжали шуметь — но за оружие уже никто не хватался, кружки о головы оппонентов не бил, а речи имперца встречали всё более одобрительным гулом. Ремул незаметно для всех нагнулся и поднял жетон, брошенный Хродиром на пол — такими вещами не разбрасываются.

Хродир вскочил ногами на стол — для любого дома это было бы оскорблением. Однако здесь ситуация была неоднозначной: Гротхус был и домом рикса, поэтому, если Хродир считал себя риксом — то это был не более, чем способ привлечь к себе внимание, однако многие в зале недовольно сдвинули брови.

— Те из вас, — выкрикнул Хродир, — кто считает меня риксом по нашей Правде — встаньте!

Встали со скамей многие; однако среди вставших были в основном воины старшей дружины и представители дальних вопернских родов. Мистуры и крофтманы вставать не спешили.

— Я уйду из этого дома! — выкрикнул Хродир, — ибо ушла отсюда Правда! Нет здесь больше места тем, кто себя называет воперном!

Ильстан примирительно протянул руку к брату:

— Хродир, брат… — начал он, но старший сын ушедшего рикса выкрикнул:

— Не брат ты мне! Нет у меня брата по имени Ильстан — слышите меня, все? — Хродир просто задыхался от переполнявшего его гнева, — у меня один брат теперь — Ремул, что оказался лучше многих из вас, воперны…

— И сестра с тобой, — сказала Хелена, вставая за спиной Хродира и кладя руку ему на плечо, — я поддержу тебя, Хродир, в твоем праве.

Черты лица дочери рикса вдруг стали жесткими, а оттого еще более прекрасными. Очертились высокие скулы, голубые глаза приобрели хищный прищур, гордо поднялся подбородок. Хелена встряхнула головой, и пышные ее волосы рассыпались по плечам чудесным водопадом.

Ремул, невольно залюбовавшийся своей избранницей, не сразу понял смысл сказанного Хродиром.

— Квент Ремул Ареог, — медленно произнес Серпул, — по окончании тризны я жду тебя у себя.

Хродир оглядел зал по кругу — и направился к дверям наружу, на ходу подавая знак поднятой рукой — «за мной». Вслед за Хродиром пошла Хелена; за братом и сестрой потянулась часть воинов дружины — те из них, что встали по Хродирову зову; поднялся с места и Ремул.

— Сядь, — сказал ему Серпул, — мы еще не поговорили.

Хродир обернулся, бросив взгляд на Ремула. После этого он ускорил шаг, распахнул двери ногой и вышел на улицу, ведя за собой спутников.

Дружинников из старших ушло человек сорок-пятьдесят — то есть четверть дружины; оба сотника поддержали Ильстана. Ушли и главы трех вопернских родов: два рода обитали на северной окраине вопернской земли, один — неподалеку от Лимеса; из старцев-мистуров не ушел никто.

Выйдя из Гротхуса, Хродир обернулся к своим людям и сказал:

— Верные Правде воперны! Я хочу, чтоб вы знали: я намерен покинуть этот народ. Вы видите — нас слишком мало, чтоб силой наших мечей установить Правду; остается лишь уйти, ибо мне здесь жизни уже не будет. Я не зову вас с собой — ибо и для вас это опасно. Но если кто-то из вас пойдет со мной, то гнать я такого от себя не буду.

— Я с тобой, — сказала Хелена, кутаясь в шубу на царившем вне помещения морозе.

Дружинники, вышедшие с Хродиром, одобрительно загудели.

— И мы с тобой, Хродир! — раздавались их голоса, — ты наш настоящий рикс! Плевать на этого ферранского выкормыша!

— Тогда собирайте то, что вам дорого, — сказал Хродир, — утром мы уйдем.

Тем временем в зале, где уже затих шум, вызванный уходом Хродира, Ильстан обратился к Серпулу.

— Почему ты не удержал их? — утвержденный имперскими властями юный рикс махнул в сторону двери, — ты же мог!

— Тебе нужна резня на тризне по твоему отцу? — поднял брови Серпул.

— Нет, — смутился Ильстан, — но я же потерял четверть дружины!

— Тогда просто подожди, — скорее успокаивающе, чем наставительно, произнес Серпул, — я думаю, твой брат собрался уйти из племени. Но…

— Хродира я изгонять не хотел! — перебил его Ильстан, вскакивая с места и срываясь на крик юношеским фальцетом, — пусть бы жил рядом со мной и…

— И что? Правил бы тоже вместе с тобой? — усмехнулся Серпул, — не переживай. Куда он уйдет зимой? И дружинники, что с ним ушли — куда они пойдут зимой, когда их дома здесь?

— Хродир — он упорный, — сказал Ильстан, чуть успокаиваясь и снова присаживаясь на скамью.

— Даже самый упёртый вернется домой, проведя пару дней на морозе, да еще и без запасов еды, — покачал головой Серпул, — так что не переживай так. Вернется твой Хродир, даже если всерьез собрался уйти. А те, кто с ним ушел — еще раньше придут.

Ильстан опустил взгляд и покачал головой.

— Я тебе обещаю, — продолжил Серпул, доверительно кладя свою мягкую, но тяжелую ладонь на плечо юного рикса, — что буду помогать тебе всем, чем необходимо. Поверь мне, ни ты, ни воперны никогда не останутся без помощи Ферры, и мое слово тому залогом.

С этими словами наместник улыбнулся, стянул с толстого пальца массивный, украшенный ярко-синим сапфиром в искусной ажурной оправе перстень, и протянул его Ильстану. Тот воззрился на украшение с явным восторгом в глазах.

— Это мой дар тебе, — улыбка не сходила с лица наместника, — храни его, как напоминание о моей благосклонности и добрых намерениях.

Ильстан аккуратно взял перстень из руки собеседника, и долго рассматривал его с зачарованной улыбкой. Он и раньше, во время пребывания в Ферре, видел подобные кольца — ферранская знать любила такие украшения; но он не мог даже в мечтах представить себе, что подобная вещь когда-нибудь будет принадлежать ему. Ильстан аккуратно, но быстро убрал драгоценность за пазуху. Юный рикс надел бы его на палец, подражая восхищающим его ферранским патрициям, однако перстень был изготовлен под куда как более объемную кисть Серпула, и на по-подростковому тонком пальце Ильстана не держался.

Пир продолжался еще долго, закончившись лишь за полночь. Всё это время Ремул просидел, молча размышляя о сложившейся ситуации. Его прежние планы и чаяния — жениться на Хелене, поддерживать дружбу с Хродиром — сейчас на глазах рушились. То, что Хелена ушла с братом, было, в общем-то, ожидаемо — особенно если предположить, что девушка рассчитывала, что Ремул пойдет вместе с ними. В глазах таветов — и Хелена с Хродиром исключениями не были — узы «кровного братства» были нерушимы; если бы Ремул жил, соблюдая Таво, то никакого иного решения, кроме как последовать за Хродиром, он принять не мог. Однако Квент Ремул Ареог — в первую очередь ферранский офицер; долг перед Феррой священен, и живое воплощение этого долга — наместник Кес Серпул — сейчас находился рядом, произнося очередную полную пафоса речь, адресованную вопернам.

Что же делать? Какое решение ни прими — окажешься перед кем-либо не прав. Уйти с Хродиром и Хеленой — предашь Империю, или во всяком случае Серпула; останешься с Серпулом — предашь кровного брата и… свою любовь. Единственную настоящую любовь, что испытал Ремул за свою недолгую жизнь.

Лишь ближе к концу пира Ремул, как ему казалось, нашел компромиссное решение. Компромисс был скорее с собственной совестью, но это лучше, чем рубить концы и откровенно предавать близких. Единственным верным, как казалось Ремулу, решением было взять Хелену в охапку и увезти ее в Ферру, где жениться на ней по ферранскому закону, а уж после этого думать, как помочь Хродиру. В общем-то, Хродиру, по мнению Ремула, будет неплохо и в Ферре — он же теперь имперский гражданин; опрометчиво выброшенный им жетон Ремул сейчас держал в поясной сумке. В конце концов, Хродир — неплохой воин и умеет командовать сотней, а значит, может начать карьеру в легионе сразу с центуриона — связи Ремула смогут помочь сделать так. В этом плане была пока лишь одна загвоздка — для его исполнения Хелене нужен был собственный жетон. Впрочем, это не столь большая проблема, надо лишь поговорить с Серпулом.

По окончании тризны Ремул действительно зашел в комнату Серпула. Тот обернулся от окна, за которым слышался шум нетрезвой толпы — гости тризны, жившие не в Гротхусе, расходились по своим домам.

— А! — встретила центуриона улыбающаяся кошачья морда, — красиво получилось, да?

— Что красиво-то? — спросил Ремул, — Хродир на самом деле должен был стать…

— Не должен, — резко оборвал его наместник.

— Серпул, — сказал Ремул, — извини, но я не понял, что и зачем произошло. Не мог бы ты…

— Мог бы, — садясь на табурет и наливая себе в кружку, сказал чиновник, — сядь, я расскажу.

Ремул сел напротив собеседника.

— Ты, наверное, не понял, почему Ильстан, а не Хродир? — начал Серпул, — что ж, я считал, что ты умеешь видеть очевидное. Смотри: Ильстан получил хоть и краткое, но имперское воспитание, он побывал в Ферре и был ей восхищен, он поздоровался с самим Императором Августулом — и Величайший одарил его своей улыбкой. Ильстан испытал благоговейный восторг, присущий не варвару, но истинному имперцу, настоящему гражданину, независимо от крови, текущей в его жилах.

— Только не говори мне, что это — основная причина случившегося, — сказал Ремул.

— Основная причина, — кошачья улыбка сменилась тигриным оскалом, а плавно рокочущая ферранская речь — витиеватыми конструкциями мирийского, непонятного стоящим за дверью таветам, — в том, что прирученный щенок Ильстан гораздо более легко управляем, нежели этот полудикий волчонок Хродир. Нам не нужны сильные и самостоятельные воперны, нам нужны зависимые от нас и контролируемые воперны.

— Именно поэтому ты так легко позволил уйти четверти дружины, — догадался Ремул.

— Не весь мозг у тебя от местных дождей сгнил, — сказал Серпул, — молодец, центурион. Воперны стали слабее — и зависимей от нашей помощи. И управляются теперь гражданином Империи, в эту самую Империю искренне верящим.

— Но ты же и Хродиру дал жетон, — пожал плечами Ремул.

— И не одному ему, — кивнула тигриная голова, — только Хродир не оценил.

Ремул облизнул губы:

— Слушай, раз уж ты раздаешь жетоны вопернам… Дай мне жетон для Хелены. Ты обещал.

— Я обещал подумать, — с нажимом сказал Серпул, — а не дать. И не дам. Причины ты знаешь — меня не поймет твой отец, а мое мнение я уже сказал.

Ремул встал.

— Ты обещал, — сказал он, — иначе…

— Иначе — что? — поднял брови чиновник, — что ты сделаешь, лимесарий Квент Ремул? Отцу пожалуешься? Так он в данном случае меня поддержит. Так что — не дам я твоей… как ее там… Хелене жетон. Не тот случай.

Ремул стремительно мрачнел.

— Тогда не удивляйся ничему, — сказал он и вышел из комнаты, хлопнув дверью.

Серпул зевнул и потянулся: слишком сложным выдался день.

— Помёрзни-ка в лесу со своими беглецами, — тихо сказал чиновник, — а как вернешься — получишь от меня по заслугам. Засиделся ты у таветов, совсем мозги смерзлись… — бурчал Серпул, накидывая на широкую лавку, считавшейся у таветов кроватью, шерстяной плед местной работы, — к пустынным ишимам тебя заслать надо, с отцом только твоим поговорить…

Если что и беспокоило опытного Серпула — так это то, что еще шесть — семь дней придется сидеть здесь, наставляя юного Ильстана; а там, скорее всего, и молодой Ремул промерзнет достаточно, чтоб голова его взяла верх над членом, и он оставил свою желтоволосую варварскую игрушку, вернувшись к теплу и крыше над головой.

Как и положено риксу, Хродир ехал верхом во главе своего… Своего чего? Для военного отряда — слишком много женщин и детей: мало того, что все выбравшие его дружинники старшей дружины и половина пошедших с ним младших дружинников были женаты, так еще и простые мужи Вопернхусена, оказывается, были не против поддержать его законные притязания, но оставлять семьи не захотели. Для рода их было слишком много, да и что за род, треть которого — дружинники?

— Ремул, — сказал Хродир, — а кто я теперь?

— Рикс, — пожал плечами едущий рядом центурион.

— А они? — Хродир показал рукой назад, повернувшись в седле, — они кто?

— Твой народ, — сказал Ремул, — маленький, но народ.

Хродир задумался.

— Воперны? — наконец спросил он.

Ремул хмыкнул, кисло улыбнувшись.

— Брат мой Хродир, — изрек он после почти минутной паузы, — я не хочу тебя огорчать, но…

— Говори, брат, — сказал Хродир, — я хочу, чтобы ты всегда говорил мне то, что думаешь. Я рикс, я должен встречать удары, я теперь отвечаю за свой народ…

— Боюсь, что не воперны, — вздохнул Ремул.

Хродир удивленно поднял брови.

— Воперны остались там, — Ремул махнул рукой назад, — в Вопернхусене. С вопернами у нас… то есть у Империи договор о дружбе. Ты вот с Серпулом договор заключал?

Хродир смачно харкнул и плюнул в сторону.

— Я теперь готов этих ферранов… — рикс выпустил на миг удила и сделал руками движение, будто сворачивает кому-то голову, — псы они лживые…

— И я тоже? — спросил Ремул.

— Ты — нет, — сразу поправился Хродир, — ты — мой брат. Брат по крови.

Ремула вдруг осенило:

— А знаешь, что это значит помимо прочего? — спросил он.

Хродир посмотрел на него вопросительно.

— То, что в тебе, Хродир, теперь течет пусть даже одна маленькая капля, но всё же ферранской крови, — сказал Ремул, — ты не думал об этом?

Хродир едва не остановил коня.

— И что ты этим хочешь сказать? — спросил он центуриона.

— В общем-то ничего, — пожал плечами Ремул, — кроме того, что ты обижаешься не на тех.

— Поясни, — Хродир встал на месте.

— Ты хочешь отомстить народу, — сказал Ремул, — но в любом народе есть разные люди. Вот сотники твоего отца — что ты о них думаешь?

— Один мерзкий козел, другой тупой баран, — сказал Хродир, — и оба — псы, виляющие своими обрубками перед южанами.

— А ведь они — воперны, твои родичи, — качнул головой ферран, — в любом народе есть и уроды, и хорошие люди.

— А кто ж тогда виноват в том, что вопернариксом стал этот хлыщ? — похоже, само имя младшего брата произносить Хродиру было противно.

— О, это сложно объяснить, — угрюмо сказал Ремул.

— А ты попробуй, — нагнулся вперед молодой рикс, — времени у нас больше, чем чего бы то ни было еще…

Вот в этом Хродир был прав. Его люди сейчас двигались на север — подальше от лимеса; шли они не то, чтобы совсем в никуда — но близко к этому. Они шли в деревеньку, принадлежащую роду Ха́дмира — одного из мистуров и глав родов, присоединившихся к Хродиру на тризне. Сам Хадмир, седобородый, высокий и сухой, но всё ещё крепкий и сильный, ехал чуть поодаль, сопровождаемый сыновьями.

Хотя люди Хродира и запаслись едой на два дневных перехода — как раз до Хадмировой деревушки, но что было делать дальше — пока представляли себе слабо. Надежда на обильную охоту в тех местах имела еще хотя бы какое-то основание; однако с пригодными под выращивание злаков и корнеплодов площадками всё было не столь радужно. Да и соседи с севера — племя сарпесков — не были дружелюбны к вопернам, помня об их набегах в интересах южан.

По идее, всё это должно было занимать сейчас мысли Хродира, но молодой тавет, похоже, был больше озабочен собственными обидами и планами суровой мести врагам — пусть пока и непонятно, каким именно.

Ремул вздохнул.

— Брат мой Хродир, — сказал он, — как ты думаешь, почему Боги разделили народы? Почему все живут в разных землях?

— Ну, — Хродир почесал затылок под меховой шапкой, — я не думал об этом.

— Потому что все народы разные, — издалека начал Ремул, — у разных народов сила — в разном. Вот таветы — они прямые, как меч; кулхены — невоздержанные ни в веселье, ни в ярости; а ферраны… они скорее хитрые.

— Коварные, — поправил Хродир, — но ты, тогда, скорее тавет.

— Ну, про себя не могу сказать, — пожал плечами Ремул, — а вот мои дети — те точно будут таветами, — он улыбнулся и посмотрел на Хелену, едущую чуть сзади.

— Это да, — промолвил Хродир, — я благословлю ваш союз. Но если ты посмеешь обидеть мою сестру, то…

— Я по сути отрекся от своих не только ради тебя, — прервал его ферран, — но и ради нее. Серпул не одобрял мои с ней отношения.

Хродир качнул головой.

— А тебе нужно его одобрение?

— По нашему закону… по нашей Правде, — поправился центурион, употребляя более понятное для собеседника выражение, — чтоб мне вступить в брачный союз с ней, она должна быть имперской гражданкой.

— Носить жетон? — уточнил тавет.

— Да, — сказал Ремул, но рикс уже зацепился за эту тему:

— Слушай, а что он вообще дает — этот жетон? — спросил Хродир, — это магический амулет? От чего он защищает? Или носящий его слышит волю Императора-Феррарикса? Я только знаю теперь, что за него можно купить верность даже сотника дружины…

Ремул на миг задумался. Чтоб объяснить Хродиру, что такое привилегии имперского гражданства, надо было растолковать слишком много.

— Ну, кое от чего он защищает, — сказал центурион, — если ты носишь такой жетон, то тебя не могут просто так схватить и продать в рабство, например.

— Меня и так сложно… — начал было Хродир, но Ремул прервал его:

— Тебя — да. А, например, раненого, что не может поднять меч? А ребенка? А слабую женщину?

Хродир ухмыльнулся:

— Да, не подумал, — промолвил он, — полезная вещица. Может, зря я ее не…

Ремул протянул ему жетон. Тот самый, что привез Хродиру Серпул. Рикс взял его, рассмотрел и увидел надпись.

HRODIR HELVIG — RIX FILI VOPERNUL TAUETICA TRANSLIMES.

— Что это? — спросил он, — заклинание?

— Твое имя, начертанное ферранскими буквами, — сказал Ремул.

У таветов не было письменности — во всяком случае, воперны ее не знали, однако Хродир понимал общие принципы устройства этого достижения цивилизации. Ремул одно время пытался обучить его чтению и письму, но сын рикса не проявил особого к этому интереса, откладывая на потом все важные уроки центуриона. Таветское произношение трудно было в точности передать ферранским алфавитом, а читать и тем более писать по-феррански — это не совсем тот навык, без которого нельзя выжить в лесу.

— Имперские письмена так устроены, — спросил тавет, — что для записи короткого имени «Хродир» надо столько символов?

Ремул улыбнулся и расшифровал Хродиру надпись полностью.

— Так чтобы быть вашим… как оно… гражданином, — произнес малознакомое слово тавет, — достаточно просто носить жетон?

— Нет, — сказал Ремул, — надо еще помнить один недлинный текст, который называется «Верность». Если тебя спросят, гражданин ли ты, ты должен показать жетон и рассказать «Верность» — и тогда любой ферран сочтет тебя гражданином.

— А что за текст? — спросил Хродир.

— Тебе по-таветски или по-феррански? — уточнил Ремул, — отвечать его надо по-феррански, но там так мудрёно, что я тебе лучше его изложу на таветском, а потом, если хочешь — помогу выучить его на нашем.

Хродир согласился, и Ремул перевел ему клятву гражданина на родной язык.

«Нет правителя среди живущих выше Императора Ферры — лишь Боги выше. Нет в сердце моем, мыслях моих и делах моих ничего во вред Империи, Ферре и Императору. Да будет власть Империи над всем миром живущих, да будут Боги благосклонны к Ферре, да ведет нас Император к новым победам!».

— Это что-то вроде заклятья получается? — уточнил Хродир, — если я это произнесу при ферранском риксе, я вроде как стану ферраном?

— Не совсем, — Ремул задумался, как объяснить разницу между гражданством и национальностью, — ты станешь не ферраном, а имперцем. Твоя кровь останется твой кровью, твое лицо останется твоим лицом — ты тавет по рождению, по воле Богов, и не в силах смертного это изменить. Но… но Империя — это не только ферраны. Гражданином Империи может быть человек любой крови — ферран, кулхен, тавет, родан — всё равно кто.

— То есть ферраны — это не народ? — непонимающе мотнул головой Хродир.

— Ферраны — народ, — ответил центурион, а Империя — нет. Империя — это государство.

— Не понимаю, — развёл руками тавет.

Ремул снова задумался. Объяснить человеку, для которого родовая власть была тождественна политической, что такое имперское государственное устройство, было довольно сложно, а используя понятия таветского языка — почти невозможно. Но ферран сумел найти нужные слова.

— Вот смотри, — сказал он, — предположим, что ты сумел объединить под своей властью и вопернов, и все остальные таветские племена. Просто предположим. Ты тогда кем будешь?

— Риксом таветов, — пожал плечами Хродир.

— Не совсем, — сказал Ремул, — ведь у каждого племени есть свой рикс. Ты будешь называться, скорее всего, Великим Риксом — чтоб тебя не путали с риксами отдельных племен.

— А если я убью всех риксов и их наследников, — сказал Хродир, — и останусь единственным риксом? Одним риксом на все таветские племена? Зачем мне эти сложности с кучей младших риксов?

— Затем, — сказал Ремул, — что племен много, а ты один. Ты, как единственный рикс, будешь вершить суд во всех племенах сразу? Твои команды на поле битвы будут разноситься по всем дружинам таветов? Все дружины будут одним большим отрядом?

— Да, не получится так, — признал Хродир, — и как же быть?

— Вот Император, например, решает этот вопрос, — начал объяснять Ремул, — ставя наместников разных провинций. Император дает им власть над провинцией — ограниченную только его, императора, волей и имперским законом — зато может управлять уже ими самими — этими наместниками, а не пытаться быть везде и сразу.

— Серпул, — догадался Хродир, — Серпул — такой наместник, я прав?

— Да, — кивнул Ремул, — ты схватываешь на лету. Ну так вот, если ты правишь всеми таветскими племенами, то ты — Великий Рикс таветов. А теперь представь себе, что ты правишь не только таветами, но и роданами, и кулхенами.

— Да это невозможно, — махнул рукой Хродир, — править всеми народами Леса — как это?

— А ты представь, — продолжил Ремул, — вот попробуй.

— Но ведь не было…

— Был, — перебил друга ферран, — помнишь сказку о трех братьях — Кулхо, Сармо и Грано?

— Помню, — пожал плечами Хродир, — но их же трое…

— А отец-то у них — один, — поднял палец Ремул, — вот представь себе, что все трое уже заселились в своих местах, а потом отец их всех нашел. Они бы стали его слушаться?

— Я так думаю, он уже умер к тому времени… — начал было Хродир, — но мысль твою понял. Да, отец этих братьев стал бы… стал бы…

— Императором, — подсказал Ремул, — то есть правителем над разными народами, а не только над одним. Понял, что такое Империя?

Лицо Хродира просветлело.

— Понял, — сказал он, — то есть император — это такой рикс риксов, а не просто рикс ферранов? И по сути все равно, какими племенами он правит?

— Да, — выдохнул Ремул, — только вместо младших риксов у него — наместники провинций, вроде Серпула.

«Милые мои варвары, — подумал Ремул, — пусть вам и трудно что-то объяснить, но уж если вы дойдете до чего-то сами, своим умом…»

Хродир глубоко задумался.

— Получается, что в случившемся с нами виноват лично Серпул? — спросил он.

— И да, и нет, — мотнул головой Ремул, — Серпул — он скорее оружие, направляемое чужой рукой.

— Императора? — уточнил Хродир.

— Да, — сказал Ремул, — но вообще-то самому Императору всё равно, старший или младший из Хельвиковых сыновей будет править одним из таветских племен за Лимесом.

— Я не понял, — помотал головой тавет, — что, нет виноватого, что ли? Или как?

— Император точно не отдавал распоряжений о том, кого сделать риксом вопернов, — сказал Ремул, — он не занимается такими вещами. Этот скорее решение Серпула, но и Серпул обязан был чем-то руководствоваться.

— Но если это не воля Императора, — сказал Хродир, — то чем руководствовался Серпул? Таветской Правдой? — усмехнулся он.

Тут уже Ремул несколько задумался, а потом сказал:

— Серпул, видимо, решил, что Империи будет лучше, если вопернов возглавит Ильстан, — вздохнул центурион, — потому что Ильстан прожил с ферранами три года, и сам почти стал имперцем, по крайней мере, по мнению Серпула. Это не воля Императора, это…

— Это то, как Серпул понял свои задачи, — перебил его Хродир, — это всё равно, что если бы я был риксом вопернов, а один из сотников моей дружины вдруг стал бы по своей воле посылать воинов работать в поле вместо охоты, потому что он — сотник — считает, что это лучше. У вас, ферранов, это считается нарушением воли Императора?

— Это считается самоуправством, — последнее слово Ремул произнес по-феррански, а потом попытался перевести, — то есть тем, когда кто-то, наделенный властью, делает что-то по своей воле, но то, что он делает, не отвечает интересам того, кто дал ему эту власть.

— Если бы мой сотник, — сказал на это Хродир, — послал бы моих воинов работать в поле, а я бы узнал об этом — я бы наказал сотника. Значит ли это, что если Император узнает о случившемся, то он накажет Серпула?

Ремул вздохнул.

— Император может наказать Серпула и даже лишить его той власти, которую ему вручил, — сказал ферран, — но есть несколько загвоздок. Во-первых, я не знаю, как расценит Император поступок Серпула: как опасное самоуправство или как полезное решение: Император сейчас вряд ли в курсе того, что происходит у вопернов. Во-вторых, у нас принято на суде слушать все стороны, и Император будет слушать и Серпула тоже, а Серпул абсолютно точно сумеет оправдать себя и свой поступок. Да и на что ты будешь ссылаться в жалобе? На Таветскую Правду? Насколько я знаю, нет какого-то единого текста этой Правды, вы даже писать-то не умеете. Поэтому одни говорят: пусть наследует старший сын, другие говорят: пусть наследует сын, не уточняя, какой. Серпул найдет кучу мистуров, которые говорят «просто сын», и предъявит их на суде, дабы те сказали свои речи, и Император не признает твою правоту.

— Вот же коварная тварь, — плюнул Хродир.

— Более того, — сказал Ремул, — я сомневаюсь, что Император станет судить о деле, произошедшем у вопернов — воперны живут за Лимесом и не относятся к Империи. В принципе, суд Императора в данном случае возможен, но только если ты примешь имперское гражданство — жетон у тебя уже есть, осталось только согласиться с «Верностью». Тогда это будет дело между тобой как имперским гражданином с одной стороны, и Серпулом вместе с Ильстаном с другой стороны — тоже как имперскими гражданами. Но в таком случае Император опять-таки может принять любую сторону — и твою, и Серпула.

— А что тогда делать? — развел руками Хродир.

— Не знаю, — ответил Ремул, — надо подумать. Сейчас, как я понимаю, у нас совсем другая задача — твоим людям надо пережить зиму.

Хродир мрачно кивнул и открыл было рот для ответа, но внезапно впереди гулко раздался таветский рог. По звучанию Хродир узнал рог дружинника, отправленного в передовой дозор.

— Вперед, — скомандовал рикс и пустил коня переходящей в галоп рысью. Ремул, Хелена и сопровождавшие голову колонны дружинники, не отставая, направились за ним.

Звук раздавался из лежащей неподалеку рощи — именно через нее проходил путь отряда, и именно туда отправился передовой дозор, подавший сейчас сигнал. Прибывшим в рощицу Хродиру и его спутникам открылась такая картина.

Трое конных дружинников, отправленных в головной дозор, стояли кругом — головой в центр; кони переминались с ноги на ногу, встревоженные чужим запахом и предчувствием возможного боя. Из ноздрей коней валил густой пар, заслоняя то, что находилось перед их мордами.

Хродир даже не сразу разглядел, что за человек стоял в центре круга — стоял, выставив перед собой пустые ладони. Таветские всадники направляли на человека острия копий, готовые в любой момент пронзить его.

Хродир подъехал ближе, остановив коня вровень с дружинниками головного дозора. Ремул встал рядом.

Человек, стоявший перед ними, был одет в просторный серый шерстяной плащ, под которым угадывалась меховая безрукавка. На ногах он носил высокие кожаные сапоги, перетянутые ремнями — такие же, как носили богатые таветы; в сапоги были заправлены широкие штаны серой шерсти. Голову человека венчала широкополая шляпа, какую таветы обычно носили в путешествиях — такая шляпа защищала и от дождя, и от солнца. Довершали образ седые волосы и седая же борода — длинная, как у крофтманов.

— Чужака поймали, — доложил старший дозора, — шел нам навстречу.

— От вас убегал? — спросил Хродир.

— Нет, — ответил дозорный, — шел навстречу, показывая пустые руки.

Хродир наклонился к незнакомцу, но дружинник попытался остановить рикса, протянув руку и придержав его:

— Рикс Хродир, — сказал он при этом, — будь осторожен. Мы думаем, это фальгаст — лесной дух, принявший образ человека. На глаза его посмотри.

Хродир отодвинул руку дружинника, и все-таки наклонился к человеку.

— Кто ты? — спросил он по-таветски.

— Странник, — ответил на чистом таветском старик, — я — странник.

— И куда ты странствуешь? — спросил Хродир.

— К славному народу вопернов, — ответил человек.

— Ты нашел их, — сказал Хродир, — как твоё имя, странник?

— Имя мне Во́стен, — сказал старик.

Имя было вполне таветским.

— Из какого ты рода? — продолжал спрашивать Хродир.

— Я — изгнанник, — пожал плечами Востен, — у меня нет своего рода.

Хродир хохотнул:

— Получается, ты наш сородич, — сказал он, — мы тоже… изгнанники. За что тебя изгнали?

— Это долгая история… — начал Востен, — я считался мудрецом в своем племени, и…

— Потом расскажешь, — перебил Хродир, и решил наконец посмотреть, что имел в виду его дружинник, говоря о глазах. Рикс взялся рукой за поле шляпы старика и поднял ее вверх. Свет упал на всё лицо странника, и Хродир отшатнулся, помянув Богов и Предков — глаза Востена имели темно — красную радужку.

— Что у тебя с глазами? — воскликнул Хродир, — отчего они красны? Что за болезнь?

— Это не болезнь, — вздохнул Востен, — у моего народа глаза такого цвета. У моего отца такие, у моего деда такие…

— Ремул, — сказал Хродир, — ты же вроде разбираешься в этом… Помнишь, ты когда-то говорил, что по цвету волос и глаз можно определить, откуда пришел человек?

Ремула и без слов Хродира заинтересовал странный лесной путник. Лишь увидев красные глаза, ферран начал перебирать в памяти все известные ему расцветки радужки. Красной он не вспомнил — самой близкой к такому оттенку расцветкой была темно-вишневая, присущая ишимам; но светло-красный оттенок даже у ишимов Ремул не встречал. Впрочем, не так много ишимов он за свою жизнь видел.

— Брат Хродир, — сказал ферран, — глаза этого человека по цвету больше всего похожи на глаза народа ишимов, что живет в пустыне на юго-востоке известной нам Ойкумены. Возможно, предки этого человека могли быть ишимами.

— Странник, — обратился Хродир к Востену, — ты знаешь, кто такие ишимы?

— Знаю, — кивнул Востен, — и, возможно, твой благородный спутник прав. Я не могу исключить, что в очень давние времена ишимы — или купцы, или путешественники — могли появиться в тех местах, откуда я родом.

— И издалека ли ты идешь, странник? — задал Хродир очередной вопрос.

— Издалека, — вздохнул Востен, — от самых отрогов Льдистого Хребта иду. Долго иду.

— И как ты одолел такой путь? — недоверчиво пожал плечами рикс, — ты стар и сед, охотник из тебя — скорее всего плохой; что же ты ел и пил всё это время? Где спал ты, как укрывался от дождя, снега и зверя?

Востен едва заметно улыбнулся:

— Я сед, но не так уж и стар, — сказал он, — и, как я уже сказал, я считался мудрецом у своего народа. Я могу и врачевать, и рассказывать о многом, и говорить с Богами так, что меня слышат. А на счет моей оценки, как охотника — ты не прав, благородный рикс. Истинному мудрецу не надо быть молодым и сильным, чтоб быть хорошим охотником. Но мудрость моя обычно позволяет мне и не охотиться — люди есть везде, и всегда они накормят путника, готового помочь им сверх той меры, что ждут они.

Хродир качнул головой, слез с коня, позвал за собой Ремула и Хелену — и, сделав знак дружинникам «стереги его» — указав на Востена, отвел названного брата и родную сестру в сторону так, чтобы их разговор не было слышно более никому.

— Что думаете? — спросил он у собеседников, — что с ним сделать?

Хелена сказала:

— Он говорил, что умеет врачевать, — девушка показала на плечо Хродира, а затем на руку Ремула, — раз умеет, то пусть докажет. Или вы оба так и собираетесь до весны в повязках ходить?

— А он нам не повредит? — спросил Хродир, — мы же не знаем толком, кто он и можно ли ему доверять.

— Меня другое интересует, — сказал Ремул, — этот Востен сказал, что шел к вопернам. Зачем он шел к нам? Этот вопрос я бы задал ему на твоем месте, Хродир.

Хродир вздохнул.

— Задам, — сказал он, — что до лечения, я не доверяю незнакомцу. Очень даже может быть, что он — колдун.

— Он и не скрывает, — улыбнулся Ремул, — по-моему, к этому и сводится смысл его слов: он — колдун.

— Убьем его? — предложил Хродир.

— Это мы всегда успеем, — сказал Ремул, делая останавливающий жест, — я думаю, лучше взять его с собой, приставив стражу.

— Не будь таким кровожадным, брат, — поддержала жениха Хелена, — этот Востен — колдун он или нет — может нам в нашем положении пригодиться. Нам и так терять нечего, а от его смерти мы ничего не выиграем.

— Что ты предлагаешь? — спросил рикс.

— То же, что и Квент, — сказала таветка, — берем его с собой. Если он такой сильный колдун, как намекает — он лишним не будет.

Хродир помолчал, размышляя над предстоящим решением. Востен стоял спокойно, изредка переминаясь с ноги на ногу. Дружинники, теперь уже числом шестеро, стояли вокруг него верхом, всё так же занеся для удара копья.

— Вы правы, — изрек, наконец, рикс, — убить мы его успеем. Посмотрим сперва, не будет ли он нам полезен, — и с этими словами он направился к своему коню, на ходу приказывая дружинникам опустить копья.

Отряд двинулся дальше. Для нового члена — пусть и на положении наполовину пленника — даже нашлась лошадка из тех, что везла поклажу.

— Так зачем ты искал вопернов, странник? — спросил Хродир, прежде чем отдать команду отправить Востена в центр колонны — где ехал импровизированный обоз и где было место пленного, — что за дело тебе до моего племени?

Востен улыбнулся:

— Я искал не столько самих вопернов, — ответил мудрец, — сколько их рикса Хельвика, которому Боги предрекли смерть — но ту смерть, от которой есть спасение. Просто я знаю, как отвести от него беду, вот я и собрался в путь, и…

— Ты опоздал, — вздохнул Хродир, — мой отец, славный Хельвик Вопернарикс, ушел пировать к героям позавчера. Я — Хродир, его старший сын.

— И, как я понимаю, теперь ты — новый рикс вопернов? — спросил Востен.

Хродир длинно, затейливо выругался.

— Это очень долгий рассказ, — сквозь зубы сказал он, — и да, я — рикс. А эти люди — моя дружина, а ты — мой пленник, — с этими словами непризнанный рикс пустил коня быстрей, направившись в голову колонны.

За дальними деревьями замелькали соломенные крыши домиков — селение Хадмирова рода.

Главной бедой оказалось не то, что у Хадмира не хватало места для размещения всех гостей. Деревня рода Хадмира была, конечно, намного меньше Вопернхусена, однако гостей всё же удалось — хотя бы частично — пристроить: старшие дружинники встали на постой в дома родовичей, младшие — заняли до весны сараи и хозяйственные постройки. Труднее всех пришлось простым вопернам, последовавшим за Хродиром. Им пришлось размещаться на сенниках и в банях, а самым невезучим досталось временно жить в подаренных когда-то ферранами палатках, поставленных на возы. Хродир, конечно, пообещал, что как сойдет снег — отправит всех рубить лес и ставить в Хадмировой деревушке Гротхус и новые дома; но зима еще даже не перевалила за первый месяц. Греться размещенным кое-где и кое-как людям приходилось у общих костров. Самого же Хродира вместе с Хеленой и Ремулом приютил обширный дом Хадмира. Хелена, считавшаяся отныне официальной невестой Ремула, должна была до свадьбы жить отдельно от избранника, поэтому разместилась в покоях жены Хадмира, которой ради дорогой гостьи пришлось слегка потесниться. Хродир занял отдельную, ранее пустовавшую, а оттого довольно запущенную комнату рядом с комнатой Хадмира, Ремулу же пришлось разместиться в гриднице в компании пары немолодых десятников-хусбердов.

Главной бедой стало то, что пищи, захваченной беглецами из дому, хватило лишь на дорогу сюда и на первый день на новом месте. Хадмировых запасов хватило бы лишь Хадмирову роду — насчитывающему отсилы полторы сотни человек — до середины предстоящего лета; еще на почти полтысячи голодных ртов эти запасы рассчитаны не были. Хродир по опыту знал, что те места, где расположился род Хадмира, всегда славились доброй охотой — как раз на мясо, а не на мех, и рассчитывал, что и в эту зиму здесь можно прокормиться дичью. Однако охотничьи партии уходили в заснеженный лес и возвращались с добычей, которой едва бы хватило для прокорма самих охотников. Так было уже пять дней кряду.

Сам Хродир на охоту не ходил — его все еще беспокоила рана, оставленная медвежьими когтями. Раненое плечо не давало ни нормально натянуть охотничий лук, ни достаточно размахнуться для броска дротика, ни крепко держать рогатину. Это расстраивало молодого рикса, всегда считавшего себя хорошим охотником, а теперь лишенного не только возможности самостоятельно добыть дичь, но и занятия, в котором полагал себя равным крофтманам. Хродир было занялся распределением добычи охотников — но и тут он оказался лишним: Хелена и Хадмир справлялись с этим гораздо лучше.

Хродир ходил мрачнее тучи. Он понимал, что его люди смотрят на него с надеждой, и боялся, что просто не знает, как эту надежду можно оправдать. Он уже влез в запасы Хадмира, зная, что за это рано или поздно придется расплачиваться с дальним родичем — но чем, он пока не представлял. Да и запасы Хадмира таяли гораздо быстрей запланированного.

С каждым новым днем становилось только хуже. Голод еще не простёр свою костлявую сухую лапу над вопернами, доверившимися Хродиру — но, если ничего не поменяется, то и до этого дойти может.

Непризнанному риксу уже неоднократно докладывали, что среди его людей начинает звучать нехороший шепот — мол, чего за «этим» попёрлись? Ради чего теплый дом и хозяйство оставили? Чтоб замерзнуть и сдохнуть с голоду, зато по Правде? Пока еще никто из его людей не ушел назад; однако, как хорошо понимал Хродир, многие задумались над этим, а самые нетвердые уже собирали вещи.

Очередным утром мрачно настроенный, проведший наполовину бессонную ночь Хродир нарезал круги вокруг Хадмирова дома, когда к нему вышла Хелена.

— Брат, — сказала она, — я заметила одну вещь, которую хотела с тобой обсудить.

Хродир оторвал взгляд от утоптанного снега у своих ног, вздохнул и поднял бровь — мол, говори.

— Я сегодня с утра зашла навестить нашего пленника, — начала Хелена, — и я заметила, что и он, и те дружинники, которых ты поставил его стеречь, едят ломти мяса. Оказалось, свежую оленину. А я точно знаю, что вчера наши охотники оленя не добывали — я же сама добычу у них принимаю. Я отозвала одного дружинника в сторонку, и спросила — откуда оленина? Оказалось, что они втроем — и наш пленник, и двое его охранников — вместе ходят на охоту, и охота эта всегда удачна. Что ни день — то добыча, и им втроем хватает. Вчера вообще целую косулю добыли.

— И почему не поделились? — мрачно поинтересовался Хродир, — они что, не знают, что добычу надо тебе отдавать?

— Они побоялись твоего гнева, брат, — усмехнулась Хелена, — охота, мол, у них какая-то странная. Я у него спрашиваю — что, мол, странного? А он толком не отвечает, только что-то невнятное про запретный крофт лопочет. Тут я вспомнила, что пленник-то про себя как охотника говорил: мол, не надо меня недооценивать.

Хродир на миг задумался, а затем стремительно направился в сторону низкостенного хуса, где под охраной двух дружинников разместили Востена. Хелена поспешила за ним.

На следующее утро по приказу рикса в лес ушла добрая половина мужчин племени, оснащенная для охоты. Вместе с ними пошел Востен, настоявший на том, что сегодня все охотники должны быть пешими. К колдуну была приставлена новая стража — двое дюжих молодцов из старшей дружины, которым Хродир лично доверял.

Сам же Хродир на охоту не пошел и Ремула не пустил — раны их еще не настолько зажили. Однако сидеть в теплом доме, когда его дружинники почти полным составом ушли на поиски охотничьей удачи, молодой рикс счел неправильным, и с утра разместился снаружи Хадмирова дома — под навесом. Дабы не терять времени просто так, он точил оселком лезвие своего ножа, и то и дело поглядывал в сторону леса. Ремул сидел рядом, грея руки о горячую кружку со свежесваренным травяным настоем.

Первый из охотников возвратился назад сразу после полудня.

— Не обманул колдун, — старый дружинник Гудо, знаток охотничьего крофта, нес на сильных еще плечах тушу небольшого кабана, — я столько добычи сразу не видел за всю жизнь.

Хродир, не сдержав чувств, довольно улыбнулся и указал на скамейку рядом с собой — мол, садись. Гудо сбросил кабанью тушу в снег — за пределами навеса — и сел на место, указанное риксом.

— Рассказывай, — приказал Хродир.

— Пошли мы в лес, — начал Гудо, — и как ты, рикс, сказал — колдуна с собой взяли. Чтобы он, значит, помог нам колдовством своим. Ну, он нас и повел. Долго вел — а потом остановился и вроде как прислушался. Опустился на корточки и стал снег копать. И раскопал — не поверишь — ручеек. Вроде зима же, ручьи замерзать должны, а тут — ручеек течет под снегом, и пар от него поднимается. Потом колдун взял палочку и стал что-то на снегу рисовать. Нарисовал, и шептать начал, и глаза при этом закрыл. Шепчет — шепчет, и раскачивается на корточках. Потом открыл глаза, встал, и говорит нам — смотрите, мол, туда — и на север показывает. Оттуда, мол, попрут сейчас.

— Кто попрет-то? — уточнил Хродир.

— Вот и мы не поняли сначала, — продолжил Гудо, — а потом услышали. Копыта снег приминают. А потом реально поперли — кабаны, олени, зайцы — я столько сразу и не видел никогда. Бежали прямо на нас, будто за ними гнался кто. Я так думаю, морок он на них наслал. Ну мы не растерялись, луки и дротики наготове уже были — и набили их столько, сколько и не съесть всем нам — даже с бабами нашими и детьми, и с Хадмировым родом — за неделю. Я первым вернулся, с этим вот кабаном, а остальные сейчас подтянутся. Я когда уходил, они всё ещё перли — и края им видно не было. Звери будто шальные — зайцев вообще голыми руками ловить можно, олени нас будто и не видят, а кабаны, похоже, сами на копья бросаются.

Хродир удивленно и обрадованно покачал головой.

— И что ты думаешь об этом? — спросил он дружинника.

— Большой силы колдун этот Востен, — ответил Гудо, — я сам охотничьих духов могу попросить, но вот так, как я сейчас увидел — я так не могу. И думал, что никто не может. А вот видишь, есть же люди — могут.

Из недалекого леса — отделенного от дома Хадмира лишь прогалиной — начали появляться остальные охотники. Кто тащил на плечах некрупного кабана или оленя, кто нес подвешенных на копье зайцев — целыми связками; крупного секача несли четыре воина, уместив тушу на крест-накрест составленные копья, положенные на плечи. У многих дружинников на поясах болтались пронзенные стрелами тетерева, привязанные за ноги.

— Ого, — изрек Ремул, — полезный человек этот Востен, оказывается.

— Да, — улыбнулся на это Хродир, — спасибо тебе и Хелене, что не дали его убить. Свою пользу он доказал.

Позже появился и сам Востен, сопровождаемый приставленной Хродиром стражей. Оба воина стражи глядел на колдуна со смесью осторожности и уважения — так смотрят, например, на сильного, но пока неагрессивного к людям зверя.

— Рикс Хродир, — сказал странник, поклонившись, — я помог твоим людям. Доволен ли ты охотой?

Хродир встал со скамьи, подошел к Востену и положил ему руку на плечо:

— Да, странник Востен, — сказал он, — я доволен тем, как ты сумел нам помочь. Ты можешь просить меня. Имей только меру в просьбе.

Востен чуть склонил голову:

— Рикс Хродир, — сказал он, — у меня только одна просьба, но странная. Если ты мне в ней откажешь, я попрошу тебя о другом.

— Говори, — заинтересовано сказал рикс, возвращаясь на лавку.

— Я изгнанник, — начал Востен, — у меня нет своего дома и своего народа. Я прошу тебя, рикс Хродир, дать мне дом и народ — позволить мне называться воперном.

Хродир покачал головой.

— Твоя просьба понятна мне, мудрый Востен, — вздохнул рикс, — но я не могу сделать тебя воперном: у меня отняли трон вопернов. Я могу дать тебе дом, но не народ. Но и ты, Востен, должен за это помогать нам, раз будешь жить в моем доме.

Востен снова склонился в благодарном поклоне.

— И еще одно, — попросил Востен, — мне надо отблагодарить тех, к кому я воззвал.

— Понимаю, — кивнул Хродир, — жертва нужна?

— Да, — ответил мудрец, — хотя бы заяц, но живой. Лучше, конечно, овечка.

— Будет и это, — заверил его рикс, выразительно глянув на Хадмира. Родович в ответ подтверждающе покивал — мол, дам овечку, так и быть.

Пир по случаю удачной охоты решили не устраивать — Хродир рассудил, что добытое мясо надо растянуть на как можно большее время, благо, зима позволяла хранить туши просто в замороженном виде. Всю добычу спустили в холодный погреб и положили на лёд, который не таял в темном подземелье даже летом.

Хоть пир не устроили, но Хродир вместе с Ремулом, Хеленой и Хадмиром вечером того же дня собрались за столом, дабы решить, что делать дальше.

— Как думаете, надолго ли нам хватит того, что сегодня добыто? — сказал Хродир, вгрызаясь в кабанью рульку — женщины Хадмирова дома умели при необходимости готовить очень быстро и вкусно, — Хадмир, ты же глава рода, наверняка умеешь рассчитывать такие вещи?

Хадмир пожал плечами:

— Я, конечно, не считал точно всё, что твои охотники принесли, — сказал он, — но по прикидкам — дней на двадцать, благо, зима сейчас.

— А растянуть можно? — спросил Хродир.

— Можно, — сказал Хадмир, — если ты будешь кормить своих людей не только мясом, но и кашей, и лепешками. Крупу и муку бери из моих запасов, я их готов менять на добытое мясо.

— Договорились, — сказал Хродир, — о мере обмена поговори с Хеленой, она в хозяйстве больше меня понимает.

— Договорились, — подтвердил Хадмир, — хочешь совет, рикс?

— Хочу, — Хродир ковырялся в зубах острием ножа, — мне сейчас любой совет полезен, особенно от старшего родовича.

— Поговори со своим колдуном, — сказал Хадмир, — и спроси у него, сможет ли он сделать так же, как сегодня, еще раз. Или много раз.

Хродир немедленно дал команду присутствующему рядом дружиннику — доставить Востена, и вскоре мудрец оказался перед столом рикса.

— Мудрый Востен, — с уважительного обращения начал Хродир, — мы благодарим тебя за сегодняшнюю помощь. Ты можешь сесть с нами за стол.

Востен с достоинством последовал приглашению, неспешно опустившись на скамью рядом с Ремулом.

— Мудрый Востен, — снова заговорил Хродир, — скажи нам, сможешь ли ты повторить то, что сделал сегодня?

— Пригнать зверей к твоим охотникам? — уточнил Востен, — смогу. Но для этого надо, чтобы самих зверей в лесу было достаточно. Я сегодня согнал их с довольно просторных угодий, и чтоб сделать такое еще раз — мне придется гнать их с еще более дальних рубежей. Вблизи, знаешь, съедобных зверей почти не осталось — не будешь же ты есть пушных.

— Да мне как-то всё равно, откуда придут звери, — сказал Хродир, — лишь бы шли.

— Смогу, — еще раз сказал Востен, — но мне понадобится жертва. Сегодня я обошелся собственной силой, принеся жертву потом — но я слишком стар для таких фокусов, в следующий раз может и не так хорошо пойти, как я рассчитываю. Поэтому нужна жертва — и сразу.

— Барашек сойдет? — спросил Хадмир.

— Сойдет, — ответил после мгновенного размышления колдун, — но если придется очень уж издали гнать, тогда бычка бы…

— Угу, белого, — фыркнул Хадмир, — дорогая жертва-то.

— На дорогую жертву — дорогое воздаяние, — наставительно поднял палец Востен.

Ремул, не сдержавшись, прыснул от смеха.

— Чему ты смеешься, молодой ферран? — поинтересовался Востен.

— Ты говоришь словами наших жрецов, — ответил Ремул, — «дорогая жертва — дорогое воздаяние». Только практика показывает, что это не всегда так.

— При всём уважении к Коллегии Жрецов Ферры, — сказал по — феррански без акцента Востен, усмехнувшись в ответ, — ваши жрецы знают и видят далеко не всё. Извини, если тебя задевают мои слова, но ваши ферранские жрецы — несмотря на весь их огромный опыт — не самые сильные маги, которых я видел.

Ремул смотрел на него, открыв рот от изумления. Услышать такую речь от лесного колдуна было действительно… странно. Да еще на безупречном ферранском — хоть сейчас на трибуну.

— Ты вообще кто? — задал первый же пришедший на ум вопрос Ремул.

— Странник я, — сказал Востен уже по-таветски, — много где странствовал, много что видел. А вижу я обычно больше, чем вы думаете.

— И что ты видишь сейчас? — спросил Хродир.

Востен прикрыл глаза и тут же открыл.

— Например, то, что на окраине вашего селения — в лесу, сидит человек в белом плаще с черными кривыми полосами и внимательно всё осматривает, — ответил Востен, — и этот человек — чужак вам, не воперн.

Хродир отреагировал немедленной командой — и за дверью комнаты послышался топот дружинников, побежавших искать чужого соглядатая. Через некоторое время дружинники вернулись, и старший из них, тяжело дыша, доложил:

— Ушел, — дружинник опустил голову, — мы его еле увидели — хорошо прячется, гад — и побежали к нему. А он — от нас, да быстро очень. А потом нырнул в кусты, оттуда конь заржал — и мы только хвост его и увидели.

— Плохо, — сказал Хродир, — куда он направился?

— На север, — ответил дружинник.

— Понятно, — изрек рикс, — и что всё это может значить?

Хелена пожала плечами, Ремул задумался, а Хадмир произнес:

— Скажи, Востен, — начал родович, — ты откуда зверей на охотников гнал? С какого направления?

— С севера, — ответил колдун.

— Тогда что гадать? — сказал Хадмир, — это от сарпесков соглядатай был. Сарпески как раз к северу от нас живут, а мы у них, похоже, охотничью добычу на всю зиму вперед увели.

— Мы же их неплохо прошлым летом потрепали, — сказал Ремул.

— Точно, — сказал Хродир, — и мне кажется, сейчас снова с ними сойтись придется. Да, натворил ты дел, Востен.

— Я натворил — я и помогу, — сказал мудрец, — в любом случае, если почтенный Хадмир прав, то завтра утром надо ждать гостей.

Половину ночи Хродир ворочался, размышляя, нападут ли сарпески сразу, или вначале пришлют переговорщика. Под эти мысли он и заснул.

Хадмир и Востен оказались правы — не успело солнце осветить верхние ветви деревьев, как недалеко от Хадмирова селения раздался рог. Рог был таветским — низким и хриплым, но незнакомым никому из вопернов.

Дружина Хродира уже с самого утра — лишь только забрезжил рассвет — была снаряжена для боя: кольчуги, щиты и оружие воины взяли, едва проснувшись. Так что к моменту, когда прозвучал рог, дружинники — под полсотни старших и чуть побольше младших — стояли в широком общем дворе Хадмирова поселка, готовясь по первой же команде выйти на северную сторону. С самой же северной стороны стоял едва десяток старших дружинников — стоял на виду, не подняв щиты и не обнажив мечи.

Хродир в компании Ремула вышел к этому десятку и протрубил в свой рог — мол, слышу. Рог сарпесков просигналил известный всем таветам «иди ко мне», Хродир ответил тем же сигналом, и, взяв с собой тот самый десяток дружинников, пошел на звук — похоже, сигнальщик был за ближайшей лесной стеной. «Иди ко мне» в данном случае означало желание поговорить, а не нападать сразу. Впрочем, неизвестно, что бы сейчас предпочел из этого Хродир — опыта самостоятельных переговоров он не имел.

Из-за ближайшей лесной стены, образованной деревьями и высоким — выше человеческого роста — кустарником, вышло несколько вооруженных людей и направилось навстречу группе Хродира. Все эти люди были вооружены копьями и круглыми плоскими щитами с умбоном, а одеты в плащи-герулки с кожаными шнуровыми завязками, что выдавало в них сарпесков. У предводителя их, вышагивающего впереди, копья не было, зато на поясе болтался меч в роскошных — даже по имперским меркам — ножнах. Сарпеск был высокого роста, его широкая светлая борода была собрана в косы, ниспадая на волчью шкуру плаща-герулки и кольчугу.

Обе группы остановились посреди общинного поля Хадмира — очищенной от леса прогалины вытянутой формы.

— Я — Ротхар сын Фогто, — сказал вожак группы сарпесков, — я — глава рода, живущего на высоком берегу реки Сарплаух, и это мой род ты оставил без добычи.

— Я — Хродир сын Хельвика Вопернарикса, — сказал Хродир, — я — рикс своей дружины и своих людей.

Эту формулировку традиционно положенного на таких переговорах представления Хродир сумел придумать ночью. Она не выдавала нынешнего шаткого положения Хродира: с одной стороны, рикс не соврал ни словом, что было бы по таветским понятиям в данном случае недопустимо, но с другой стороны — из речи Хродира было непонятно, является ли он наследником вопернарикса, самим вопернариксом или кем — то еще.

— Хродир сын Хельвика из вопернов, — грозно сказал Ротхар, — ты поступил вопреки воле Богов и Предков, колдовством украв из наших лесов добычу.

— Твои слова могут быть ложью, — дерзко сказал Хродир, — как ты их подтвердишь?

— Ты сам знаешь, что они — не ложь, — ответил Ротхар, — мои люди видели, как добыча из наших лесов уходила на твою землю. Это возможно лишь при помощи колдовства, и этим ты нарушил волю Богов и Предков, поместивших зверей на те места, где им положено быть. За это ты заплатишь.

Хродир задумался. Если Ротхар привел с собой только своих родовичей, то воинам Хродира придется иметь дело с тремя-четырьмя десятками ополченцев. Но если Ротхар, помимо прочего, является каким-нибудь хундрариксом дружины сарпесков, то тогда сражаться надо будет с сотней дружинников — а это совсем другой расклад. Надо было узнать именно это, но на прямой вопрос Ротхар, естественно, не ответит или ответит уклончиво.

— И чем же заплачу? — поинтересовался Хродир.

— Отдай мне всю добычу, что взяли твои охотники вчера, — сказал Ротхар, — это будет справедливо, ибо по воле Богов и Предков это добыча моих, а не твоих охотников.

Отдать добычу Хродир не мог ни при каких обстоятельствах. Еще раз окинув взглядом сарпесков, он отметил, что из них одет в кольчугу лишь один — а значит, это не отряд дружинников, а скорее ополченцы-родовичи, каких против снаряженного хусберда надо десяток выставлять. А это уже значит, что требования сарпеска можно проигнорировать — по крайней мере прямо сейчас.

— Ты сейчас требуешь добычу, взятую моими охотниками на моей земле? — Хродир уже начинал гневаться.

— Это не твоя добыча, — возразил Ротхар, — и даже не твоя земля. Я же знаю, что ты — не рикс вопернов.

Глаза Хродира льдисто блеснули.

— Вот что я решил, Ротхар сын Фогто, — сказал Хродир, — ты постоянно ссылаешься на Богов и Предков. Но Боги и Предки прошлым летом сделали так, что мы, воперны, вам, сарпескам, хорошо наподдали. И, если ты помнишь, увели стадо самого вашего рикса. И сожгли пару деревень — не твою ли среди них, случайно? Так что мой ответ — нет. Не отдам я тебе свою добычу. Иди откуда пришел.

— Да я, — разозлился Ротхар, — да я нападу на тебя!

— За мной вся сила вопернов, — сказал Хродир, — мы, воперны, били вас не раз, побьем и снова.

— За дурачка меня не держи, — сказал на это Ротхар, — я знаю, что ты пришел сюда не со всей силой вопернов — мои глаза здесь всё вчера выглядели. У тебя едва наберется сотня воинов. И то, с чем ты пришел — это не воинский отряд. Баб слишком много. Ты думаешь, я не вижу, что в соседнем селении творится?

«Упустили их соглядатая», — подумал Хродир, — «но ничего…»

— Может, тебе и воз соли впридачу дать? — издевательски поинтересовался Хродир. Соль была единственной известной таветам приправой, добывали ее только в одном месте — далеко на северном побережье, а затем везли по рекам по всему Таветскому лесу, отчего соль была достаточно дорогим товаром.

— А и дашь, — сказал Ротхар, — не дашь добром — я сам возьму.

Хродир фыркнул:

— Попробуй. Можешь прямо сейчас.

— Попробую, — продолжил Ротхар, — но не прямо сейчас. Я послал гонца к нашему риксу — мудрому и сильному Курсто. У него шесть сотен дружинников, а ради такого дела — проучить южного наглеца и имперского прихвостня — он и ополчение созовет. Будешь с тысячей мужей воевать, Хродир сын Хельвика.

— Если твой Курсто сюда, к Хадмиру, заявится, то я тебе обещаю, что твое селение я сожгу, твоих дочерей отдам своим младшим дружинникам, а самого Курсто вместе с тобой буду водить на ошейнике, как пса.

Ротхар просто развернулся и пошел по собственным следам назад, сопровождаемый своими людьми.

«Вот бы сейчас ему в спину ударить», — подумал Хродир, — «Ударить — и сарпески, может, не придут сюда всей силой, и не сожгут Хадмиров дом… Или этот Курсто действительно уже отправил гонца к своему риксу? Да и потом, если ударить — то будут называть меня Хродир Трусливый…»

Хродир также развернулся и пошел к своим.

Тем же вечером он снова собрал за столом Ремула, Хадмира и Востена.

— Востен, — начал Хродир, — ты заварил такую кашу, что расхлебывать ее придется теперь долго. И как бы нам не подавиться при этом.

Востен улыбнулся:

— Я же обещал тебе помогать, Хродир, — сказал мудрец, — а обещал — помогу. Я хочу лишь…

— Ты будешь одним из нас, если нам поможешь, — перебил его Хродир, — если мы одолеем Курсто Сарпескарикса, я тебя даже родичем назову.

Востен с достоинством кивнул.

— Что будем делать? — спросил присутствующих Хродир, — что мы знаем о сарпесках, что можем им противопоставить и как будем это делать? Пусть скажут все — кто что знает и думает. Я и начну. На сарпесков мы ходили прошлым летом. Ходили не полной войной, а набегом. Сарпески не смогли выставить против нас объединенное ополчение своего племени, и даже не смогли собрать всю дружину в одном месте, чтоб сразиться с нами, поэтому мы имели дело только с отдельными их отрядами. С нашей стороны в этом деле участвовала правая сотня старшей дружины, половина левой сотни старшей дружины, и две сотни младшей дружины — все верхом. Мы шли по их землям быстрее, чем они успевали нас отследить — поэтому, видимо, их дружина пыталась нас догнать или перехватить, но им это не удалось. Отдельные отряды их дружины мы встречали, но победили без особого труда. Ремул, помнишь берсерка? Это был как раз самый крупный их отряд — там было около полусотни дружинников и сотни три ополченцев. Что касается ополчения, кстати: сарпески защищают свои селения так же, как и мы, воперны. Все мужчины селения выходят на бой с копьем и щитом, а шлем и доспехи есть не у всех. Я думаю, сейчас нам придется хуже — летом у нас было намного больше сил. Напомню, сейчас у нас полсотни хусбердов, отсилы сотня — на деле меньше — сегманов, примерно триста мужей с копьями и люди Хадмира. Кстати, Хадмир, их у тебя сколько?

— Двое моих сыновей — младшие дружинники, — сказал Хадмир, а в моем роду мужей, что могут оружными выйти — где — то с полсотни, чуть меньше.

— Насколько я знаю, — продолжал Хродир, — имперцы прознавали о тех племенах, которые им противостоят, поэтому, я думаю, Ремул о сарпесках может знать даже больше меня.

— У меня есть только очень расплывчатые слухи, — нахмурился Ремул, — по имперским старым данным, которые мне показывал когда-то Серпул, обе их дружины вместе насчитывают где-то шесть сотен мечей, а общее количество ополченцев, которое они могут выставить за один раз — три-четыре тысячи копий. Больше они за один раз вроде как не выставляли никогда. Хотя…

Ремул чуть прикрыл глаза, вспоминая страницы виденных им донесений.

— Общий военный потенциал сарпесков оценивается… — Ремул произнес это по-феррански.

— По-таветски говори, — перебил его Хродир, — я такой премудрости не понимаю, брат.

— Общее количество мужей, которые могут сражаться, у сарпесков — где-то десять тысяч, — поправился Ремул, переходя на таветский.

Хродир прикусил губу.

— Духи ночи, — выругался он, — значит, ополченцев они могут собрать примерно столько, сколько и воперны, но вот откуда у них столько дружинников? У вопернов дружина меньше — хотя нас, вопернов, в целом больше. Вот как так?

— А это оттого, — сказал Хадмир, — что сарпески — больше охотники, чем медовары, как мы. Охотник — он лучше в дружину подходит, вот у них и больше дружины.

— Но это не значит, — ухмыльнулся Хродир, — что у них дружинники лучше.

— И еще одно, — сказал Ремул, — если у них десять тысяч мужей боевого возраста, а они ни разу не выставили больше двух тысяч — значит, плохо у них со скоростью формирования ополчения…

— По-таветски, — прервал его Хродир.

— Они только дружиной могут в поход ходить, — пояснил ферран, — а ополчение у них может только селения свои защищать, а в походы не ходит. Даже у нас, то есть у вопернов, ополчение собирать лучше получается, хоть из вопернов медовары лучше, чем охотники. И даже если у них, сарпесков, дойдет дело до защиты их главного селения — и то они общее ополчение всего племени не соберут.

— Это значит, что их можно бить их по частям? — уточнил Хродир.

— Возможно, — сказал Ремул, — учитывая, что им понадобится время для сбора и выдвижения к нам… Кстати, какое расстояние от их центрального селения до нас?

— Дня два-три пешком, — сказал Хродир, — но мы не знаем, где Курсто будет собирать своих. Он может их собрать и в Сарпесхусене, и сразу в селении Ротхара — от него до нас ближе всего.

— То есть сбор всех войск, если он начался сегодня, будет идти два-три дня? — спросил Ремул.

— Если в Сарпесхусене — то три-четыре дня, — ответил Хродир, — потому что гонцам надо доехать до всех поселений сарпесков — у них не вся дружина в одном селении живет. То есть сначала гонец с вестью едет — это где-то полдня или день, а затем воины идут на сбор — это два-три дня. А если будут собираться сразу у Ротхара, то и на неделю может затянуться — пока там с северо-восточных земель сарпесков люди подойдут…

— Три-четыре дня на сбор, — считал Ремул, — два-три дня на выдвижение к Ротхарову подворью — оно же у них будет точкой сбора; оттуда полдня до нас… Итого от пяти дней до недели у нас есть.

— То есть пять дней, — сказал Хродир, — будем ожидать худшего, чтобы быть готовыми. Теперь будем решать, что делать. Итак, у нас меньше сил, но наши уже собраны, а сарпескам понадобится время для общего сбора. Я считаю, что сейчас мы можем напасть на них и дать сражение до того, как они все соберутся.

— Хродир, — перебил Ремул, — я тебе напомню, что мы не знаем, где именно будут собираться войска сарпесков.

Хродир недовольно нахмурился, но кивнул:

— Продолжай, брат Ремул, — сказал он.

— Мы даже не знаем, какой дорогой они пойдут, когда будут собираться, — пожал плечами ферран, — какой именно местной дорогой может пройти зимой конный отряд?

Хадмир хохотнул:

— Дорогой? Здесь, в нашем лесу? Здесь не ферранские земли, Ремул, — сказал родович, — единственные привычные тебе дороги к северу от лимеса ведут до центральных селений союзных вам, имперцам, племен — а дальше нет никаких дорог. Ты же ходил с нами в поход летом, сам всё видел.

— Да вроде были какие — то тропы, — пожал плечами ферран.

— Тропы — да, — сказал Хадмир, — но это не дороги, особенно зимой. У нас тут, севернее Вопернхусена, вместо дорог — реки. Летом мы на лодках, зимой — на санях по льду. Даже сюда мы по руслам ручьев шли, просто они сейчас под снегом незаметны.

— Реки… — кивнул Ремул, — а есть ли река, ведущая от Сарпесхусена до селения Ротхара?

Хродир и Хадмир переглянулись.

— Есть, — сказал Хадмир, — Сарплаух называется. Не то, чтобы сильно широкая — правда, очень длинная, она далеко на западе впадает в Ундир. Сарпесхусен, который от нас на северо-востоке, стоит как раз на ней.

— То есть если Курсто поведет дружину к норе Ротхара, — сказал Ремул, — то скорее всего, он пойдет по льду Сарплауха?

— Ну да, — подтвердил Хадмир.

— Предлагаешь засаду? — спросил Хродир, — я тоже думал об этом, но мы не знаем точно, когда Курсто поведет своих к Ротхару.

— Но знаем, что поведет, — сказал Хадмир, — где бы ни собирались сарпески, на нас они пойдут через Ротхара, то есть вдоль Сарплауха.

— Почему ты в этом уверен? — спросил Ремул.

— Потому что, как я понимаю, они собираются воевать не с вопернами вообще, а конкретно с нами, — сказал Хадмир, — поэтому пойдут на нас, то есть на мой дом.

— А самый близкий и быстрый путь — от посёлка Ротхара? — уточнил Ремул.

— Самый удобный и проходимый зимой — да, — подтвердил Хадмир, — напрямую от Сарпесхусена сюда по зиме добраться сложно, через чащи и буреломы с оврагами идти придется. А от Ротхарова логова — проще и быстрее. Поэтому они пойдут до Ротхара, а оттуда — на нас.

— Допустим, три дня они будут собираться у Курсто, — сказал Ремул, — на четвертый выдвинутся… Слушайте, а ведь до Ильстана от нас два дня. Может, обратиться к нему за помощью? Вся сила вопернов точно сумеет…

— Нет, — резко перебил феррана Хродир, — я готов обратиться к кому угодно, но никогда не обращусь к двоим — к Ильстану и к Серпулу. Ильстан поможет, но я после этого стану никем. А Серпул скорее всего еще у Ильстана — дела решает, тебя ждет. Поэтому, кто хочет обратиться к Ильстану — езжайте к нему, но ко мне не возвращайтесь. Я лучше погибну в бою, но не буду всю оставшуюся жизнь жрать объедки со стола младшего брата. Все поняли?

Воцарилась тишина.

— Хочет кто-то из вас спастись, — сказал тогда Хродир, — вместо того, чтобы идти за мной и сражаться? Ильстан ничего не имеет против каждого из вас лично — предателем он считает только меня; у Ильстана вы будете в безопасности. Поэтому если кто-то из вас поедет под его и Серпула защиту — я вас не держу.

— Мы с тобой, — сказал Ремул, — я точно.

— Здесь мой дом, — сказал Хадмир, — а тебя, Хродир, я назвал риксом. Я с тобой.

— А мне идти-то некуда, — сказал молчавший до того Востен, — я обещал помочь тебе, Хродир. И я знаю, как.

Все взгляды обратились на колдуна, и тот начал речь:

— Вы уже видели, что я могу воззвать к Богам так, что они мне отвечают, — сказал Востен.

— Будь это иначе, мы бы сейчас думали о еде, а не о войне, — перебил Хродир, — а голод меня пугает больше, чем славная битва.

Востен согласно кивнул и продолжил:

— Я могу воззвать к тем, кто поможет не только в охоте, но и в войне. Я не могу в одиночку одолеть воинство сарпесков, но помочь вам победить его — могу. И если ты, Хродир, доверяешь мне настолько, что позволишь быть с твоим войском — я, несомненно, сделаю многое, чтоб ты победил.

— А у меня есть выход? — пожал плечами Хродир, — у меня всех воинов — и дружины, и ополчения — столько, сколько у врага одной дружины. Помощи мне ждать не от кого. Через пять-семь дней сюда придут враги, и чем с ними сражаться — большой вопрос.

— Обрушишь с небес на головы наших врагов громы и молнии? — саркастично спросил Ремул.

— Юный Ремул, — сказал на это Востен, переходя на мирийский, — я уже выразил свое мнение относительно Коллегии Жрецов Ферры. Возможно, мои коллеги из числа твоих соплеменников и обрушивают всякие природные явления на чью-то там голову, но вот лично я действую иначе.

— И как, позволь поинтересоваться? — спросил Ремул также по-мирийски.

Хродир, опять услышав незнакомую речь, недовольно свёл брови, и оба собеседника, увидев это, перешли на таветский.

— А знаешь что, — поднял брови Востен, — я вот вижу, ты в военном деле, особенно в стратегии и разведке, понимаешь очень неплохо. Давай-ка ты в предстоящем бою будешь оценивать мои действия и мой вклад в общую победу. Согласен, Ремул? Или боишься «страшного лесного колдуна»?

— Ты предлагаешь Ремулу быть рядом с тобой в бою? — спросил Хродир, — если Ремул не против, то он может… охранять тебя.

— Стеречь, — уточнил Востен, — охранять — это другое. Что ж, не будем терять времени. Если вы хотите от меня реальной помощи, мне понадобится жертвенная овца, копейное древко и нож для резки по дереву.

— Всё будет, — заверил Хадмир.

— И еще один момент, похоже, вы все упустили, — сказал Востен, — вы не учли, что Ротхар, возможно, знает, сколько у нас людей, недаром же его лазутчик здесь всё высматривал, чего Ротхар и не скрывал. А это значит, что Курсто может решить не собирать ополчение, а напасть одной дружиной.

— Было бы хорошо, если бы он так решил, — огладил бороду Хадмир, — всё-таки шестьсот человек и две тысячи — есть разница. А дружинников мы его видали уже…

Хродир покачал головой:

— Не так всё просто, почтенный Хадмир, — сказал он, — дружинники у него такие же, как у нас — то есть могут и конными, и пешими биться, но в поход идут верхом.

— И что это значит? — пожал плечами Хадмир.

— Что у нас нет пяти дней, — криво усмехнулся Хродир, — а есть три дня в лучшем случае. Курсто нет смысла собирать ополчение — он одной дружиной справится, и времени на сбор тратить не будет.

— Согласен, — кивнул Востен, — а поэтому я хочу начать действовать немедленно. И вот что я предлагаю…

Следующим утром Востен взял с собой то копейное древко, что просил накануне — за ночь странник нанес на него ножом искусную резьбу, состоящую по большей части из незнакомых ни таветам, ни ферранам символов — и напомнил Хадмиру о жертвенной овце. После того, как родович дал овцу, Востен в сопровождении Хродира и Ремула направился в ближайшую рощу. Попросив спутников постоять на краю поляны, он завел в центр этой поляны жертвенное животное, и, опустившись перед овцой на корточки, стал нараспев читать на странном языке, казавшимся Ремулу немного знакомым — правда, ферран так и не вспомнил, где его слышал.

Затем Востен начертил концом своего нового посоха на снегу рисунок, состоящий из переплетений линий и символов. В центр рисунка он поместил взятую с собой деревянную бадью, в которую накидал снега с краев поляны.

— Рикс Хродир, подержи овцу, — попросил колдун, когда подготовка к ритуалу была закончена, — просто зажми ее коленями, чтоб не дергалась, и голову ей запрокинь; а ее горло должно быть ровно на этой линии, — Востен показал ножом на одну из прочерченных линий, — а ты, Ремул, подойди к бадье со снегом, только иди, наступая точно на ту линию, которая помечена знаком «ладонь» — ты его ни с чем не спутаешь.

Хродир и Ремул исполнили просьбу странника, и тот, запев очередной раз, резко перерезал горло жертвенному животному. И Хродиру, и Ремулу доводилось раньше видеть, как режут овец — но никогда ни тот, ни другой не видели, чтоб кровь выходила столь обильно и таким мощным потоком. Кровь моментально заполнила линии и символы нарисованной на снегу фигуры, но ничего не происходило…

— Ремул! Смотри в воду! — выкрикнул Востен, — быстрее!

«Какую воду?» — подумал Ремул и тут же сообразил: от бадьи, где только что лежал снег, сейчас поднимался густой пар, а в стенки ее плескалась вода. Ремул склонился над водой и стал всматриваться.

— Что видишь? — требовательно спросил Востен, — описывай!

— Туман вижу, — крикнул в ответ Ремул, — и… он движется! Он летит на меня!

— Дальше, дальше смотри! — прокричал колдун, — смотри не отрываясь и постоянно описывай!

Ремул стал вглядываться в туман.

— Туман летит на меня… — произнес он, — или я движусь через туман. Так, что-то вижу… Что-то мутно-бело-зеленое… Это же… Это же лес! Заснеженный лес! Я его вижу как будто с горы — с высокой горы… И я падаю!

— Не бойся! — крикнул Востен, — смотри! Смотри внимательно!

— Вижу маленьких человечков, коней и домики… Поселение! — продолжал Ремул, — и я падаю на него!

— Сколько коней и людей? — спросил Востен.

— Эээ… — сказал Ремул, — они не отрядом стоят, трудно сказать…

— Тогда запоминай, что видишь, и продолжай рассказывать!

Ремул выдохнул и продолжил:

— Падаю ниже! Люди носят шлемы, это воины! Селение… Большой дом под желтой крышей… Я вспомнил! Это же… — Ремул замолчал.

— Не останавливайся, говори! — потребовал Востен.

— Это Гротхус Сарпесхусена, мы его видели прошлым летом! — воскликнул Ремул, — и я падаю! Земля! — ферран отшатнулся от бадьи с водой, упав задом на снег — будто инстинктивно опасаясь падения вперед.

Востен и Хродир подошли к нему и помогли встать.

— Что это было? — спросил Ремул.

— «Взор дождя», — сказал Востен, — ты, по сути, смотрел в одну большую каплю, падающую на Сарпесхусен. Вода в бадье отражает то же, что и капля.

— Так сейчас зима, — пожал плечами Хродир, — откуда капля?

Востен вздохнул и поморщился.

— Тебе действительно интересно? — спросил он, и, когда Хродир кивнул, продолжил, — тучи — это то же самое, что и туман. Туман — это мелкие капли воды, висящие в воздухе. Пролив жертвенную кровь, я сделал так, что мелкие капли соединились в большую, а тепло крови ушло на то, чтобы капля не превратилась в снежинку. Если бы я отправил снежинку — ее бы носило ветром, и мы бы ничего не разглядели.

Хродир уважительно покивал, а Востен обратился к Ремулу:

— Итак, мой ферранский друг, ты видел то, что происходит в Сарпесхусене прямо сейчас. Вспомни, что ты видел.

— Получается, я увидел… — Ремул сделал небольшую паузу, прикладывая пальцы к вискам, — что сарпески уже собрали часть дружины. Их селение просто кишело конниками и людьми в шлемах и кольчугах. Это явно не ополченцы и не пахотные клячи, это дружинники и боевые кони, я хорошо рассмотрел.

— Ты, главное, число их рассмотрел? — уточнил Хродир, который, кажется, понял, что произошло, — мне интересно, собрал Курсто дружину или еще собирает. Ты же хундрарикс, считать воинов на взгляд умеешь?

Ремул развел руками:

— Когда они в строю и под знаменами — умею, — сказал он, — а когда они просто беспорядочно роятся — да еще и я при этом на них с неба падаю — это уже сложнее.

— Хотя бы ориентировочно в сотнях сможешь сказать? — уточнил Хродир.

Ферран задумался. Считать «по головам» воинов было бесполезно, проще было примерно прикинуть количество коней, покрытых выделяющимися на снегу желто — коричневыми попонами. Напрягая память и произведя некоторые расчеты, Ремул сказал:

— Точно больше четырех сотен, — ферран пожал плечами, — точнее сказать не смогу, но то, что больше четырех сотен — это верно. Исходя из размеров Гротхуса сарпесков, а он такой же, как у нас, то есть у вопернов, это более-менее точное число.

Хродир качнул головой:

— То есть времени у нас нет вообще, — сказал он, — скорее всего, Курсто на нас пойдет сегодня или завтра, раз у него почти вся дружина в сборе…

— А это значит, что… — начал было Ремул, но Хродир его перебил:

— Что мы тоже выдвигаемся сегодня, — сказал рикс, — Востен, если ты воззовешь к огню, а точнее к теплу, тебя послушают?

До места засады люди Хродира добрались во второй половине ночи. Хродир привел с собой полсотни дружинников и двести ополченцев, набранных и из пошедших с ним вопернов, и из умеющих обращаться с охотничьим луком мужчин и женщин рода Хадмира. С охотниками пошла и Хелена, не желающая в трудный час находиться вдали от брата и жениха.

Место для засады Хродир, Ремул и Востен выбирали общим решением. В облюбованном ими месте река Сарплаух была зажата в стремнине. Левый берег был высоким и обрывистым. Шагов через сорок после кромки обрыва начинался густой лес. На правом берегу находился длинный скальный выступ — невысокий и поросший цепким кустарником, но достаточно протяженный; река была вынуждена чуть повернуть свое русло, чтобы миновать этот камень. Востен особо одобрил выбор места, когда от Хадмира узнал, что в похожих узостях река обычно бывает глубже и быстрее, чем в широком русле.

Последний участок до места засады шли не льдом — дабы враг не увидел путь войска — а глухим лесом на левом берегу, ориентируясь в темноте на зажженный Востеном огонек на конце его посоха-древка. По приходу на место колдун начертил свои линии и знаки на снегу над обрывом, так, что с реки их не было видно. Затем он по длинной дуге — чтобы не оставлять следов на виду тех, кто пойдет с северо-востока по льду — перебрался на скальный выступ, и там нарисовал на сугробе необходимый узор. Вернувшись по своим следам, он привязал барашка рядом с местом, где собирался в нужный момент его закласть, и подозвал Хродира.

— С моей стороны всё готово, — сказал Востен, — позволь еще раз сказать: то, что ты придумал, выдает в тебе мудрого стратегоса.

— Давай по делу, — прервал его молодой рикс, но всё же довольно улыбнулся, правильно поняв значение мирийского слова, — что дальше?

— Мне нужен помощник, который подержит барашка, — колдун указал на жертвенное животное, — и мне нужен сигнал.

— Когда? — спросил Хродир.

— Как первые из них пройдут ближе к концу скалы на том берегу, — ответил Востен, — то есть как они растянутся на участке поворота, огибая скалу.

— Три раза в рог, — сказал рикс, — знаешь, как вопернский рог звучит?

Востен кивнул.

— Напоминаю, — продолжил Хродир, — три рога — сигнал для Востена. Два рога — сигнал для Хадмира. Один рог — для меня и Хелены.

Ремул, Востен, Хелена и Хадмир кивнули.

— Хадмир, — сказал Хродир, — на тебя особая надежда. От твоих лучников зависит наша победа. Сдюжат?

— Сдюжат, — просто кивнул родович, — я взял лучших наших охотников. Они зверя в глаз стрелой бьют, и по сарпескам не промахнутся.

— Хродир, — Ремул подошел к названному брату поближе и положил ему руку на плечо, — ты уверен, что хочешь… рискнуть собой, лично идя в бой?

— Место рикса — с его дружиной, — просто сказал Хродир, — кем я буду, если так не сделаю?

Ремул покачал головой и ничего не ответил.

— По местам, — скомандовал Хродир, — похоже, я их уже слышу…

Хродиру, конечно, показалось — слышал он всего лишь звон кольчуг собственных дружинников; однако все воины заняли свои места как раз вовремя. Не прошло и десяти минут, как с северо-восточной стороны послышался глухой гул, в котором через недолгое время можно было расслышать конский топот, звон металла и голоса людей. Совсем скоро после этого из — за недалекого леса, где река делала очередной поворот, показались фигуры конников — темные на фоне серо-белых в рассветном свете берегов скованной льдом реки. Воинство сарпесков шло несколько беспечно — ни передового, ни фланговых дозоров видно не было. По всей вероятности, Курсто был уверен в безопасности похода по своей земле. Конники были построены довольно плотно — оба берега реки заросли в этом месте ивняком и жесткими кустами, отчего дружинникам приходилось держаться на льду, а не выходить на берег. В итоге колонна Курстова воинства хоть и не соблюдала свойственный ферранам четкий походный порядок, но всё же шла плотными группами, где всадники держались нога-к-ноге. Ремул, находящийся рядом с названным братом, подумал, что если бы конники шли классическими легионными «коробочками», то в одной шеренге было бы, наверное, пятнадцать-двадцать воинов.

В головном отряде идущего по льду войска особо выделялся один из всадников. Его шлем блестел золотом обруча и серебром купола, его герулка с рысьей шкурой была расчерчена ярко-красными полосами, на рукояти его меча сверкали крупные, видимые издалека самоцветы. Рядом с этим всадником ехал огромный — ростом, наверное, с Фламмула — могучий воин, держащий в руке варварский штандарт — шест, увенчанный золотым изображением головы волка, от шеи которого вниз свисали красные и желтые тканевые ленты. Ремул предположил, что воин в драгоценном шлеме — это сам Курсто.

Обоз войско Курсто не вело. Видимо, сарпески рассчитывали покончить с людьми Хродира одним днем, к тому же не понеся серьезных потерь — а оттого не видели необходимости тащить с собой ни запасы еды, ни женщин, что в таветских племенах ходили в поход вместе с мужьями, отцами и братьями, дабы при необходимости вытащить раненного родича с поля боя и перевязать ему раны.

Хродир лежал на высоком берегу, держа под рукой рог и накрывшись выбеленным куском шерстяной ткани — издали казалось, что это просто снежная кочка. На лицо его спадал кусок белой ткани с проделанными отверстиями для глаз и дыхания. Рядом в таком же наряде лежал Ремул, готовый подстраховать брата, если что — то пойдет не так. Им обоим было отлично видно, как приближаются по замерзшей реке воины противника. Сарпески действительно выглядели довольно беспечно — у большинства воинов шлемы были не надеты, а прикреплены к седлам, щиты находились за спиной, сумки с дротиками были закрыты сверху, дабы уберечь металлические наконечники от непогоды. Похоже, на своей земле воинство Курсто сражаться не предполагало.

А зря.

Едва голова колонны Курстова войска прошла мимо того места, где на высоком утесе над ними лежали Хродир и Ремул, едва первые всадники достигли западной оконечности длинного камня на том берегу — как Хродир поднялся на колено и, набрав быстрым вдохом воздух, что было силы протрубил в рог — трижды. После этого рикс снова лег на снег — благо, толстый длиннополый тулуп позволял делать это без риска для здоровья, подполз к краю утеса и стал наблюдать дальше.

Воины сарпесков удивленно оглядывались в поисках источника звука — так что Хродир лег как раз вовремя. Голова колонны сбавила темп движения, хоть и не остановилась — но следующие за головным отряды стали останавливаться, пока кони и всадники примерялись к новому темпу движения идущих впереди товарищей.

В этот момент где-то за спиной Хродира прозвучало короткое, резко оборвавшееся блеянье. Несколько мгновений ничего не происходило; для Хродира эти мгновения растянулись почти в час. Хродир, нервно покусывая ус, успел и решить, что у Востена отчего — то не получилось исполнить задуманное, и пожалеть, что у него нет запасного плана. Лишь когда рикс уже был готов дважды протрубить в рог, командуя атаку — сейчас, как он надеялся, и без всякого колдовства можно было рассчитывать на успех — лишь тогда он увидел подо льдом красную вспышку и услышал треск, очень похожий на близко ударивший гром.

Лед под копытами коней головного отряда походной колонны сарпесков треснул, и сеть трещин немедленно протянулась от берега к берегу, зазмеившись вдоль по реке в обе стороны. Шедшие в первом отряде конники, включая обладателя драгоценного шлема и его знаменосца, немедленно провалились в ледяную воду. Кони с неистовым ржанием барахтались, пытаясь выбраться на лед — но лед этот был слишком хрупок, и коней вместе с всадниками уносило дальше по течению, пока не затаскивало под более толстый лед, которого не коснулся обжигающий эффект Востенового крофта. Прошло лишь несколько мгновений — и трещина пошла так, что лед треснул под следующим отрядом. Почувствовав опасность, но еще не понимая, откуда она исходит, всадники из середины и хвоста колонны стали оглядываться, пытаясь в то же время успокоить испуганных коней; увидев же приближающуюся трещину, всадники бросились к берегам. Левый берег, однако, был хоть и не очень высок, зато достаточно обрывист для того, чтобы его не смог одолеть конь; правый же берег так густо зарос спускающимся к самой воде кустарником и ивняком, что покинуть предательский лед здесь было невозможно. Впрочем, для спасения от гибели подо льдом достаточно было и просто находиться ближе к берегу — на мелководье лишь конские ноги были погружены в воду; другое дело, что далеко не все всадники успели это сделать.

Хродир быстро передал Ремулу рог, вскочил на ноги и, согнувшись, чтобы его не было видно с реки, помчался к лесу. Ремул же встал на колено и протрубил дважды.

Из леса за его спиной немедленно высыпали, накидывая стрелы на тетиву, охотники, которых вёл Хадмир. Ремул встал во весь рост и махнул им рукой, указывая направление движения. Стрелки быстро заняли кромку обрыва, и их взгляду открылась страшная картина: десятки людей и коней барахтались в ледяной воде, борясь с сильным в этом месте течением. Многие проигрывали в этой борьбе, и их несло вперед — в стремнину под холодным льдом; но многие сумели избежать столь печальной участи, выбравшись на мелководье у дальнего, правого, берега. Выбравшиеся ближе к правому берегу толпились на мелководье, пытаясь пробиться сквозь густой переплетенный кустарник.

Видя, как трещина стремительно ползет к хвосту колонны, часть всадников бросилась назад, дабы обогнать эту трещину и выйти на твердый лед. Решение это было скорее опрометчивым: бросившиеся назад всадники столкнулись с теми, кто продолжал движение по ходу колонны, что создало давку, участники которой очень быстро оказались в ледяной воде. Волна подобных столкновений прокатилась назад по ходу колонны, и каждый раз скученные всадники валились в тёмную ледяную воду, раскрывавшуюся под копытами коней.

Ремул отошел на шаг назад, повернулся к лесу и снова подал сигнал, протрубив единожды.

Из леса справа и слева от него вышли два отряда. В одном был десяток дружинников, столько же ополченцев с копьями и щитами, полтора десятка лучников и Хелена. Во втором — четыре десятка дружинников и двадцать ополченцев; этот отряд вёл сам Хродир.

Отряд Хелены спустился на лед перед головой колонны сарпесков, там, куда не расширялась трещина. От сарпесков его отделяла ставшая уже широкой и длинной полынья темной холодной воды, где сейчас боролись за жизнь, бесполезно пытаясь выбраться из глубокой стремнины, передовые конники Курсто. Воины вопернов построились поперек реки «стеной щитов», и лучники из этого отряда по команде Хелены начали стрелять по врагам из — за их спин.

Второй же, больший, отряд, ведомый самим Хродиром, построился за хвостом Курстовой колонны, ощетинившись поверх щитов копьями. Передние ряды составили закаленные в боях дружинники, а за ними, пусть и не так ровно, зато твердо, встали ополченцы, готовые подпереть их собой и не дать опрокинуть весь строй конным ударом, если сарпески вздумают пойти в отчаянный натиск на стену щитов и копий.

Лучники Хадмира открыли быструю стрельбу — расстояние до цели было столь малым, что каждая стрела находила цель. Метили в первую очередь в тех, кто пытался по мелководью пробраться через заросли на правый берег. Увидев, что группа всадников из головы колонны пытается по мелководью уйти вперед, угрожая отряду Хелены, Ремул приказал половине охотников стрелять по этим всадникам, поражая их в спины. Многие стрелы попадали не во всадников, а в коней — и они, обезумев от боли, сбрасывали седоков в воду и мчались прочь, зачастую и сами становясь жертвами ледяной стремнины. Ремул не к месту вспомнил, что из коней, утонувших в реке, по поверьям кулхенов получались калпи — речные духи о четырех копытах; тот, кому удалось приручить калпи подобно обычной лошади, гарантировал себе успех в любом деле.

Впрочем, сейчас и воинам Хродира, и сарпескам было не до кулхенских поверий. Наиболее опытные дружинники сарпесков уже справились с первым шоком от неожиданного нападения, и теперь пытались сориентироваться. Эти дружинники — в основном ими оказались оставшиеся в живых сотники и десятники — доставали сигнальные рога, жестами и криком раздавали приказы находившемся рядом воинам, призывая их прекратить панику. Ремул первым понял, что происходит, и стал указывать ближайшим к нему лучникам на эти цели — он понимал, насколько важным было не дать врагу опомниться и организоваться. Хадмировы лучники хорошо знали свое дело — вскоре все враги, протянувшие руку к сигнальному рогу, были сражены меткими стрелами; все, кто держал в руках значки, заменяющие таветам знамена, также были сбиты с коней меткими выстрелами. Войско сарпесков после потери командиров и значков на глазах превращалось в толпу разрозненных воинов, каждый из которых думал лишь о себе.

Град стрел с возвышенности и быстрая глубокая река сократили число сарпесских воинов почти наполовину всего за несколько минут. Открывшееся ото льда мелководье было красным от крови. В ветвях кустов правого берега висели тела сарпесков, пронзенные стрелами. Раненые лошади метались в стороны, затаптывая в лед и ил мелководья упавших. Над рекой раздавался свист стрел, крики боли и ужаса, конское ржание, шум стремнины, треск льда…

Сарпески окончательно впали в панику, и единственным выходом теперь для них казалось бежать назад — то есть вверх по течению реки. Больше всех повезло тем, кто был ближе к хвосту колонны, и тем, кто оказался на мелководье — им удалось развернуть коней и направить их в сторону, как им казалось, спасения. Однако, достигнув под градом стрел хвоста колонны, беглецы вместо открытой к спасению дороги наткнулись на отряд Хродира. Выстроившихся стеной щитов и ощетинившихся копьями дружинников атаковать конникам было практически невозможно. Таветские ездовые лошади вовсе не были тренированы так, как боевые кони катафрактов — и никакие усилия всадников не могли их заставить идти на отточенную сталь. Отряду Хродира даже не нужно было ничего делать — достаточно было просто стоять на месте, удерживая линию. В спины сарпескам продолжали лететь с обрыва стрелы, и Курстово воинство таяло на глазах, даже не вступив в бой. Самых отчаянных конников, решивших всё — таки прорываться сквозь строй вопернов, надели на копья, и это быстро заставило остальных остановить свою самоубийственную атаку.

Кто из сарпесков первым понял, что надо делать, было неясно; однако этот воин, верно поняв положение — спереди копья, сзади стрелы, по сторонам не пройти — сделал единственно возможное для спасения собственной жизни. Он достал меч, поднял его над головой и бросил в снег — демонстративным, показным жестом, после чего спешился и поднял безоружные руки. Пример оказался заразительным. То один, то другой воин из его отряда бросали оружие в снег, показывая врагам пустые руки, и через некоторое время перед воинами Хродира стояла уже большая группа желающих сдаться сарпесков.

К Хродиру быстрым шагом с обрыва спустился Ремул.

— Сарпески потеряли головные отряды, — сказал он, — там теперь одна большая полынья от берега до берега, большинство сарпесков под лёд затащило. Те, кто в воду не ушел, либо от наших стрел погибли, либо на правом берегу за кусты держатся, о сражении уже не думают. Их можно либо стрелами утыкать, либо в плен взять — они уже не опасны.

Хродир довольно осклабился.

— Я смотрю, они и здесь сдаются, — продолжил Ремул, кивком указывая на всё растущую группу поднявших руки воинов.

— Позорники, — сплюнул Хродир, — могли бы и попытаться прорваться. Кони не идут — так спешились бы…

— Тише, брат, — улыбнулся Ремул, — услышат еще, попробовать могут…

Хродир в ответ только фыркнул.

— Нам понадобятся веревки, — произнес Ремул, — много. Если не найдем — пусть воины срежут сбрую с павших коней, будем ремнями пленных вязать.

Какой-то дружинник из сарпесков — судя по золоченому ободу шлема, десятник или сотник — обнажив меч, ринулся на группу сдающихся воинов, желая, похоже, избавить их от позора плена собственной рукой. Стрела Хадмирова охотника оказалась быстрее, и пронзенный в шею офицер сарпесков рухнул с коня.

Над кромкой обрыва показался Востен, удовлетворенно посмотрев вниз со склона. Тут внезапно риксу пришла в голову идея.

— Востен, — крикнул он, — ты можешь усилить мой голос так, чтоб его услышали все, кто сейчас внизу?

— Могу, — крикнул в ответ колдун, — поднимайся сюда!

Спускаться с высокого обрыва вниз, на лед, было несложно — но подняться назад было более серьезной задачей. Паре дружинников пришлось поднять рикса на щите, чтобы он смог схватиться за руки прилегших на край обрыва воинов, которые и подтянули его наверх. Хродир подошел к Востену.

— Сложи ладони, — сказал колдун, — и кричи сквозь них, когда я скажу.

Востен сел на корточки, нарисовал на снегу знак и попросил Хродира встать прямо перед рисунком, а затем стряхнул на рисунок руки — кисти колдуна были перепачканы жертвенной кровью.

— Говори, что хотел — тебя услышат, — сказал мудрец.

Хродир прокашлялся, сложил ладони рупором и крикнул:

— Воины сарпесков! — голос рикса раздался подобно раскатам грома, и сам Хродир от неожиданности чуть не сел в снег — но большинство сарпесков посмотрели на него, — воины сарпесков! Бросайте оружие! Сдавшимся я сохраню жизнь! Я рикс Хродир, Богами и Предками обещаю вам — вы будете жить, если бросите оружие!

Подействовало. Оружие стали бросать не только в хвосте колонны — во всяком случае, те, кто мог. Кто не мог — либо терял последние силы в борьбе с ледяным течением, либо лежал раненым на мелководье, либо был попросту мертв.

Через несколько минут битва была окончена.

Тех, кто решил сопротивляться дальше, бросаясь на воинов Хродира или пытаясь метать дротики в лучников Хадмира, либо пытаться удрать, оказалось немного — и вскоре они все пали с коней, пронзенные стрелами. Сбежать из ловушки удалось едва ли десятку сарпесков — они сумели прорубиться мечами через кусты на правом берегу и преодолеть обледеневший каменный склон. Так пытались сделать многие, но лишь этот неполный десяток не получил при этом по несколько стрел в спину. Еще минута — и все выжившие воины сарпесков — чуть более двух сотен — стояли на мелководье или на льду, куда не дошли трещины, подняв пустые руки.

Это была победа.

Из всей участвовавшей в походе дружины сарпесков — пяти сотен воинов, больше половины погибли от стрел и холодной стремнины. Раненые, пролежав в холодной воде, скорее всего были не жильцами. Среди сдавшихся в плен почти все имели раны, но это были легкие ранения. Всё Хродирово воинство потеряло одного человека убитым — лучник соскользнул с обрыва в ледяную воду — и двух ранеными: не поддавшиеся панике сарпески, каковых было мало, пытались метать дротики в стоявших на обрыве стрелков, но в большинстве случаев лучники Хадмира замечали это и успевали пустить стрелу раньше, так что лишь два дротика поразили цели. Отряд Хелены даже не сошелся с врагом в ближнем бою — лучники этого отряда выпускали стрелы с безопасного расстояния, отделенные от воинов Курсто широкой полыньей; в ответ сарпески смогли лишь метнуть несколько дротиков, застрявших в щитах дружинников и никому не причинивших вреда. Отряд Хродира также потерь не понес, если не считать сломанного копья одного из дружинников: строй устоял, стена щитов не сломалась.

— И что мне с пленными делать? — спросил рикс, — коней мы, понятно, себе заберем. А вот с самими пленниками — что делать? В жертву Сегвару, подателю победы? Кормить их всё равно нечем.

— Погоди ты с жертвой, — мотнул головой Ремул, — отправь их пока под охраной в Хадмирову деревню, а там посмотрим. Сейчас нам другое важно.

Хродир непонимающе помотал головой.

— Что нам важно-то? — спросил он, — мы же уже разбили Курсто. Всё, больше у сарпесков нет дружины, и, похоже, рикса тоже. Нам они больше не опасны. Возвращаемся домой, к Хадмиру.

— Послушай меня, — вздохнул Ремул, — то, что мы остановили Курстово войско, еще не значит, что сарпески нам не угрожают. Они могут прийти и позже, другими силами.

— Брось, — сказал Хродир, — у сарпесков всего шестьсот дружинников, мы только что разбили пятьсот. Сто — не так уж и страшно…

— Для наших полуста? — перебил Ремул, — послушай, брат, я понимаю, что ты привык к набегам, а не к войне. Но если мы хотим больше не бояться сарпесков, нам нужно победить в войне, а это значит, разбить сарпесков полностью.

— Звучит как-то по-имперски, — усмехнулся Хродир, — что ты предлагаешь?

— Нам надо, не теряя времени, идти на Сарпесхусен, — сказал Ремул, — он сейчас, скорее всего, практически без защиты, если не считать ополченцев. А самое главное — сарпески ждут чего угодно, кроме нашего прихода. Мы возьмём их легко — у нас — то всё войско уцелело.

Хродир задумался. Предложение Ремула для него стало неожиданностью — раньше он, будучи таветом, знакомым с набегами и ничего не знавшим о завоевательной войне, о подобном и подумать не мог.

— Мне интересно мнение всех, — сказал рикс, — Хадмир, Востен, Хелена.

— Ферран прав, — сказал Востен, — нападешь на них сейчас — победишь точно. После этого ни о какой угрозе со стороны сарпесков не будет и речи. Я помогу взять Сарпесхусен, если понадобится.

Подошел Хадмир, и Хродир спросил его мнение.

— Конечно, надо идти! — воскликнул родович, — Хродир, ты не забыл, где и как размещено большинство твоих людей? В палатках! А тут — выкинем сарпесков из их домов, и твои люди смогут нормально провести зиму.

— Я присоединяюсь к речам Хадмира, — сказала Хелена, — в селениях сарпесков — теплые дома, и, главное — запасы еды на зиму. На всех сарпесков, а их точно не меньше, чем вопернов. То есть мы на этих запасах сможем не просто пережить зиму, но и пережить ее, пируя. Да и Квент прав — они нас сейчас не ждут, возьмем их сходу.

Хродир щелкнул языком:

— Похоже, вы правы, — сказал он, — что ж, двинемся через пару часов. Хелена, ты с нами не идешь — возьми десяток людей и отведи пленных к Хадмировому дому. Размести их там как — нибудь, чтоб не сбежали, и пусть их накормят. Я как решу, что с ними делать — пошлю к тебе гонца. Ремул, ты не против, что я твою невесту с тобой временно разлучаю?

— Мы не на прогулку идем, а на войну, — сказал Ремул, — так что я не хочу подвергать моё сокровище риску. Я согласен с твоим решением, брат.

— А я — нет, — топнула ногой Хелена, — вам, мальчики, достанется самое интересное — а мне, значит, пленных размещать?

— А кто, кроме тебя, с этим справится? — спросил Ремул, — ты — единственная, кому это можно доверить.

Хелена покосилась на Хродира.

— Так! — рявкнул тот, — слушай своего рикса и своего жениха! Марш собираться! Я сказал — я пошлю за тобой, когда мы устроимся в Сарпесхусене, — Хродир развернулся, и, жестом позвав за собой Ремула, направился к лесу, где с начала битвы стояли кони его отряда.

Облачное покрывало над лесом на востоке разошлось, и поле боя осветило солнце.

— Смотри, рикс, — Востен обвел рукой залитый утренним светом пейзаж, — это солнце твоей победы. Сами Боги предвещают твой восход этим знамением.

Хродир лишь довольно усмехнулся.

Главное селение сарпесков — Сарпесхусен — Ремул помнил по летнему походу. Тот поход, впрочем, не был полномасштабной завоевательной кампанией, а являлся традиционным для таветов набегом. Подойдя летом к этому селению, воперны ограничились тем, что перекинули через ограду горящие факелы, постреляли стрелами с зажженной паклей по соломенным крышам, а затем, заметив на недальнем выпасе огромное стадо, явно принадлежавшее сарпескам — переключились на эту добычу. Вместо штурма, который и не планировался изначально, Хельвик ограничился угоном этого стада на землю вопернов.

Сейчас же перед Хродиром стояла другая задача.

Дождавшись по совету Ремула ночи, и ничем не выдавая себя, воинство Хродира приблизилось к ограде Сарпесхусена — простому валу с частоколом, или, скорее, высоким тыном — и, одним броском преодолев это препятствие, ворвалось в селение.

Организованного сопротивления сарпески оказать не смогли. Многие из них выбегали из домов с оружием — щитами и копьями — и тут же падали под мечами Хродировой дружины. Судя по всему, дружинников у сарпесков в селении почти не было — только Гротхус защищали воины с мечами и в доспехах — поэтому, как и предполагал Ремул, селение стало легкой добычей. Несколько домов сгорело, однако Хродир, помня о том, что в этих домах надо было впоследствии разместить его людей, запретил жечь селение; его запрет, однако, не касался грабежей — и дружинники взяли свою законную добычу.

Востен помог и в этот раз — как только начался штурм, небо, закрытое тучами, прояснилось, и полная луна осветила поле боя. Это сильно облегчило вопернам схватку среди незнакомых построек.

Когда пал последний защитник Гротхуса сарпесков, Хродир сам вышиб дверь в личные покои Курсто и выволок за волосы в Большой зал дочь сарпескарикса — славящуюся среди всех восточных таветских племен своей красотой Фертейю. Удерживая ее за волосы, рикс назвал ее при дружине своей добычей и отправил назад в покои, приставив стражу. После этого он доверил Ремулу организовать караулы, а сам, утомленный дневными и ночными делами, направился в покои бывшего сарпескарикса.

Утром проснувшийся Ремул вышел из комнаты, которую взял себе в Гротхусе, и отправился в Большой Зал. В зале на кресле с искусной резьбой, то есть троне сарпесков, еще вчера принадлежавшем Курсто, сидел довольно улыбающийся Хродир. У кресла стояли два дружинника — почетная охрана, как и положено риксу. У ног его сидела на полу Фертейя с заплаканным лицом, причем нога Хродира покоилась на плече девушки. Ремул брезгливо поморщился от такого зрелища, в очередной раз подумав, что по-настоящему таветом ему всё же стать не суждено.

— Брат Ремул! — воскликнул рикс, — как спалось?

— Без снов, брат Хродир, — махнул рукой ферран, — устал за вчера, как пёс.

— Я тоже устал, — довольно улыбнулся Хродир, выразительно посмотрев на Фертейю, — ночью.

Ремул покачал головой, но промолчал.

— Садись, — Хродир показал на скамью рядом с собой, — поговорить надо.

Ремул сел на указанное Хродиром место. Между ним и троном рикса находился небольшой ковер, или, скорее, тканевый гобелен, на котором горкой лежали серебряные и золотые изделия — добыча Хродирова воинства в Сарпесхусене. Была ли это доля рикса или вся добыча, которую рикс должен был делить среди дружины — Ремул не знал.

— Ремул, — сказал Хродир, — мне нужен твой совет.

— Что волнует тебя? — спросил Ремул.

Хродир вздохнул.

— Думаю, что делать с сарпесками, — пожал плечами он, — с одной стороны, их бы надо принести в жертву Сегвару, Дарующему победу. С другой же стороны, среди моих людей не так много тех, кто умеет обрабатывать землю, сеять и собирать урожай — ты же знаешь, со мной пошли в основном воины. А у сарпесков, несмотря на то, что они считаются охотниками, есть и пригодные для обработки поля, и большие выпасные луга, и люди, которые умеют их обрабатывать. Как ты думаешь, не будет ли нарушением воли Богов и Предков, если я не принесу весь этот народ в жертву, а частично оставлю их как рабов?

Ремул покачал головой.

— Брат Хродир, — сказал он, — почему ты считаешь, что Боги и Предки велят принести весь народ в жертву?

— Потому что раньше так было, — сказал Хродир, — даже то, что я забрал себе их дома — это не совсем правильно. Мы взяли их силой оружия, нам ниспослал победу Сегвар — Отец Битв и Кормитель Мечей, и мы должны принести ему жертву. Сегвар дал — верни Сегвару Сегварово. Предки так делали. Что дал Сегвар — отдай Сегвару, а в нашей победе без Сегварова вмешательства явно не обошлось.

— Извини, — уточнил Ремул, — ты считаешь, что Сегвар дает, только чтобы потом забрать?

— Я никак не считаю, — мотнул головой Хродир, — так считают Предки, ибо они так делали всегда, если вмешательство Сегвара было очевидным.

То, что Хродир не до конца прав даже по Таво, было Ремулу ясно; непонятно было, откуда в нем проснулась такая кровожадность. В том, чтобы пожертвовать целым племенем, Таво необычного не видело; однако такая жертва применялась лишь тогда, когда рикс победителей обещал эту жертву Сегвару за победу, а ничего такого Хродир перед битвой не делал.

Таветы долгое время знали только два типа войны: весьма часто применявшийся набег и весьма редко случавшаяся война на уничтожение. Завоевательных войн таветы до прихода ферранов не знали; самой масштабной по-настоящему завоевательной войной было, пожалуй, заселение Таветского леса больше двух тысяч лет назад. Лишь тогда предки нынешних таветов не только брали землю, но и ассимилировали те кулхенские рода, которые остались на этой земле после ухода основной массы кулхенов на запад, через Аре. Лишь в последнее время — уже после подвигов Туро Могучего — некоторые южные таветы, приняв участие в ферранских походах как союзники, познакомились с завоевательной войной. Хродиру, впрочем, идея завоевательной войны была вовсе незнакома — а оттого и не знал рикс, что делать с покоренным народом.

— А мой совет тебе зачем тогда? — пожал плечами Ремул.

— Понимаешь, в чем дело, — Хродир склонил голову, — я теперь не знаю, кто я. Я тавет и вроде как воперн, хотя и не воперн — я же ушел от них. Я сижу на троне Сарпескарикса, но я не Сарпескарикс хотя бы потому, что я не сарпеск. Но кое-что у меня всё-таки есть, — и Хродир достал из-под ворота имперский жетон, который он, оказывается, носил на шнурке на шее, — и мне интересно, как бы поступил на моем месте имперец. Не тавет, не ферран, а имперец.

Ремул улыбнулся. В общем-то, центуриону не хотелось бы допустить жертвы целого народа, тем более, что от живых и покоренных сарпесков выгоды было гораздо больше, чем от принесенных в жертву по неверно истолкованным Хродиром кровавым обычаям таветов.

— Мы редко уничтожаем завоеванные народы, — сказал Ремул, — зачем резать на мясо дойную корову?

— Поясни, — попросил Хродир.

— Мы завоевываем народы не для того, чтобы просто принести их в жертву, — сказал центурион, — то есть, конечно, мы после победы приносим жертвы Богам, даровавшим нам ее — но мы считаем, что Боги даруют нам и военную добычу вместе с победой, а отдавать назад подарки, по нашим обычаям, значит оскорбить дарующего. Мол, не нужен нам такой подарок. Поэтому нам и в голову не приходит приносить в жертву всю добычу целиком, хотя я знаю, что у таветов иногда так и делают.

Хродир нахмурился:

— А что означает слово «завоевывают», которое ты употребляешь? — спросил рикс.

— Подчиняют своей воле силой оружия, — ответил Ремул, — если какой-нибудь народ пошел против интересов Империи, но при этом у этого народа есть какие-то ценности — земля, богатства — мы завоевываем этот народ. Мы убираем правителя этого народа, вместо него ставим либо своего наместника — если земли этого народа присоединяются к Империи — либо верного нам правителя, если эта земля империи не нужна. Богатства народа мы забираем себе как военную добычу. Тех, кто сражался против нас, мы обычно обращаем в рабство, строптивых и непокорных — казним. Народ облагается данью, которую выплачивает нам.

— Данью? — Хродир удивился незнакомому слову.

— Если говорить привычными тебе словами, — уточнил Ремул, — на народ налагается вира за поражение в войне. Но это только в том случае, если земля покоренного народа не присоединяется к Империи. Или, снова привычными тебе словами — мы с этого народа собираем полюдье.

— Сложно это всё, — поморщился рикс, — а с пленными вы что делаете?

— Большую часть обращаем в рабов, — ответил ферран, — некоторых казним, некоторых берем себе на службу. Зависит от пленного.

Хродир некоторое время помолчал, приглаживая пальцами усы.

— Брат Ремул, — сказал он, — что бы ты сделал сейчас на моем месте? Как бы ты поступил с сарпесками?

Ремул усмехнулся.

— Я бы постарался сделать так, чтобы сарпески полностью тебе подчинились, признали тебя риксом, — сказал центурион, — я бы перевез сюда всех своих людей, находящихся в деревне Хадмира, и разместил бы их в Сарпесхусене. Я бы послал людей по всем отдельным родам сарпесков и сказал им, что рикс сменился, а тех родовичей, кто будет возмущаться — казнил бы на месте, а их род отдал бы родовичу из тех, кому ты доверяешь.

— Предки так не делали, — мотнул головой Хродир, — и я не думаю, что у меня получится. Понимаешь, таветы — это много племен, а каждое племя когда-то было родом. Все люди племени — друг другу родичи, хотя и не всегда помнят, кто у них общий предок. Вот представь себе: воперны, например — это волки, а сарпески — это олени; приходит волк к оленям и говорит: я теперь ваш рикс. Олени от этого сбросят рога и станут волками? Или волки отрастят копыта и станут оленями? Я уже говорил: я не могу стать сарпескариксом, потому что по крови я не сарпеск; сарпески не могут стать людьми рикса из вопернов, потому что они не воперны. Именно поэтому предки приносили покоренных врагов в жертву, убивая их род и утверждая свой на новой земле.

Воцарилось молчание.

— Я знаю, кто мог бы нам помочь, — сказал Ремул, — крофтманы. Орто, например, знает всю историю таветов — наверняка он знает и то, действовали ли предки как-то еще, кроме принесения всех врагов в жертву.

— Орто не пошел с нами, — ответил Хродир, — и я его понимаю. Он очень стар и не вынес бы дороги. Скорее всего, выжил кто-то из крофтманов сарпесков — но я им не доверяю, они всякого нарасскажут… Где бы нам найти…

И тут оба собеседника хором сказали:

— Востен!

Колдуна тотчас вызвали в Зал, и через пару минут он присоединился к беседе. Хродир и Ремул объяснили ему суть вопроса, и мудрец, помолчав несколько мгновений в раздумье, сказал:

— Рикс Хродир, — Востен присел на лавку рядом с Ремулом, — мне кажется, ты и сам ответил на свой вопрос. Как ты верно заметил, нельзя считать тебя ни воперном — ибо ты отрекся от них, ни сарпеском — ибо ты не сарпеск по рождению. Но и ты, и твои люди, и сарпески — вы все всё-таки дальние родичи, ибо вы все — таветы. Вы говорите на одном языке и выглядите одинаково, в сравнении с иными народами. Загвоздка лишь в том, что те таветы, которых ты покорил, считают себя отдельным племенем — сарпесками.

— Так любое племя считает себя одновременно и таветами, и отдельным племенем внутри таветов, — сказал Ремул, — это нормально для вар… для жителей Севера.

— Ремул, в этом и корень проблемы, и ее решение, — наставительно поднял палец мудрец, — достаточно лишь разрушить представление сарпесков о том, что они в первую очередь — сарпески, и лишь во вторую — таветы, и они останутся просто таветами — а отчего бы одним «просто таветам» не признать риксом другого «просто тавета»? Тем более, что Хродир как раз и есть тот самый «просто тавет» — он уже не воперн, о чем, полагаю, необходимо сарпескам донести.

— Что ты предлагаешь? — спросил Хродир, — как я смогу убедить оленей, что они — не олени?

Мудрец расплылся в улыбке.

— Юное создание, — обратился он к сидящей у ног Хродира девушке, — скажи мне, какое оскорбление никогда не потерпели бы твои предки?

Девушка демонстративно отвернулась.

— Отвечай мудрецу! — крикнул Хродир и толкнул девушку ступней — несильно, но достаточно, чтобы она, потеряв равновесие, упала на ковер.

— Нет необходимости обижать эту красавицу, — сказал Востен, поднимая руку в останавливающем жесте, — я предлагаю нам всем сейчас пройти в Священную Рощу сарпесков — там, я думаю, мы всё и увидим. И да, Хродир, распорядись, чтобы туда… — Востен некоторое время подбирал подходящее слово, — пригласили и выживших мистуров сарпесков. Я думаю, они невольно нам помогут.

Кто конкретно из сарпесков являлся мистуром, воины Хродира разбирать не стали, а попросту похватали из домов самых пожилых сарпесков, каких смогли найти — в результате собрав два десятка убеленных сединами старцев. Этих старцев и пригнали в Священную Рощу сарпесков. Может, это место когда-то и было лесной рощей, однако сейчас так называлась огороженная круглая площадка недалеко от Гротхуса. На этой площадке находились изваяния Богов и Предков — тех, кому поклонялись сарпески.

Оставив старцев снаружи площадки, так, чтобы им было видно происходящее, Востен, Хродир и Ремул стали осматривать изваяния. Сами статуи представляли собой деревянные столбы — или, скорее, очищенные от коры деревья — покрытые искусной резьбой; они являлись, насколько это позволяло мастерство варварских ремесленников, изображениями Богов и Предков. Подобные Рощи обычно начинались с одного дерева, схожего какими-то чертами с определенным божеством; впоследствии вокруг этого дерева, искусно обработанного резчиками, устанавливались иные — в честь других божеств.

— Так, — сказал Хродир, осматривая изваяния, — это — Сегвар, Дарующий Победу, Отец Воинств и Кормитель Мечей, — Хродир поклонился изваянию, — это — Хитейр, Гонитель Туч и Податель Дождя с молниевым двузубцем, — рикс опять поклонился, — это — Тронара, жена Хитейра и Мать Урожая с листьями и колосками, это — Релева, Дева-Охотница, Гонительница Добычи и Кормящая-с-Копья, это — Нотар, Повелитель Рек, держащий чашу с Источником Мудрости, это — Сольвир с Небесным Очагом… а это кто?

Все осмотренные и перечисленные Хродиром изваяния были щедро украшены — и искусной резьбой, и самоцветными каменьями в глазах, и посеребренными волосами и бородами, если борода полагалась божеству. Однако этот идол был украшен гораздо лучше. Волосы и усы статуи были не серебряными, а золотыми, в глаза были вставлены не банальные кругляши бирюзы, а настоящие сапфиры, а резьба была столь тонкой, что каждая черточка на лице полностью повторяла морщины живого человека. Изображенное божество держало в руках связку стрел, также обильно украшенных золотом и резьбой, а у ног статуи лежал, обвивая сапоги, искусно вырезанный из того же ствола дерева волк. Судя по всему, волк был изображен мёртвым — глаза закрыты, на шее глубокая рана. Само дерево, из которого была изготовлена эта статуя, было светлее, нежели остальные — однако дело было не в свежести, а в породе древесины.

— Кто это? — спросил Хродир, — я знаю всех наших Богов, но этого — не знаю. Ни у кого из Богов нет такого атрибута — связка стрел. Да и мёртвый волк…

— А ты догадайся, — улыбнулся Востен, — вспомни Богов и Предков в вопернской Священной роще.

Хродир стал, загибая пальцы, про себя перечислять изваяния, стоящие в такой же Роще у вопернов, а Ремул, повернувшись к Востену, сказал:

— Я, похоже, понял, — ферран дотронулся до изваяния, — это не Бог. Это Предок. Я думаю, это прародитель сарпесков.

— Признаю твою мудрость, молодой ферран, — с улыбкой сказал Востен, — ничем иным, кроме как прародителем сарпесков, этот идол быть не может. Скорее всего, под ним — могила или кенотаф реально жившего раннего сарпеска, не исключено, что основателя рода. А теперь вопрос — как лишить сарпесков их «сарпесковости», если их прародитель, их объединяющее начало — вот оно, прямо перед нами?

Хродир нехорошо улыбнулся и крикнул дружинникам, чтоб те несли его секиру — скорее ритуальное, нежели боевое оружие. Старцы сарпесков негодующе зашумели и попытались пройти в Рощу — но дружинники Хродира остановили их древками копий.

Ремул спросил колдуна:

— И как же это сделать? Неужели достаточно просто свалить эту статую, чтоб сарпески перестали быть сарпесками?

Востен поудобней оперся на посох — то самое копейное древко, которое он несколькими днями ранее обработал резцом.

— Рикс Хродир, — сказал колдун, — разреши, я скажу тебе кое-что без лишних ушей.

Хродир кивнул и жестом подозвал Востена.

Подойдя к риксу, Востен наклонился к нему — так, чтоб было слышно лишь собеседнику — и тихо сказал:

— Повремени пока, не убивай это изваяние, — и, видя удивление на лице рикса, добавил, — я считаю, что это лучше сделать в присутствии пленных дружинников сарпесков, а еще лучше — при главах их родов. Поверь, это будет намного полезней.

— Но если можно прямо сейчас… — начал было рикс, но Востен его прервал:

— Сделаешь это прямо сейчас — многое потеряешь: упустишь добрую возможность. Всё увидишь, Хродир. Просто вызови сюда Хелену с пленными, и тогда сруби идола при них.

— Послушаю твой мудрый совет, — сказал Хродир.

С этими словами рикс, оставив Ремула и Востена, направился в Гротхус.

Едва Хродир удалился, Востен обратился к Ремулу:

— Спасибо тебе, ферран, за вовремя пришедшую мысль, — сказал колдун, — что касается существа твоего вопроса, то, как я вижу, ты плохо представляешь себе сущность таветов, хоть Хродир и зовет тебя таветом. Давай-ка я кое-что тебе объясню, — последние две фразы Востен сказал по-мирийски, что Ремула уже не удивило — похоже, мудрец действительно много где побывал и много чему обучился, дожив до глубоких седин.

Ремул приготовился слушать, сложив руки на груди.

— Я даже больше скажу, — продолжил Востен, — не сущность таветов, а сущность варваров. Не удивляйся, я сам не отношу себя к той категории, которую ты привык обозначать этим словом, несмотря на мое происхождение. Варвары — это общее название кулхенов, таветов и роданов, но ты-то вкладываешь в это понятие иной смысл. Ты считаешь, что варвары — это те, кто ниже ферранов и мирийцев по уровню развития культуры. Не могу сказать, что ты ошибаешься, но могу точно сказать, что ты не понимаешь сути их верований. Ты, наверное, считаешь, что они поклоняются Богам примерно так, как это делаете вы с мирийцами?

— Ну да, — пожал плечами Ремул, — я понимаю, что они делают это по-своему — приносят другие жертвы, например, но всё же и мы, и они поклоняемся одним и тем же Богам, только называем их по-разному.

— Я поражен твоими суждениями, Ремул, — покачал головой мудрец, — прожить среди таветов три года — и ни разу не слышать выражение «Боги и Предки»?

— Я постоянно слышу это от таветов, — сказал Ремул, — но это не сильно отличается от наших, ферранских, представлений. Мы тоже верим, что предки смотрят за нами из мира мертвых…

— А таветы и остальные варвары считают иначе, — перебил Востен, — они вообще не отделяют себя от своих Предков. Они только недавно — и то, не все — перешли от родов к племенам. Для варваров Предки — это часть жизни, а не просто объект поклонения, как для вас и мирийцев. Таветы вообще не поступают иначе, чем так, как поступали Предки.

— Я это заметил по Хродиру, но…

— Не перебивай, — продолжил колдун, — Боги у вас с ними действительно одинаковы — но лишь потому, что Боги существуют независимо от наших о Них суждений, и Их не изменить — можно только придумать Им иное имя или наделить новыми функциями. Ты никак не повлияешь на Солнце — оно будет существовать независимо от того, что ты о Нем думаешь. Ты никак не повлияешь на Океан — он существовал задолго до твоего рождения, как и рождения всех смертных, и будет существовать и после ухода всех смертных. А вот с Предками ситуация иная. Боги, как ты, вероятно, заметил — это природные силы. Исключение — Сегвар, Дарующий Победу. Он заведует делами человеческими. Но победа для таветов, как ты, вероятно, уже понял — вопрос не столько умения полководца, сколько его удачи, то есть стихии, то есть Богов. А Предки — это не про природу и стихии, а про дела самих людей, ведь Предки — это тоже люди. Я так предполагаю, хоть это и святотатство с таветской точки зрения, но Сегвар когда-то имел реального прототипа — удачливого рикса.

— То есть, — сказал Ремул, — таветские Боги отвечают за природные, стихийные явления, а предки — за деятельность людей?

— В целом так, — ответил Востен, — извини, если это тебя обидит, но у вас, ферранов, то же самое — только некоторых Предков, в таветском их понимании, вы обожествили, то есть сделали Богами. Разве вы не считаете Богом Аркепула-врачевателя?

— Так Он и есть… — пожал плечами Ремул, — жертвы Ему всегда приносят результат…

— Но ведь Аркепул родился и жил, как смертный, — сказал колдун, — да, он был выдающимся врачевателем. Да, исцелял считающееся неизлечимым. Да, умер при крайне загадочных обстоятельствах…

— Не умер, — поправил Ремул, — покинул нас, но не умер. Боги бессмертны.

— Согласен, — кивнул Востен, — наследие Аркепула — его труды, ученики его школы — успешно существуют до сих пор, и, более того, вся ваша ферранская медицина — это так или иначе его наследие. В этом смысле Аркепул бессмертен, и, более того, является силой, определяющей вопросы жизни и смерти больных, которых исцеляет врач — а следовательно, Богом. Однако различие между вами и таветами заключается в том, что у таветов Аркепул был бы не Богом, а Предком. А теперь мы подходим к сути того, что я хочу тебе втолковать. Ты знаешь, кто такие роданы?

— Конечно! — сказал центурион.

— А ты знаешь, отчего они называются именно так?

— Не задумывался, — Ремул развел руками, — есть кулхены — они так называются от их мифического первопредка Кулха, есть таветы — они так называются от слова «таво» — правда или порядок, а вот про роданов не знаю.

— Роданы, — Востен огладил бороду, — называются так из-за своих религиозных представлений. Свое главное божество они называют «Род». Заметь, это — не имя, а Род — не Бог в том смысле, какой вкладывают в этот термин таветы или даже ферраны. Род — ты заметил созвучие с общеварварским понятием «род»? — это скорее… некая первопричина всего сущего.

— В смысле — «всего сущего»? — удивился Ремул.

— Всего сущего, — подтвердил Востен, — главная задача Рода — это не править чем-то и не предопределять что-то, а быть причиной чего-то. В другой трактовке — быть силой, позволяющей чему-то куда-то двигаться.

— Не понимаю, — мотнул головой ферран.

— Род — это то, благодаря чему возникают все явления, — пояснил колдун, — Род — это что-то вроде универсальной жизненной силы, что-то вроде того, что позволяет, извини за тавтологию, порождать нечто новое.

— Бог плодородия? — поднял брови Ремул.

— Не совсем, хотя близко, — сказал Востен, — плодородие — это лишь узкая часть функций Рода, хотя и наиболее понятная. Плодородие — это понятие, относящееся не ко всем вещам, а лишь к живым: людям, животным, растениям. А влияние Рода охватывает все имеющиеся в Ойкумене предметы, включая неживые.

— Так они же не родятся, раз неживые, — возразил Ремул, — разве может родиться камень, например?

— А разве любой камень был создан изначально таким, каким ты его видишь сейчас? — усмехнулся Востен, — камень меняется. Возьми камень, ударь по нему молотом — будет два камня поменьше.

— А причем тут Род? — удивился Ремул, — это я и молот создали из камня две половины.

— А конечную форму этих половин определил, естественно, ты и молот, да? — саркастически спросил колдун, — молот в данном случае — твое орудие, а ты — орудие Рода; форма же расколотых камней также определяется волей Рода. Понял?

— Понял, — кивнул ферран, — роданский Род — универсальный Бог Всего. И как такое может быть? Как он следит за всем сразу? Как терпит волю людей? И что — у роданов других Богов нет?

— Есть, конечно, — сказал мудрец, — роданы говорят, что Род породил и Богов — тех, кто непосредственно отвечают за конкретные вещи и явления; сам же Род если и правит, то опосредованно. Я же говорю — Род — это не личность, Род — это явление или, если угодно, закон. Если следовать роданской доктрине, то убери Рода из мироздания — и мироздание сразу рухнет, ибо исчезнет любое движение.

— Ладно, я понял про роданов и их… странную религию, — подытожил Ремул, — но вернемся к сути вопроса. О том, как сарпески воспринимают себя сарпесками.

— Роданы и таветы, — сказал Востен, — когда-то были единым народом. Поэтому многие их представления о мире одинаковы — осознанно или неосознанно. У роданов слова «Род» в смысле верховного божества и «род» в смысле большой семьи, группы родичей — это одно и то же слово. Роданы считают, что раз Род — это главное божество, то и род как большая семья, будучи его отражением среди людей, тоже священен.

— То есть сам по себе род у роданов… — начал догадываться Ремул, — может быть объектом поклонения?

— И не только у роданов, — поддержал догадку феррана мудрец, — у таветов тоже, но немного по-другому. Таветы поклоняются конкретной вещи, символу, образу божества — тому, чему можно принести жертву. Заметь, они правильно определили суть того, каким образом божества могут нас услышать — через жертву.

— И этим символом, — продолжил Ремул, — у таветов, а в частности — у сарпесков, выступает изваяние родового первопредка?

— Да! — воскликнул Востен, — вот эта статуя, — колдун показал на золотобородого идола, — это и есть сакральный объект, символизирующий, если так можно выразиться, «сарпесковость». В глазах сарпесков это то, что и делает их не просто людьми и не просто таветами, а именно сарпесками.

— И если лишить их этого…

— То они как бы перестанут воспринимать себя сарпесками, — продолжил за собеседника мудрец, — они сочтут, что «сарпесковость» повержена и мертва. Понял теперь?

Ремул покачал головой.

— Ты действительно мудр, о Востен, — сказал он, — я не думал, что среди варваров могут быть такие, как ты.

— Что ж, — улыбнулся колдун, — тебя ждет еще много сюрпризов в этих лесах, молодой ферран. То, что я тебе сейчас рассказал — абсолютно очевидно любому тавету. Я думаю, роданам и кулхенам это тоже не кажется ничем необычным. А для тебя это — открытие. Так что, повторюсь, много открытий ждет тебя под сенью этих деревьев, Квент Ремул Ареог.

Тем же вечером Хродир послал гонца к Хелене с указанием привезти пленных, но не прямой дорогой в Сарпусхусен, а через деревню сарпеска Ротхара, который, похоже, не дождавшись прихода Курстова отряда, сидел в этой самой деревне тише воды — его охотники за прошедшие с битвы у реки несколько дней не были замечены во владениях Хадмира. По приказу Хродира, пленных требовалось доставить к селению Ротхара через три дня после прихода гонца.

Когда Хелена пригнала пленных в указанное место, ее там встретил улыбающийся Хродир, довольный Востен и труп Ротхара, повешенного на собственных воротах. Даже Ремул в этот раз, вопреки обыкновению, не поджимал привередливо губы и ничего не говорил о «ненужных жертвах» — похоже, он понимал, что речи Ротхара перед Хродиром можно искупить только кровью; дело было не в следовании кровавым таветским обычаям, а в авторитете Хродира как рикса.

Пленных Хелена разместила для дороги с комфортом — чтоб те не утруждали себя пешим маршем по снегу, риксова сестра навалила их на караван грузовых саней, не только связав дружинникам сарпесков руки и ноги, но и пригуртовав их к саням веревками. Для пущего веселья утром перед дорогой пленников напоили до отказа квасом — единственным, наверное, продуктом, которого в селении Хадмира было с избытком — и теперь связанным пленным приходилось либо терпеть из последних сил, либо запах от кучи связанных тел на санях становился совсем уж неприятным. Хродир шутку оценил и долго не просто смеялся, а ржал, едва держась на ногах и напоказ нюхая воздух; дружинники рикса полностью разделяли его веселье, хваля Хелену за изобретательность.

По совету Ремула Хродир, вопреки первоначальным планам, не стал сжигать Ротхарову деревню, а подарил ее Хадмиру. Подарил, громко объявив об этом перед своим войском и пленными сарпесками, испытавшими при этом гораздо больший позор, нежели от шутки Хелены. Хадмир было опешил от такого невиданного — и не принятого среди таветов — дара, но очень скоро отправился пересчитывать приобретенное хозяйство; запасов еды там оказалось более чем достаточно для того, чтобы компенсировать всё, съеденное Хродировыми людьми из кладовых самого Хадмира.

По прибытии Хродирова воинства — вернее, полусотни дружинников, которых рикс взял для похода на Ротхара — в Сарпесхусен, Хродир не стал надолго откладывать задуманное дело.

Стояла оттепель. Низкие свинцовые тучи застыли над всем Таветским лесом, время от времени выпуская не то снежный дождь, не то мокрый снег, не то морось, подобающую более концу осени, нежели почти середине зимы. Земля размокла, грязные лужи чередовались со снегом, даже в пасмурную погоду поблёскивающим наледеневшим настом.

Пленников поставили на колени широким полукругом. За пленниками толпились жители Сарпесхусена, а за ними стояли дружинники Хродира с обнаженными мечами и ополченцы из Хродировых людей с копьями наготове.

Хродир, вставший со своей секирой у входа в Священную Рощу, громко предупредил всех — если кто из сарпесков не будет смотреть на то, что сейчас произойдет, то он, Хродир, лично принесет такого «слепца» в жертву Сегвару, благо, изваяние Подателя Победы — вот оно, в этой же роще.

Секира Хродира была даже не таветской, а мирийской работы, причем очень древней — вероятно, это было вообще одно из первых изделий, выкованных мирийцами из железа, а не отлитых из бронзы. Эту секиру в свое время предки вопернов привезли из набега на какую-то давно сгинувшую северную колонию мирийцев, и Хродир весьма дорожил таким древним, и, несомненно, испившим много крови оружием. Будучи еще мальчиком, Хродир любил разглядывать эту секиру и придумывать истории про битвы, где могло прославиться это оружие — не подозревая, что реальность гораздо кровавее любой его фантазии: конкретно эта секира была ритуальным храмовым оружием, и пить кровь — пусть и жертвенную — ей приходилось чаще, нежели любому боевому ее сородичу.

После предупреждения, сделанного риксом, сарпески молчали, глядя на свою Рощу и чужака, идущего в нее с секирой на плече.

Хродир подошел к изваянию предка сарпесков, размахнулся секирой — и дерево застонало от умелого удара. Рикс рубанул еще и еще — дерево стонало громче, почти человеческим голосом. По рядам сапрпесков эхом прокатился такой же стон, где смешались горе и бессильная злоба. Видя, как гибнет олицетворение их народа, многие сарпески, даже закаленные в боях дружинники, не могли сдержать слёз, а некоторые выли в голос. Хродир ударил снова — один из сапфиров, вставленных в глаз изваяния, вылетел в снег; новый удар — и идол покосился набок; еще удар — и золотой лист, покрывавший бороду Предка, со звоном слетел под ноги рикса. Хродир скинул герулку, оставшись в блузе на голое тело — и его мышцы, напряженные от работы тяжелой секирой, сейчас хорошо прорисовывались под мокрой от пота тканью.

Еще один удар — и дерево, затрещав, сильно накренилось вбок. Рикс положил секиру на плечо, подошел к идолу и что было сил пнул его ногой — обычно таким ударом отбрасывают наземь воина, закрывшегося щитом. Издав страшный треск, смешавшийся с невесть откуда взявшимся стоном, изваяние рухнуло в снег. Хродир поставил на поверженного идола секиру — рукоятью вверх, а затем наступил на него и гордо подбоченился.

Скрип зубов сарпесков можно было не только услышать, но и, казалось, почувствовать.

— Нет больше сарпесков! — выкрикнул Хродир, и его голос, усиленный магией стоящего неподалеку Востена, громовым раскатом разнесся над селением, — я, рикс Хродир, сделал так!

Естественно, и речь, и позы Хродира были тщательно продуманы и отрепетированы накануне ночью. Ремул помнил недавний урок в исполнении Фламмула: чем пафоснее и напыщеннее, тем доходчивей для варваров.

— Вы все, — сказал Хродир, медленно обводя слушающих его сарпесков широким жестом с покровительственно опущенной ладонью, — ваша судьба теперь в моих руках. Я могу сейчас принести вас всех в жертву Сегвару — Боги не спросят за это с меня, ведь вы все — никто!

С этими словами рикс вынул из ножен меч и вонзил его вертикально в пень, оставшийся от срубленного идола. Мечом этим, подаренным когда-то ферранскими гостями, Хродир гордился по праву: сталь его была великолепна, и клинок, легко вошедши в дерево на целую ладонь, упруго завибрировал, пару мгновений издавая тихий низкий гул.

Повисла тишина.

— Теперь, — сказал Хродир, — это ваша святыня! Мечу Хродира теперь вы будете приносить жертвы, его вы будете почитать! Тот, для кого я — рикс, будет жить! Судьба того, кто будет думать, что остался сарпеском — пасть так же, как пал ваш Предок! А чтобы никто из вас не сомневался в моих словах…

Хродир чуть склонился перед своим мечом, крепко взялся ладонью за лезвие и провел рукой вниз — коротким, решительным движением. Алая струйка потекла по клинку вниз.

— Я, Хродир Хельвиксон, мечом своим и кровью своей клянусь, что принесшие мне как своему риксу клятву будут жить, и поведу я их, как рикс, к новой славе! Те же, кто откажется — умрут здесь, и кровь моя залогом будет словам моим!

Наступила середина зимы — праздник Йоль.

В эту ночь, по поверьям таветов, один год сменялся другим, и тонкая стена между мирами духов и людей местами рушилась, так как ее хранитель как раз в это время отсутствовал — на смену хранителю одного года приходил хранитель года следующего. Даже солнце в эти дни выходило осветить землю лишь ненадолго, предпочитая беречь себя от возможного нападения обитателей иных миров. Уже через несколько дней отважные герои из числа ушедших Предков восстанавливали эту стену, провожая существ по своим мирам: случайно оказавшихся по ту сторону Стены людей герои выводили обратно в мир живых, а духов, проникших из-за Стены — гнали назад, в их обиталища; и горе тому, кто к концу недели Йоля оказывался не по свою сторону, ибо весь год ему предстояло провести в чужом мире. Вернуться из-за Стены таким, каким туда ушел, считалось невозможным. Таветы часто встречали потерявшихся в лесу людей, чем рассудок был безвозвратно утрачен из-за долгого пребывания в ином, отличном от нашего, мире.

Востен, едва лишь воинство Хродира освоилось на новом месте, в качестве своей доли добычи потребовал один из самых крупных домов в селении, и рикс, понимая величину заслуги мудреца в победе, без разговоров его просьбу удовлетворил. Дом состоял из пяти комнат — такое могли позволить себе далеко не все даже знатные таветы. Колдуну же дополнительные помещения пришлись весьма кстати. Когда Востен устроился в новом доме, его навестили Хродир и Ремул. Наибольшее впечатление на гостей произвело то, что Востен оставил себе в качестве жилой только одну комнату; еще одну он приспособил под рабочий кабинет, в котором поставил огромный — пока пустой — стол, а пол оставшихся трех комнат, не имеющих окон, засыпал толстым слоем песка.

— Комнаты с песком, — пояснил мудрец, — будут моими заклинательными покоями. На песке хорошо чертить… разное.

Праздником Востен воспользовался по-своему. Подтвердив уверенность Хродира в том, что таветы очень даже правы по поводу опасностей Йоля, колдун заперся на эту неделю в своем жилище и носа оттуда не показывал. Еду ему приносили к порогу дома, но когда он ее забирал — никто не видел.

Большинство таветов, впрочем, вели себя в Йоль примерно так же — старались лишний раз из дома не выходить, особенно ночью.

Именно в Йоль из проломов Межмировой Стены выходили такие существа, встреча с которыми не сулила человеку — да и любому обитателю привычного нам мира — ничего хорошего. Выходили они на охоту — а излюбленной добычей их была человеческая кровь, изысканное лакомство для обитателей Той Стороны.

Скептически ко всему антуражу Йоля относился, похоже, только Ремул. Конечно, у ферранов тоже были похожие поверия — и, разумеется, Ремул не сомневался, что жуткие Лемуры и Ламии вполне могут подстеречь ночного путника, однако в Дикую Охоту он не верил — несущиеся по небу мертвецы на мертвых конях, да еще в сопровождении не более живых собак — именно так таветы представляли себе иномировую охоту — представлялись центуриону совсем уж невероятным явлением.

Хродир поначалу пытался убедить Ремула, что необходимо всё-таки проявлять большую осторожность именно в эти дни, но эти разговоры приводили лишь к тому, что и сам Хродир всё меньше верил в реальность ужасов Йоля. Скепсис Ремула был весьма заразен.

На третий день праздника Ремул, встретившись с Хродиром за завтраком — оба обитали в Гротхусе — поделился одной мыслью, показавшейся Хродиру кощунственной, но дельной.

— Сейчас же все по домам сидят, — сказал ферран, — в том числе и сарпесские родовичи. Самое время их всех объехать.

Хродир едва не подавился:

— Так ведь по темноте ехать придется, — возразил он, — ну их, лучше подождем недельку.

Ремул фыркнул:

— Ты не понимаешь суть моей затеи, — ферран наклонился вперед, — родовичи сарпесков сейчас сидят по домам и боятся любого, кто не из их деревни — а вдруг это Дикая Охота к ним пожаловала? Представляешь, какое впечатление мы произведем, если сейчас к ним явимся?

Хродир задумался.

— Ну а смысл? — изрек рикс, — для полюдья сейчас не время — урожай-то осенью собирают. Что с них взять-то сейчас?

— А они что, не должны знать, что ты их новый рикс? — ответил Ремул, — и что ты бесстрашен настолько, что не боишься по лесу в Йоль передвигаться? К тому же соберем с них мех, шкуры то есть — сейчас как раз сезон, насколько я понимаю. И еще. Сколько было дружинников у сарпесков во время битвы на реке? Пятьсот. А мы знаем, что всего их около шестиста. Где-то двадцать из них оказались здесь, когда мы брали Сарпесхусен. А остальные где? Скорее всего, сидят по родам, а ведь их надо к присяге привести…

Рикс почесал затылок.

— Ну, допустим, о том, что я их новый рикс, они и так знают — после Клятвы, я думаю, им всё рассказали те, кто присутствовал, — Хродир неопределенно махнул в сторону двери, — а вот по поводу показать храбрость — это ты, наверное, прав. По поводу присяги оставшихся дружинников — это ты снова прав. Но без поддержки Востена я на такое не соглашусь.

Через час оба явились к Востену и рассказали о своем замысле. Колдун сел на лавку, некоторое время подумал и сказал:

— В принципе, идея мне нравится, — мудрец поерзал по шкуре, устилающей лавку, — но есть один момент. Ремул, ты зря не веришь таветским легендам. Им не одна тысяча лет. Если бы они врали во всем, их бы давно забыли. А как видишь, их помнят и ими руководствуются. Поверь мне, старому и мудрому, много повидавшему. Как я тебе уже говорил, многому тебе еще предстоит удивляться в этом лесу.

Ремул пожал плечами.

— Но идея хорошая, — снова заговорил Востен, — вот что: я, пожалуй, не против. С вами не поеду — я хочу использовать это время по-своему, уж больно оно удачное для моих занятий. Но вам двоим я дам то, что сможет вас уберечь от… самой серьезной опасности, что грозит с изнанки мира.

Колдун встал с лавки, подошел к сундуку — он достался Востену вместе с этим домом — и извлек из его недр свою единственную собственность — большую дорожную сумку, скорее даже мешок. Покопавшись в ней, он достал два простеньких медных колечка — такие продавались на любом торжище за сущие гроши — и вручил их риксу и центуриону.

— Проденете в них ремешки и повесите на шею, когда поедете, — сказал мудрец, — не снимайте за воротами человеческих селений, особенно ночью.

— А воинам моим такие же дашь? — спросил Хродир, — мы же не вдвоем с Ремулом поедем.

— Дал бы, — сказал Востен, — да нету больше. Достанете мне простых медных колечек — я их заколдую, как надо, но пока у меня их просто нет.

— Стальные не пойдут? — уточнил рикс, — я сейчас их из кольчуги…

— Только медные, — мотнул головой колдун, — литые, без разрыва. Как вариант — золотые. Стальные, тем более из кольчуги, не годятся…

Предстоящий путь Хродир проложил так, чтобы за один раз можно было объехать два-три рода, останавливаясь на отдых у самого отдаленного. Среди жителей Сарпесхусена, да и среди дружинников, перешедших к Хродиру, нашлось немало добровольных помощников. Клятва крови ли тому была причиной или осознание того, что теперь им больше деваться некуда, но похоже было, что эти люди готовы служить новому риксу по-настоящему. Именно среди таких набрались те, кто помог составить точную карту сарпесских земель и вызвался быть проводником. Дабы исключить предательство проводника, в поход было решено взять нескольких дружинников, давших клятву крови — их подобрали по принципу «не друзья и не родичи друг другу», дабы исключить возможность предательского сговора.

Хелена попыталась было напроситься ехать с братом и женихом, но оба так свирепо посмотрели на нее, что она отказалась от своего замысла.

— На хозяйстве остаешься, — сказал ей Хродир, — пока мы в отъезде — ты здесь главная. Рикс с сиськами. Хадмир-то уже к себе укатил, а Востена люди слушать не будут — он даже нам чужой, хоть и друг. За Фертейей посмотри — она что-то в последнее время слишком ласковая стала, мне это странным кажется.

— Кажется ему, — пробурчала Хелена, — мне тоже кое-что кажется. Потом тебе скажу.

В отряд, сопровождающий рикса, взяли два десятка дружинников из вопернов и десяток новых дружинников — это помимо проводников. Так как нужно было показать сарпескам всю силу и блеск нового рикса, произвести на них впечатление — Хродир надел парадные доспехи, найденные им в доме Курсто, благо, размер как раз подошел. Конический шлем с золотой полумаской и золотым же орнаментом, идущим широкой полосой по тулье, украшенный к тому же высоким султаном из окрашенного в синий цвет конского волоса был пригоден как для боя, так и для того, чтобы впечатлять своим видом. Кольчугу, у которой каждая третья горизонтальная полоса была вызолочена, оценил даже Ремул. Всё это дополнялось наручами мирийской работы, обильно покрытыми золотой чеканкой, и наборным поясом из вызолоченных блях — похоже, ферранской работы. Ремул решил не выпячивать свое ферранское происхождение, и надел кольчугу и шлем таветского образца — без особых украшений, но добротно сделанные вещи.

Выехали они рано утром — Солнце еще и не думало просыпаться, но восточный горизонт уже стал более светлым, нежели остальное небо. По словам Востена, в это время иномировая Охота, скорее всего, не так сильно угрожала путникам, как глубокой ночью.

Хродир и Ремул ехали в середине колонны. Зимой светает довольно медленно, а под сенью огромных деревьев, составляющих Таветский Лес, тьма властвует дольше, нежели на открытом месте. Свет факелов в руках всадников освещал лишь ближайшие деревья да проходы между ними — какие-либо тропы, если они тут и были, сейчас скрылись под глубоким снегом, и без проводников отряд бы точно никуда не вышел.

— А ты проводникам доверяешь? — спросил центурион.

Хродир пожал плечами.

— Я кроме тебя и Хелены вообще никому не доверяю, — ответил рикс, — ну, может, Хадмиру еще.

— А Востену? — поднял брови Ремул.

Рикс усмехнулся:

— Я вообще не знаю, как к нему относиться, — сказал он, — с одной стороны, он чужак, подобранный нами в лесу. С другой стороны, он много для нас сделал. И что печально — я не понимаю, почему…

— Меня тоже тревожит этот вопрос, — вздохнул Ремул, — он говорил, что идет к вопернам, помочь твоему отцу. Мы ему сказали, что твой отец умер — и Востен как-то сразу стал помогать тебе. Что за дело ему до вопернов? Почему он не настаивал, чтоб идти в Вопернхусен, а безропотно пошел с нами?

Хродир только покачал головой.

— Не знаю, — сказал он, — могу только предполагать. Востен, похоже, изгнанник. У него нет своего рода и своего племени. Возможно, он даже не тавет, хотя по-таветски говорит чище меня. Ты вроде говорил — у него может быть ишимская кровь?

— Возможно, — вздохнул Ремул, — глаза, во всяком случае, у него похожи на ишимские. Но черты лица — нет, не похожи. Это какой-то другой народ, может, родственный ишимам. Или же он полукровка.

— Это скорее всего, — сказал Хродир, — он же говорил, что много где странствовал, и желает обрести свой дом. Я так полагаю, он — полукровка-изгнанник. Вымесок. Человек без рода.

— Интересно, — промолвил задумчиво Ремул, — откуда у него такие способности? Он может явно больше, чем любой ферранский жрец, и чем любой таветский колдун или крофтман, насколько я понимаю.

— Самому интересно, — кивнул рикс, — я никогда не думал, что то, что творит Востен, вообще возможно. Я даже начинаю думать, что Востен — не совсем человек. Может, он один из малых Богов, может, сын кого-нибудь из Них…

Ремул ухмыльнулся:

— Он не делает ничего невозможного или непонятного, — пожал плечами ферран, — всё то, что мы видели, доступно почти любому хорошо обученному жрецу. Разница в том, что ни один жрец не может вложить столько силы в… в крофт.

— Поясни, — не понял Хродир.

— Жрец тоже может мгновенно растопить лёд, — сказал Ремул, — но это будет лёд, заполнивший чашу, но никак не реку от берега до берега. Жрец способен пригнать добычу, но это будет пара-тройка оленей, а не все звери в ближайшем лесу. Так что Востен, по сути, обычный колдун, только очень, очень сильный. Я даже не знал, что они могут быть настолько сильны. Но он, несомненно, человек.

Светало. Вершины деревьев уже чётко обрисовались на фоне темно-синего неба, а звезды, напротив, стали блеклыми и почти невидимыми.

Между деревьями впереди по ходу отряда замелькали рыжие огни — отряд приближался к селению.

— Сноферова заимка, — сказал проводник, — ближайшая к нам деревня.

Уже через несколько минут отряд, раскидав копытами коней снежный занос, что сотворил ветер на свободном от деревьев пространстве перед деревенскими воротами, стоял у этих ворот. Утренний холод забирался под поддоспешники бойцов, кусал за открытые участки кожи. Даже злобные сторожевые псы, охранявшие таветские селения, не спешили проявлять ретивость — лишь погавкивали из нагретых их собственным теплом будок, не выходя наружу.

Внезапно из-за ворот послышался гулкий металлический удар, мерно повторяющийся через каждые несколько мгновений.

— Что за шум? — спросил проводника-сарпеска Ремул.

— Мы же в одну из ночей Йоля приехали, — пожал плечами проводник, — вот и отпугивают нас. Думают, а не Охота ли мы часом.

Ремул и Хродир переглянулись с улыбкой. Хродир извлёк из чересседельной сумы рог и дал звучный сигнал — от гула рога даже попадал снег с большинства недальних веток.

Из-за ворот — невысоких, но довольно добротно сделанных — высунулась голова в простом шлеме, какой носило большинство таветских ополченцев независимо от племени. Рыжие всполохи факела освещали лицо стража.

— Кто? — спросил обладатель головы в шлеме. Было заметно, что часовой пытается придать голосу уверенности, хотя при этом боится до дрожи — причем явно не Победителя Сарпесков, сиречь Хродира, а несколько более необычных гостей, которые могли прийти в это время.

— Хродир сын Хельвика! — крикнул Хродир, — Ваш рикс, собачья твоя морда!

Голова в шлеме ойкнула и пропала из виду.

— А чем докажешь? — раздалось из-за ворот, — а то ночь ныне такая, что, мож, ты и не рикс вовсе, а Охотник, не приведи Предки с Богами!

— Вот скотина, — поёжился от холода Ремул, — этак скоро действительно трупом на лошади станешь. На морозе это несложно.

Хродир криво улыбнулся:

— Не обижайся на этого стража, — сказал он, — я понимаю, чего он боится. В Йоль все чужаков боятся. Но я знаю, как его убедить, что мы — живые.

С этими словами Хродир подъехал ближе к воротам. Ремул держался рядом с риксом, дружинники и проводники — чуть сзади.

— Э, храбрый воин, — Хродир постучал мечом в ножнах в ворота, — выгляни и увидь, что я — вполне живой рикс Хродир из плоти и крови.

«Храбрый воин» частично — а именно шлемом и глазами — высунулся над воротами.

— Не верю, — сказал он.

Хродир сплюнул. Повернулся в седле, достал из-за пояса нож, показал его сторожу, а затем снял левую перчатку, схватился за лезвие и дёрнул рукой вверх.

Кровь оросила клинок и закапала с навершия рукояти ножа, оставляя на снегу различимые в рассветном свете капли.

Хродир раскрыл ладонь и показал ее «храброму воину».

— У мертвых кровь течет? — спросил он грозно.

— Н… нет, о рикс! — быстро ответил воин и исчез за воротами. Раздался скрип, и створки ворот, сминая выпавший за ночь снег, распахнулись, приглашая отряд внутрь.

Привратник же бухнулся на колени перед въезжающим в ворота Хродиром, не загораживая при этом ему путь.

Хродир, наскоро перекусив в доме мистура, довёл до собравшихся жителей Сноферовой заимки то, что теперь он — их рикс; то, что теперь они — не сарпески, а подданные Хродира; и то, что с них причитается в качестве платы за кровь рикса, пролитую благодаря их маловерию, по две пушных шкуры со двора, то есть ровно сорок шкур. Прямо сейчас.

Похоже, жители Сноферовой заимки были готовы с радостью принести риксу шкуру привратника-маловера, а не отдавать охотничьи трофеи, но спорить с тридцатью дружинниками не рискнули. Хродир видел явный страх во взглядах жителей, поэтому без опаски отправил дружинников отдыхать перед следующим ночным переходом, сам завалившись спать в доме мистура. Никто не посмел потревожить его покой.

Солнце еще не село, когда воины отряда уже приладили собранную дань к сёдлам и приготовились ехать дальше.

К отряду подошел убеленный сединами коренастый мистур — похоже, именно он был главным в этом поселении.

— Славный рикс, — обратился он к Хродиру, — выслушай меня.

— Говори, — Хродир еще не залез в седло, но уже поправлял подпругу и одергивал чепрак, — только быстро.

— Славный рикс, позволь мне дать тебе совет. Не направляйся сейчас на северо-запад. Послушай меня, живущего здесь всю долгую жизнь…

Хродир обратился к проводнику:

— Куда мы наметили отсюда направиться?

— На северо-запад, рикс Хродир, — ответил проводник, — ближайшее селение — там.

Хродир посмотрел на мистура.

— Это так? — спросил он.

— Это так, — кивнул мистур, — ближайшее селение — Вельдфал — действительно там. Но… — мистур замолчал.

— Что — «но»? — нахмурился рикс.

— Но, похоже, погода портится, — вздохнул мистур, — а любой местный тебе скажет, что зимой от Сноферовой заимки до Вельдфала в плохую погоду лучше не ходить…

— Что, заблудиться можно?

— Можно и так сказать, — пожал плечами старик, — можно прийти не туда.

— А куда? — Хродира, похоже, стал раздражать этот разговор намёками, — говори уже прямо, мистур. Мне некогда выслушивать невнятное блеянье.

— В метель дороги не видно, — сказал мистур, — и дороги меняются. Ведут не туда. Бойся волков, рикс Хродир.

— Ты бредишь, старик, — махнул рукой рикс, — волки в метель под ёлкой хоронятся, на охоту не ходят. Всё, мне некогда твои сказки слушать.

Погода, однако, портилась.

Еще буквально час назад ясное небо заволокло сначала дымкой, а затем — почти без перерыва — мрачного вида сплошной облачной пеленой. Задул пока еще несильный ветер, но, судя по всему, это было лишь предвестьем бурана.

— Не ехал бы ты в ночь, славный рикс, — сказал старый дружинник, перешедший к Хродиру еще из вопернов, — метель начаться может, заплутаем же в лесу.

— Я ценю твои советы, — сказал в ответ Хродир, — но сейчас они похожи на причитания старухи. Или местного мистура-сказочника. Прости, если обидел. Какой же я рикс, если убоюсь простого ветра со снегом?

Дружинник вздохнул.

— То-то, что не простого, — покачал головой он, — Йоль скоро. Охота метель любит.

— Ну и пусть любит, — сказал Хродир, — у нас три десятка дружинников: мы не дичь, мы сами на Охоту поохотиться можем.

Дружинник снова покачал головой и укоризненно посмотрел на рикса.

— Выдвигаемся, — скомандовал Хродир, — проводник — вперед, второй — со мной…

Метель началась неожиданно.

Сначала порывом налетел ветер, сбил снег с верхушек вековых сосен, скинул белые шапки на отряд, растянувшийся колонной под сенью леса. Всё заволокло снежной пылью, забивающейся в глаза и ноздри; сразу за этим налетел низовой буран, словно гигантской метлой гонящий по насту снежную крупу. Казалось, ветер дул отовсюду сразу: куда не повернись, в лицо летели острые снежинки, едва не царапая кожу. Солнце к этому времени уже село, и в серо-белых сумерках и без бурана были видны только факелы в руках всадников; с бураном же трудно было различить даже их.

— Поворачиваем? — крикнул, стараясь перекричать ветер, Ремул прямо в ухо Хродиру — иначе бы тот не услышал.

Рикс отрицательно помотал головой и указал вперёд.

Ветер, похоже, более-менее определился с направлением, и задул отряду в спину, так что поворачивать теперь действительно было не самой удачной затеей. Остановиться прямо сейчас тоже было бы глупостью — по словам проводников, до следующего селения — то есть Вельдфала — оставалось не столь уж и далеко, добраться можно было менее чем за час. Останавливаться же лагерем, не имея возможности даже развести костёр, казалось очевидной глупостью.

Снежная пыль, хоть и поднималась со стороны спины отряда, всё же мешала обзору — дальше десяти шагов не было видно ничего, кроме белой кутерьмы. Отряд медленно шел вперёд, раздвигая грудью коней белую мглу; головной дозор подтянулся к Хродиру, шедшему первым в основной колонне. Поэтому именно Хродир и увидел первым огонёк, горящий впереди по ходу отряда.

— Там! — крикнул рикс, перекрикивая вой ветра, — там селение! Вперёд!

Первая странность случилась, когда внезапно стих ветер. Только что дуло отовсюду, забиралось под одежду, отмораживало лица и руки, забивало колючей снежной пылью глаза и ноздри — и вдруг всё стихло. Воины оглянулись назад — и увидели сплошную стену пурги, будто остановившуюся перед незримой, но неодолимой преградой.

Второй странностью можно было считать то, что до Вельдфала было еще далеко, и на какое именно селение набрел отряд — было непонятно даже проводнику из сарпесков.

Волчий вой поначалу был едва слышен — так далеко находился подающий голос зверь. Потом завыли уже невдалеке — на несколько заметно различающихся голосов; судя по всему, выла целая группа волков, точно не менее пяти.

Отряд продвигался гораздо быстрее, чем в пургу — огонь, мелькающий среди деревьев, был хорошим ориентиром. Внезапно вой раздался совсем близко — в этот раз он прозвучал чётко за спиной. Звук этот сработал подобно плети, и кони отряда, услышав своих извечных врагов столь близко, почти перестали слушаться седоков и понеслись вперёд бешеным галопом, хорошо хоть, что в нужном направлении.

Свет, мерцающий впереди среди деревьев, разделился на несколько отдельных огней — значит, это точно было селение. За спинами отрядов слышался не только вой, но и тяжелое дыхание бегущих зверей — похоже, волки пытались догнать отряд. Вой раздавался и справа, и слева от тропы, по которой люди Хродира гнали коней — или, скорее, кони сами несли их — в сторону огней селения.

И никто не обратил внимание, что в оранжевых всполохах огня проскакивали и зеленые искры.

— Тебе не кажется, что нас загоняют? — выкрикнул Ремул.

Хродир ничего не ответил — то ли не расслышал, то ли берег дыхание.

Ворота селения оказались открыты. Ворота — это, конечно, слишком громкое слово для кое-как сбитых досок и жердей, но, тем не менее, эта конструкция не была закрыта и не мешала отряду буквально залететь на галопе в селение. Факела-жаровни, стоящие у ворот, давали достаточно света для того, чтобы отпугнуть диких зверей, так что волки не должны были зайти вслед за отрядом.

В окнах низкостенных домиков горел свет, из труб поднимался белесый дымок, видимый даже ночью. Однако встречать отряд Хродира никто не спешил. И даже стражи у ворот не было — что было совсем уж чудным.

— От Охоты хоронятся, что ли? — пожал плечами Хродир, — ладно, сейчас их разбудим. Спешивайтесь пока.

С этими словами он потянулся за сигнальным рогом, а воины, выполняя приказ, начали спешиваться. Хродир поднес рог к губам, набрал полные лёгкие воздуха и…

Из темноты, окружающей отряд, показались огоньки. Парные. Гнилостно — зелёные. На высоте роста человека. Показались сразу отовсюду — со стороны ворот, из глубины селения, с флангов отряда — взяв людей Хродира в кольцо. Огоньки приближались, и вскоре стало понятно, что это — глаза. Глаза на волчьих мордах, но вот морды эти продолжались не волчьими телами, а вполне человеческими — или человекообразными? — фигурами. Во всяком случае, руки и ноги у фигур были, причем руки эти держали щиты, копья и мечи. В сочетании с оскаленными острыми зубами тварей, на которых отражались огненные блики, зрелище было настолько пугающим, что даже опытные дружинники немного подались назад.

— Всем спешиться! — крикнул Хродир, — в круг! Коней внутрь!

Дружинники бросились исполнять его приказ. Твари, окружившие отряд, низко и раскатисто рычали, обнажая длинные желтоватые зубы, и делали угрожающие выпады, но напрямую атаковать не спешили — что дало Хродировым людям возможность построиться вкруговую, выставив стену щитов. Становились как придётся, поэтому в одном строю оказались плечо-о-плечо вчерашние враги — вопернские и сарпесские дружинники. Внутри круга стояли Хродир, Ремул и проводники — они были наиболее ценными членами отряда, и рисковать ими в схватке было нельзя; к тому же схватка — удел воинов, а не охотников-следопытов.

В ворота селения тем временем заходили волки — это было видно даже сквозь плотную толпу волкоглавых тварей. Часть волков немедленно становилась на задние лапы, на глазах обретая силуэт человеческой фигуры — оставаясь, правда, при волчьей голове.

Тучи вдруг куда-то подевались, небо издевательски смотрело тысячами колючих звёзд, а луна — почти полная — освещала странное селение гораздо лучше племени факелов. Блестели в лунном свете мечи и наконечники копий, мерцали отблески на клыках полузверей, и светились гнилостной зеленью огни их глаз.

— Что же ты, рикс Хродир, защищаешься, а не нападаешь? — раздался женский голос, — ты же пришел на полюдье? Что же ты не требуешь дани, шкур, например?

Строй — или, вернее, толпа — тварей расступился, и на площадку перед отрядом Хродира вышла высокая стройная женщина, из всей одежды на которой была лишь волчья шкура. Шкура эта была заметно крупнее шкуры обыкновенного волка, так что позволяла женщине выглядеть пристойно — по крайней мере, по таветским, не особо строгим, меркам. Ее полунагота не вызывала никаких чувств, кроме какого-то глубокого, примитивного, животного страха. Лицо обладательницы шкуры нельзя было назвать классически красивым — слишком уж много «волчьих» черт просматривалось в нем; тем не менее, его красота была очевидной, хоть и необычной. Самым подходящим словом для ее описание было бы «нечеловеческая»: слишком жесткие и острые черты вытянутого треугольного лица с выделяющимися высокими скулами, слишком большие пронзительные зеленые глаза, улыбка, не внушающая ничего, кроме страха. Женщина была не вооружена — во всяком случае, оружия она на виду не держала, но ее манера движения выдавала то, что с оружием она знакома очень близко.

Хродир скрипнул зубами, оценив ситуацию, но всё же сказал:

— А и потребую, — рикс потянул из ножен свой меч, — их у вас много, я погляжу.

— Что-то ты меня утомляешь, — зевнула женщина, — а время позднее. Может, вообще с тобой говорить не стоит? — она повела бровью, и передний ряд тварей бросился вперед, завывая и замахиваясь оружием.

Впрочем, это была лишь демонстрация силы. Твари остановились на расстоянии, не позволяющем дотянуться до них копьем, не покинув спасительный круг стены щитов. Однако теперь воинам хорошо — даже слишком хорошо — были видны клыки тварей, растущие из кроваво-алых дёсен. Жуткий запах исходил от полузверей, и кони отряда, дико крича, стали биться и рваться с поводьев.

Женщина слегка повела рукой, и твари отошли чуть назад — лошади стали вести себя немного спокойней.

— Давай-ка проясним кое-что, рикс Хродир, — сказала женщина, — прежде всего, знай, что я — ульфрикса Харр, вождь этой стаи.

— А я — Хродир, — ответил тавет, — и здесь есть только один рикс — это я.

— Р-рикс, — взрыкнула ульфрикса, — а чей ты рикс, Хродир?

Хродир сжал меч крепче — вопрос, заданный ульфриксой, он в последнее время слышал слишком часто.

— Рикс этих земель! — с вызовом произнес он, — и твой рикс тоже!

Ульфрикса засмеялась.

— Что, серьезно? — спросила она, — и ты готов это доказать силой оружия? Я сейчас просто прикажу своим — и твой отряд порвут на мясо. Вас тридцать, нас — больше полутора сотен.

— За нами придут, — сказал Хродир, — и сожгут твоё селение вместе с тобой. И не тридцать придут, а больше.

— А ты уверен, что моё селение сумеют найти? — пожала плечами женщина, — это не так просто. Если я не захочу, не найдут никогда.

— Я же нашел! — с вызовом сказал рикс.

— Это я, рикс Хродир, нашла тебя, а не наоборот, — ульфрикса властным жестом указала на собеседника, — ты меня не искал. А я тебя — да.

— И зачем? — спросил Хродир.

— Я ж сказала: объяснить тебе хочу кое-что, — женщина уперла руки в бока, — причем так, чтоб ты это запомнил.

— Говори, — сказал рикс.

— Пф, он еще указывает, — совершенно по-волчьи фыркнула Харр, — ну слушай. Первое: ты называешь себя риксом этих земель, но ты точно не рикс той земли, на которой сейчас стоишь. Это моё селение и моя земля. Ты здесь — никто. Не рикс, пока не докажешь обратное — а ты не докажешь, сил не хватит. Может, тебя и признают на землях, что были землями Курсто, но не на моей земле. Второе: ты вообще не настоящий рикс, тебя не избрали, ты — изгнанник. Твой отец был цепным псом у ворот южан, но погиб не в свой срок, поэтому ты — просто мелкий щенок, убежавший от страха в лес. Так я и буду тебя называть — рикс-щенок. И третье: волки щенкам не подчинятся, тем более собачьим. Тебе всё понятно?

— Нет, — сказал Хродир, — не всё. Позволь, я задам тебе вопросы.

Ульфрикса снова фыркнула:

— Ну задавай, смелый щенок.

— Откуда ты знаешь о смерти моего отца? — спросил Хродир, — не твоих ли волков это дело?

Харр поджала губы:

— Я не охочусь на земле вопернов, и волкам своим не позволяю, — сказала ульфрикса, — так что не там ищешь.

Хродир криво усмехнулся.

— Еще вопрос. В прошлом году твои воины сражались на стороне сарпесков, — сказал Хродир, — а ты говоришь, что не подчиняешься риксу этих земель. Как это понимать?

Харр криво усмехнулась в ответ:

— С Курсто, который, в отличие от тебя — настоящий рикс сарпесков, у меня был договор, — сказала она, — Курсто не лез в моё селение, не пытался с меня что-то взять, а главное — кормил мою стаю и не мешал ей охотится там, где я пожелаю; скорее даже помогал. За это я давала ему своих воинов, когда он просил. После смерти Курсто мой договор с сарпесками, равно как и с тем, кто ими правит — то есть в данном случае с тобой — не действует. А с тобой я договор заключать не хочу — с щенком волк не договорится.

— Тогда заключи договор со мной, — сказал вдруг Ремул, — я-то не…

— А ты вообще кто? — перебив Ремула, вопросительно подняла бровь Харр, а затем, принюхиваясь волчьим «верхним чутьем», продолжила, — а, ферранский патриций, кошачья кровь! Ты-то каким боком можешь говорить от имени сарпесков?

— Нет больше никаких сарпесков, — сжав зубы, сказал Ремул.

Надо понимать, что если для Хродира всё происходящее было опасной, но не невероятной ситуацией — ибо для таветов волколаки, фер-ульфы и ульфхеддары были не сказкой, а страшноватой, но всё же реальностью — то для Ремула, помимо очевидной опасности, ситуация не укладывалась в привычную картину мира. Хоть бывший центурион и видел ульфхеддаров раньше, но не так близко и не в таком количестве, а поэтому его сознание отказывалось до конца принимать реальность происходящего вокруг; Ремул и сам удивлялся своей внезапной смелости.

— Это как? — спросила ульфрикса, — я же вижу среди ваших людей…

— Бывших сарпесков, — перебил Хродир, — нет в моём войске ни вопернов, ни сарпесков. Все они — мои люди.

Харр поджала губы.

— Похвально, — сказала она, — а ты не настолько туп, как я полагала, рикс-щенок. Может, из тебя даже толк выйдет. Может, я даже не скормлю тебя своим воинам, — Харр улыбнулась, показав длинные, узкие и очень острые зубы — волчьи зубы в человеческих дёснах. Зрелище было жуткое — и тени от лунного света лишь подчеркивали эту жуть: лицо красивой девушки, резко контрастирующее с ужасом ее зубов, вызывало нечто большее, чем просто страх.

Воины Хродира продолжали держать стену щитов, и пар от их дыхания поднимался вверх сплошным потоком. Толпа волколаков держалась от человеческого строя на некотором расстоянии; твари порыкивали, фыркали и порывались завыть, но отчего-то не делали этого.

— Ты что хочешь-то от меня? — спросил Хродир, — окружила, оскорбляешь, но не пытаешься атаковать. Чего-то ведь хочешь?

Харр улыбнулась еще шире. Определенно, человеком она была разве что частично — не может человек улыбаться от уха до уха.

— Проверить хочу, — сказала она, — достоин ли ты договора с нами. Видишь ли, ситуация для нас обоих сложилась нехорошая. Если я тебя сейчас убью, то твои люди, скорее всего, будут охотиться на моих волков — я не сомневаюсь, что эта жуткая тварь, которая именует себя Востеном, способна понять, куда исчезли его любимые питомцы — щенок и драный кот. Если я тебя сейчас просто отпущу, то ты, щенок, будешь мстить за пережитый тобой позор и страх — то есть опять обратишься к своему чудищу по имени Востен, которое, несомненно, проложит тебе дорогу сюда, да и само явится за нашими шкурами.

Ульфрикса вздохнула и посмотрела на Хродира со странным выражением — смесью интереса и голода.

— Конечно, — продолжила она, — мы способны отбиться и от твоего воинства, и даже от твоего воинства с Востеном. Но зачем мне рисковать своим народом? Зачем зря лить кровь? Поступим проще.

— И как? — поинтересовался Хродир.

— Придётся договариваться, — сказала Харр, — я предлагаю те же условия, что были в моем договоре с Курсто. Ты, Хродир, не мешаешь моему народу охотиться на любую добычу, на земле, что ты считаешь твоей, а я — выставляю десяток моих лучших воинов по твоему зову.

Хродир хохотнул:

— Я сейчас должен поверить, что у тебя с Курсто был именно такой договор? — спросил он издевательским тоном, — я не против договора, но на моих условиях. Они таковы: охотитесь только с моего разрешения и только на дичь, которую я дозволю, причём добывать вы ее должны не больше, чем я укажу. А за то, что я вам разрешаю охоту — ты, Харр, даешь мне семь десятков воинов по моему зову.

Харр взрыкнула, точь-в-точь как рассерженный волк. Ее челюсти даже немного вытянулись вперед и щелкнули с громким звуком, в котором звенели нотки металла.

— Ты наглый щенок! — прорычала Харр, — я прикажу своим воинам научить тебя уважению!

Хродир поудобней перехватил щит:

— А ты — тупая упрямая сука, — сказал он, — сама с собой споришь. Ты же сказала, что хочешь со мной договориться — то есть тебе нужен договор, а не моя кровь. Я тебе и предлагаю договор, но на моих условиях.

— Ты, рикс-щенок, торгуешься, как хаттуш на базаре, — наклонила голову ульфрикса, — что ж, мне придется поступить, как таветскому риксу, раз ты так не умеешь. Я предлагаю тебе поединок. Победитель диктует условия нашего договора. Согласен?

— Умно, — фыркнул рикс, — пытаться убить друг друга, чтобы заключить договор. Сама придумала?

— Отказываешься? — поинтересовалась Харр, и хвост надетой на нее шкуры вдруг начал вилять, — да ты не бойся, щеночек! Я не буду тебя убивать, а раны обещаю залечить. На таких условиях согласен?

Хродир задумался. Выбора как такового не было — в любом случае предлагаемый Харр вариант был единственным, при котором мнение Хродира имело бы хоть какой-то вес. Шанс выиграть поединок, пусть даже и с таким страшным существом, как ульфрикса, у Хродира всё-таки был; а возможности, что тридцать его дружинников выстоят против полутора сотен волколаков, не было точно. Хродир повернулся к Ремулу, и тот едва заметно кивнул — видимо, думал о том же.

— Согласен, — сказал Хродир, — оружие?

— Меч на меч, — сказала Харр, — можешь оставить доспехи, но я буду кусать. Снимешь доспехи — кусать не буду. Идёт?

— Идёт, — сказал тавет, — доспехи оставлю. Зубки не обломай, собачья рикса, — Хродир улыбнулся.

— До признания поражения или невозможности сражаться, — сказала Харр, никак не отреагировав на оскорбление.

Рикс кивнул.

Пока воины обеих сторон расходились широким кругом, освобождая место для схватки, поединщики готовились к бою.

— Возьми мой меч, — сказал Ремул, вытаскивая спату хаттушской стали из ножен и протягивая ее другу рукоятью вперед.

— Зачем? — пожал плечами Хродир, — у меня свой есть, я к нему привык…

Ремул подошел к Хродиру так, чтобы его слова были слышны только собеседнику и никому больше, и что-то прошептал риксу на ухо. Рикс сначала хмурился, но затем улыбнулся и хлопнул феррана по плечу:

— Молодец! — сказал он, — я сам как-то не додумался. Возьму твой меч на этот бой!

На Хродира и Ремула никто не смотрел — внимание всех было приковано к Харр. Смотреть было на что — ульфрикса перекидывалась в боевую форму. Зрелище было страшным, но завораживающим: человеческая кожа и волчья шкура срастались на глазах, превращаясь в единое существо. Оборотень этот мог стоять на широких, почти как человеческие ступни, задних лапах, и даже ходить на них с той же ловкостью, что и человек. Передние лапы оставались человеческими же руками, но покрытыми с наружной стороны жесткой серо-черной волчьей шерстью. Шерсть покрывала наружные стороны конечностей, спину и голову оборотня, оставляя остальные участки кожи голыми; нагота эта внушала лишь страх, ибо кожа меняла свой цвет на светло-серый, отчего оборотень производил впечатление выходца из загробного мира. Морда оборотня сочетала в себе человечьи и волчьи черты.

— Эх, красотка, — прокомментировал Хродир, приноравливаясь к Ремуловой спате, — в клетку бы тебя да на мой двор!

— Меч, — коротко взрыкнула Харр, протягивая руку в сторону своих воинов. Чувствовалось, что членораздельная речь даётся ей в боевой форме с большим трудом.

Один из волколаков вложил в руку ульфриксы меч. Это было странное оружие: с длинным, в полтора раза длиннее, чем у обычной спаты, темным клинком и двуручной рукоятью. Ближняя к рукояти треть клинка, судя по всему, была не заточена, зато обмотана кожаным шнуром. Узкая и короткокрылая гарда была изготовлена из грубо свитой толстой черной проволоки.

Хродир понял, почему клинок имеет темный цвет. Судя по тому, что рикс знал о волколаках, они предпочитали сражаться ночью, и не дающий бликов темный клинок давал в темноте серьезное преимущество.

Харр приняла боевую стойку, взяв меч двуручным хватом, выставив обе руки чуть вперед, кистями на уровне поясницы, и наклонив острие клинка немного наружу.

— Щит? — в удивлении поднял бровь Хродир, обращаясь к сопернице.

— Мне не нужен, — с нечеловеческой артикуляцией выдавила Харр, — а ты бери. Будешь без щита — мне будет скучно, я тебя сррразу…

Хродир быстро принял стойку: левую ногу он согнул в колене и выставил вперед, прикрыв колено нижней кромкой щита, а правую ногу отвёл назад, дабы можно было перебрасывать на нее вес при уклонении от удара. Правую руку рикс держал так, чтобы прикрыть правый бок в случае неожиданного финта Харр — уж больно не нравилась риксу форма и длина клинка соперницы; в то же время из такого положения можно было нанести одним движением либо колющий, либо режущий снизу-вверх удар.

Поединщики бросились друг на друга. Вернее, это Харр бросилась, делая молниеносный прыжок вперед, в это же движение занося меч замахом вверх-вправо. Очевидно, что ее удар, судя по замаху, должен был прийтись выше щита Хродира — но в том-то и дело, что это было слишком уж очевидно; и Хродир, вместо того, чтобы поднять щит навстречу клинку ульфриксы, выждал миг и резко отпрянул вправо, опуская щит на уровень бедра. Он не ошибся — ульфрикса действительно вместо прямого удара сверху, очевидного из такого замаха, повела меч по широкой дуге вниз — благо, двуручный хват позволял делать это на достаточной скорости — и, не закройся Хродир щитом, клинок ульфриксы лишил бы тавета ноги. Меч Харр ударил в щит, попав практически в умбон и со звоном отскочив от него, а Хродир почувствовал, как его левый кулак немеет — ульфрикса обладала воистину нечеловеческой силой.

Не теряя ни секунды, Хродир развернул корпус влево, выбрасывая оружную руку вперед и целя поразить острием спаты — благо, хаттушские спаты имели острие — соперницу в левое подреберье; однако Харр ушла от укола изящным изгибом, будто была не волчицей, а скорее кошкой. Следующим движением Хродир быстро шагнул вперед, сокращая расстояние до соперницы и делая замах влево-вверх — Харр, по идее, не могла бы уйти от последующего удара, ибо из ее положения можно было только выпрямить корпус и шагнуть вперед, то есть как раз под удар рикса.

Но волчица поступила крайне неожиданно. Вместо того, чтобы распрямить корпус — именно это движение совершил бы человек — Харр упала на бок, быстро откатилась и мгновенно вскочила на ноги за два шага от Хродира. Рикс внезапно понял, почему его соперница настаивала на бездоспешном бое — будь Харр в доспехах, она бы просто не смогла проделать такое.

Удар Хродира, естественно, прошел мимо цели, но, пока Харр вскакивала на ноги, рикс сделал шаг к ней и занес меч для следующего удара — сверху-слева, однако волчица подставила под этот удар свой клинок, поймав меч тавета тем участком лезвия, который был обмотан кожаными полосами. Следующим движением Харр ударила правой ногой в живот соперника — удар был настолько сильным, что Хродир резко выдохнул и сделал пару быстрых шагов назад, чуть согнувшись вперед. Инстинктивно он выставил вперед щит, хотя, скорее, этим движением он неосознанно попытался закрыть живот левой рукой. Тем не менее, движение оказалось верным — Харр отправила клинок вдогон отходящему от ее удара риксу, и, если бы не щит, острие меча волчицы пробило бы кольчугу тавета и вошло бы ему в живот. Меч Харр пробил толстую кожу, покрывающую щит, и неглубоко завяз в дубовой доске щита — но Хродир, еще не успевший нормально вдохнуть после удара в живот, не смог воспользоваться этим преимуществом.

Харр развернула корпус, в одно движение ударила стопой в щит рикса и дернула меч на себя. Меч оказался на свободе, однако за это мгновение Хродир сумел восстановить дыхание и равновесие — Харр, можно сказать, упустила момент.

Снова соперники стояли напротив друг друга, разделяемые всего двумя шагами. Харр дышала ровно и плавно — отсутствие доспехов и одежды имело свое преимущество — тогда как от Хродира поднимался пар, да и его дыхание сложно было назвать спокойным.

Волчица, похоже, решила измотать Хродира, выбрав тактику быстрых ударов и отскоков. Пользуясь тем, что ее клинок был длиннее спаты рикса, а двуручный хват позволял экономить силы, Харр, постоянно передвигаясь вправо и влево, пыталась наносить колющие и режущие удары так, что Хродиру приходилось следить за ее клинком, что было сложно — клинок ульфриксы недаром был темным. Пару раз Хродир, казалось, ловил момент и пытался дотянуться своим мечом до рук соперницы — если бы этот удар достиг цели, то рука Харр была бы если не отсечена, то серьезно ранена, и преимущество бы перешло к риксу — однако неутомимая волчица каждый раз замечала эти попытки и успевала сменить позицию рук, так что удары Хродира пропадали втуне, лишь открывая его для опасной контратаки соперницы.

Тяжело одоспешенный Хродир решил немного поберечь силы, и сосредоточился на защите — в конце концов, когда-нибудь даже бездоспешная Харр должна выдохнуться и ошибиться.

Зрители с обеих сторон шумели, подбадривая своего бойца. Волколаки рычали и подвывали, «Харр! Харр!» жутким хором раздавалось одновременно из сотни волчьих пастей. Таветы встречали каждый удачный шаг Хродира традиционным «Славься!».

На пятом или шестом выпаде Харр сумела резко перекинуть клинок — направленный изначально в лицо Хродира, он вдруг оказался гораздо ниже, причем его острие едва не пронзило бедро рикса. Обратным движением, вытягивая клинок на себя, волчица резанула противника чуть выше левого колена, ниже кромки щита. Светло-синие штаны Хродира на глазах окрашивались бурым, а лицо рикса исказила гримаса боли.

Волколаки, почуяв человеческую кровь, резко и высоко взвыли, и в их вое слышались нотки восторга, понятные даже людям.

Харр, стоя в двух шагах от Хродира, крутанула над головой мечом — мелкие капли крови разлетелись с клинка, сверкнув в лунном свете, что вызвало еще одну волну восторженного воя.

Хродир понял, что будет дальше, и сглотнул. Теперь он потерял часть подвижности, и Харр, скорее всего, попробует сбить его с ног — воин не сможет никак этому помешать — после чего он станет легкой мишенью для волчицы.

Хотя почему никак?

Харр действительно бросилась на врага, занося меч для удара слева — то есть заставляя Хродира поставить щит прямо перед собой — но не нанося этот удар, а вместо этого прыгая обеими ступнями в щит рикса. Будь у Хродира стойка более твердой, он бы устоял после такого удара — Харр всё же была миниатюрней и легче тавета — но с раненой ногой это было невозможно.

Однако Хродир ждал именно этого.

Удар двумя ногами в щит был известен у всех варварских племен. Таким ударом сбивали с ног щитоносца, вставшего в глухую защиту, но надо было очень точно, до полушага, рассчитать расстояние прыжка.

Поэтому едва Хродир увидел, как Харр прыжком отрывается от земли, он просто сделал шаг назад. Острая боль пронзила раненое бедро, но тавет устоял на ногах — чего не скажешь о Харр. Не долетев до цели, волчица с визгом грохнулась на промерзшую землю бедром и левым локтем.

Хродир всё просчитал. Харр, чтобы вновь подняться на ноги или хотя бы повернуться на земле, необходим был хотя бы миг, чтобы прийти в себя после падения. Этого мига рикс сопернице не дал. Оттолкнувшись правой ногой, Хродир нырком упал вперед, выставив щит так, что железный обруч щита попал поперек живота лежащей на спине Харр. Будь Харр обыкновенным волком — этот удар бы стал для нее смертельным: у волков нет мышц брюшного пресса; будь Харр обыкновенной девушкой — этот удар точно бы лишил ее сознания. Но для твари, лишь наполовину принадлежащей миру живых, а на другую половину сотканной из ночной магии, удар оказался болезненным, но не смертельным.

Волчица даже осталась в сознании. Взвизгнув на высокой ноте, она потянулась левой рукой к давящему на живот щиту, пытаясь его скинуть. Свой меч ульфрикса удерживала только правой рукой. Она попыталась им замахнуться, но длина оружия и положение тела не позволили ей сделать этот замах. Хродир тем временем сумел подтянуть правую ногу и сесть так, чтобы прижать бедра соперницы своим весом, лишая Харр возможности выскользнуть из-под давящего щита. Это, однако, уменьшило ту силу, с которой щит давил на живот Харр — рикс больше не опирался на щит всем весом. Тем не менее, Харр по-прежнему не могла нормально вдохнуть и быстро теряла силы, подвывая от боли. Вой этот становился всё жалобней и тише, переходя в скулящее повизгивание — ульфриксе явно было очень сложно дышать.

Хродир обрушил меч вниз — и клинок бы, несомненно, попал лежащей Харр по голове. Лишь в последний миг она всё же успела подставить под удар своё оружие, приняв лезвие риксовой спаты кромкой своего клинка. Ульфрикса стиснула зубы, ее руки дрожали — но она держала меч, удерживая его правой рукой за рукоять, а левой — за самый край кожаной оплетки нижней трети клинка.

Казалось, Хродир побеждает в схватке: он продолжает давить кромкой щита на живот задыхающейся от парализующей боли Харр, не способной вырваться из-под его веса. Однако Хродир чувствовал, что его рана на ноге не столь пустячна, как ему сперва показалось в горячке боя: ткань штанов потемнела и потяжелела от крови, и рикс заметно терял силы. Бой необходимо было заканчивать как можно быстрее.

И Хродир поступил крайне неожиданно. Неожиданно для всех, кроме Ремула — не зря ферран что-то нашептывал риксу, вручая свою спату.

Хродир начал быстро водить своим мечом по мечу соперницы, будто затачивая его. Из-под клинков полетели искры — широким желтоватым снопом от хаттушской спаты и узким красным — от клинка Харр. Полетели они вниз и вперед — то есть как раз на перекошенную болью волчью морду ульфриксы.

По ушам всех присутствующих ударил дикий визг с нотками захлёбывающегося страха — и откуда только у Харр взялся воздух в сжатых лёгких? В этом крике ульфрикса, похоже, потеряла последние силы — и ее руки, ослабнув, отпустили меч и опустились, так что Хродир, поняв, что одержал победу, едва успел перенаправить клинок, чтобы не сильно задеть отказавшуюся продолжать бой соперницу.

Рикс поднялся, опираясь на неповрежденную ногу и щит, а затем, наконец, убрал щит с лежащей Харр. Та немедленно свернулась клубком на боку, зажав руки на животе. Даже в не особо ярком лунном свете было видно, что по ее щекам — уже превращающимся в человеческие — ручьем текут слёзы. Ульфрикса беззвучно плакала, и ее тело мелко, судорожно содрогалось.

Волколаки недовольно и зло заворчали — низким, утробным рыком — и немного подались вперед, буквально на полшага.

— Но-но, — морщась от боли в ноге, произнес Хродир, и направил острие спаты в бок лежащей Харр, — поединок был честным, и я честно победил! Хотите нарушить уговор между мной и вашей риксой — я воткну ей клинок под ребра и посмотрю, как хаттушская сталь действует на оборотней!

Похоже, подействовало — волколаки остановились. Раздвигая их строй, из-за передних шеренг чудищ вышел здоровенный, на две головы выше Хродира, даже несмотря на сутулые «волчьи» плечи, оборотень со светлой шерстью.

— Пойдешь с нами, — с трудом прорычал он, подошел к лежащей Харр, легко и бережно подхватил ее на руки и осторожно поднял, прижав к груди, — наша рикса говорить с тобой будет, рикс людей. Договариваться.

С этими словами он развернулся и пошел назад — сквозь строй волколаков.

— Иди за мной, — раздался рык, — идти пусть ферран помогает. Мы не тронем.

Ремул подошел к риксу и подставил плечо.

— Ремул — мой друг и брат, — сказал Хродир, — и он пойдет со мной. Но я здесь победитель, и я хочу…

— Любые сделки — только с Харр, — прорычал волколак, — но говори.

— Помогать идти мне должны мои воины, — произнес Хродир, — это не дело Ремула, Ремул должен советовать мне, а не таскать на себе.

— Двое, — прорычал оборотень, — двое помогают, остальные ждут.

С этими словами оборотень пошел вглубь селения, унося на руках стонущую от боли Харр.

Два дюжих дружинника подошли к Хродиру и взяли в руки копья на манер жердей от носилок. Ремул быстро привязал щит на середину этих жердей, и помог Хродиру забраться на это импровизированное переносное сиденье. Дружинники понесли рикса вслед за скрывшимся в тени домов селения оборотнем, и строй волколаков разомкнулся перед ними. Ремул пошёл рядом с другом, дав риксу опереться на своё плечо — на шаткой конструкции из копей и щита это было необходимо.

Когда таветы вошли в большую хижину, Харр ожидала их, лёжа на скамье, покрытой циновкой. Она уже полностью приняла человеческую форму, и теперь накрылась волчьей шкурой, которую обычно носила на спине, как одеялом, поджав ноги. Видимо, девушка всё еще не смогла полностью отойти от полученной травмы, и сейчас она покусывала губы, периодически морща нос от боли.

Стоящий рядом с ней огромный волколак указал гостям на скамью, что находилась в двух шагах от скамьи Харр. Рикс и Ремул сели туда, а дружинники встали за их спинами.

— Я понимаю, — сказала Харр, — что переговоры положено вести за столом. Если хочешь, рикс Хродир, можешь тоже прилечь, — ульфрикса многозначительно показала взглядом на место рядом с собой.

Хродир отрицательно мотнул головой.

— Я обещала залечить тебе рану, если ты ее получишь в поединке, — сказала Харр, — ты не испугаешься принять лечение от нас?

Хродир лишь презрительно усмехнулся.

Харр хлопнула в ладоши, и в комнату зашла девушка с короткими темно-рыжими волосами, одетая лишь в просторную волчью шкуру… Она аккуратно держала в руках небольшую деревянную лохань, от которой поднимался пар, пахнущий мягко и пряно. Девушка опустилась перед Хродиром на колени, поставив лохань на пол. Когда она наклонила голову, раздвигая пальцами края оставленного клинком Харр разреза на штанах рикса, Хродир с удивлением заметил, что вдоль позвоночника девушки растет густая шерсть. Едва пальцы девушки мягко дотронулись до края раны, рикс вздрогнул, отпрянув назад.

— Не бойся ее, она не укусит, — улыбнулась Харр, — разве что если ты попросишь.

Рикс снова усмехнулся, но холодок всё же пробежал по его спине, когда он окинул девушку оценивающим взглядом. Подняв глаза на Хродира, девушка улыбнулась своими длинными острыми зубами. В сочетании с жесткими, хоть и красивыми, чертами лица эта улыбка почти не отличалась от боевого оскала Харр. Тем не менее, рикс сумел перебороть невольное желание не подпускать такое существо близко к своей ране, и девушка, смочив в лохани тряпицу, аккуратно протерла рану, пересекающую бедро Хродира, а затем, положив тряпицу на рану, перевязала ее. Рикс почувствовал, как его бедро немного немеет, и приятный холодок прогоняет боль. Кровь, похоже, тоже прекратила течь из раны.

Рикс благодарно кивнул девушке, и та снова улыбнулась во все зубы, вставая и удаляясь за дверь.

— Что ж, — сказала Харр, обращаясь к риксу, — уговор есть уговор. Ты победил, и тебе диктовать условия договора.

— Для начала, — сказал Хродир, — у нас есть несколько вопросов. И спрашивать буду не только я, но и Ремул.

— Спрашивайте, — вздохнула Харр.

Хродир кивнул Ремулу — мол, веди ты переговоры, у тебя это лучше получается.

Ремул сел удобней, закинул ногу на ногу и стал говорить.

— Для начала, ульфрикса Харр, расскажи нам, откуда вы такие взялись и что за договоры вы заключали с теми, кто жил на этих землях до нас…

— Мы — очень древний народ, — сказала Харр, — мои предки жили здесь еще тогда, когда в этих лесах не появились не то, что таветы, а даже и кулхены.

— А вы всегда были… — спросил Хродир, — волками?

— Нет, — ответила ульфрикса, — изначально мы — люди. Такие же, как вы. Наши самые близкие родичи из ныне живущих — мирийцы, но не все, а только самые южные…

— То есть даже не сами мирийцы, — перебил Ремул, — а те, кто населял мирийские земли еще до прихода нынешних мирийцев. Есть такой мудрец — Йеродул, он называет этих людей «агафы». Их потомки сейчас населяют южные мирийские земли.

Харр усмехнулась:

— Знакомое слово, — сказала она, — похоже себя называли наши предки — «эгеф».

— И как же вы, такие южные, оказались вдруг в наших северных лесах? — спросил Хродир.

— А заодно и как вы стали такими… волками? — добавил Ремул.

Харр подтянула шкуру-одеяло и вздохнула.

— Долгая история.

— У нас есть время, — сказал Хродир, — рассказывай. Курсто наверняка знал, когда с тобой договор заключал. Не хочу оказаться в худшем положении, чем он.

— Наши предки были не просто частью народа эгефов, — поморщила нос Харр, — говорят, что каждый город эгефов имел святилище, посвященное кому-либо из Богов. Город, в котором жили мои предки, теперь, насколько я знаю, не существует — его превратили в руины предки мирийцев почти тысячу лет назад. Однако в своё время там находилось святилище… в общем, вы, таветы, знаете его под именем Хедимир.

— А мы, ферраны, — сказал Ремул, — а заодно и мирийцы — под именем Фебул. То есть у мирийцев он Фебон, а у нас — Фебул.

— Точно, — сказала Харр, — я не знаю, как у ферранов, а вот у эгефов и таветов с Хедимиром-Фебоном связаны волки. Волки в его свите ходят, на волке его сестра — Релева — ездит, на волке человек может в Хедимиров Чертог попасть.

— И вообще Хедимир может волков как наслать, так и отвратить, — перебил Хродир, — это мы знаем. Вы, оборотни, тут при чем?

— Предки моего народа — жрецы святилища Фебона, что стояло на мирийских землях еще до прихода мирийцев, — ответила ульфрикса, — и, когда предки мирийцев пришли и разрушили город и святилище, мои предки ушли на север. В эти леса. Всё, что у них осталось — это их жреческое служение, служение Фебону. А кто лучше служит Фебону, как ни его свита — волки?

Хродир и Ремул переглянулись.

— Началось всё с того, что предки бежали, — продолжала Харр, — бежали, бросив почти всё. Спасти удалось только те реликвии Храма, которые можно было унести с собой. Это сейчас мирийцы — утонченные неженки, а тысячу лет назад они были свирепыми дикарями, куда более жестокими, чем даже вы, нынешние таветы. От рук мирийцев погибли и здания, и люди, и бесценные алтари и изваяния, и дары Богам… Спасти удалось лишь переносные жертвенники — предки мирийцев не понимали их ценности, да главное — старших жрецов, носителей знания. Спасшиеся дали кровный обет — сохранить служение, сохранить почитание Фебона и его наследие. И Фебон пришел к нам, и заговорил с нами.

Ульфрикса замолчала, глядя куда-то перед собой и улыбаясь одними уголками губ.

— Продолжай, — сказал Ремул.

— Он явился к нам в своем сиянии, — сказала Харр, — а его сияние ни с чем не спутаешь. Он сказал, что принимает наше служение. В залог мы должны лишь «стать волками» — не носить ничего, кроме волчьих шкур. В награду он даст нам силу, сочетающую человеческую и волчью суть. Сестра Фебона — Ратемнис, известная таветам как Релева, выгнала из леса большую волчью стаю, которая не напала на изгнанников, а покорно легла у их ног, дав себя убить и снять шкуры. Так и появилась у нашего народа двойственная сущность…

На несколько мгновений повисла тишина.

— Слушай, — спросил Хродир, — а «Дикая Охота» — это твоего народа дело?

— Нет, — сказала Харр, — мы лишь принимаем в ней участие. Когда нас зовут. А это бывает даже не каждый год. На этот год, например, не позвали.

— А кто тогда охотники? — спросил Ремул.

— Не надо вам этого знать, — махнула рукой Харр, — если будет надо — вам скажут. Сами же охотники и скажут, хе-хе.

— По нашему договору, — сказал Хродир, — ты должна подчиняться мне в нужных случаях. А если я прикажу тебе рассказать о Дикой Охоте?

Харр фыркнула.

— Нет, — сказала она, — во-первых, я в точности не знаю ответ на ваш вопрос, а во-вторых, даже если бы я и была посвящена в эту тайну, вы не сможете заплатить за это знание достойную цену. Тут твоей победы надо мной в поединке мало, Хродир. Тут тебе и твоим людям придётся вечно убегать от Псов Охоты, а оно тебе надо?

Хродир пожал плечами.

— Всё же, — сказал он, — нам надо обсудить наш с тобой договор.

— Говори, — вздохнула Харр, — ты победил меня, ты и определяй нужные условия…

— Мне нужно, — сказал Хродир, — чтоб твои воины сражались на моей стороне, когда мне необходимо.

— Сколько воинов тебе надо? — поджала губы ульфрикса.

— Пять десятков, — сказал Хродир, — не меньше.

Харр покачала головой.

— Послушай, рикс, — сказала она, — я полагаю, что мне следует рассказать о договоре между мной и Курсто. Без этого ты, думаю, не поймешь некоторых моментов.

— Говори, — наклонился вперед Хродир.

— Сарпески, чьим риксом был Курсто, — Харр снова поправила одеяло, — живут здесь очень долго. Еще при моей бабке жили, а это давно было, — Харр хихикнула, — и всё это время у них был с нами договор. То есть самый первый рикс сарпесков, предок Курсто, заключил договор с моей бабкой, и этот договор продлевался каждым новым риксом сарпесков, а с нашей стороны — моей матерью и мной.

— И сколько… — начал было Хродир.

— Поколений сарпесков сменилось за это время? — продолжила Харр, — не скажу. Не хочу, чтоб ты мой возраст знал.

— Ну, я это тоже хотел спросить, — пожал плечами Хродир, — но я также хотел спросить, сколько воинов вы выставляли по договору с Курсто, и какую цену платили за это сарпески.

— По договору с Курсто мы никогда не выставляли больше двух с половиной десятков воинов, — сказала Харр, — договор подразумевал, что мы выставляем воинов в двух случаях: когда сарпески идут в поход, и когда враг приходит на землю сарпесков. Для защиты мы выставляли больше воинов, чем для участия в походе — как ты понимаешь, нам самим Курстовы походы были не так интересны, как защита нашего селения от ненужных людей.

— Прошлым летом этими ненужными людьми были мы? — уточнил Хродир.

— Ну да, — пожала плечами Харр, — вы и сейчас как бы не особо желанные гости, если уж быть откровенной. Но раз уж так вышло, что сарпесков больше нет, а есть вы — то и договариваться надо с вами.

— А расплачивались сарпески с вами чем? — спросил Ремул.

— Не мешали нам брать своё и не тревожили нас без необходимости, — сказала ульфрикса, — это устраивало и нас, и сарпесков.

— «Брать своё»? — поднял брови Хродир, — что ты имеешь в виду?

— Охотиться, — облизнула губы Харр, — охотиться на землях сарпесков. И…

Харр немного улыбнулась и замолчала.

— И? — спросил Хродир.

— Дай угадаю, — Ремул положил ладонь на плечо Хродира и посмотрел на Харр, — и на любую дичь. Включая человека. Так, волчица Харр?

Харр широко улыбнулась. Ремул поёжился от холодка, пробежавшего вдоль его позвоночника при виде длины и остроты зубов собеседницы.

— Так, кот Ремул, — кивнула Харр, — мы — волки. Волки едят любое мясо. И человечину тоже.

— И ты хочешь, — сказал Хродир, — чтобы мы заключили с тобой такой же договор, что был у тебя с сарпесками?

— Да, — сказала Харр, — и я даже готова расширить условия договора.

Хродир и Ремул переглянулись.

— Мне кажется, — сказал Хродир, — что в нашем поединке победил я. Поэтому именно я и должен…

— Да ты послушай сначала, что я предлагаю, — перебила его ульфрикса.

— Ладно, — кивнул рикс, — говори.

Харр снова улыбнулась.

— Я готова дать вам полсотни воинов, — сказала она, — вернее, не дать насовсем, а выставлять, когда нужно. Мои воины, как вы поняли, незаменимы в разведке и непобедимы ночью. Но за это я хочу… — Харр замолчала.

— Ты испытываешь моё терпение, ульфрикса, — сказал Хродир, — я доволен тем, что ты готова нам дать полсотни своих бойцов — я признаю, что это очень серьезная сила, но твоя манера вести речь может разгнвать даже камень. Говори, что ты хочешь.

— Я ведь вижу, — сказала ульфрикса, — чего хочешь ты, рикс Хродир. И я вижу, что кое-чего ты добъешься. А потому я хочу, чтобы ты — взамен на моих воинов — разрешил моему народу охотиться на всех землях, что лежат под твоей властью.

— То есть на землях сарпесков? — уточнил Хродир.

— На всех землях, где ты властвуешь, — артикулируя нужные слова, произнесла Харр.

Хродир и Ремул переглянулись.

— Послушай, рикс, — сказала Харр, садясь на лавку; шкура-одеяло при этом спала с ее плеч, обнажив до пояса упругое тело девушки, — сколько у тебя сейчас воинов? Не ополченцев, а именно воинов? Сотня-то есть? А я тебе сразу полсотни дам, да таких, каких нет ни у кого из твоих теперешних соседей.

— А точно нет? — спросил Хродир, — вот на нашей, вопернской, земле вас не было. У сарпесков вы есть. Может, чем северней, тем вас больше в каждой земле?

— Нет, — махнула головой Харр, — мои родичи есть далеко на востоке отсюда. На землях восточных таветов есть еще два наших селения, да у роданов — чуть меньше десятка; а больше и нет никого в нашем народе.

Хродир вздохнул.

— Мне кажется, — спросил он, — или ты от этого договора получишь даже больше, чем я?

Харр фыркнула:

— А что за дело тебе до того, сколько и чего я получу? — она с вызовом наклонила голову, — я тебе предлагаю воинов, каких ты не найдешь ни у кого из таветских риксов. С этими воинами ты сможешь и себя защитить, и — со временем — соседей поприжать. Заметь, что от твоих побед и я получу выигрыш, а поэтому я кровно в твоих победах заинтересована. Я даже готова сама идти в бой рядом с тобой и вести своих бойцов, чтобы помочь тебе победить.

Хродир глубоко задумался, глядя в пол перед собой. Ульфрикса снова улеглась на скамью, но закрываться шкурой не стала, и лишь улыбалась, ловя на себе взгляды Ремула и двух таветских дружинников.

— Ремул, — рикс посмотрел на друга, — мне интересно твоё мнение.

Ферран повернулся к Хродиру:

— Мне нравится предложение Харр, — сказал он, — именно сейчас нам нужны воины. Если мы не заключим договор с Харр, то мы потеряем больше, чем получим; а что там получит Харр — мне, если честно, наплевать. Всё равно не больше, чем мы разрешим…

Ульфрикса улыбнулась:

— Вот и ладно. Тогда, славный Ремул, — с улыбкой сказала Харр, — огласи условия нашего договора.

— Ты, ульфрикса Харр, предоставляешь по каждому требованию Хродира полусотню воинов-волколаков, со своим оружием. За это Хродир дозволяет тебе охотиться на любую добычу на тех землях, которые находятся под властью Хродира, — сказал Ремул.

— Добавить ничего не хотите? — спросила ульфрикса.

— Хотим, — сказал Ремул, — на случай, если земли под властью Хродира будут расширяться, полусотни воинов будет маловато. Поэтому…

— А у меня больше полусотни и нет, — пожала плечами Харр, — но это может измениться, если ваши… успехи будут соответствующими, в чем вы можете рассчитывать на мою помощь. Поэтому к этому вопросу мы вернемся, когда… скажем так, когда тайные желания Хродира исполнятся.

— На том и решим, — подытожил Хродир.

Из дома они вышли бок-о-бок — и таветы, и волколаки должны были увидеть, что теперь они не враги друг другу. Хродир прихрамывал на раненую ногу, но мог идти, опираясь на нее; рана же Харр, похоже, совсем ее не беспокоила, оправдывая роданскую поговорку «заживает, как на собаке».

Они проследовали в место, заменяющее в селении волколаков Священную Рощу. Ремул был удивлен, когда увидел, как устроен этот своеобразный храм. На шести стоящих почти ровным квадратом древесных стволах, очищенных от коры и покрытых резьбой, на высоте двух человеческих ростов покоилась дощатая двускатная крыша, так что всё сооружение чем-то напоминало мирийские храмовые постройки. Но самое интересное Ремул увидел, подойдя ближе.

Под самым центром крыши стояло деревянное изваяние Хедимира-Фебона в его древней ипостаси: не столько покровителя искусств и метких стрелков, сколько охотника, каким он и был изначально в ранних агафских представлениях. Не лиру держал в руке этот Фебон, а охотничий дротик; не изящную лучезарную тиару носил он на голове, а венок из листьев ясеня. У ног грозного бога сидели четыре искусно вырезанных волка, преданно глядя на своего покровителя снизу. Приблизившись к самой статуе, Ремул обнаружил, что эти фигуры изображают не волков, а одетых в шкуры сидящих на корточках людей с волчьими головами. Света от стоящих рядом медных жаровен хватало, чтобы можно было рассмотреть статую во всех подробностях — и ферран поразился тому мастерству, с которой она была выполнена. Это изваяние не имело ничего общего с грубыми идолами, что весьма условно изображали Богов и Предков в Священных рощах вопернов или сарпесков — это была хоть и простая, но полноценная скульптура, передающая черты лица Фебона, с детства знакомые Ремулу по ферранским храмам. Единственным отличием этого Фебона от его ферранской версии было лишь наличие небольшой аккуратной бороды, вырезанной, как и другие черты, с большим искусством.

— Принесем же взаимные клятвы перед тем Богом, кого почитают все наши народы, — сказала Харр,

С этими словами она подошла к статуе, поклонилась ей, а затем сильно, до крови, укусила себя за руку. Приложив окровавленную кисть к ступне Фебона, она произнесла:

— Я, Харр, рикса и архонтесса своего народа, клянусь в том, что по зову Хродира Сарпескарикса, сына Хельвика, буду отправлять полусотню своих воинов под его руку. Клятва моя да будет верна, если соблюдет Хродир Сарпескарикс, сын Хельвика, свою клятву мне и тебе, Фебон Светозарный.

Хродир качнул головой и подошел к статуе. Достав нож, он — уже второй раз за сутки — сделал небольшой разрез на ладони и по примеру ульфриксы приложил руку к ступне изваяния.

— Я, Хродир сын Хельвика, рикс своего народа, клянусь в том, что дозволяю Харр Ульфриксе и ее народу охотиться на всех землях под моим риксратом. Клятва моя да будет верна, пока соблюдает Харр свою клятву предо мной и тобой, Хедимир.

Харр и Хродир одновременно посмотрели на Ремула.

— Что? — ферран пожал плечами.

— Скрепи клятву, — сказала Харр, — у вас, кошачьих отродий, так не положено?

Ремул вздохнул и подошел к статуе, взяв нож из руки Хродира, сделав разрез на ладони и приложив руку к статуе:

— Я, Квент Ремул Ареог, центурион Legio Specicul XVIII Taueta Limesarul, да буду свидетелем клятвы, данной тебе, о Фебул Светоносец, моим кровным братом Хродиром сыном Хельвика и Харр Ульфриксой, — произнес он форму свидетельства священной клятвы, знакомую ферранам в той же степени, что и другим народам.

Харр и Хродир покинули храм, а Ремул немного задержался, не в состоянии отвести восхищенный взгляд от статуи Фебона. Прав был Серпул — много чему предстоит удивляться под сенью этого леса…

— Кстати, Харр, — сказал Ремул, догнав спутников у ворот селения, — а как Курсто с тобой связывался? Как он давал тебе понять, что надо прислать воинов?

— У него в Сарпесхусене стоит изваяние Предка Сарпесков, — ответила ульфрикса, — это изваяние включает волка, лежащего у ног Предка. Если смочить пасть волка кровью, я это чувствовала и…

— Нет больше этого изваяния, — перебил ее Хродир, — я его низверг.

Харр посмотрела на него с нескрываемой укоризной.

— Ладно, — сказала она, — тогда я знаю, кто тебе подскажет способ. Твой… эээ… друг — тварь, именующая себя Востеном.

— Слушай, — нахмурился рикс, — а почему ты так о нем говоришь? Востен — мудрец, он многим помог и мне, и моему народу.

— Он не тот, за кого себя выдаёт, — сказала Харр, — но если я скажу больше — в точности я не знаю, но догадываюсь — то, боюсь, я даже до рассвета не доживу. Скажу лишь то, что он, конечно, будет тебе во всём помогать, да вот только бойся такой помощи, рикс Хродир.

Хродир только скептически фыркнул на эти слова.

Когда таветы расселись по коням, ульфрикса выразила желание их проводить «до границы своей власти». Эта граница была хорошо видна — в селении волколаков было тихо и звёздно, а вот деревья в недальнем лесу шумели под порывами сильнейшей метели.

— До утра не останешься? — Харр улыбнулась своей плотояднейшей из улыбок, глядя прямо в глаза Хродира.

— Нет, — поёжился рикс, — ты очень красива, ульфрикса… Но нет. Не в этот раз.

Доехали до опушки. Граница бури отсюда была видна даже в зарождающихся поздних утренних сумерках — впрочем, буря поутихла и стала просто сильной позёмкой, струящейся меж высоких сосен.

— Возьми это, — сказала Харр, давая Хродиру мешочек, набитый, похоже, чем-то вроде песка.

— Что это? — спросил Хродир, но ульфрикса лишь опять улыбнулась — или взрыкнула? — и быстро пошла назад, не оборачиваясь. Хродир пожал плечами, положил мешочек в суму и поехал дальше, поведя отряд за собой.

— Это противоядие для твоей раны на ноге! — голос Харр раздавался будто бы совсем близко, но, обернувшись, Хродир ее уже не увидел, — мой клинок не так прост, рикс Хродир! Как в тепло приедешь — высыпь мешочек на рану и разотри!

Рикс застыл на месте.

— А что ты хочешь? — донесся до него смех Харр, — мы же могли и не договориться, знаешь ли!

Хродир было развернул коня и даже потянулся к мечу, но, приглядевшись, понял, что и ульфрикса, и ее селение вдруг пропали за снежными вихрями.

Что-то подсказывало риксу, что сейчас будет бесполезно возвращаться, дабы наказать наглую, хитрую и при этом нечеловечески красивую жрицу Хедимира. Ее селение не получится даже просто найти — во всяком случае, пока она сама этого не пожелает.

Утро уже вступило в свои права — небо просветлело, и хорошо видно стало не только ближайшие деревья, но и те, что стояли поодаль. Метель закончилась, и лишь лёгкий ветер гулял по вершинам деревьев, не заглядывая в подлесок и на тропы.

Не прошло и двух часов с того момента, как отряд Хродира покинул волчье логово, как между деревьев показались факелы Вельдфала — крупного селения, лежащего к северу от Сарпесхусена. Отряд бы добрался сюда часов на шесть раньше, если бы внезапно не оказался в гостях у волколаков.

Поэтому первое, что сделали воины по прибытии в Вельдфал, после встречи, естественно — это легли спать. Весь отряд поместился в Гротхусе селения; воины легли на лавках, укрывшись плащами, а Хродир и Ремул — в настоящих кроватях, принадлежавших старшему родовичу Вельдфала и его сыну. Охрану, однако, выставили — и в зале, и у дверей покоев старшего родовича, ибо настрой жителей Вельдфала в отношении нового рикса был неизвестен.

Проснулись ближе к вечеру — солнце еще не село, растекаясь медово — оранжевым заревом над верхушками леса, а с почти ясного неба лениво падал лёгкий снежок, что частенько бывает при грядущем похолодании.

Старший родович Вельдфала был седоголов и рыжебород, носил звучное имя Рудо, прозвище «Бычья шея» и обширное пузо. Похоже, что у Курсто он был то ли старшим дружинником, то ли вообще десятником — об этом говорили лишь слухи, сам же Рудо на словах это отрицал. Однако его руки, более напоминающие силой кузнечные клещи, а также едва заметный — видимо, очень застаревший — характерный шрам через щеку, выдавали в нем воина. По сути, Хродира не волновало боевое прошлое хозяина Вельдфала — главное, чтобы Рудо не ударил в спину, вознамерившись отомстить за прежнего своего рикса.

Именно поэтому свой разговор с Рудо новый рикс — рикс и сарпесков, и части вопернов — начал издалека; Ремул, находящийся рядом, был готов присоединиться к разговору в любой момент.

— Мороз будет, — сказал Хродир, стоя на крыльце, — вон, закат какой.

— Будет, — медленно пожал плечами Рудо, — это ясно.

Хродир криво ухмыльнулся:

— А нам ночью ехать…

Рудо снова пожал плечами:

— Воля твоя, рикс Хродир, — сказал он и отхлебнул теплого медового пойла из деревянной кружки.

Вывести такого осторожного молчуна, как Рудо, на откровенный разговор было для Хродира задачей довольно сложной.

— Как думаешь, — спросил Хродир, — ночью ветер будет?

— Мож, будет, — флегматично откликнулся Рудо, — как по солнцу смотреть — так вроде и будет.

— А до Хеллендала за ночь доедем? — Хродир в свою очередь отхлебнул из своей кружки. Пойло было сладким, вязким и теплым — похоже, это были травы с мёдом.

— Если не заблудитесь по метели — доедете, — всё так же неторопливо произнес Рудо, — да вот только… — воин пожал плечами и замолчал.

Хродир уставился на собеседника.

— Что — только? — спросил он.

— Только зачем вам в метель да ночью ехать? — пожал плечами старый воин, — оставайтесь на ночь у нас.

Ремул и Хродир переглянулись.

— Я охоту на завтра наметил, — всё так же флегматично продолжал Рудо, — со мной пойдёте? К утру метель стихнуть должна, зверь на свет выйдет.

Хродир задумался, а затем вопросительно взглянул на феррана. Ремул, поймав его взгляд, слегка пожал плечами и поднял брови, предлагая риксу принять решение самому.

— Было бы неплохо моим людям отведать свежатинки, — сказал Хродир, — да и с тобой, Рудо, я не против и охоту, и пир разделить.

— Тогда договорились, — сказал Рудо, — по рассвету выедем. А сейчас — не откажи в чести, отведай наших яств. Через час в большом доме пир накроем, всех твоих людей накормим…

Рудо обещание сдержал. На столе было всё, что нужно было для утоления голода воинов, что взял с собой Хродир — не было, пожалуй, только свежей охотничьей добычи, что подтверждало то, что на охоту жители Вельдфала только собирались.

За окном выла метель, предсказанная Рудо. Ветер стучал закрытыми ставнями, шумно стряхивал снеговые кучи с крыши, пытался залезть сквозь щели у широкой двери — но его попытки были тщетны. В зале Большого Дома было довольно светло и ощутимо тепло — настолько, что можно было снять шубы.

По таветскому обычаю было положено, чтобы и гости, и хозяева пили мёд, разливаемый из одного ковша — это исключало возможность того, что питье было отравлено. Что до еды, то, дабы не возникало поводов для подозрения, Рудо лично пробовал любое кушанье до того, как это делал Хродир — хоть гости напрямую не просили этого, однако опасения нового рикса относительно соратников старого были понятны, хотя и необязательно обоснованы.

Похоже, что ни о каком отравлении людей Хродира сарпески даже не думали — и еда, и питье имели абсолютно обычный вкус. Да и люди Рудо ели ровно ту же пищу, что и люди Хродира, а на самоубийц они не походили.

Разговор, начавшийся с темы предстоящей охоты, вскоре перешел на тему другой Охоты — дикой.

— А у вас, вопернов, как от Охоты берегутся? — спросил Рудо, подливая себе мёда в дубовую кружку.

— Как и везде, — пожал плечами Хродир, — стараемся из дома ночью не выходить всю неделю.

— А давно у вас Охоту видели? — снова спросил Рудо.

— При моей жизни — ни разу, — сказал Хродир, — а вот мой отец — да пирует он с Богами — видел Охоту, и мне рассказал. А у вас?

— Я сам видел Охоту года два назад, — сказал старший вельдфалец, — но мельком, в просвете облаков.

— И как она выглядит? — спросил Ремул.

— А у вас, ферранов, ее нет, что ли? — поднял брови Рудо, — я думал, она везде есть…

— У нас есть что-то похожее, — сказал Ремул, — но, если ты опишешь, что видел, я смогу сказать, общее ли это для наших земель.

Рудо пожал плечами.

— Ну, вышел я ночью на двор, — начал Рудо, — признаться, храбрость показать хотел своим домашним, да с мёдом малость перебрал. Вышел — кругом тишина, ветра нет, луна светит, а на небе облака с большими просветами, и сквозь эти просветы звёзды видно. Не везде, а там, где луна не мешает. Постоял я немного, промёрз уже, думал в дом идти — и вдруг шум услышал. Будто гром гремит вдали, но какой гром зимой-то? Прислушался — а то не гром, то перестук копыт — будто кони по утоптанной земле скачут. Опять-таки, зима на дворе, снег по колено, откуда утоптанной земле взяться? И тут я вдруг понимаю — топот откуда-то сверху слышен. Я голову поднял — небо как небо, луна, облака… И вдруг гляжу — вроде облака кое — где двигаться стали, хотя ветра нет. Я присмотрелся — а это тени по небу скачут.

— Какие тени? — спросил ферран.

— Ты тень от всадника на коне представляешь? — поднял брови Рудо, — вот такие и скакали. Самих всадников и коней нет, а тени есть. А кроме всадников — еще собаки, тоже тени.

— И как ты тени на фоне темного неба увидел? — поинтересовался Хродир.

— Края облаков были луной освещены, — ответил Рудо, — на таком фоне тени видны были хорошо. Я не сразу понял, что это такое, стал вглядываться — и тут один из всадников на меня глянул.

— А это ты как увидел? — спросил Ремул, — тени же, по твоим словам, далеко были?

Рудо хмыкнул:

— Далеко. Да вот только я как приглядываться к ним начал, они вроде как ближе стали. И тут голова одной из теней ко мне повернулась — и я ее глаза увидел. Два красных светящихся кругляка. Ну, я сразу в дом рванул и дверь за собой подпер.

— И как, не преследовали тебя? — улыбнулся Хродир.

— Нет, — сказал Рудо, — только ночью как будто копыта по крыше простучали — и всё. Перепугался я тогда знатно…

Рудо замолчал, качая головой. Хродир спросил:

— А как ты думаешь, что это может быть? — рикс поставил кружку на стол, — я имею в виду, кто они — эта охота?

— А Боги то ведают, — пожал плечами Рудо, — это у мудрецов спросить надо.

— У нас, — сказал Хродир, — то есть среди вопернов, считается, что Охота — это духи, не попавшие в Чертоги Богов. Как год годом меняется, и солнце светит меньше, так духи эти наглеют и на свет — то есть в ночь — выбираются, а Боги им вроде не мешают.

— Мы так же думаем, — сказал Рудо, — только у нас еще говорят, что на Йоль Боги вроде как разрешают этим духам на землю выйти, но только на Йоль и никогда больше. А у вас, ферранов, что думают про это? — обратился сарпеск к Ремулу.

— У нас есть что-то похожее, — сказал имперец, — только наши духи — ламии и лемурии — хоть и выбираются в ту же ночь, что вы Йолем зовете, только на всадников и собак не похожи и по небу не скачут.

— А как же они выглядят? — спросил Рудо.

— Сам не видел, — сказал Ремул, — но говорят, что ламия — она вроде женщины, только с рогами на голове и копытами вместо ступней, а лемурии — они вообще любую форму принять могут. Ламии детей крадут и кровь у спящих пьют, а лемурии могут войти в сон человека и убить его там, причем человек умирает наяву.

— Жуткие твари, — сказал Хродир, — а почему ты раньше о них не рассказывал?

— Так они водятся только в Ферре, насколько я знаю, — почесал нос Ремул, — причем не везде, а только недалеко от кладбищ и дорожных перекрестков. Здесь, в таветских лесах, они вряд ли есть.

— А как вы от них защищаетесь? — спросил Рудо.

— По одному не выходим в ночи Недели Сатурналий, — ответил ферран, — а если выходим, то только группой, причем шумим, зажигаем много факелов, размахиваем яркими тряпками — говорят, вся эта пакость боится шума, огня и прочей суеты. А еще я знаю, что мирийцы в эти ночи выходят из дома, только надев маски — мол, тогда их нечисть не узнает и не нападет; причем, чем страшнее маска, тем лучше защита, ибо нечисть другую нечисть не тронет, боится.

В разговорах о Дикой Охоте и ночных чудовищах Йоля прошел остаток вечера и первая половина ночи. После полуночи пир потихоньку закончился, но никто из пирующих не рискнул покинуть Гротхус — все улеглись тут же; кто постарше — на лавках, кто помладше — на полу, расстелив плащи и тулупы.

Ночь прошла спокойно. Ветер к утру стих, прекратив бесплодные попытки проникнуть сквозь ставни и дверную щель. Правда, открыв дверь — а открывалась она вовнутрь — и гости, и хозяева обнаружили, что вместо выхода у них глубокий сугроб, но северяне были привычны к этому; дружинники довольно быстро расчистили путь, напустив, однако, холода в дом.

Хродир и Ремул облачались к охоте в покоях семьи Рудо.

— Ну, все наши живы, — сказал Ремул, — никого люди Рудо не отравили, не зарезали, и даже дом не подожгли, выйдя наружу.

Хродир улыбнулся:

— А это не значит, что Рудо не учудит что-нибудь на самой охоте. Давай осторожней будем.

— Согласен, — кивнул Ремул, — я предлагаю оставить здесь несколько наших, пусть развлекут своим присутствием дочь и жену Рудо. Так у него будет меньше желания от нас на охоте избавиться.

— Так и сделаем, — кивнул в ответ рикс.

Выехав из ворот Вельдфала — хотя полноценными воротами эту калитку назвать можно было только условно — охотничий отряд потянулся к ближайшему лесу. Ночная буря совсем утихла, оставив на нешироком общинном поле характерные полосы позёмки. Не считая этих полос, снег был гладок и сиял тысячей искр от невысоко стоящего солнца — позднее утро выдалось ясным, и некрупные облака, оставшиеся от ночной бури, неспешно покидали небосклон.

Шли не на конкретную добычу, а оттого вооружены были разнообразно: взяли и дротики, и луки, и копья.

Уже через несколько часов, когда солнце перевалило через полуденную точку, стало понятно, что весь этот охотничий арсенал был взят не зря. Настреляли из луков тетеревов, целая стая которых неожиданно вынырнула из-под снега буквально в нескольких шагах от отряда еще утром — в начале охоты, видимо, испугавшись шума копыт. Около полудня настигли огромного чащобного зубра, и, истратив на него две дюжины дротиков и сломав одно копье, сумели добыть. Оставив возле гигантской туши двух охотников — дружинника из вопернов и одного из людей Рудо — отряд двинулся дальше, с расчетом затем вернуться и как-то дотащить тушу до Вельдфала. Удалось добыть нескольких зайцев-беляков — оказалось, что сарпески весьма неплохо умеют стрелять с коня на скаку. Проявил чудеса ловкости Ремул, сумев дротиком поразить зазевавшуюся куницу — причем не пригвоздив ее к дереву, а сбив на снег; ферран даже не расстроился из — за сквозной дыры в ценной шкуре, пробитой его оружием.

Никаких попыток со стороны Рудо или его людей навредить Хродиру и Ремулу не было. Наоборот, казалось, что хозяева стараются уберечь гостей от излишнего риска и любой опасности.

Зимний день короток — а в неделю Йоля тем более. Увлекшиеся охотники и не заметили, как сначала удлинились тени, а затем под покровом леса стало заметно темнее; лишь когда небо сменило цвет с голубого на темно-синий, Рудо решил, что охоту пора сворачивать.

— Еще полчаса-час, и совсем стемнеет, — покачал головой Рудо, — а ведь всё еще Йоль, хоть и последняя его ночь. Пора возвращаться.

— Ты прав, — сказал Хродир, — рисковать не стоит. Забираем тушу зубра — и назад.

Найти место, где оставили зубра, оказалось не так просто, как рассчитывали — примерно полчаса прошло, прежде чем охотники снова вышли на знакомую тропу, откуда открывался путь на нужную поляну.

— Даже костер наши сторожа добычи не развели, — усмехнулся Ремул, — что, правду говорят, что таветы в зимнем лесу не мерзнут?

— Вообще-то неправду, — нахмурился Хродир, — это странно, что я дыма не вижу…

Отряд прибавил ходу — хоть устали и кони, и люди, но странное поведение сторожей было необычным. Может, на них волки напали, учуяв запах крови зубра?

В угасающих сумерках предстала такая картина.

Туша зубра лежала на месте. А вот от стороживших добычу охотников остались только следы на снегу. Много следов у туши — это понятно, ходили вокруг, грелись, рассуждали о том, как будут это добро везти в Вельдфал… И две плоски следов, ведущие в разные стороны — будто разбегающиеся. Расстояния между отпечатками ног широкие, сами тропики неровные, зигзагообразные — люди явно бежали. Один след вел по направлению к Вельдфалу, но не по тропе, по которой пришел отряд — и внезапно обрывался через двадцать шагов; другой след — по направлению к лесу — так же внезапно заканчивался через три десятка шагов.

Зажгли факела.

— А это что? — спросил кто-то из людей Рудо, указывая на снег рядом с тем местом, где заканчивался след бегущего охотника.

Рудо, Хродир и Ремул подошли, чтобы рассмотреть найденное — осторожно, чтобы не повредить следы.

Рядом с местом, где следы человека внезапно обрывались, на снегу были видны следы неподкованной лошади. След был неглубоким — он не только не доставал земли, но и промял снег на глубину меньше ладони. Нормальные кони продавливали снег куда глубже.

— Рудо, у тебя в отряде все лошади подкованы? — спросил Хродир.

— Да, — ответил вельдфалец, — все.

— И у нас все, — сказал Хродир, — а это что? Здесь диких лошадей не водится?

Рудо отрицательно покачал головой.

— А если бы и водились, — сказал Ремул, — этот след ниоткуда и никуда не ведет. Натоптано только здесь, больше нигде этого следа нет.

Все трое, не сговариваясь, посмотрели наверх. Небо уже из темно-синего стало очень глубокого фиолетового цвета, и первые звезды пока еще несмело, но уже колюче показались на положенных им местах. Луна тоже стояла над горизонтом, и ощутимо освещала местность. Летящих, равно как и скачущих по небу, теней видно не было.

— Точно они, — озвучил общие мысли Рудо, боясь при этом произносить фразу «Дикая Охота», дабы не накликать эту напасть, — надо срочно придумывать, как тащить зубра, и быстро бежать в Вельдфал.

— Какой зубр? — возмутился Ремул, — мы сейчас для Охоты этой — идеальная добыча. Если они здесь появятся — они прекрасно будут нас видеть. Поэтому бросаем зубра и бежим!

— Зубр до завтра спокойно долежит, — сказал Хродир, — холодно на дворе, не стухнет туша. Завтра днем приедем и заберем, а сейчас — в Вельдфал.

— Не стухнет, — сказал Рудо, — но волки могут подъесть. Лучше забрать.

— Будем прямо сейчас с тушей возиться — тогда волки уже нас подъедят, — возразил Хродир, — бросаем тушу до завтра, и это не обсуждается. Мы теряем время, сейчас ночь настанет.

Отряд быстро собрался, и по команде Хродира выдвинулся в сторону Вельдфала. Не прошли и сотни шагов, как круг луны пересекли быстро движущиеся тени…

Люди не успели даже испугаться, когда тени широким полукольцом охватили скачущий отряд сзади, держась на высоте верхушек деревьев. Тени были хорошо видны, несмотря на наступившую ночь: тени людей на конях, тени собак, тени занесенных для броска дротиков и натянутых луков со стрелой на тетиве…

Скачущий замыкающим дружинник из числа вопернов коротко вскрикнул и упал из седла, раскинув руки. И тут же рядом упал один из людей Рудо, попав при этом под удар заднего копыта своего же коня и отлетев от этого в ствол дерева.

Внезапно тени оказались и спереди по ходу отряда — три конных силуэта перегородили тропу так, что мимо них невозможно было проехать.

— Загнали, — прокричал Хродир, — будем пробиваться!

С этими словами рикс выхватил меч и занес его для удара, намереваясь поразить стоящего чуть ближе к отряду теневого всадника. Но всадник вскинул руку в повелительном жесте — и конь под Хродиром оступился, резко затормозив, так что рикс кубарем полетел в снег. Практически то же самое произошло с остальными конями отряда — они внезапно останавливались, начиная «свечить» или просто валясь на месте. Охотники оказались в ловушке.

Ремула выручило то, что ферраны были всё же лучшими всадниками, нежели таветы — бывший центурион сумел сохранить над конем контроль, поставив его на дыбы самостоятельно и прижавшись к конской шее. Конь повел себя странно — пошел на задних ногах вперед еще несколько шагов, будто лошадь цирковых венаторов — и Ремул оказался совсем близко к переднему теневому всаднику. Всадник медленно поднял копье для удара — ровно тем же движением, каким обычно наносили такой удар мирийские кавалеристы — левая рука ладонью вниз как бы задает направление, указывая прямо в сердце Ремула, правая рука держит копье над головой…

Ремул не потянулся ни к мечу, ни к дротику, как сделал бы тавет.

Ремул не стал инстинктивно закрываться левой рукой, будто держа щит, как сделал бы ферран.

Ремул потянулся к своей шее. Мгновенно достав шнурок с кольцом — тем самым, которое ему и Хродиру дал Востен — Ремул выставил амулет перед собой. Рука теневого всадника застыла, не завершив удар. Ремул буквально почувствовал, как тень что-то прошелестела, не раскрывая губ — и другие тени внезапно опустили оружие. Предводитель Дикой Охоты — а всадник с копьем не мог быть никем иным — подъехал к феррану вплотную.

Его лицо внезапно обрело четкость. Буквально на миг, но этого мига хватило Ремулу, чтобы рассмотреть его. Голову теневого всадника венчал гребенчатый и рогатый одновременно шлем, также внезапно ставший на миг очень четким — и Ремул увидел украшающие этот шлем символы.

Тень что-то прошипела Ремулу — что-то, что показалось ему понятным, хотя ферран не осознал, почему он понимает этот странный язык. Тень указала рукой за свою спину, а затем развернулась, мотнула головой — и исчезла. Вместе со всей Дикой Охотой — с собаками, конями, всадниками, оружием…

Ремул еще долго сидел в седле ставшего вдруг смирным коня в одной позе — выставив перед собой колечко на шнурке. Позади него со стонами вставали из снега охотники — многие сильно расшиблись при падении, но сугробы помогли избежать серьезных увечий. Ни Рудо, ни Хродир сильно не поранились — Рудо немного потянул ногу, но в седле держаться мог, а Хродир просто ушиб плечо, раненное еще на охоте, когда его жизнь спас ферранский великан Фламмул.

— Ремул, — слегка толкнул друга рикс, — брат! Очнись!

Ремул резко мотнул головой.

— Я в порядке, брат, — сказал он. Поехали в Вельдфал…

За тушей зубра вызвались ехать несколько смельчаков — днем, при ярком солнце, вооруженные для войны, а не для охоты. Возглавляющему этот отряд дружиннику из вопернов Хродир дал своё кольцо Востена.

Сами же предводители вчерашней охоты — Хродир, Ремул и Рудо — сидели за столом в зале Большого Дома Вельдфала. Стол был накрыт весьма обильно, а по меркам зимней Таветики — так просто шикарно: похоже, Рудо не поскупился на то, чтобы глубоко залезть в запасы Вельдфала.

Сарпеск уже в третий раз с неожиданными для него красноречием и искренностью благодарил Ремула за спасение. Благодарственная речь его была по-варварски пышной и цветистой.

— Благодарю тебя, о благородный и доблестный ферран, — поднимал кружку с мёдом хозяин Вельдфала, — ты спас меня и моих людей, ты не убоялся жуткой твари из Тени, ты — единственный из живущих, кто дерзнул противостоять самой Охоте Йоля! Я навеки твой должник, и люди мои обязаны тебе жизнью, и можешь ты просить меня обо всём, что смогу я сделать для тебя! Хочешь — коров моих бери! Хочешь — жену и слуг моих бери! Хочешь — я сам Вельдфал тебе подарю, а при тебе мистуром буду?

Ремул улыбнулся.

— Да, есть у меня к тебе просьба, — сказал ферран.

— Любую исполню! — искренне сказал Рудо.

— Поклянись в верности моему брату Хродиру, твоему риксу, — сказал Ремул, — и будь ему верен.

Рудо повернулся к Хродиру. Хродир слегка кивнул.

— Пойдемте к Священному Древу, — сказал Рудо, — дам клятву прямо сейчас.

— Успеем, — усмехнулся Хродир, тоже отпивая из своей кружки, — я думаю, сейчас нам надо выяснить один вопрос.

— И я догадываюсь, что ты хочешь спросить, — сказал Ремул, — кто был тот всадник, да?

— Да.

Ремул почти незаметно кивнул на Рудо — мол, стоит ему это слушать? Хродир жестом же подтвердил: стоит.

— Тот всадник, — начал Ремул, — скажем так: он был легендой. Мифом. Причем мирийским мифом.

— Опять мирийцы, — покачал головой Хродир, — в наших — то есть таветских — лесах, есть хоть что-то странное, что не связано с мирийцами?

— А что поделать, — сказал Ремул, — если мирийцы действительно старше таветов? Не современные мирийцы, а более древние обитатели их земель — агафы.

— Пока не понимаю, — сказал Хродир.

— До тех мирийцев, которых мы знаем и можем увидеть, — пояснил Ремул, — на землях Мирии жил другой народ, который назывался «агафы» — помнишь, что Харр рассказывала? Современные мирийцы их в свое время завоевали, подчинили и растворили в себе. И от агафов до нас дошло довольно много памятников, в том числе литературных.

Рикс непонимающе покачал головой. Ремул, привыкший к тому, что Хродир обычно понимает ферранские слова, забывал, что некоторые из них просто не имеют прямых аналогов в таветском.

— Мифов, сказок и прочего, — пояснил ферран, — агафы умели писать и научили этому современных мирийцев, да и, признаться, нас тоже — мы, ферраны, вроде как потомки одной из древнемирийских линий. Одного из маленьких племен, бежавших от завоевателей туда, где потом построили Ферру.

— Теперь понятно, — сказал Хродир, — так что там до нашего Охотника?

— В Древней Мирии жил царь — то есть, чтоб тебе было понятней, рикс — по имени Пелен. У него был сын по имени Афигрен. Когда этому Афигрену было восемнадцать лет, на город, где правил Пелен, обрушились беды. Сначала там месяц беспрерывно шел дождь, затем среди лета пришел мороз, будто это не Мирия, а глубинная Таветика зимой, а потом непонятно откуда возле города появилась волчья стая, возглавляемая гигантским вожаком. Эта стая уничтожила то, что осталось от городского стада, и не боясь нападала на людей — даже на воинские отряды. Пелен послал своих самых быстрых и ловких воинов и самых умных мудрецов к оракулу — это такой очень умный мирийский крофтман, который умеет понимать волю Богов — чтоб оракул сказал ему, отчего на город обрушились эти беды. Из этого похода вернулся только один воин и один мудрец — остальные погибли в дороге. Вернувшиеся рассказали, что, по словам оракула, на жителей города прогневалась сама Ратемнис, то есть по-таветски — Релева. Якобы кто-то из жителей города осквернил ее алтарь, находящийся недалеко от городских ворот, и богиня считает виновным не отдельного человека, а весь город, допустивший такое: ей отчего-то было особо дорого именно это святилище. И, мол, Пелену надо принести в жертву Ратемнис нечто очень дорогое, чтобы богиня простила город.

Ремул отхлебнул мёда.

— И что пожертвовал этот древний рикс? — спросил Хродир. — стада у него не осталось… Сына, что ли? — внезапная догадка осенила рикса.

— Почти, — сказал Ремул, — Пелен объяснил ситуацию сыну, и сын сам понял, что именно он должен стать этой жертвой, ибо не было у Пелена ничего дороже. Но Пелен не хотел жертвовать наследником — тот был и умен, и красив, и умел вести за собой воинов, и нравился народу — в общем, стал бы после смерти Пелена идеальным царем. Да и в принципе Пелен любил своего сына, даже независимо от его качеств. Но сердце Афигрена не могло вынести вида страданий города, и если его, царевича, жизнь была препятствием к выживанию всего его народа — то Афигрен готов был этой жизнью пожертвовать. В одну из ночей он, обманув дворцовую охрану и стражу на городских воротах, выбрался за стены и пришел в святилище Ратемнис. Там он принес в жертву оленя, добытого неподалеку — Афигрен был хорошим стрелком — и очень усердно попросил Ратемнис забрать и его, «как она берет этого оленя», во искупление злодеяния жителей города. Кровью оленя Афигрен вымыл алтарь, своей одеждой вытер его. Ратемнис действительно явилась в святилище, где застала Афигрена без одежды. И так прекрасен был сын Пелена, что богиня восхитилась им, правда, ничего ему по этому поводу не сказав; наоборот, она говорила с юношей очень строго, упрекая его и его народ в святотатстве. Но произошло то, чего стоило ожидать: простой смертный Афигрен, воочию увидев божественно — то есть буквально «божественно» — красивую охотницу, как и положено восемнадцатилетнему юноше, немедленно влюбился.

— Да, — перебил, усмехаясь, Хродир, вспомнивший легенды с таким сюжетом, ходившие у таветов, — добром такая любовь заканчивается редко.

— Точно, — усмехнулся в ответ Ремул, — в общем, визит Ратемнис в свое же святилище затянулся до утра, с учетом взаимной симпатии. Афигрен впечатлил богиню не только красотой, но и довольно редкой для смертных, тем более таких молодых, мудростью; оценила богиня и его страсть к охоте, которую разделяла сама.

— Они что, — спросил Рудо, — разделили ложе прямо там?

— Нет, — сказал Ремул, — в мифе про это нет. В мифе сказано, что они «общались» до утра. Я думаю, что Ратемнис — это все-таки не Исара, и такую вольность, тем более со смертным, она бы себе не позволила. Ратемнис помогла юноше незаметно перебраться во дворец отца, но взяла с него клятву, что на следующую ночь он снова явится в святилище; при этом Афигрен не должен был никому рассказывать, с кем он виделся и будет видеться следующей ночью. На следующую ночь Афигрен снова сумел выскользнуть из города и прийти на свидание — на этот раз он принес в жертву целого кабана, которого удачно застрелил в ухо одной точной стрелой. И вновь явилась богиня, и вновь они общались до утра. Царевич в этот раз предстал перед богиней одетым, и она сама попросила его раздеться. Только на этот раз дворцовые слуги заметили, что Афигрена нет на месте; они побоялись будить самого Пелена, и доложили ему о ночном отсутствии сына только утром, когда наследник был уже в своих покоях. Пелен отмахнулся — мол, Афигрен уже взрослый мальчик и волен ночами гулять где угодно — но распорядился, чтобы ночью царевича тайно сопровождал верный Пелену соглядатай, что умел прятаться в тенях и славился умением становиться незаметным. Царю стало интересно, с кем его сын проводит ночь. На следующую ночь соглядатай царя пошел вслед за юношей — и проскользнул по его следам абсолютно незамеченным ни для кого, и сумел понять, с кем общается ночью принц, и рассказал об этом своему господину.

— Ну, с другой стороны, наверное, иметь в родственниках целую богиню — это же неплохо? — спросил Хродир.

— В предках — да, — вздохнул Ремул, — но здесь о сродстве речи не шло. Никогда Богиня, а тем более Ратемнис — которая среди прочих титулов именуется Девой — не взяла бы в мужья даже Бога, равного себе, а Афигрен — пусть и не простой, но смертный. Был. Так вот, Пелен втайне от сына пошел в храм Фебона — брата Ратемнис, и попросил Светлого о том, чтобы он пресек такое общение. Светлый даже снизошел до ответа царю, правда, был в сдерживаемом гневе — царь подумал, что гневается Он на сестру. И следующей ночью, когда вновь Афигрен общался с Ратемнис, снаружи святилища раздался волчий вой… Вышел царевич наружу, и увидел, что стая белых волков окружила святилище, и что скалят они неестественно острые и длинные зубы; а затем вышел к ним сам Светлый, одетый по-охотничьи. Лук с жалящими стрелами был в колчане его, и копье с Солнечным Острием было в руке его. Приказал Фебон человеку позвать Ратемнис наружу, и не посмел смертный ослушаться громового голоса. Вышла сестра к брату, и укорил ее Светлый за общение со смертным, напомнив ей, что отвергла она ухаживания и Арма, свирепого Бога Войны, и Стогона, Повелителя ветров и дождя, и Герона, Покровителя кузнецов и Хозяина Металлов — а тут какой-то смертный! Вознес копье Солнцеподобный, дабы поразить Афигрена, но взмолилась Богиня, упрашивая Его не делать этого. Тогда Фебон потребовал, чтобы Ратемнис сама лишила сына Пелена жизни. Погрустнела Богиня, и глаза ее опечалились, и закусила она губу; но поклялась она брату, что покинет Афигрен мир живых еще до рассвета. Клятва Ратемнис нерушима — то знал Фебон, и, удовлетворившись словами сестры, он тут же вознесся домой, отозвав своих волков.

Ремул снова приложился к кружке с мёдом. Напиток было отличным — почти как вопернский, под такой напиток рассказ шел легко.

— Сказала Богиня юноше: «Я обещала, что ты покинешь мир живых, но я не обещала, что навсегда», — продолжил Ремул, — «И если любишь ты охоту так, как люблю ее я, то мой дар тебе будет приятен». С этими словами она взяла Афигрена за руку — а ведь единственным мужчиной, кого она брала за руку до этого, был только ее брат — сам Фебон, и провела его к своему же алтарю, и, взяв свой охотничий кинжал, занесла его над телом, что ей так понравилось. И взмолился тогда Афигрен, прося перед смертью лишь одного: увидеть наготу Богини, ведь тогда он умрет счастливым. Богиня, улыбнувшись сквозь слезы, оголила лишь грудь, сказав юноше, что тот не умрет так, как обычно умирают; и пронзила Она сердце Афигрена своим кинжалом, и кровь царевича окропила алтарь. Взяла тело юноши Она на руки, и вознеслась вслед за братом.

Ремул остановился.

— А что дальше? — спросил Хродир, — и как это связано с Дикой Охотой?

— А дальше, — сказал Ремул, — беды не только покинули город Пелена, но и городу этому начало везти, как и самому царю. У царя вскоре родился еще один сын — несмотря на то, что царь был уже не молод для людей того времени, это был именно его сын. Люди говорят, что это была благодарность Фебона за то, что Пелен приложил усилия к спасению чести его сестры — царевич Гесон был щедро одарен и умом, и красотой, и талантами к музыке и литературе — всеми дарами, что дает Фебон своим избранным. Кстати, именно от Гесона впоследствии пошел народ, который по легенде основал Ферру, так что Пелен — это в некотором роде мой предок. А в лесах вокруг города появилось, будто бы неоткуда, множество легкой дичи: олени, не боящиеся охотников и подпускающие их на бросок дротика, кабаны, откормленные будто домашние свиньи, а оттого ленивые и малоподвижные, река покрылась стаями уток, каждая из которых будто сама подставлялась под стрелу охотника. Это был дар Ратемнис и знак ее печали по смерти Афигрена.

— А что значат слова Ратемнис о том, что этот сын рикса умрет, но не умрет? — спросил Рудо.

— А вот тут мы подходим к самому интересному, — сказал Ремул, — а именно к тому, кого мне напомнил тот теневой всадник, лицо которого я увидел ночью. Меня самого и моих родичей он мне напомнил. А ведь я — потомок того же Пелена, что и Афигрен. По сути, Афигрен — это мой двоюродный пра-пра-пра- и так больше тысячи лет — предок. И шлем у него — типично мирийский, а вернее, агафский, судя по рогам и гребню. Видимо, это подарок Ратемнис. И говорил он по-агафски, я даже не сразу понял, откуда мне его речь понятна.

— А откуда ты знаешь этот язык? — спросил Хродир.

— Я же патриций, — пожал плечами Ремул, — любой ферранский патриций в юности изучает много чего на первый взгляд ненужного, и в частности — классическую мирийскую поэзию, а там половина — на агафском языке. На нем уже не говорит ни один живущий народ, но сам язык не забыт.

— Получается, твой родич возглавляет Дикую Охоту? — спросил Рудо.

— Получается, да, — пожал плечами Ремул, — но это нам ничего не дает. Он меня не узнал, да и с чего бы: он умер больше тысячи лет назад, и для него время остановилось еще тогда, так что смена поколений живущих его не интересует. Он не Бог, он мертвец, которому волей Ратемнис дана возможность иногда — а точнее, в Йоль — охотиться. Его тело, я думаю, давно истлело, и осталась только тень — вот ее мы вчера и видели.

— А остальные охотники? — спросил Хродир, — его отряд — кто они?

— Даже предположить не могу, — покачал головой Ремул, — просто не знаю. Может, погибшие на охоте люди, чем-то угодившие Ратемнис, а может, еще кто-то. Может, вообще Афигрен был не единственным, кто при жизни встретился с Ратемнис и сумел ей угодить…

— А что именно он тебе сказал? — спросил Хродир.

— Дословно: «Это моя охота, это мои угодья, это моя добыча, это моё время», — ответил со вздохом Ремул, — видимо, он за всю тысячу лет ни разу не встретил добычу, которую не смог бы поразить своим копьем, поэтому снизошел до слов, пусть и до угрозы. Так с родичами не разговаривают. Так говорят разве что с недругами.

— Силён наш Востен, — качнул головой Хродир, — раз сумел такой амулет изготовить…

— Да, — согласился Ремул, — я даже понял, почему кольцо для амулета должно быть медным. Агафы не знали железа, зато умело работали с медью и бронзой. Медь кольца в глазах Афигрена, видимо, родственна меди оружия, каким пользовались в его время.

На пару мгновений повисла тишина.

— Знаете, что радует? — спросил Хродир.

— И что же? — поинтересовался Ремул.

— Что эта ночь была последней ночью Йоля…

Вновь воцарилось молчание. Ремул тянул мёд, Хродир о чем-то думал, Рудо рассматривал доски стола.

— Ты спас мне жизнь, Ремул, — повторил опять Рудо, нарушив молчание, — и спас моих людей. Я клянусь, что даже мысли о том, чтобы мстить тебе, как родичу убившего моего воина, не буду допускать. И я исполню твою просьбу о клятве верности Хродиру — моему риксу.

— Дикари, — тихо сказал Ремул по-мирийски, — только дикари думают о кровной мести родичу убийцы, даже если это тысячелетний родич.

— Славный Ремул, — поднял взгляд Рудо, — я немолод, и слух мой не так хорош. Я не расслышал, что ты произнес.

— Я говорю — я оценил твое благородство, славный Рудо, — сказал Ремул уже по-таветски, — ты можешь называть меня другом.

— Это честь для меня, славный Ремул, — поклонился, хоть и сидя, Рудо, — и ты знай, что у тебя есть друг, и зовут его Рудо Бычья Шея, дружинник-сарпеск из Вельдфала.

Уже вечером Рудо принес клятву, которую обещал — клятву у Священного Древа. Древом в Вельдфале называли небольшую священную рощу, в которой стояли Боги и Предки — самым высоким деревом в этой роще был огромный древний дуб, высотой больше, чем, наверное, любое дерево в ближнем лесу. Именно этот дуб и был тем самым Древом.

Встав у ствола Древа, Рудо разрезал кинжалом свою ладонь, окропил алтарную чашу у подножия статуи Сегвара и произнес клятвенное:

— Я, Рудо Сарпеск, старший Вельдфала на земле сарпесков, сын Гроно, внук Лотерно, кровью своей и потомков своих клянусь, — торжественно изрек тавет, — да не будет у меня иных риксов кроме Хродира Сарпескарикса, сына Хельвика Вопернарикса, и потомков его! Да буду я его верным другом, да слушаю и выполняю я волю его, да буду разить я врагов его, да буду привечать я друзей его! Да не буду я допускать зла ни против рикса Хродира и потомков его, ни против друзей его, ни против верных людей его, ни против воли его, ни против скота его, ни против дома его — ни делом, ни словом, ни мыслью! Да будет меч мой, и копье мое, и нож мой, и лук мой — оружием воли его и потомков его! Да буду я восславлять деяния его, да буду привлекать я друзей для него, да буду хулить я врагов его! Слова мои в крови моей, да отвечу я кровью своей, если нарушу слова эти!

Хродир, стоящий рядом, торжественно сказал:

— Я принимаю клятву твою, славный Рудо Сарпеск, сын Гроно, старший Вельдфала! Да будет щедость моя к тебе благом для тебя, да будет воля моя приятна тебе, да будут мои друзья твоими друзьями!

Рудо склонился перед Хродиром, встав на одно колено. Рикс положил ему руку на плечо, символически принимая его положение, после чего протянул руку, помогая встать — что символизировало покровительство.

После церемонии клятвы все направились в дом.

— Погостите еще в Вельдфале? — спросил Рудо, — зубра мои ребята приволокли — завтра на пиру он будет, но за один раз мы его не съедим. Поможете?

— Пару дней у тебя побудем, — сказал Хродир, — а затем домой, в Сарпесхусен поедем.

— Как домой? — удивился Ремул, — мы же не все селения объехали с полюдьем.

— Ты людей наших видел после встречи с твоим родственничком из мифа? — усмехнулся Хродир, — не хочу я рисковать, навещая по полюдью селения с ними. Вернемся в Сарпесхусен, оставим там раненых, отдохнем, возьмем новых воинов — и снова в полюдье, объедем тех, кого в этот раз не смогли.

— Я помогу тебе, рикс, — сказал Рудо.

— Чем же? — спросил Хродир, — у тебя в селении нет ни одного дружинника — все твои люди, может, и хорошие охотники, но я сомневаюсь, что они при этом сражались в дружине, а не в ополчении.

— Ты прав, — ответил Рудо, — у меня только ополченцы. Во всём Вельдфале есть только один дружинник — я. Да, я был старшим дружинником Курсто, но я не сражался против тебя ни на реке, ни у Сарпенхусена — всё это время я был здесь, ибо больше некому было смотреть за Вельдфалом. Но я могу помочь тебе гораздо более ценной вещью, чем дружинники.

Хродир с интересом посмотрел на собеседника.

— Я могу рассказать тебе многое, — продолжил Рудо, — ты же не знаешь о сарпесках столько, сколько знаю я. А еще я могу рассказать о тебе старшим всех селений на земле сарпесков, и мне поверят.

Хродир улыбнулся и похлопал Рудо по плечу.

Через час — когда наступили сумерки — все трое снова сидели за столом в Большом Доме, но не за большим столом в зале — там расселись воины и люди Рудо, расправляясь с мясом зубра — а за небольшим столом в комнате самого Рудо. Хродир и Ремул вкратце рассказали о ссоре на тризне по Хельвику, о встрече с Востеном, о Ротхаре и его претензиях, о битве на реке Сарплаух, о взятии Сарпенхусена…

— Ремул, — сказал Рудо, когда выслушал весь рассказ, — а почему ты, ферран, пошел вместе с Хродиром против воли своих же?

— Потому что Серпул — хитрый и злобный негодяй, — сказал Ремул, — нарушил таветский закон, самовольно распорядился судьбой вопернов, посчитал себя выше всех…

— Ой ли? — сощурился Рудо, — только ли поэтому? Что за дело тебе до соблюдения таветских законов было, пока ты был гостем вопернов?

Ремул покачал головой.

— Ты проницателен, Рудо, — сказал он, — хорошо, я скажу: одна из причин — это то, что Серпул наплевал на мои интересы и оскорбил мою невесту.

— Твою невесту? — переспросил Рудо.

— Она же — моя сестра, — сказал Хродир, — Ремул пожертвовал многим ради меня и Хелены, поэтому я всегда буду относиться к нему, как к брату. А что за дело тебе до этого, Рудо?

— Чтоб помочь вам, — сказал Рудо, — я должен знать, как по-настоящему обстоят дела. В том числе я должен понимать, почему Ремул пошел с тобой, покинув своих.

— Потому что он — мой брат, — упрямо повторил Хродир, — тебе, да и всем, этого должно быть достаточно.

— Мне этого достаточно, — сказал Рудо, — что ж, я могу вам кое-что рассказать, и это будет вам интересно. Первое, что, как я полагаю, вы должны знать — это то, что земли сарпесков населяют не только сарпески.

— А кто еще? — спросил Хродир.

— Вы слышали про волколаков? — вскинул брови Рудо.

— Мы даже знакомы с Харр, — сказал Хродир.

— Ого, — сказал Рудо, — если вы знакомы с Харр и живы, то это означает, что вы с ней поговорили и договорились. Уважаю.

— А она нас, похоже, не очень, — сказал Хродир, — меня щенком называла постоянно, а Ремула — "кошачьей кровью". Я, кстати, не понял, почему.

Буквально на следующее утро после возвращения из Вельдфала Хродир решил обсудить совет, данный Рудо, с Хеленой — он знал, что сестра успела близко сойтись с Фертейей. Обе девушки были из семей риксов, к тому же являлись почти ровесницами — Хелена уже отпраздновала свое двадцатое лето, а Фертейя — девятнадцатое; не удивительно, что друг в друге они нашли достойную компанию.

Хелена раздумывала недолго:

— А почему бы нет? — спросила она, — брак с Фертейей поможет тебе стать полноправным риксом сарпесков, раз уж Курсто хотел отдать риксрат своему будущему зятю. Да и давай начистоту: а что ты вообще собираешься делать с Фертейей? Обратить ее в рабыню? Из дочери рикса рабыни не выйдет, ты должен это понимать.

— Вообще я хотел сделать ее твоей служанкой, — пожал плечами рикс.

Хелена хохотнула.

— Фертейю? Служанкой? — она фыркнула, — нет уж, братец, не нужна мне такая служанка. Ей самой служанка необходима, если ты не понял. Ты же учти, что Фертейя — единственная дочь Курсто, с нее всю жизнь пылинки сдували и фрукты приносили на золотом блюде. Если ты думаешь, что она, как я, умеет хозяйственные дела вести с мистурами — ты очень сильно ошибаешься. Фертейя — красивый, но избалованный ребенок, и ее главная ценность в том, что она — дочь Курсто. Единственное, что ты с ней можешь сделать к своей пользе — это жениться на ней, тут я абсолютно согласна с твоим Рудо.

Хродир глубоко вздохнул.

— Но у нее же есть нареченный жених, — сказал он, — Таргстен Марегарикс.

Хелена снова фыркнула:

— Она его люто ненавидит, — сестра рикса свела брови, — и совершенно точно не горит желанием выйти за него. Сам-то как считаешь — если их с Таргстеном сговорили, когда ей было тринадцать, то почему они до сих пор не женаты? Да потому, что она всячески этой свадьбе противилась, а Курсто сам не хотел давать Бешеному Вепрю слишком много. Тарстен этот, судя по рассказам Фертейи, вполне мог и ускорить получение трона сарпесков, попросту избавившись от Курсто, едва женившись на его дочери.

— Он прямо настолько коварен и жесток, этот Таргстен? — удивился Хродир.

— Настолько, — кивнула Хелена, — Фертейя его иначе, как "уродом", не зовет. Таргстен, по ее словам, прёт, не разбирая пути, крушит всё, что дорого другим, судьбы людей не ценит. Знает, как делать больно и любит так поступать. Когда Фертейе было тринадцать, Курсто сговорился с Амро Марегариксом, отцом Таргстена, об их обручении, и они увидели друг друга в первый раз. Знаешь, что первым делом сотворил Таргстен? Нарочно сломал гребень, который подарил Фертейе Амро. Еще и ржал при этом, видя, как она расплакалась. Потом, когда ей было пятнадцать, Фертейя и Курсто ездили погостить к марегам. Знаешь, что Фертейя рассказывала? Этот урод, Таргстен, ломился ночью в ее комнату — часа два орал "Открывай, коза!", пока его дружинники Амро не увели. На следующую ночь Таргстен подстерег служанку и подругу Фертейи — Бруна ее звали — затащил ее в свои покои и насиловал полночи. Бруна эта под утро только к хозяйке вернулась — весь подол в крови, лицо разбито, пары зубов нет… Представляешь, что Фертейя пережила? Она пожаловалась отцу, а тот только плечами пожал — мол, что такого-то? А потом…

— Ладно, я понял, — сказал Хродир, — а ко мне она как относится? Я же, всё-таки, силой взял ее…

— Как и Сарпесхусен, — кивнула Хелена, — да, ей, мягко говоря, не понравилось. Но в глазах Фертейи есть большая разница между тобой и Таргстеном: ты брал свою добычу по праву победителя, и с этим можно только смириться, а вот Таргстен, получив Фертейю, будет издеваться над ней, как захочет. Поэтому на тебя она обижена, а Таргстена — ненавидит и боится. Понимаешь разницу?

Хродир покачал головой.

— Так что, она в принципе захочет пойти за меня? — спросил он.

— Фертейя умнее, чем ты полагаешь, — Хелена чуть поморщила носик, — она прекрасно понимает, что если хочет сохранить свое положение в Сапесхусене, то выйти за тебя замуж — отличный путь к этому. Поверь, у нее есть и ум, и твердая воля — так что она способна переступить через прежние обиды, что ты ей нанес.

— Так может, она и Таргстена за его прежние дела простит? — пожал плечами рикс, — мало ли что там было лет пять назад…

Хелена отрицательно помотала головой:

— Брат, ты меня слушаешь вообще? — спросила она, — я еще раз тебе повторю: Фертейя умная! Может, еще и коварная, как ее отец, но и умная! Как ты считаешь, сильно ей нужен опасный и непредсказуемый Таргстен, которому она сама нужна только до рождения наследника, и не дольше? То, что Таргстен сделает жизнь Фертейи кошмаром, а затем избавится от нее, у меня сомнений не вызывает. А ты, раз уж взял Сарпесхусен, для нее сейчас — единственный нормальный жених на всю Таветику, поверь. Она же видит, как ты поступил с теми дружинниками, что дали тебе присягу — ты же их как своих принял.

Хродир задумчиво кивал.

— Даже не знаю, — сказал он, — а будет ли она мне хорошей женой? Она же, как ты верно говоришь, избалованная. К тому же из сарпесков. Даже горячего сбитня, наверное, мне в мороз не сварит.

— Да я тебе сама за нее сбитень сварю, — фыркнула Хелена, — Хродир, ты не о том думаешь. Какой сбитень? У тебя половина дружины — сарпески, ты уверен в верности их клятвы? У тебя только один мистур не из сарпесков — Хадмир, остальные — сарпески, и ты уверен, что они за твоей спиной не замышляют против тебя? Ты понимаешь вообще, что женитьба на Фертейе избавит тебя от целой горы бед, что может рухнуть на тебя, брат?

— Ладно-ладно, я понял, — Хродир примирительно поднял руки, — хорошо, готовлю сватов…

— Готовь, — Хелена поднялась с места, подошла к брату и слегка взъерошила его волосы, как часто делала в детстве в знак одобрения, — только сначала с Фертейей поговори. Сам убедись, что она именно тебя выбирает…

Тем же вечером Хродир послал служанку за Фертейей.

Фертейя явилась довольно быстро. Хродир невольно залюбовался ей — недаром девушка считалась первой красавицей среди таветов. Ее внешность сильно отличалась от привычной таветской, что делало красоту Фертейи необычной, а оттого манящей еще сильнее. В отличие от большинства таветок, имеющих прямые светлые волосы, лицо Фертейи обрамляла пышная грива темно-медовых вьющихся волос, предавая ей сходство скорее с ферранками и роданками, нежели с другими таветками. Глаза Фертейи, такие же голубые, как у всех ее соплеменников, были большими и выразительными; их миндалевидную, чуть вытянутую к вискам форму, подчеркивали густые темные ресницы. В сочетании с небольшим, аккуратным курносым носом и пухлыми губками эти глаза были способны сразить даже самого свирепого воина, и никакие кольчуги и щиты не спасли бы сердце жертвы. Сложение Фертейи также не было обычным для таветов: да, ее плечи были достаточно широки, а талия — узка, но девушка отличалась от своих соплеменниц более пышными бедрами и грудью, что вызвало восторг Хродира.

Дочь Курсто сейчас была одета не в домашнее платье, а в роскошный и дорогой ярко-алый наряд, подчеркивающий достоинства ее внешности. Лоб ее украшал золотой обруч, в ушах красовались массивные золотые же серьги.

— Звал? — Фертейя блеснула в сторону собеседника холодным голубым взглядом.

Первым позывом Хродира было обнять такую прелесть и прижать ее к себе, но рикс быстро совладал с собой. За то небольшое время, что он был знаком с дочерью Курсто, рикс уже сумел понять, какой жесткий нрав и холодный ум прячутся за столь яркой красотой, да и Хелена недвусмысленно его об этом предупредила.

— Звал, — кивнул Хродир, — сядь, поговорить надо.

Фертейя поджала губки и села на скамью у двери комнаты.

— Я знаю, — сказал Хродир, — что ты обещана Таргстену Марегариксу. Как я понимаю, он придет сюда за тобой. Мне отдать тебя ему?

Во взгляде, которым Фертейя буквально обожгла рикса, читалась смесь нескольких чувств, из которых Хродир сумел прочесть страх и презрение.

— Я считала, — сказала она, — что ты — воин, что не упустит своей добычи. А ты, оказывается, трусливая псина, что допускает такие мысли? Как там тебя Харр назвала? Рикс-щенок?

На "псину" рикс не обиделся — его действительно обрадовали слова Фертейи.

— А откуда ты знаешь о том, как Харр…

— Оттуда, — прервала Фертейя, — я — дочь рикса сарпесков, меня уважает дружина! Как считаешь — буду я знать то, что было сказано при них?

Хродир опустил взгляд.

— Слушай, — сказал он, — если уж Таргстен так тебе не мил, то я… Я… Примешь ли ты сватов от меня? — Хродир наконец сумел сказать то, что намеревался с самого начала разговора.

Судя по тому, как застыла Фертейя, растерянно хлопая пушистыми ресницами, слова Хродира оказались для нее подобны удару шлемодробящей булавы. Однако она овладела собой почти сразу.

— Я, наверное, не против, — сказала она, чуть опустив взгляд и тут же подняв на Хродира свои бездонно-голубые глаза, — но только если мы всё сделаем, как положено перед лицом Богов и Предков. Так что сватов я жду не раньше, чем через месяц — кто ж в месяц Йоля свадьбу играет? А до этого времени я остаюсь хозяйкой своих покоев, куда тебе, хоть ты и взял Сарпесхусен, хода нет.

Хродир, у которого от такого взгляда девушки по спине прошла холодная волна, только согласно кивнул.

Не прошло и половины месяца с визита Хродира к Рудо, как хозяин Вельдфала уже начал выполнять обещанное риксу. Старшие родовичи соседних с Вельдфалом селений теперь были уверенны, что Хродир — если и не последняя надежда сарпесков, то уж точно рикс не хуже Курсто, "а то, мож, даже и лучше".

Результаты не заставили себя долго ждать. Да, Хродир не сумел объехать в Йольскую неделю все селения сарпесков и принять клятву от всех старших и мистуров, уехав с потрепанным после встречи с Охотой отрядом в Сарпесхусен уже из Вельдфала. Да, в дальних от Сарпесхусена селениях наверняка остались люди, верные скорее мертвому Курсто, нежели пришлому Хродиру. Но.

Но о том, что в Сарпесхусен направляется делегация от марегарикса, Хродира предупредил гонец — житель как раз дальнего, пограничного с марегами посёлка, который раньше нового рикса живьем не видел. Слова уважаемого Рудо оказались сравнимы по силе с кровавой клятвой на алтаре с рукоятью и клинком, данной большинством сарпесков Хродиру.

Зима перевалила, наконец, за середину — Йоль остался позади. Начались нечастые метели, но зато морозы отступили, чтоб вернутся уже только через год. Метели, однако, не помешали посланцам марегов — трем убеленным сединами мистурам в широких пестрых шубах и десятку дружинников в герулках поверх кольчуг на толстенных зимних поддоспешниках — добраться до Сарпесхусена.

Послы стояли на пороге, снаружи Большого дома Сарпесхусена. Пославший их марегарикс мог бы приехать лично, но не стал — то ли «не по чину», то ли попросту осторожничал, не зная, чего ждать от Хродира, то ли демонстрировал, что не считает "самозванного сарпескарикса" ровней.

Востен, Хелена и Ремул сидели у трона Хродира и тихо переговаривались, но самого рикса с ними не было — он был в своих покоях, где говорил с Фертейей без посторонних ушей, даже если это были уши ближайших его соратников.

— Фертейя, — говорил Хродир, — там, за дверьми — посланцы марегарикса Таргстена Бешеного Вепря, и я уже догадываюсь, зачем они сюда явились. Я скажу им, что я женюсь на тебе.

— Я сама им это скажу, — произнесла Фертейя, — а ты — поклянешься в том, что наша свадьба будет не позднее, чем через неделю.

Хродир растерянно покачал головой.

— Неделю? — спросил он, — мы не успеем подготовиться…

— И мареги не успеют, а это важнее, — вскинула голову девушка, — не соберут они войско за неделю. А после свадьбы свататься ко мне — хоть с войском, хоть без войска — будет уже поздно. Решайся, храбрый рикс.

Войдя в Зал, Хродир сел на трон, Фертейя — по его левую руку, рядом с Хеленой; по правую руку от рикса оказались Ремул и Востен.

Рикс жестом велел открыть двери Большого Дома, и дружинники, стоящие на страже у входа изнутри, выполнили этот приказ, запуская гостей.

Впереди важно, опираясь на резной посох, шествовал седой, но далеко не старый мистур. Его окладистая борода ниспадала на грудь ухоженными прядями, будто и не тавет это был, а древний мирийский мыслитель — именно такие бороды были у бюстов, изображающих мирийских мудрецов. Одет он был в роскошнейший кафтан на собольем меху — а скорее даже шубу-изворотку, то есть шубу мехом внутрь с богато отделанной наружной частью. Шитье на его одежде было выполнено золотым шнуром, красиво сочетающимся с бордовым хаттушским шелком, непонятно откуда взявшимся у жившего далеко от лимеса племени марегов. Сразу за его спиной шел один из дружинников, сметая с шапки и плеч старшего посланника немногочисленные снежинки — снаружи было тихо и безветренно.

На некотором — почтительном — удалении от старшего посланника шли двое младших. Оба были если не седы, то с пробивающейся проседью, а их посохи были не столь искусно украшены резьбой — но шли они таким же представительным шагом. Восемь дружинников — по четыре в ряд — шли за послами, блистая парадной отделкой шлемов, искусными узорами на полах поддоспешников и золотыми фибулами герулок.

— Не бедные люди эти мареги, — тихо, чтоб гости не услышали, сказал Ремул.

Хродир едва заметно кивнул, соглашаясь с другом.

Старший посол остановился в пяти шагах от трона Хродира — всё честь по чести, как и положено по таветскому этикету.

— Рикс Хродир, — сказал он, — Таргстен Марегарикс приветствует тебя моими устами!

— И ему приветствие моё, Хродира Сарпескарикса, — ответил Хродир, только сейчас понимая странность — посол не назвал его Сарпескариксом, как должен было по обычаю. Только риксом, но с этим не поспоришь; получается, Таргстен Марегарикс намекал на то, что имеет основания не именовать Хродира Сарпескариксом. Пока это не было оскорблением, но позицию посланцев обозначало.

Посол тем временем продолжил. Слегка повернувшись, чтоб смотреть прямо на Фертейю, он сказал:

— Фертейя дочь Курсто, — посол едва заметно склонился в поясе, — Таргстен Марегарикс приветствует тебя моими устами!

— И ему приветствие моё, Фертейи из сарпесков, — сказала она.

То, что посол склонился перед девушкой, но не сделал этого перед Хродиром, так же вряд ли было вызвано забывчивостью седобородого тавета.

После этого произошел традиционный, положенный хоть и варварским, но всё же этикетом обмен ритуальными вопросами о жизни, здоровье и урожае. Ремул уже неоднократно видел подобное, будучи гостем у вопернов; Востен же наблюдал за этим зрелищем с интересом, будто раньше не видел такого.

По окончании ритуального обмена вопросами произошел не менее ритуальный обмен дарами. Посланцы Марегарикса открыли принесенный небольшой ларец — скорее даже шкатулку — наполненную ферранскими золотыми динариями, что вызвало некоторый интерес Ремула. Подарок, конечно, был довольно формальным — шкатулка золота — но явно стоил Таргстену определенных усилий: собрать вдали от Лимеса именно эти ферранские монеты, да еще в таком количестве, было непростой задачей, хоть они и были в ходу на больших торжищах. Ларец передали в руки дружиннику, стоящему при церемонии у трона рикса и специально вышедшему вперед для получения подарка. Ответным подарком стал наборный пояс из золотых блях мирийской работы — когда-то этот пояс достался Хродиру тоже в качестве подарка от одной из ферранских делегаций, еще в бытность Хродира просто старшим сыном вопернарикса.

После этого перешли, наконец, к делу.

Старший посланник огладил бороду и сказал:

— Мы не просто посланники, — он гордо оперся на свой резной посох, приняв величественную позу, — мы — сваты. И приехали мы от Таргстена Марегарикса сватать тебя, Фертейя дочь Курсто. Славный Таргстен Марегарикс, что известен как Свирепый Вепрь, гроза врагов и опора друзей, победитель племени рафа́ров, непревзойденный охотник, храбрейший из воинов, ведущий дружину в бой — зовёт тебя, Фертейя дочь Курсто, стать его женой!

— Я польщена столь… — Фертейя на миг замялась, подбирая слово, — столь лестным предложением, — сказала девушка, — и я готова дать ответ пославшему вас.

Посол кивнул.

— Мой ответ — нет, — сказала она, — передайте вашему Таргстену, который, кстати, не Свирепый, а Бешеный Вепрь, если не сказать «хряк», и нечего вам, седобородым, стесняться этого имени пославшего вас; так вот, передайте Таргстену Марегариксу мое решительное и окончательное «нет».

— Таргстен Марегарикс, — глаза посланца сузились, а зубы, казалось, готовы были сжаться от раздражения, — просил напомнить тебе, что между твоим отцом, славным Курсто Сарпескариксом, да пирует он с Богами, и отцом Таргстена — славным Амро Марегариксом, да пирует он с Богами, было заключено соглашение, скрепленное кровью обоих славных риксов. По этому соглашению ты, Фертейя, должна стать женой Таргстена Марегарикса. И я напомню тебе, Фертейя дочь Курсто, что ты — сама кровь от крови Курсто, и не можешь нарушить кровную клятву отца, не ответив за это перед Богами. Неужто не боишься ты самих Богов, Фертейя? — посол направил навершие жезла, словно наконечник копья, на девушку.

— Что дано кровью — кровью и смывается, — гордо подняла голову Фертейя, — мой жених, Хродир Сарпескарикс, честно сразил давшего кровную клятву Курсто Сарпескарикса, да пирует он с Богами, и освободил меня от ее действия. Теперь я не отвечаю перед Богами за слова отца.

— Твой кто? — спросил посланник, — да всему Лесу, от Лимеса до тундры и от Аре до Тарара известно, что Хродир взял тебя как добычу, а не как…

— Ты забываешься, посол, — рявкнул Хродир, — ты оскорбляешь мою невесту. Никому не должно быть никакого дела, как и кого я взял. Важно то, что и недели не пройдет с этого мига, как Фертейя станет моей женой перед лицом Богов и Предков, в чем я, Хродир Сарпескарикс, клянусь прямо сейчас, — с этими словами рикс потянул меч из ножен, и, не вынимая клинка до конца, провел ладонью по лезвию — кровь его окропила клинок.

— Смотри, посол марегов, — сказал Хродир, — меч мой — алтарь мой, и на своем алтаре я клянусь в сказанном: я возьму Фертейю дочь Курсто в законные жены, не пройдет и недели с этого дня. Я сказал, ты услышал.

Посол даже отшатнулся на полшага назад. На лице его явственно читалась смесь удивления со страхом — и это был страх не перед Хродиром, а перед пославшим его Таргстеном. Ответ Фертейи явно вызовет приступ гнева Бешеного Вепря, и остается только молить Богов, чтобы гнев этот был направлен на Хродира или Фертейю, а не на посланника с дурной вестью.

— Послушай меня, рикс Хродир, — сказал посол, — и ты, Фертейя дочь Курсто. Не по праву вы поступаете. Не по праву ты, Фертейя, нарушаешь слово твоего отца. Не в честном бою одолел Хродир рикса Курсто, а с помощью злых чар, что наслал мерзкий крофтман, именуемый Востеном…

— А ты точно посол? — перебил его Хродир, — тот, кого ты называл «мерзким крофтманом» — вот он сидит, по правую руку от меня. Мудрый Востен, что умеет просить Богов так, что они ему отвечают. И я не дам грязным устам оскорблять близких мне людей. То, что я до сих пор не приказал отрезать твой язык — лишь свидетельство того, что я уважаю наше Право и не буду причинять вреда посланникам другого рикса, даже если они того заслуживают.

Посол сглотнул. Громко — в стоящей в зале тишине всем был слышен этот звук. Не прошло и нескольких мгновений, как посол нашел силы для продолжения речей:

— Я должен предупредить тебя, Хродир, — сказал он, — пославший меня Таргстен Марегарикс — великий рикс и великий воин. Не прошло и трех лет, как он покорил племя рафаров, а те не были трусами или слабаками; сейчас рафарские воины влились в наше войско. У пославшего меня Таргстена старшая дружина в пять сотен мечей, да младшая в восемь сотен мечей, а ополчение наших мужей — не меньше семи тысяч копий. А у тебя? Мы слышали, что ты, когда от своего брата, Ильстана Вопернарикса, бежал, было с тобой полсотни старшей дружины да сотня младшей; а от сарпесков под тебя пошло сотни две — две с половиной дружинников, да, как я понял, почти все, кто в ополчении копье может носить. Итого у тебя всех дружинников — и старших, и младших — где-то четыре сотни, да копейного ополчения — от силы четыре же тысячи, только ты все четыре тысячи зимой не сумеешь собрать. Моему же риксу Таргстену и не надо ополчение собирать — мы одной дружиной тебя, рикс Хродир, задавить можем. Я думаю, что наш поход будет удобен всем: мы тебя возьмем в плен и отдадим твоему брату или ферранам — они, говорят, тоже на тебя в обиде за ослабление вопернов. Они тебя на Арену Ферры отправят. А заодно и советника твоего ферранского отдадим — говорят, ферраны дорого платят тем, кто возвращает им их предателей живыми. Ты услышал меня, рикс Хродир: не изменил ли ты своего решения ссориться с нами?

Хродир, чье лицо во время речи посла меняло оттенок от бледного до пунцового, с видимым усилием сдерживаясь, произнес сквозь зубы:

— Ссориться? Ты, пришедший сватать чужую невесту, оскорбивший меня в моем доме и при моих людях, говоришь мне, что я начинаю ссору? — Хродир встал с трона, — слушай мой ответ, посол. Передай пославшему тебя Таргстену Бешеному Свину, что я, Хродир Сарпескарикс, плюю на его желание получить мою невесту, а если точнее — получить трон сарпесков. Пусть приводит столько воинов, сколько сочтет нужным — я готов к встрече с ними. Я знаю, что Хряк слишком труслив, чтобы сразиться со мной лично, но если он вдруг наберется мужества — то пусть выходит, я не против. А теперь… Мои люди разместят вас и дадут вам еды. Завтра утром я разрешаю вам покинуть мои земли, — с этими словами Хродир развернулся, взял за руку Фертейю и покинул зал вместе с ней.

Вообще-то по таветскому этикету после официальной встречи послов и решения дипломатических вопросов полагался пир, но, похоже, в этот раз всё вышло по-иному. Послы, не дожидаясь, пока им покажут отведенные им на ночь покои, просто развернулись и отбыли в сторону Марегенхема.

— Что делать будем? — спросил Хродир.

За небольшим столом в покоях рикса собрался Малый совет — сам Хродир, Ремул, Востен, Хелена, Хадмир и — первый раз — Фертейя.

За окном уже догорел день, напоминая о себе только узкой светлой полоской на закатном горизонте. Ветра по-прежнему не было, и никто не барабанил закрытыми ставнями, пытаясь затолкать пригоршни снега в комнату.

На столе горели свечи — настоящие, восковые, какие умели делать только таветские мастера-бортники.

— К свадьбе готовиться, — сказала Фертейя, — ты же на своем мече поклялся.

— Это понятно, — отмахнулся Хродир, — а что будем делать, чтобы ты, Фертейя, вдовой не стала в скором времени?

— А что мы можем сделать? — спросил Ремул, — у нас есть шансы, только если мы в Сарпесхусене засядем. Так мы хотя бы силы уравняем, штурмующий всегда большие потери несет, нежели обороняющийся.

— А в поле у нас совсем шансов нет? — спросила Хелена, — Курсто же мы в поле одолели.

— Не совсем в поле, — вздохнул Хродир, — на реке, и то, лишь благодаря Востену. Без него и там бы проиграли.

Все обернулись на мудреца. Тот растирал пальцами какой-то сухой травяной сбор, задумчиво глядя на огонь свечей.

— А что Востен? — спросил сам Востен, — есть у меня пара задумок, конечно. На лёд теперь мы никого не выманим, пример Курсто теперь всем наука, так что пойдут на нас эти самые мареги только по суше, то есть, за неимением здесь дорог, по лесу. Я так думаю, этот самый Таргстен — он, может, и Бешеный Вепрь, но ведь Бешеный, а не Тупой. Если сумеет сдержать свое бешенство — пойдет, как метели прекратятся. То есть через месяц, не раньше. Если сунется раньше — у меня один рецепт, если сунется позже — другой.

— А как будет для нас лучше? — спросил Хродир.

— Если он по метелям пойдет, — ответил колдун, — тогда мне жертвовать меньше придется, ибо решение получается проще и изящней. А вот если в начале весны пойдет — тут уж придется постараться…

На минуту воцарилась тишина. Было слышно, как внизу ходят слуги и гремят кольчугами стражники.

— А знаете, чего этот Ненормальный Хряк точно не ждет? — спросил вдруг Ремул.

Все с интересом посмотрели на него.

— Я сейчас, наверное, глупость предложу, — вздохнул ферран, — но ты, Востен, скажи пожалуйста, исполнимо ли мое предложение. Итак, если чего-то этот самый Таргстен не ждет, так это…

Закончился совет тем, что свадьбу Хродира и Фертейи решили провести уже через три дня.

Надо сказать, что таветские свадебные традиции соответствовали общему варварскому — во всяком случае по ферранским меркам — характеру лесных обитателей. У кулхенов — и то свадебная церемония была больше похожа на ферранскую, с ее непременным пышным нарядом невесты, пирогом для всех гостей и даже особыми нарядами для жрецов — в кулхенском случае друидов — предназначенными исключительно для этой церемонии. У таветов же было проще. Из всех нарядов невесте, помимо обычной одежды для парадных случаев, полагалось только особое мягкое покрывало, которое девушка надевала подобно капюшону, закрывающему лицо; в ходе церемонии это покрывало снималось с головы и надевалось на плечи обнявшимся жениху и невесте. Сам же обряд проводился в Священной Роще кем-нибудь из мистуров, обычно в присутствии рикса или одного из хундрараксов старшей дружины, если рикс не мог сам присутствовать на церемонии. Принято было приглашать как можно больше гостей, а гостям — приносить дары для новобрачных: «малый дар» для жениха и «большой дар» для обоих молодоженов. От невесты обычно требовалось огласить список приданного, от жениха — преподнести свой дар семье невесты. После церемонии обычно следовал пир, а в полночь новобрачных было принято провожать до брачного ложа.

Дни перед свадьбой прошли суматошно — в ближайший лес была послана охотничья партия во главе с дружинником Гудо, что прославился как умелый охотник еще у вопернов. Во все стороны от Сарпесхусена разлетелись гонцы, приглашая на свадьбу тех, кого на ней хотели видеть новобрачные. Во всём Сарпенхусене над домами стоял дым и пар от приготовления пиршественных блюд. Востен заперся у себя в доме, сказав, что готовит молодым сюрприз.

Утром в день свадьбы ворота Сарпенхусена и Большой Дом были ярко украшены живыми цветами — это и был обещанный Востеном сюрприз. Таветы, и летом не избалованные обилием цветов, были в восторженном изумлении — они рассматривали диковинные для их северных лесов маки, розы и тюльпаны, опасаясь даже потрогать эту хрупкую красоту.

Востен, помимо прочего, обещал позаботиться о погоде — и обещание сдержал. Вчерашней метели будто и не было, на небе — ни облачка; солнце светило так ярко, что, казалось, грело уже не по-зимнему, несмотря на то, что Йоль минул совсем недавно.

С утра же начали съезжаться гости, жившие за пределами Сарпесхусена. В основном это были главы селений сарпесков, но были и люди из вопернов — конечно, не сам Ильстан, который бы не приехал к Хродиру, даже если бы его пригласили, посчитав это небезопасным, а несколько уважаемых родовичей, с которыми Хродир дружил в свое время и не ссорился на тризне по отцу. Те из гостей, кто давно — а то и не разу — не был в Сарпесхусене, рассматривали селение, удивляясь отсутствию сожженных домов: то, что Хродир лишь недавно взял Сарпесхусен, но обошлось без серьезного пожара, было по меркам таветов необычным.

Среди гостей была и Харр. Когда не было необходимости перекидываться в боевую, а тем более в волчью, форму, ульфрикса умела выглядеть неотличимо от обычного человека. Одета она была в просторную шубу — не волчью, а беличью, удачно сочетающуюся с ее темно-рыжеватыми волосами, уложенными по праздничному случаю в изящную прическу. Верность клятве относительно «носить волчью шкуру» хитрая ульфрикса соблюла, надев под платье широкий волчий пояс. Те из сарпесков, кто знал ее в лицо, осторожно отодвигались при встрече с ней в сторону, что удивляло гостей-вопернов, не осведомленных об истинной природе этой приветливо улыбающейся рослой девушки.

Но и сама Харр не то, что отодвинулась — чуть ли не с визгом шарахнулась в сторону при встрече с Востеном, сидящим возле дверей Большого Дома и мирно потягивающим теплую медовуху.

— Привет тебе, ульфрикса, — с улыбкой сказал Востен.

Харр сглотнула.

— И я приветствую тебя, великий жрец, — Харр облизнула сухие губы, — здрав ли ты?

Последовал обмен еще несколькими пустыми вежливыми фразами — с каждой из которых Харр бледнела и явно чувствовала себя неуютно. Затем Харр спросила:

— То, что ваш гонец сумел меня найти и вручить приглашение — это…

— Моя работа, — улыбнулся Востен, — но тебе нечего опасаться, Харр. Сейчас, видишь ли, нам очень нужна помощь твоих… твоего народа. Но давай не сейчас, а чуть позже. Сейчас предлагаю нам пройти в Гротхус — сарпески в этот раз сварили отличную медовуху, что меня удивляет.

Гости собирались в Большом зале, рассаживаясь по местам: денариксы и хундрариксы дружин, мистуры и старейшины за столом, гости попроще — у стен. Когда прибыл последний гость, в зал вышли из своих покоев, держась за руки, Хродир и Фертейя.

Хродир был в парадных доспехах — кольчуга с вплетением золотых рядов колец, образующих замысловатый узор, была надета на поддоспешник, обшитый синим шелком; подол и рукава поддоспешника были расшиты искусным шитьем золотой нитью. Кольчуга была полурукавной и дополнялась наручами мирийской работы, украшенными золотой же насечкой с драгоценными камнями и самоцветами. Штаны Хродира из того же синего шелка были заправлены в высокие меховые сапоги, переплетенные выкрашенными красным лаком ремешками. Меч рикса висел на широком кожаном поясе, проклепанном золотыми клепками; ножны меча были покрыты ярко-алым лаком и отделаны витой золотой проволокой. Голову рикса венчал шлем с искусно сделанным ободом с поднимающейся вверх широкой треугольной пластиной, на которой мастер золотой насечкой изобразил сцены битв.

На Фертейе был богато расшитый алый, выкрашенный чрезвычайно дорогой краской — чистым ротварком — сарафан, надетый поверх длинной белой шелковой рубахи. Как и положено таветской невесте, на плечи и голову ее был накинут платок, а точнее — большое мягкое покрывало из тонкой шерсти традиционного для таветской свадебной церемонии белого цвета. Наряд невесты дополняло множество украшений: сарафан был перехвачен наборным поясом из мелких золотых блях с самоцветами, массивное ожерелье мирийской работы спускалось на плечи и грудь, сочетаясь с тяжелыми, украшенными редким для Таветики крупным морским жемчугом золотыми серьгами, а пальцы были унизаны перстнями с переливающимися на свету драгоценными камнями явно хаттушской огранки.

Встав перед «красным» торцом стола, Хродир взял ладонь Фертейи в руку и поднял вверх, начиная церемонию. Гости, в соответствии с традицией, выкрикнули славу, и молодые, разомкнув руки, взяли со стола наполненные кубки и, протянув их друг другу, по очереди отпили по глотку. Поставив кубки на место, они снова взялись за руки и под требовательные возгласы гостей поцеловались. Поцелуй был далек от формального, что немало удивило многих из гостей — Хродир даже взял невесту рукой за затылок, а Фертейя с абсолютно кошачьей улыбкой полуприкрыла глаза, явно и недвусмысленно получая удовольствие от традиционного положенной части ритуала.

— Предстаньте же так пред Богами! — раздался ритуальный же выкрик гостей, — в Рощу! В Рощу!

Молодые, как и положено традицией, разомкнули руки и пошли вдоль стола к выходу из зала — жених справа от стола, невеста слева — и, встретившись в ближнем к выходу концу стола, вновь взялись за руки, после чего повторили поцелуй. На этот раз Хродир даже приобнял Фертейю за талию, и невеста немного откинулась назад, держась рукой во время поцелуя за поддоспешник рикса.

Двери Большого Дома распахнулись, и молодые вышли на улицу. Хродир отметил про себя, что необходимо не забыть поблагодарить Востена за ворожбу с погодой — оттепель была такой, что не было надобности в шубе, несмотря даже на вчерашний мороз.

За молодыми потянулась процессия из гостей, громко и весело славящих рикса и его невесту.

До Священной Рощи идти было совсем недалеко — полсотни шагов, но Хродир старался не спешить, явно получая удовольствие от момента. С некоторым удивлением он сам заметил, что радуется не столько самой свадьбе — мере, в общем-то, скорее вынужденной — сколько тем почестям, которые выражают ему гости. Это ранее ему незнакомое, но, как оказалось, крайне приятное ощущение Хродир сейчас пытался вдохнуть полной грудью, насладиться им до последней капли, как диковинной мирийской музыкой с переливами арф и флейт, о которой ему рассказывал Ильстан.

Путь молодых был усеян лепестками цветов — даже таких, каких в таветских лесах от роду не водилось. Устроивший это Востен ждал сейчас в Священной Роще — именно он настоял на том, чтобы выступать на этой церемонии в качестве венчающего жреца, и никто не стал оспаривать это его право. Одетый в шикарную праздничную белую робу, похожую на те, что носили кулхенские друиды, но украшенную неизвестными ни кулхенам, ни таветам алыми символами, мудрец выглядел воистину величественно и торжественно.

Внезапно торжественная тишина разорвалась: воздух пронзил новый звук — низкий и рокочущий.

Боевой рог. Таветский, но не вопернский и не сарпесский. Сигнал, подаваемый этим рогом, был незнаком никому из присутствующих. Гости недоуменно переглядывались и пожимали плечами.

Хродир остановился и посмотрел в сторону, откуда был слышен сигнал — на ворота Сарпенхусена, а затем вопросительно обернулся к Ремулу и Хелене.

— Нет, никого не ждем, — пожала плечами Хелена, — все гости в сборе.

— Я догадываюсь, кто это, — вздохнула Фертейя.

Хродир помрачнел.

— Востен, — сказал он, — придется ненадолго прервать церемонию. Это допустимо?

Востен вздохнул:

— Ты — рикс. Тебе допустимо.

Хродир усмехнулся и качнул головой, после чего, сказав Фертейе «Стой здесь», двинулся к воротам. Ремул, Хадмир, Рудо, Хелена и дружинники из гостей пошли вместе с ним.

Снова прогудел незнакомый сигнал — теперь чуть ближе. Стало ясно, что трубят не возле ворот, а в лесу, на который эти ворота смотрят.

Хродир в сопровождении свиты поднялся на площадку надвратной башни и посмотрел в сторону источника звука. Лес начинался недалеко от ворот, всего в паре сотен шагов: сарпески так и не собрались вырубить его хотя бы еще на сотню шагов дальше, что позволяло бы раньше увидеть врага со стен Сарпесхусена.

Долго ждать не пришлось — вскоре на залитое солнечным светом снежное поле, раскинувшееся перед стеной, выехала из леса дюжина всадников. Выехали они шагом, и даже издали было видно, что кони устали настолько, что их просто не заставить идти рысью.

Стоящий рядом с Хродиром дружинник вскинул и натянул лук, но рикс жестом остановил его — мол, погоди.

— Кто это? — Хродир указал на нежданных гостей, повернувшись к Рудо.

Хозяин Вельдфала вглядывался из-под приложенной козырьком ладони:

— Мареги, — сказал он наконец, — сам Таргстен Бешеный Кабан пожаловал.

Хродир и сам вгляделся в небольшой отряд, шагом приближающийся к воротам.

Мареги выезжали из леса колонной — видимо, именно так они ехали через сам лес — на ходу перестраиваясь клином. Головной всадник клина — огромный и тучный — поднес к губам рог и громко протрубил. Низкий рокот вновь огласил округу. Следующий сзади и слева от трубача всадник нес шест с блестящей на солнце бронзовой кабаньей головой. Едущий справа от головного всадника темнобородый великан был одет и вооружен, похоже, лучше всех в отряде — его остроконечный шлем с полумаской отливал золотом, а алый плащ за спиной явно был шелковым, что можно было понять даже с такого расстояния.

— Таргстен второй справа, — подтвердил догадку Хродира Рудо, — я видел его раньше.

Отряд подъехал к воротам, остановившись шагах в тридцати-сорока — говорить уже удобно, а дротик прилетит неприцельно.

— Кто тут Хродир? — Таргстен выехал чуть вперед, — я, Таргстен Марегарикс, хочу его видеть!

Дружинник — лучник вопросительно посмотрел на Хродира, тот отрицательно махнул головой.

— Я — Хродир Сарпескарикс! — выкрикнул в ответ Хродир, — и я не приглашал тебя на свою свадьбу!

Таргстен подъехал ближе — шагов на десять к воротам, и Хродир хорошо его рассмотрел.

Таветы получали свои прозвища за разные вещи. Некоторые — за деяния, чаще всего странные, а оттого запоминающиеся; некоторые — за высказывания, часто даже неосторожные; а некоторые — за внешность. Кабаном Таргстен явно стал из-за внешности: широкие его щеки покрывала черная щетина, переходящая в бороду, крупный нос торчал ноздрями вперед над толстыми губами, а глаза были слишком малы в сравнении с остальными чертами лица — вылитый дикий хряк. А вот Бешеным обладатель кабаньей внешности стал совсем за другое…

— А мне не надо, чтоб меня приглашали! — крикнул он, хотя в крике с такого небольшого расстояния нужды уже не было, — я сам прихожу за своим!

— А что тут твоё? — пожал плечами Хродир, — если ты не знал, то Сарпескарикс — это я, и я тебе точно могу сказать, что ничего твоего здесь нет. Зря только тащил людей через метель, Таргстен Марегарикс.

— Ты, — прорычал, багровея щеками, Таргстен, — ты, Хродир или как там тебя, ты украл мою невесту — Фертейю дочь Курсто!

— С чего она твоя, Бешеный? — поднял брови Хродир, — она четко сказала твоим посланцам, что не хочет за тебя.

Таргстен взрыкнул:

— Пусть сама мне скажет об этом!

— А не много тебе чести? — ухмыльнулся Хродир.

Таргстен в ответ оскалился:

— Как можно верить не имеющему настоящего имени человеку? — выкрикнул он, — все же знают, что ты, Хродир — рикс — самозванец, и нет у тебя своего народа! Тебя изгнали воперны, а сарпески тебе чужие! Нет у тебя чести, и нет веры речам твоим!

— Я действительно не хочу за тебя, — голос Фертейи раздался внезапно для Хродира. Девушка поднялась на площадку по лестнице позади рикса и встала за его плечом, — мой жених и мой выбор — рикс Хродир. Тебе же, Таргстен, стоит убраться, откуда пришел, ибо ни я, ни хоть кто-то из моих людей и людей Хродира, не желает видеть тебя на нашей свадьбе…

— А я желаю! — перебил ее Таргстен, — ты, Хродир, обычный вор, ибо Фертейя всегда была моей — таков договор еще наших отцов!

— Я не корова и не овца, — сказала Фертейя, — меня нельзя купить или продать, или передать по договору. Я дочь Курсто, а не его собственность, к тому же Хродир своим мечом избавил меня от этой клятвы. Мне жаль отца, но не жаль его договора с твоим отцом.

— Ты! — Таргстен выхвалил из седельного крепления секиру и указал ей на Хродира, причем стоящий рядом с Хродиром дружинник немедленно прикрыл его щитом, — ты… Хр… Хр… — марегарикс, похоже, не мог от гнева контролировать собственную речь.

— Хродир, — подсказал Хродир.

— Ты… — еще больше побагровел под щетиной Таргстен, — я вызываю тебя! Прямо сейчас! Как рикс, я имею право требовать поединка с иным риксом! Выходи за ворота, раз не хочешь впускать меня!

Хродир вздохнул.

— Давай я его просто дротиком, — сказал Ремул, — как кабана. Чтоб свадьбу не портил.

— Погоди, — мотнул головой Хродир, — похоже, он сам себя загоняет в ловушку. Надо принять этот его вызов.

— Ты что! — возмутилась Фертейя, — я не хочу стать вдовой еще до завершения свадьбы!

Хродир снова вздохнул.

— Если его убить вот так — дротиком со стены, когда его люди, да и наши гости, слышали его вызов, — сказал рикс, — моим прозвищем будет в очень хорошем случае Хродир Коварный, а в наиболее вероятном — Хродир Трусливый. Зато если я смогу победить его в поединке, это будет очень неплохо в свете предстоящей войны с марегами.

— «Если»? — с тревогой во взгляде спросила Фертейя, — то есть ты не уверен в победе?

— Чем раньше начнем поединок, тем лучше, — сказал на это Хродир, — пока он уставший с дороги, у меня гораздо больше шансов не просто на победу, а даже на то, чтобы не получить ни царапины.

— Ну уж нет, — нахмурилась Фертейя, — я против того, чтобы ты с ним сейчас дрался. Ты до сих пор хромаешь после «танца» с Харр, а тут — целый Таргстен! К тому же, если его убить прямо сейчас — может, мареги и не нападут тогда. Повод-то пропадет, — девушка обернулась, ища взглядом поддержки хоть в ком-то из свиты Хродира.

Ее взгляд встретился со взглядом Рудо, и Фертейя с надеждой затаила дыхание — мол, хоть ты меня поддержи.

Рудо тяжело вздохнул.

— Повод-то пропадет, — тяжело изрек Рудо, — но новый появится. Таргстену наследует его брат, Атмар, и он, несомненно, будет пылать жаждой мести, да и от тебя, Фертейя, по «праву брата» отказываться не будет.

— Мы теряем время, — сказал Хродир, — Таргстен сейчас отдышится, и мне придется тяжелее.

— Выходить наружу тебе не стоит, — сказал Ремул, — нет гарантии, что Свин не прикажет своим людям убить тебя, как только ты выйдешь за ворота. Лучше впустить сюда его самого — с одним или парой сопровождающих.

Хродир кивнул, соглашаясь, а затем повернулся к незваным гостям:

— Я принимаю твой вызов, Таргстен сын Амро! — крикнул он, — ты можешь пройти в ворота с двумя своими воинами. Если вас будет больше троих — мы немедленно атакуем, а у меня сейчас под рукой вся дружина. Коней оставьте снаружи.

Таргстен издал вопль — видимо, долженствующий изобразить торжество и уверенность в победе.

Ворота открылись, впуская трех пеших.

Первым вошел, вернее, вбежал, Таргстен, неся огромную и тяжелую двуручную секиру. Бежал он, правда, несколько необычно — немного шире, чем необходимо, расставляя ноги.

— Видимо, сутки в седле дают о себе знать, — тихо сказал Ремул Хродиру, — смотри, он сейчас в поединке будет двигаться, как обычный спешенный всадник, попробуй это использовать…

Хродир кивнул.

— Хороший совет, — так же тихо сказал он.

За Таргстеном вошла, уже не так поспешно, его свита из оговоренных двух человек — гигант, трубивший недавно в рог, и сигнифер с личным штандартом рикса — бронзовой кабаньей головой на шесте.

Хродир расстегнул и снял шлем, а затем потянулся к поясной пряжке.

— Ты чего? — спросила Фертейя, — зачем ты снимаешь броню перед боем?

— Ты видишь, чем вооружен Таргстен? — спросил в ответ Хродир, — от его секиры, да при его силище, кольчуга не спасет. Я лучше скину лишнюю тяжесть, это позволит мне быстрее двигаться.

Таргстен приблизился к Хродиру на пять шагов и остановился, тяжело дыша. Хродир, уже стянувший при помощи Ремула и Хадмира кольчугу, смог полностью разглядеть и оценить противника вблизи. Таргстен был огромен, на голову выше Хродира — но не атлетически сложен, как, например, Фламмул или Таргстенов же сигнальщик, а скорее тучен, а надетые на нем кольчуга и поддоспешник делали его еще толще. Даже с пяти шагов и даже сквозь широкие щели полумаски шлема было видно, что глаза марегарикса налиты кровью — и явно скорее от несдерживаемого гнева, чем от скачки ночь напролет.

— Да у вас уже все готово! — даже не отдышавшись, прорычал Таргстен, — что ж, мне осталось только убить тебя, Хродир, и я тут же сыграю свадьбу!

Хродир вскинул брови, но Фертейя опередила его ответ:

— Ты и свадьба? — она усмехнулась, — если только невестой будет вот этот громила, — она указала на Таргстенова сигнальщика, — ну, или женихом, как уж там вы меж собой договоритесь. Я на этой свадьбе даже гостем не буду.

И без того небольшие глаза марегарикса сузились.

— За твои слова сначала ответит этот вор, — Таргстен указал секирой на Хродира, — а затем, уже ночью, и ты сама. Вор к этому времени будет мертв, а ты — замужем за мной.

Фертейя повернулась к Хродиру.

— Можно тебя попросить, о жених мой? — сказала она.

— Проси, — улыбнулся Хродир.

— Постарайся не убить этого кабана, — вздохнула Фертейя, — я хочу, чтобы он увидел нашус тобой свадьбу. Живым, — Фертейя улыбнулась той хищной улыбкой, какую Хродир видел только в исполнении Харр.

— Постараюсь, — усмехнулся Хродир, — но обещать не буду. Кабаны, как ты знаешь, часто сами насаживаются на копье.

— Тогда возьми именно копье как оружие для этого поединка, — сказала Фертейя, — оно хотя бы длиннее, чем секира этого Свина.

Хродир одобрительно кивнул, и действительно распорядился принести ему копье — но не легкое боевое, а тяжелое охотничье, с крестовиной у наконечника.

Несмотря на браваду перед Фертейей и дружинниками, Хродир прекрасно понимал опасность. Таргстен, вне всякого сомнения, как воин был намного сильнее Хродира, а шрам на его лице говорил о немалом опыте. Судя по взгляду Таргстена, он мог, распаляясь в битве, обретать боевую ярость, умножая свои и без того немалые силы. Глядя на то, как легко и играючи Таргстен перебрасывает двуручную секиру из руки в руку, Хродир почувствовал вдоль спины волну неприятного холода.

Хродир прекрасно понимал и то, что Тарстен приехал не для красивого поединка, а для того, чтобы просто и без затей убить его, Хродира. Для такого сильного и опытного воина это явно было привычным делом. Именно поэтому Таргстен и прибыл так быстро и со столь малым сопровождением, не собирая дружину — если всё можно решить поединком, в котором победа гарантирована, то незачем рисковать своими воинами.

Таргстен демонстративно взвесил одной рукой свою секиру и быстрым плавным движением крутанул ее перед собой, со свистом рассекая воздух. Оружие было сделано явно под его руку — только такой крупный и тяжелый боец с сильными руками и широкими, развитыми плечами, как Таргстен, мог свободно орудовать подобной секирой, легко меняя направление удара в нужный момент. Хродир, хоть и отличался атлетичным сложением и немалой силой, не смог бы нормально использовать такое оружие — ему не хватило бы силы рук и спины, чтобы быстро поднимать столь тяжелую секиру, возвращая ее после удара, да и сами удары он смог бы наносить только сверху вниз.

Поражение в поединке для Хродира абсолютно точно означало смерть. Таргстену не нужен живой Хродир, зато нужен Хродир мёртвый — как напоминание всем, кто хочет встать у него на пути. Секира, которой легко, будто обычной палкой, поигрывал Таргстен, была, по сути, оружием палача. Приговор уже вынесен, и Таргстену, как настоящему палачу, достаточно нанести только один удар.

Люди окружили площадку поединка. Передним рядом встали дружинники Хродира, выставив щиты, чтобы обезопасить стоящих позади них зрителей.

Таргстен встал в широкую боевую стойку, подняв секиру над плечом двумя руками. Хродир напротив него выставил вперед острие копья, и кивнул Ремулу — мол, подавай сигнал к началу боя. Ремул ударил долом клинка своего гладиуса в умбон щита, вызвав резкий металлический звук — он и послужил сигналом.

С диким воплем Таргстен бросился вперед, размахиваясь секирой едва ли не из-за спины — если бы он опустил так секиру даже на одоспешенного противника, то, несомненно, рассек бы его пополам вместе с доспехом. Но вместо того, чтобы опускать секиру, магерариксу пришлось резко менять направление собственного движения, практически отпрыгнув в сторону — Хродир, опередив врага, выпадом корпуса и рук послал копье вперед, целясь острием в живот противника. Копье прошло мимо цели, даже не оцарапав кольчуги или герулки Таргстена. Хродир, сделав такой выпад, оказался в невыгодной позиции — Таргстен стоял на расстоянии полутора шагов от него с уже занесенной для удара секирой.

Секира марегарикса начала опускаться по широкой дуге, грозя рассечь бездоспешного Хродира. Хродир сумел уловить начало этого движения, и поступил неожиданно для зрителей и самого Таргстена. Вместо того, чтобы отойти на шаг назад или в сторону, Хродир сделал быстрый шаг вперед, по направлению к противнику, и поднял копье параллельно земле, широко держа его двумя руками, встретив древком длинную рукоять вражеской секиры и не давая ей завершить удар. На несколько мгновений соперники застыли. Таргстен стоял перед Хродиром, удерживая секиру обеими руками и, кажется, соображал, что сейчас делать — либо поднять секиру назад-вверх, чтобы нанести ей новый удар, либо попытаться, зацепив «бородой» секиры древко Хродирова копья, шагом назад и рывком руками на себя выдернуть его из рук врага. Оба варианта были очевидны Хродиру, и оба ему не нравились.

Хродир оказался в трудном положении. Чтобы удержать тяжелую секиру врага, ему сейчас приходилось толкать древко копья вверх, преодолевая беспокоящую боль в плече — всё еще не до конца зажила рана, нанесенная медведем — и упираясь в землю ногой, на которой все еще горел болью шрам от клинка Харр. Действовать надо было прямо сейчас, пока Таргстен не начал следующее движение. Если марегарикс поднимет секиру и нанесет следующий удар, то Хродир, конечно, сумеет его заблокировать копьем — но каждый такой удар будет отдаваться отнимающей силы, ноющей болью в плече; чьи силы иссякнут быстрее — неизвестно. Достаточно пропустить всего один удар тяжелой секирой, чтобы либо погибнуть на месте, либо получить ранение, открывающее прямой и быстрый путь к Богам и Предкам. Если же марегарикс выдернет копье из рук Хродира, оставив его без оружия — то всё закончится еще быстрее.

Вот Таргстен начал поднимать секиру, вот он отставил в сторону ногу, принимая более широкую, устойчивую стойку… И Хродир немедленно воспользовался этим. Перенеся вес на здоровую ногу, он изо всех сил пнул восходящим ударом противника в пах.

Вопль боли, изданный марегариксом, заглушил те крики, которыми воины, стоящие вкруг поединка, поддерживали своих вождей. Негодующие крики двух спутников Таргстена утонули в громовом «Слава!» дружинников Хродира. Лицо марегарикса исказила гримаса боли, различимая даже несмотря на бороду и полумаску шлема.

Откинув копьем, будто шестом, секиру противника вправо, Хродир сделал подшаг влево, крутанул копье так, что секира Таргстена опустилась навершием к земле — и изо всех сил ударил древком копья, удерживая его обеими руками, под полумаску шлема марегарикса. Кровь брызнула на бороду Бешеного Вепря — похоже, прочное и толстое древко разбило тому губы и выбило передние зубы, а то и сломало челюсть. Таргстен дернулся всем туловищем назад, отпуская левой рукой рукоять секиры — и Хродир проводил его сильным пинком здоровой ногой в кольчужный живот. Не удержав равновесия, Таргстен завалился на спину, раскинув руки и ноги. Страшная секира упала рядом.

Сразу встать на ноги из такого положения у Таргстена не получилось бы даже и в том случае, если бы он не был в кольчуге, толстом поддоспешнике и тяжелом шлеме, поэтому Хродир позволил себе небольшую браваду — поднял двумя руками копье над головой и потряс им. Новая порция таветского «Слава!» окатила его со всех сторон, и Хродир быстро оглядел своих воинов. Взгляд его остановился на Фертейе — та улыбалась той улыбкой, на которую способны, наверное, только кошки, наблюдающие за страданиями добычи, когда решают поиграть с ней. Смотрела она при этом не на жениха, а на лежащего и плюющегося кровью Таргстена. Хродир тоже улыбнулся, перехватил копье острием вверх, вознес его над распростертым противником — и изо всех сил обрушил его тупым реверсом древка вниз, целясь в пах не успевающему закрыться врагу.

Жуткий вопль боли Бешеного Вепря смешался с криком «Слава!» дружинников.

Хродир оперся на древко копья, по-прежнему упирающегося в мишень, и навалился на него всей массой. Таргстен, несколько раз страшно взбулькнув, затих.

— Всё, не нужна тебе больше Фертейя, — сквозь тяжелое дыхание сказал Хродир, — и секиру я забираю себе. Теперь она вашему, — он ткнул рукой в направлении спутников Таргстена, — вашему Борову не понадобится. Да, он теперь Боров, а не Хряк, так что смиритесь с этим.

— Слава! — грохнули дружинники, подбежали к риксу, и, подхватив его на руки, посадили верхом на щит, удерживаемый четырьмя воинами на плечах.

— Слава, рикс Хродир, — сказала подошедшая и улыбающаяся то ли кошачьей, то ли Харровой улыбкой Фертейя, — жених мой, если ты хотел сделать мне свадебный дар — ты его сделал, — невеста посмотрела на поверженного марегарикса, и во взгляде ее читалось исключительно глубокое удовлетворение.

Хродир протянул к ней руки и подал понятный знак своим воинам — те подняли Фертейю, тут же усевшуюся жениху на колени и охватившую его руками за шею. Так их и отнесли к Священной Роще — верхом на щите. Востен смог наконец продолжить прерванную церемонию.

А Таргстена — пришедшего в себя, но, похоже, временно утратившего от боли и, главное, неожиданного поражения, часть рассудка — притащили на свадебный пир и усадили так, чтобы он постоянно видел молодоженов. Что для марегарикса было больнее — выбитые зубы, сломанная челюсть, утраченное мужское естество или крах лелеемой всю предыдущую жизнь надежды на господство над сарпесками — на этот вопрос не смог бы ответить ни сам Таргстен, ни даже мудрый Востен. Однако явно торжествующая Фертейя периодически подкидывала дров в пылающий костер его боли, время от времени громко интересуясь у Таргстена, отчего тот не ест на столь обильном пиру — неужели у столь могучего воина не хватает зубов, или челюсть не столь крепка? Над этой шуткой не смеялись, помимо самого Таргстена и его двоих сопровождающих, только Ремул и Востен — остальным гостям она казалась верхом изящного юмора, и несмотря на неоднократное повторение шутки, они едва под стол не сползали от смеха каждый раз при этих словах Фертейи. Ремул всё же был слишком цивилизован, и, несмотря на отсутствие теплых чувств к марегариксу, шутка казалась ему чересчур грубой, а отчего не смеялся Востен — знал, видимо, только он сам.

Пир был в самом разгаре — гости наслаждались таветским мёдом и изысканными мирийскими напитками, сырами и мясом, яблоками и медом, песнями и смехом — всем, что сопутствует любому таветскому пиру по веселому поводу. Хродир же и Фертейя наслаждались в это время скорее друг другом, с нетерпением ожидая того момента, когда они, наконец, могут удалиться в свои покои. Именно поэтому, когда к ним подсел Востен, Хродир ожидал услышать от мудреца что угодно, кроме разговора о делах.

— Как ты планируешь поступить с Таргстеном, рикс? — спросил Востен, устраиваясь рядом с Хродиром.

— Это последний вопрос, который мне сейчас хочется решать, — сказал Хродир, — давай это хотя бы до утра оставим, а?

Востен покачал головой:

— Тогда надо подумать, куда его на ночь деть, — сказал мудрец, — ты победил его в бою, и по Таво он твой пленник. Но потом ты усадил его за стол, и по Таво он стал твоим гостем.

Хродир закатил глаза и выдохнул:

— Востен, — простонал он, — пусть мой брат спасает меня от решения этого вопроса в такой момент, ладно? — с этими словами рикс подозвал Ремула.

Ремул развел руками, вздохнул, и, позвав с собой Хелену, Востена и Рудо, покинул пиршественный стол — как он надеялся, ненадолго. Он хотел позвать и Хадмира, но родович залил в себя уже столько мёда, что на импровизированном совете был бы бесполезен. Расположились на двух скамьях в закутке недалеко от стола — дабы никто не мешал, и Востен повторил свой вопрос — что делать с Таргстеном?

Ремул ответил первым:

— На самом деле вопрос хороший, — ферран почесал нос, — но надо подумать, что будет дальше.

— Не понимаю, что ты хочешь сказать, — спросила Хелена.

— Ну смотри, — стал разъяснять бывший центурион, — если мы сейчас Таргстена, например, убьем — что тогда будет? А если мы его просто отпустим — что будет? А если мы его в плен…

— Да убить его, и вся недолга, — махнула рукой Хелена, — всё равно не жилец. Ну, то есть, какой смысл ему жить дальше — без члена и половины зубов?

Рудо на это фыркнул:

— С зубами — это вопрос решаемый, — сказал он, — у марегов сильные крофтманы есть, так что челюсть и зубы смогут ему починить. Член, правда, вряд ли.

— Тем более его надо убить, — сказала Хелена, — раз уж, если его отпустить, он может оправиться от ран — то однозначно убить.

— И нас обвинят в убийстве гостя на пиру, — сказал Рудо.

— Незванного, — парировала Хелена, — кто этого кабана сюда звал? Он же сам приехал!

Рудо покачал головой:

— Да, сам, — сказал он, — но с точки зрения Таво, он ничего не нарушил. Ему ведь была обещана Фертейя в жены, и он имел право приехать за ней. Да и Хродир сам согласился на поединок. Среди сарпесков найдутся те, кто сочтет, что Таргстен действовал не как незваный гость, а вполне по Таво. Если бы Хродир убил его на поединке, это не вызвало бы ни у кого вопросов, — Рудо вздохнул, — а теперь убивать Таргстена уже поздно. Не примут этого ни мареги, ни сарпески.

— Но и отпускать его нельзя, — пожал плечами Ремул, — если мы его отпустим — он же мстить будет. Войско соберет и на нас пойдет, а нам это сейчас не нужно — дружина у него больше нашей.

— Это да, — вздохнул Рудо, — что ж получается, только в плену его держать остается?

— А выкуп за него потребовать мы не можем? — спросил Ремул, — мы вот, ферраны, иногда взимаем выкуп за пленных…

— Мы тоже, — вставил Рудо, — но если мареги сильнее — а они сильнее — выкуп они собирать не будут. Дружину они будут собирать, а не выкуп.

Ремул покачал головой, отдуваясь:

— Да, Востен, хороший вопрос ты задал, — ферран посмотрел на мудреца, — я теперь сам уже думаю, что лучше бы Хродир не реверсом копья ударил, а наконечником. Сдох бы Таргстен на поединке — и никаких проблем: всё по Таво, все довольны.

— Не-а, — сказала на это Хелена, — не все. Ты что, не понял, зачем Хродир не убил Таргстена, а унизил? Вернее, ради кого он это сделал?

— Ради кого? — задумчиво произнес Ремул, — ради… Ради Фертейи? — поднял он брови в догадке.

— А что, это не очевидно? — подняла в ответ брови Хелена, — а ну да, ты же мужчина, хоть и более деликатный, чем наши таветские дуболомы, — риксова сестра звонко хихикнула, — тебе это, возможно, и не очевидно. Я думаю, что своим поступком Хродир пытался произвести впечатление на невесту. Видимо, удалось — вон, Фертейя довольной кошкой теперь смотрит.

— Ладно, — мотнул головой Ремул, — кстати, а ты чего молчишь, Востен? Ты же не стал бы задавать этот вопрос, не имея на него свой ответ?

Востен улыбнулся в усы:

— Ты прав, — сказал мудрец, — у меня есть, что предложить.

Все замолчали, с ожиданием глядя на Востена.

— Вы отчего-то смотрите только на один шаг вперед, — сказал мудрец, — а надо — на два. Я предлагаю Таргстена отпустить, пусть его люди доставят его в Марегенланд.

— Эээ, — протянул растеряно Ремул, — но тогда же он точно будет мстить!

— То есть пойдет на нас войной? — спросил Востен, — но война будет и если мы его убьем, и если оставим в плену. Причем и в том, и в другом случае она будет прямо завтра — любой преемник Таргстена немедленно соберет войско против нас. А вот если действующим марегариксом останется Таргстен, то…

— То ему понадобится время, чтобы исцелиться и сесть в седло, — Ремул восхищенно поднял брови, — Востен, ты воистину мудрец!

Колдун поднял ладонь и скромно улыбнулся.

— И это время мы используем, — сказал он, — во всяком случае, мы теперь точно можем быть спокойны пару месяцев. Мы сможем действовать, точно зная о том, что враг не нападет первым — а такое знание суть половина успеха.

Рудо восхищенно качал головой, а Хелена в избытке чувств обняла колдуна за шею и поцеловала в щеку. После члены совета вернулись за стол пира, сообщив о решении Хродиру.

Только совсем к ночи, когда Хродир и Фертейя, покачиваясь от выпитого и съеденного, направились в свои покои, мучения Таргстена закончились — двое его спутников наконец получили разрешение вытащить его за ворота Сарпесхусена и убираться, откуда приехали. Как его везли в Марегенланд — о том, видимо, известно только воинам его отряда, ибо с такими ранами о верховых поездках можно было надолго забыть…

Хродир сидел на кресле, являвшемся троном сарпесков, и держал в руках секиру. Вторая секира стояла у кресла — лезвием вниз. Секира в руках рикса еще день назад принадлежала Таргстену, а секира у кресла была тем самым ритуальным мирийским оружием, которым Хродир крушил изваяние предка сарпесков.

— Очень жаль, — сказал он, — что моей силы не хватит, чтобы орудовать ими двумя сразу, — рикс вздохнул, — представляете, какой ужас бы я наводил на врагов и как бы вдохновлял наших воинов, если бы мог выходить на бой, держа в руке по секире?

— Да уж, — сказал Ремул, — впечатляюще было бы.

Они сидели в зале Гротхуса Сарпесхусена. Пир — а, вернее, уже третий день пира — закончился еще вчера, и большинство гостей разъехались; впрочем, некоторые остались. Вдоль стен стояли скамьи, на которых сидели Ремул, Хелена, Востен, Рудо, Хадмир и Харр. Фертейя сидела на коротенькой скамье справа от Хродира — с другой стороны от прислоненной к креслу секиры.

— Востен, — сказал Хродир, — прежде всего, я хотел бы поблагодарить тебя. Я ведь правильно понимаю, что именно ты дал совет отпустить — а вернее, вышвырнуть Таргстена?

— Ты прав, рикс, — кивнул мудрец, — но решение было не моим, а Ремула. Моим был лишь совет.

— Ремулу я тоже благодарен, — вздохнул рикс, — надо признать, что вы вдвоем оказались умнее меня. Я даже сначала разозлился, когда узнал о том, что вы сделали, но затем до меня дошел смысл этого решения… И я признаю — это было мудро. Мудрость Востена и воля Ремула — вот мои главное оружие, посильнее секир и прочего железа.

Хродир поднялся с трона.

— Я обещаю перед всеми собравшимися, — сказал рикс, подняв руку, — что одарю вас обоих, как только найду достойную награду. Это мое слово, — он снова сел на трон.

На улице было довольно ветрено, и ветер периодически стучал ставнями — однако распахнуть их был не в состоянии. Несмотря на день, в зале было довольно сумрачно — сумрак сгущался по углам и между потолочными балками, у самой притолоки. Ярко горел огонь в большом очаге позади трона рикса, и тепла его вполне хватало, чтобы обогреть всё это — очень немаленькое — помещение.

— Впрочем, о деле, — сказал Хродир, — теперь абсолютно очевидно, что война с Таргстеном неизбежна. Признаюсь — я считал, что наша с Фертейей свадьба может предотвратить эту войну, ибо после нашей свадьбы Таргстен терял надежду заполучить сарпесков быстрым и бескровным способом. Но теперь я понимаю, что Таргстена это не остановит. Хотя я рад, что женился на самой прекрасной девушке среди таветов.

Сидевшая рядом Фертейя, наряженная сегодня в ярко-синий шелковый сарафан, улыбнулась уголками губ и гордо вскинула подбородок.

— Итак, война неизбежна, и мы должны к ней подготовиться, — продолжил Хродир, — я хочу, чтобы вы все высказались по поводу того, что считаете нужным сделать для нашей победы. Я же приму решение, услышав ваши слова. Востен, ты, как самый мудрый из нас, говори первым.

Востен пожевал губами, прокашлялся и начал.

— В далеких землях, — сказал колдун, — что лежат за восточными границами Хаттушаты, есть страна, именуемая Суннам. Лет триста назад армию правителя той страны — могучего императора Шасутара, возглавлял полководец по имени Анкупат. Этот полководец мало того, что не знал ни одного поражения за всю жизнь, так еще и смог увеличить владения своего господина, потеряв во всех войнах, что вёл, всего лишь несколько сотен человек, а враги его гибли десятками тысяч. Когда Анкупат состарился, Шасутар попросил его поделиться своей полководческой мудростью, дабы наследники Шасутара могли так же успешно вести войны. Анкупат создал Свиток Мудрости Меча, где записал заповеди, которыми он руководствовался во время войны. Заповеди эти содержали мудрость, для постижения которой недостаточно простого ума — необходим и военный опыт, и полководческий талант, и многие знания. В своих странствиях мне удалось увидеть и прочитать копию с копии этого свитка, и там действительно много полезного.

Востен замолчал.

— Продолжай, — сказал Хродир, — если даже тебе, мудрец, из этого свитка что-то непонятно, то мы попробуем понять это вместе. Я надеюсь, ты помнишь эти записи?

— Помню, — кивнул Востен, — но не уверен, что все их я понимаю правильно, хотя, вроде, там всё просто. Так вот, одна из его заповедей будет сейчас очень полезна, и именно с нее я начну. Анкупат записал: «Прежде, чем начинать поход, всегда изучи три вещи: свои силы; землю войны и силы врага». Под «землёй войны» он, как я полагаю, имел в виду ту землю, где будут вестись битвы, а может, и маршрут похода — язык Суннама не имеет прямого перевода ни на таветский, ни на иные известные вам языки.

— Умный человек этот Анкупат, — кивнул Ремул, — мы, ферраны, действуем примерно так же, хоть и не знаем этого Свитка Мудрости Меча.

— Ты как бы уже не ферран, — улыбнулся Хродир, — ты тавет. Не по крови, но по стороне. Продолжай, Востен.

— Ну так я и предлагаю обсудить эти вещи, — развел руками колдун, — наши силы, силы марегов, предстоящее поле боя. С чего начнем?

— С наших сил, это проще всего, — сказал Хродир, — Ремул, Хелена, доложите.

Ремул встал — по старой привычке ферранских штабных совещаний.

— После нашего… э… похода сюда, — сказал он, — у нас полсотни старшей дружины вопернов, неполная сотня младшей дружины вопернов, около трехсот копьеносных мужей-вопернов; около двух сотен или чуть больше дружинников-сарпесков из обеих дружин, да мужей-сарпесков…эээ… я думаю, тут Фертейя или Рудо лучше знают.

Рудо по примеру Ремула поднялся со скамьи.

— Не могу сказать за всех сарпесков, — вымолвил он, — я ни разу не видел всё войско — и дружину, и ополчение — в полном сборе. Моих людей где-то две сотни, все ополченцы.

— Я могу, — вздохнула Фертейя, — полное ополчение сарпесков — это четыре с небольшим тысячи копей. Только есть один момент, — Фертейя замолчала.

— Какой же? — спросил Хродир.

— Я не уверена, что все они верны тебе, Хродир, — сказала она, — я могу сказать, что тебе верны давшие клятву, но не все же сарпески это сделали. Дружинники — в основном все, а вот простые мужи — те точно не все.

— Ты предлагаешь взять клятву со всех четырех тысяч человек? — Хродир поднял брови.

Фертейя пожала плечами.

— Даже если это и возможно, — сказала Фертейя, — мы по зиме вряд ли их быстро соберем. В поход — не соберем точно, а для защиты селений — может быть…

— Так ведь Таргстен прямиком на Сарпесхусен пойдет, — сказал Ремул, — ему важно нам отомстить, а не селения грабить.

— Тогда точно не соберем, — хмыкнула Фертейя, — извините за прямоту, но большинству сарпесков что Хродир — пришлый, что Таргстен — пришлый. К тебе, Хродир, они чуть более благосклонны из-за того, что я — твоя жена по Таво, и из-за того, что они знают, кто такой Таргстен и на что он способен во гневе.

— Но хоть Сарпесхусен-то они будут защищать? — поинтересовался Ремул.

— Будут, — махнула рукой Фертейя, — те, кто в Сарпесхусене живет, и у которых славные воины вопернов при ночном штурме дома не ограбили, да родных не убили. Ну, то есть, человек так триста-четыреста ополченцев у нас будет, если дойдет до защиты Сарпесхусена.

Хродир покачал головой и подул, сложив губы.

— Что-то у нас не особо… — вздохнул он, оглядывая своих собеседников. Внезапно взгляд его остановился на Харр, улыбающейся своей знаменитой зубастой улыбкой.

— Что-то я про тебя забыл, — Хродир расправил плечи, — поможешь?

— Помогу, — Харр не стала вставать с места, но спину выпрямила, — я ж обещала. Но учти, мы — ночные звери. Днем от нас толку мало, примерно как от младших дружинников. Вот ночью — да, тут мы тебе действительно помочь сможем. Но я еще раз напомню тебе про наш договор: полсотни моих воинов за разрешение охоты на землях Таргстена, если они вдруг станут твоими, — Харр облизнула губы, — всё по нашему договору.

— Грустная шутка, — сказал Хродир, — мне бы сейчас отбиться от Таргстена, а ты говоришь о его землях…

— А ты не переживай по этому поводу, просто соблюдай договор, — улыбнулась ульфрикса, — я могу тебе быть еще более полезной, нежели просто дав эту полусотню.

— Чем же? — поднял брови рикс.

— Вы же сейчас силы врага обсуждать будете, — потянулась волчица, — то есть Таргстена. Вот тут-то я тебе и пригожусь.

Хродир ухмыльнулся:

— Ты знаешь об этом больше всех сидящих здесь? — спросил рикс.

— Не уверена, — прищурила глаз Харр, — но могу узнать. Волк незаметно пройдет там, где любой лазутчик будет замечен.

— И в селение? — хмыкнул рикс.

— Простой волк — нет, — сказала ульфрикса, — а волколак — да. Особенно, если этот… то есть Востен нам чуть-чуть поможет, научив быть незаметными для людей, пока находимся в человеческой форме.

— Вот ты наглая псина, — покачал головой Востен, — то есть ты хочешь, чтобы твоего волколака, одетого только в шкуру, не замечали среди других людей?

— Чтобы мой волколак был незаметен для людского глаза и собачьего носа, — кивнула Харр, — заметь, я не прошу для них невидимости. Лишь незаметности. Чтобы взгляд, не цепляясь, проходил мимо, и чтобы псы не обращали внимания.

— Слишком мощное оружие, — поморщился Востен, — я же верно понимаю, что сейчас твои волколаки так не могут? А если могли бы, твои… то есть твоих волколаков силы и возможности бы возросли кратно?

— Верно, — улыбнулась ульфрикса, — мы много что умеем, но такое пока нам не под силу. И я понимаю, что ты, Востен, как раз способен дать нам это.

— Может, и способен, — качнул головой колдун, — но с твоей стороны просить такое — наглость.

Харр хохотнула:

— Может, и наглость, — сказала она, — только если у нас появится такое умение, мы сможем выполнить задуманное Хродиром. Без этого, наверное, тоже сможем, но пойми правильно — мы, волколаки, потому и дожили до сего времени, что не рискуем понапрасну. Я не пошлю волколака на задание, с которого у него почти не будет шансов вернуться живым. И я напомню, что нам необходимо, чтобы мой волколак вернулся живым — он же на разведку идет. Весь смысл теряется, если он погибнет до того, как сообщит нам то, что нужно.

— Ты думаешь, что если я дам то, что ты просишь, — сказал Востен, — это поможет нашему делу? Не тебе лично, не твоим волколакам, а нам, Харр? Нашему риксу?

— Конечно, — фыркнула Харр, — ты не понимаешь, в чем дело, колдун? Я постараюсь тебе объяснить. Видишь ли, любое человеческое селение — даже мелкие хутора — охраняется местными. И знаешь, от кого? Не от чужих людей — по Таветскому лесу чужие поодиночке далеко не ходят, а от целого отряда такая охрана не спасет. От зверей люди так берегутся. От волков, лисиц, медведей — от тех, кто может или скотину задрать, или даже ребенка унести. Мои волколаки могут быстро и незаметно подойти к любому селению, будучи в волчьей форме, но войти так в само селение не могут — их точно заметят, и будут преследовать, пока не убьют. Поэтому в само селение волколак может попасть только в человеческой форме. Но и тут есть проблема — одет такой человек будет лишь в шкуру. Понимаешь, Востен? Чужак, одетый лишь в шкуру, абсолютно точно привлечет внимание, причем чем меньше селение — тем больше внимания. И людей привлечет, и собак.

— Собак? — поднял бровь Ремул.

— Мы в человеческой форме волком всё равно пахнем, — пожала плечами ульфрикса, — собаки нас чуют и голосить начинают.

— Всегда было интересно, — усмехнулся риксов брат, — что говорят собаки, когда лают?

Харр немного смутилась.

— Ну, если тебе интересно… — она снова чуть пожала плечами, — самый близкий перевод на человеческий — "Убирайся, чужак! Я сильнее!". Иногда, правда, они ошибаются, — Харр плотоядно облизнулась, — а что, это сейчас важно?

— Просто интересно, — махнул рукой Ремул.

— Я понял, что ты хочешь от Востена, — сказал Хродир.

С этими словами рикс повернулся к колдуну.

— Востен, — сказал он, — Харр права. Так что я разрешаю тебе ей помочь.

— Рикс, разреши мне сказать то, что может тебе не понравится, — мотнул головой Востен, — я понимаю, что с тем умением, которое я могу дать волколакам, они смогут лучше выполнить твою задачу. Но. Но если я дам им это — назад забрать будет невозможно. Это умение, рикс, резко усилит Харр и ее народ. Я не уверен, что такое усиление будет нам…

— Да у меня договор с нашим риксом! — перебила его Харр, — если усилимся мы — усилится и он! Я точно не намерена нарушать договор, я перед Релевой поклялась!

Востен недовольно нахмурился:

— Харр, я обращаюсь к риксу! Как ты смеешь меня перебивать? Да я тебе хвост вырву!

— Тихо! — Хродир громко хлопнул ладонью по деревянному подлокотнику кресла, — вы во что превращаете наш Совет? Успокойтесь!

Колдун и ульфрикса замолчали и перевели взгляд на Хродира.

— Харр, — Хродир строго посмотрел на союзницу, — тебе будет достаточно, если Востен обучит не всех волколаков, а лишь тех, кого ты отправишь в разведку?

Харр на пару мгновений задумалась.

— Да, — сказала она, — мне действительно надо всего лишь обезопасить разведчиков.

— Отлично, — кивнул Хродир, переводя взгляд на колдуна, — Востен, я еще раз повторяю — я согласен с доводами Харр! Не надо бояться усиления волколаков, когда у нас есть настоящая угроза — Таргстен! Всё, потом друг другу будете хвосты и прочее вырывать.

Востен тяжко вздохнул.

— Я понимаю твое беспокойство, мудрец, — сказал Хродир, — поэтому мы с Харр заключим еще один договор, не позволяющий волколакам охотиться в людских селениях на землях под моим риксратом. Так ты будешь спокоен, мудрый Востен? Харр, ты согласна на такой договор?

Харр согласно кивнула, а колдун развёл руками:

— Ты называешь меня мудрым, мой рикс, но по-настоящему мудр именно ты, — сказал он, — да, если Харр принесет такую клятву, то я готов обучить ее волколаков тому умению, о котором она просит. Я понимаю, что сейчас это важно для нас.

Харр одарила мудреца улыбкой — не хищной, а весьма милой, совсем как обычная дружелюбная улыбка простой человеческой девушки. Востен даже слегка смутился под ее нарочито теплым взглядом.

— Я подытожу про наши силы, — сказал Ремул, — у нас около четырехсот дружинников, из них около сотни старших, и в лучшем случае около тысячи ополченцев. Плюс полсотни волколаков, которые могут быть зачтены и как дружинники, и как лазутчики, и как аналог ферранских спекуляторов, сиречь полевой разведки.

— Скажу прямо, это не радует, — поморщился Хродир, — у Курсто было шестьсот дружинников, так он и то не хотел воевать с Таргстеном, предпочитая отдать дочь за бешеного хряка.

Фертейя вздохнула.

— Перейдем к силам марегов, — сказал Хродир, — кто сможет рассказать о них?

— Ты немного ошибаешься, брат, — ответил Ремул, — не марегов, а Таргстена. Помнишь, к нам приезжали от него послы? Они говорили, что мареги покорили пару лет назад племя рафа́ров, и теперь у Таргстена — не только воины марегов, но и воины рафаров.

— Хм, согласен, — кивнул Хродир, — но что это меняет?

— Насколько я помню, — продолжил Ремул, — послы Таргстена говорили о старшей дружине в пять сотен мечей, младшей в восемь сотен мечей, и ополчении в семь тысяч копей. То есть явное и очевидное превосходство над нами. Но есть загвоздка, и заключается она как раз в этих самых рафарах.

— Что ты имеешь в виду? — наклонил голову Хродир.

— Скажи, брат: ты доверяешь тем из сарпесков, кто не принес тебе клятву? — спросил бывший центурион.

Хродир пожал плечами:

— Хотелось бы сказать «да». Но, по правде, скорее нет, — произнес он, — я для них — чужак, убийца их родичей.

— А кто тогда Таргстен для рафаров? — ухмыльнулся Ремул, — не такой же чужак и убийца родичей?

— Ну, возможно, — протянул рикс, — но в точности-то мы это не знаем…

— Точно, — сказал Ремул, — а потому я предлагаю именно это и узнать.

— Чтобы понять, будут ли воины-рафары сражаться за Таргстена?

— Чтобы понять, будут ли воины-рафары сражаться за нас, — улыбнулся Ремул, — как тебе идея?

Хродир проморгался, проговаривая что-то тихим шепотом.

— Духи ночи, — наконец выдохнул он, — как же я сам до этого не дошел? Брат, ты молодец!

Участники совета смотрели на Ремула если не с восхищением, то с одобрением. Довольно смелая мысль феррана явно пришлась по душе всем. Если действительно привлечь на свою сторону рафаров — хоть пока и неизвестно, как — это точно открывает путь к победе.

— Тут только одно интересно, — сказал Востен, — а как так получилось, что рафары вообще присоединились к Таргстену?

— А что тут интересного? — пожал плечами Ремул, — завоевал их Таргстен и…

— Завоевал? — улыбнулся Востен, — Ремул, мы не о ферранах говорим, а о таветах. Тут не принято завоевывать людей, тут принято завоевывать добычу, и очень редко — землю. Настоящие завоевания таветам не известны, если только они ферранскую практику не переняли.

Ремул сжал губы.

— Но тут-то вроде как исключение получается, — сказал Ремул.

— Это-то и странно, — вздохнул Востен, — Хродир, скажи, пожалуйста, среди вопернов было известно о судьбе рафаров?

— Нет, — сказал Хродир, — про рафаров мы только слышали — далековато они от наших земель живут, от Вопернхема. Ну, приходили к нам почти каждый год торговые гости от них, но про их войну с марегами мы не слышали. Я думаю, сарпески об этом лучше знают, — рикс кивнул на Рудо.

— Знают, — усмехнулся в усы Рудо, — позатем летом мареги на рафаров ходили. Удачно.

— Так не в том дело, что ходили, — сказал Ремул, — а в том, что рафары после этого оказались под Таргстеном. Почему они выжили, если Таргстен ходил за землей, и почему они оказались под марегами, если Таргстен ходил за добычей?

— У Таргстена есть брат, — сказал Рудо, — младший. Зовут его А́тмар. Когда Амро Магерарикс умер, ему наследовал Таргстен, а Атмар, в общем-то, остался ни с чем. Но при этом надо помнить вот о чем. Первое: Атмар — такой же отморозок, как и его старший брат. Второе: если Таргстен и относится хоть к кому-то хорошо — так это только один человек, и это как раз Атмар.

Рудо прервался, дабы отхлебнуть из кружки, что он постоянно держал в руках.

— И при чем тут этот Атмар? — поторопил рассказчика Ремул.

— При том, — оторвавшись от мёда, продолжил сарпеск, — что Атмар, как говорят, постоянно жаловался на судьбу — мол, не быть ему риксом. Таргстен же брата то ли действительно любит и ценит, то ли попросту боится, а поэтому — опять-таки, как говорят — марегарикс обещал ему помочь с этим. И на рафаров он пошел не за землей и не за добычей. Он решил подарить рафаров своему брату, сделав его рафариксом.

— И сделал, — подхватила Фертейя, — о чем немедленно сообщил моему отцу.

— Зачем? — пожал плечами Хродир.

— Хвастался, — вздохнула Фертейя, — сказал буквально следующее: «я рикс риксов, ибо ставлю риксов на племена». Цену набивал себе.

— Главный вопрос, — поднял палец Востен, — это не то, что удалось сделать Таргстену, а то, как ему это удалось. Как Таргстен сделал так, что рафары признали риксом Атмара? Просто разбив их дружину и убив прежнего рафарикса?

Фертейя снова вздохнула.

— Таргстен свиреп и невоздержан в гневе, и не чтит Таво, — сказала она Хродиру, — но далеко не глуп, к сожалению. И полководец он неплохой, и коварства ему хватает с избытком. Он напал на рафаров, сделав вид, что это — обычный набег, разорив несколько селений вблизи границы марегов и рафаров. Прежний рафарикс — Дорхерт его звали — собрал войско, взяв и дружину, и ополченцев из Рафархусена, и выдвинулся навстречу Таргстену. Таргстен же выслал навстречу Дорхерту переговорщика, и тот от имени своего рикса чуть ли не принес извинения за марегов, передав, что Таргстен готов дать Дорхерту откупной дар за разоренные селения, для чего приглашает рафарикса на пир в ближайшее к Рафархему селение марегов. В качестве подтверждения своих слов переговорщик вручил Дорхерту ту самую секиру, которую ты сейчас держишь в руках — весь лес знает, что это секира Таргстена.

Хродир посмотрел на секиру новым взглядом.

— Дорхерт был, говорят, славным воином, — продолжила Фертейя, — храбрым, но бесхитростным. Он распустил по домам ополчение, и с одной дружиной — а, вернее, той частью дружины, что успел собрать на перехват Таргстена, то есть с двумя сотнями старшей и тремя — младшей, направился в указанное посланцем марегарикса селение — Ольтербаф.

— Дай угадаю, — сказал Хродир, — это было ловушкой? И почему этот Дорхерт не понял этого?

— Я думаю, по двум причинам, — ответила Фертейя, — во-первых, он считал, что у него есть заложник — посланник Таргстена. А во-вторых, он был уверен в том, что действительно напугал Таргстена, выйдя против него таким большим войском — у Таргстена народу было меньше. В общем, пир-то действительно был, и даже дары были — Таргстен не поскупился. Только эти дары у Таргстена и остались. Еще до пира Таргстен послал Атмара с сотней старших и сотней младших дружинников в лес, что примыкает к Ольтербафу, приказав спрятаться и ждать сигнала.

— Дальше понятно, — махнул рукой Хродир, — Дорхерт пришел, увидел, что действительно приготовлен пир, и сел с войском пировать. Когда люди Дорхерта и он сам наелись и напились до отвалу, кто-то из людей Таргстена дал сигнал рогом — и пришли злые и трезвые дружинники-мареги во главе со свирепым Атмаром. И… — тут рикс задумался.

— И не перебили всех дружинников-рафаров, — подхватила Фертейя, — Таргстен оказался умнее. Он повёл себя почти так же, как ты, муж мой, в Сарпесхусене. По крайней мере, похоже. Мареги перебили часть воинов-рафаров — около сотни — тех, что были достаточно трезвы, чтобы схватить мечи и секиры. Остальных они просто связали, почти без сопротивления с их стороны — многие уже на ногах не стояли. Дорхерта зарезал лично Таргстен, причем на глазах рафарского войска — естественно, связанного и безопасного. А потом Таргстен сделал связанным дружинникам предложение, от которого те не смогли отказаться — присягнуть Атмару. Примерно полсотни дружинников сразу отказались и пообещали отомстить за Дорхерта — их сразу и без разговоров отправили вслед за их риксом. Остальных оставили связанными до утра, а с рассветом подняли на ноги, погнали к Священному Древу Ольтербафа, где и состоялась присяга рафарской дружины брату марегарикса.

— Получается, Таргстен действительно не чтит Таво, раз на пиру гостя зарезал, — Хродир неодобрительно покачал головой, — но нам-то, может, это и на руку.

— Я же тебе говорила, что Таргстен — выродок, — едва не сплюнула Фертейя, — Атмар, кстати, не лучше.

— И какой рафарикс из Атмара получился? — спросил Хродир.

— Только по названию, — улыбнулась в ответ Фертейя, — Таргстен правит по факту и рафарами, и марегами. Но это не конец рассказа. Оставив свежеприсягнувших рафарских дружинников в Ольтербафе под охраной сотни своих воинов, Таргстен взял людей Атмара — ибо те не были похмельны после пира — и очень быстро пошел на Рафархусен. Там оставалась пара десятков дружинников, да ополчение, что Дорхерт отпустил после встречи с посланцем Таргстена. Мареги ворвались в город, перебили защитников-дружинников и часть ополченцев, пограбили — без особого рвения, надо заметить, а затем согнали жителей к Гротхусу. Туда же верхом подъехали Таргстен с Атмаром, и Таргстен поздравил рафаров с новым риксом. Рафары было возмутились, но Таргстен пообещал отметить смену рикса праздничным костром, а в качестве дров использовать Рафархусен целиком. Кто-то из рафарских мистуров выкрикнул, что, мол, Таргстен не посмеет этого сделать. Таргстен громко рассмеялся, и приказал погнать жителей Рафархусена, словно стадо, к ближайшему рафарскому селу. Два часа они шли по лесу, а, когда пришли, мареги остановили толпу рафаров на окраине села, зажгли факелы — и сожгли это село, не выпуская из него жителей. Кто пытался выбежать из селения — того настигала стрела или дротик, или кто-то из марегов гнался за ним верхом и рубил с коня. Жителей Рафархусена заставили не только на это смотреть, но и улыбаться — тех, кто не улыбался, «радуясь праздничному костру», марегские воины избивали рукоятями мечей и копейными древками, не глядя ни на возраст, ни на пол.

Фертейя замолчала и вздохнула.

— А сколько в этом селе жителей было? — спросил Ремул.

— Какая разница? — пожала плечами Фертейя, — может, сотня или чуть больше. В любом случае, мертвы они все. Что, ужасаешься, ферран?

Ремул неопределенно кивнул.

— Ты тут деву-недотрогу из себя не строй, — сказала ему Фертейя, — вы, ферраны, тоже мастера селения сжигать.

— Лично я… — начал было Ремул, но Фертейя прервала:

— Не имеет значения, — махнула рукой она, — с точки зрения таветов Таргстен здесь был, по сути, в своем праве, ибо рафары после гибели Дорхерта и до появления нового рикса были военной добычей Таргстена.

— Интересные у вас представления, — покачал головой Ремул.

— Не одобряешь? — подняла брови Фертейя, — а ведь только благодаря этому обычаю Хродиру сошли с рук его действия в Сарпесхусене до того, как он принял от моего народа присягу себе как риксу.

— Ладно, — прервал их диалог Хродир, — то есть я правильно понимаю, что у рафаров не оставалось иного выбора, кроме того, что им навязал Таргстен?

— Правильно, — сказала Фертейя.

— А также то, что у рафаров нет особой любви к марегам? — продолжил Хродир, — или, вернее, к Таргстену и Атмару?

— Это точно, — сказала Фертейя, — рафары Таргстена и его брата не любят. Таргстен с ними обходится точно в согласии со своим прозвищем — то есть по-свински. Мистуров, говорят, заставляет тройной выход платить против того, что они Дорхерту отдавали, а с дружинниками-рафарами… Я слышала, что он один раз их в свой поход брал. Как дело до боя дошло, Таргстен рафаров впереди поставил, а сам со своей дружиной почти весь бой сзади стоял, смотрел, как рафары за него жизни кладут. В том бою Таргстен победил, но почти сотня рафарских дружинников погибла, а уцелевшие были покрыты ранами. Добычей Таргстен тоже рафаров обделил: своим воинам, что лишь под конец в бой вошли, почти всё отдал, а рафарам дал такую малую долю, словно собаке кость кинул, а не дружине добычу.

Хродир задумался, а затем спросил:

— Слушай, раз ты так хорошо осведомлена об этом, — улыбнулся он, — может, ты знаешь, есть ли у рафаров тот, кто может говорить от их имени?

— Я знаю так много, — улыбнулась в ответ Фертейя, — потому что Таргстен обсуждал эти события с моим отцом. Он приезжал и хвастался всем произошедшим, как своей победой. Похвалялся еще — мол, победил, а дружина своя цела. И я не поняла твой вопрос. Что значит — говорить от имени рафаров? У них рикс есть — Атмар.

— Нет, я не Атмара и не Таргстена имею в виду, — махнул рукой Хродир, — нужен тот, кому рафары доверяют и за кем пойдут против марегов. Кто это может быть?

— Остался ли у Дорхерта сын? — спросил Ремул, — или брат? Или жена?

Фертейя развела руками:

— Вроде нет… — сказала она, — за Дорхерта никто не мстил. Брата у него никогда не было, была сестра, но я не знаю, жива ли она. Жена Дорхерта умерла при рождении его сына, а сын, насколько я знаю, погиб как раз во время похода Таргстена.

— Может, племянник? — снова спросил Ремул, — у сестры Дорхерта есть дети?

Фертейя поморщила нос, вспоминая.

— Вроде был сын у нее, — с сомнением протянула она, — но он совсем ребенком должен быть. Не сможет он рафаров за собой повести.

— Я знаю, кто сможет, — сказал Рудо.

Все посмотрели на него.

— Мистуры, — сказал Рудо и отхлебнул мёда, — вы забыли про мистуров. Даже если никого из родичей прошлого рикса у рафаров не осталось в живых, вряд ли мареги перебили или заменили всех мистуров.

— Мысль отличная, — сказал, вздыхая, Хродир, — ты предлагаешь поговорить с каждым из рафарских мистуров? Могу точно сказать, что Таргстен войско быстрее соберет и сюда придет, нежели мы с каждым из мистуров пообщаемся.

Рудо выдохнул:

— Зачем с каждым? — спросил он, — тебя сарпески слушают, потому что ты с каждым из сарпесских мистуров говорил?

Хродир фыркнул.

— Не с каждым, — сказал рикс, — с теми, что в Сарпесхусене остались, да с тобой. Но мы же не знаем, с кем именно надо говорить у рафаров… Или ты знаешь?

Рудо пожал плечами:

— Одного их важного и уважаемого мистура я знал, — сказал он, — Хальнар его зовут. Но я его уже пару лет не видел — как раз как рафары под марегов ушли. Жив он или нет — я не знаю. Но если он жив, то с ним можно и поговорить…

— Тогда не будем терять время, — сказал Хродир, — Харр, надо узнать, как нам можно незаметно встретиться с этим Хальнаром. Востен, помоги Харр с тем, о чем она просила.

Переглянувшись, ульфрикса и чародей кивнули.

— Теперь о третьем вопросе, — сказал рикс, — поле боя. Есть у меня две мысли, я их выскажу, а вы меня поправьте, если я ошибаюсь.

Присутствующие с интересом слушали Хродира.

— Мысль первая, — начал рикс, — напасть самим на Марегхусен. До того, как Таргстен соберет войско. Как вам такое?

— Мысль интересная, — сказал Ремул, — но так мы в войне не победим. Брат Таргстена — тот самый Атмар — он же не в Марегхусене, а в Рафархусене скорее всего. Смерть Таргстена не станет концом войны — Атмар будет за него мстить. Проще, чтобы они оба были в одном месте — с войском.

— Погодите, — сказала Фертейя, — для начала, нет места под названием Марегхусен. Есть Марегенбург. Разницу понимаете?

Хродир удивленно поднял брови, а Ремул отрицательно помотал головой.

— Хродир, поведай своему брату о разнице, — сказала Фертейя.

Рикс косо взглянул на жену, вздумавшую давать ему указания на его Совете, но послушал ее.

— Бург, — сказал он Ремулу, — это такое селение, вокруг которого построены стены. Как стена Лимеса примерно.

— Я такого никогда здесь не видел, — пожал плечами Ремул, — ни у вас, то есть вопернов, ни здесь, то есть в Сарпесхеме…

— Потому что ни в Вопернхеме, ни в Сарпесхеме бурга нет, — сказал Хродир, — а вот у марегов, оказывается, есть. Даже я не знал.

— Зато я точно знаю, — сказала Фертейя, — я гостила там еще подростком, пару дней. Отец к Амро в гости ездил, меня с собой брал. Там стены из сосновых бревен, высотой, как три человека, если они на головы друг другу встанут. Снаружи они отвесные, внутри к ним земля насыпана до самого верха. Перед стеной — ров, глубиной в рост человека.

— С водой или сухой? — спросил Ремул.

— Я там зимой была, — вздохнула Фертейя, — всё в снегу было, так что непонятно, есть ли там вода на дне или нет.

— Сухой, — заключил Ремул, — это плохо.

— Почему? — спросил Хродир.

— Потому что зима сейчас, — сказал Ремул, — стало быть, если мы сейчас на этот Марегенбург пойдем, при штурме нашим воинам придется по льду карабкаться.

— Штурм? — повторил рикс незнакомое слово.

— Понятно, — повесил голову Ремул, — отпадает этот вариант.

Фертейя вставила:

— Он еще по одной причине отпадает, — сказала она, — настоящей дороги от нас до Марегенбурга нет. Единственную приличную дорогу, какой торговцы ходят, заметает каждую зиму. Только лесные тропы есть — где шире, где уже. Не пройдет сейчас войско там. Только если посуху, но такая дорога месяца через два откроется, а то и позже.

— А река? — уточнил Ремул, — вы же вроде по рекам…

— Нет такой реки, что связывала бы Сарпесхусен и Марегенбург, — сказал Рудо, — только сухой путь есть.

— Ладно, тут понятно, — махнул рукой Хродир, — напасть на логово врага — не вариант. Слушайте тогда вторую мысль. Раз уж мареги пойдут к нам лесом, да по узкой тропе — может, засаду организовать?

Присутствующие задумались.

— Знаешь, — сказал Ремул, — если бы мареги были ферранами, это бы сработало. Ферраны любят большими колоннами ходить, строясь по центуриям. Таветы вряд ли так делают.

— А я думаю, — сказала Хелена, до этого молчавшая, — что по лесу мареги не одной цепью пойдут и не по одной тропе, а по нескольким. Не поможет засада. Раз нет нормальной дороги — то мы не знаем, где именно они пойдут. Ну, перехватим мы один отряд, а остальные? По лесу за ними гоняться?

Хродир тяжело вздохнул.

— Даа, — протянул он, — похоже, тут хитростью никак. Только силой и надеждой на рафаров. Давайте тогда подумаем, где нам встретить Таргстеново войско.

— Здесь? — пожал плечами Ремул, — они же сюда пойдут, на Сарпесхусен.

Фертейя аж подпрыгнула от негодования:

— Не позволю! — закричала она, — хватит с Сарпесхусена и того, что здесь наделал Хродир!

— Успокойся, — жестко сказал жене рикс, — я и сам не в восторге от идеи защищать только Сапресхусен, и отдать все поселения от границы до столицы на разграбление. Ремул, скажи мне, как человек, знающий военную науку ферранов — мы можем сражаться с марегами там, где сами захотим, если нападут они, а не мы?

Ремул ненадолго задумался, кусая губу.

— Можем, — сказал он, — примеры навязывания боя на выгодном месте есть, и есть описания, как это организовать. Вот, например, еще мирийский царь и полководец Алигон Сарийский, когда оказался в похожем положении — то есть когда враг шел на его город тремя колоннами, и было непонятно, как и где их перехватить — решил этот вопрос довольно просто, но изящно. Он создал несколько конных отрядов — небольших, человек по десять-двадцать — и одел этих конников в очень яркие, заметные издали доспехи и одежду. Эти отряды он послал на все возможные дороги, по которым враги могли идти к его городу.

— Это получается, он кучу народу зря разослал? — уточнил Хродир, — враги-то по одной или двум-трем дорогам шли.

— Так ведь и отряды небольшие, — сказал Ремул, — Алигон мог выделить сотню конников на пять дорог, его войско от этого не сильно уменьшилось.

— А почему не по пять-десять человек? — спросил рикс.

— Потому что отряд, встретивший врага, должен был сделать две вещи, — сказал Ремул, — во-первых, он должен был увести врагов за собой, а во-вторых, доложить Алигону о продвижении врага. А для этого надо было отправлять всадников от отряда к Алигону, отчего отряд уменьшался каждый раз на одного человека.

— И как, получилось? — спросил Хродир.

— Еще бы! — воскликнул Ремул, — если бы не получилось, мы бы об этом не знали. Против Алигона пошел походом один из хаттушских сатрапов…

— Это что за зверь? — спросила внимательно слушавшая Хелена.

— Младший рикс у хаттушей, — пояснил Ремул, — а у хаттушей, скажем так, охотничий азарт бежит впереди здравого смысла, как говорят мирийцы. Хаттушское войско действительно шло тремя колоннами, каждая из которых, заметив небольшой конный отряд врага — еще бы не заметить, они же специально очень ярко оделись — погналась за этим отрядом. И все три пришли туда, где их и ждал Алигон.

— Пришли — и? — вопросительно поднял бровь Хродир, — зачем их этот мирарикс хотел встретить именно там?

— Потому что если ты сам выбираешь поле боя, — поднял палец Ремул, — причем заранее, причем зная, что враг туда придет — у тебя есть возможность подготовиться к встрече. Мирийцев было в два раза меньше, но они стояли на каменистом холме, перед которым протекал болотистый ручей. Обойти холм было невозможно — с одной стороны горное озеро, куда этот ручей впадал, с другой — отрог. Дорога на город Алигона шла через холм, и через ручей был построен мост — очень узкий, две повозки еле разъезжались. А у хаттушей основная сила — конница. В общем, этой самой коннице пришлось в узком месте под градом стрел и камней перебираться через болото и ручей, и вступать в бой с построенной на холмистом берегу фалангой — это такая мирийская шельдвалла, стена щитов. В итоге две трети хаттушских воинов просто не сумели нанести ни одного удара в этом бою, потому что пали под градом стрел, дротиков и камней, а оставшаяся треть вступила в бой уже ранеными.

— Молодец этот рикс Алигон, — искренне восхитился Хродир, — вот бы и нам такое место найти, да так же заманить марегов! Конница-то у нас есть для этого?

— У нас есть лучше, — сказала Харр, — у нас есть я. Мои волки быстрей любых коней. Они смогут заманивать отряды Таргстена, перекидываясь в боевую форму, и быстро отходить в волчьей форме.

Хродир улыбнулся:

— Я не сомневался в твоей пользе, Харр.

— Знаю я одно место, — сказал Рудо, — там очень удачно проходит самая серьезная тропа от марегов к нам — я бы сказал, даже не тропа, а целая дорога. Та самая, по которой летом ходят торговые гости. Там есть пологий холм стоящий посреди заливных лугов, а на холме — старый хутор моего дальнего родича, У́тгана. Дорога идет, огибая этот холм. Ручья у подножья там нет, но зато есть ограда выгона, где стадо Утгана пасется — через эту ограду тоже перелезать надо. Может, это сойдет вместо ручья?

Он бежал по лесу.

Снег был предвесенним — с колючей коркой, слегка таявшей днем и затвердевающей мириадами бритвенно-острых мелких кромок к вечеру. Ветер, вместо того, чтобы сглаживать режущие грани, затачивал их еще больше, отчего незащищенная кожа начала покрываться мелкими, но очень неприятными на холоде порезами.

Выходить в лес в такую пору он по своей воле бы не стал.

Деревья, поначалу мелькавшие вокруг довольно быстро, стали всё более замедляться — то ли наступающая вечерняя тьма тому виной, то ли действительно, бежать становилось всё тяжелее. Бок болел, будто в него воткнули что-то острое — впрочем, возможно, так и было.

Он забежал за дерево и обернулся назад.

Дело было хуже, чем он думал. Его след был отмечен не только цепочкой отпечатков в снегу, но и дорожкой из кровавых капель — нечастой, но заметной, если и не для человеческих глаз, то для собачьих носов. Хорошо хотя бы уже то, что ни голосов преследователей, ни собачьего лая слышно не было — хотя, возможно, это из-за того, что ветер дует спереди, предательски относя запах тела в сторону преследователей и мешая уловить звуки погони.

Впрочем, вопрос с собаками можно было решить.

Беглец сел, расправив хвост, и начертил, процарапывая наст, несложный знак — такой под силу начертить и лапой. Подняв морду, он закрыл глаза — и, нащупав темным взглядом невидимую сквозь слой облаков луну, коротко, басовито взвыл.

Ответа Релевы ждать пришлось не долго. Боли в этот раз почти не было — то ли азарт погони сказался, то ли было просто не до того, чтобы чувствовать какую-то там боль. Но, похоже, он потерял всё же слишком много крови — на миг мир угас; когда же он снова пробился в сознание, обрушившись водопадом звуков, красок и холода — это был уже другой мир. Запахи почти исчезли, зато появилось много оттенков цвета; стоять стало проще на двух, а не на четырех конечностях; холод мгновенно пробрал до костей.

Слух почти не изменился — может, лишь немного притупился; его было достаточно, чтобы услышать, даже против несильного ветра, звуки погони.

Он быстро провел пальцами по ране в боку, смазывая их собственной кровью, а затем размашисто начертил ими новый, ранее неведомый его народу, знак поперек своей груди. Лишь бы только жуткий крофт человеческого колдуна сработал и на этот раз…

Ноги — теперь это были уже не лапы, а именно ноги — позволяли довольно высоко прыгать вертикально, а руки — цепляться за ствол дерева. Благо, деревьев было достаточно — лес вокруг был очень густым и старым; кроны мощных деревьев практически смыкались друг с другом. Беглец подпрыгнул, уцепился руками за сук, подтянулся — оказался верхом на толстой ветви; карабкаясь с нечеловеческой ловкостью, он быстро достиг самой высокой ветви из тех, чья толщина держала его вес.

Когда погоня наконец добралась до дерева, на которое запрыгнул беглец, и люди, и собаки остановились в нерешительности — еще бы, след резко оборвался, захватив с собой и запах. Одна из собак — видимо, имеющая опыт беличьей охоты — поставила передние лапы на ствол и посмотрела вверх, но люди, подошедшие к дереву и глянувшие туда же, не увидели ничего интересного — снег да ветки.

Беглец, правда, наблюдал эту сцену, слегка согнувшись — только так можно было увидеть всё происходящее, сидя на высоком суку дерева, находящегося рядом с тем, под которым сейчас топталась погоня. А видеть было необходимо — на тот случай, если у догоняющих хватит ума сообразить, что кроны почти смыкаются над их головами.

Погоня топталась на месте непозволительно долго — минут пять. Будь беглец на земле, он бы успел уйти так далеко, что настичь его было бы просто невозможно. Но так как беглец был буквально в нескольких шагах, ему оставалось только прижиматься к ветке, сожалея, что он оборотень в волка, а не в кошку. Охотники переговаривались довольно громко, и из их речей становилось понятно, что они попросту упустили беглеца. Поэтому не удивительно, что первая же, даже ложная и призрачная, зацепка побудила их с радостными криками броситься продолжать погоню. Зацепкой же стало всего лишь падение сухой ветви, не выдержавшей веса налипшего снега — это случилось примерно за сотню шагов от того дерева, на котором сидел беглец.

Уже через несколько часов — в полной темноте — беглец достиг полосы, где ветер, заметающий его следы, внезапно успокаивался, и лишь легкий снежок падал с почти ясного неба.

Впереди горели огни поселения, которое было знакомо Хродиру и Ремулу по единственному визиту, но для беглеца было родным.

А следующим утром Харр уже пила горячий травяной настой в Гротхусе Сарпесхусена, развалившись в весьма вольной позе на скамье в покоях рикса. Присутствующая Фертейя смотрела на нее взглядом, в котором одновременно читались любопытство, показная брезгливость и тщательно скрытая зависть — слава одной из первых красавиц среди всех таветских девушек льстила сарпескариксе, но при этом возбуждала ревность к чужой привлекательности, даже столь экзотической, как у ульфриксы.

— Было сложно, — Харр встряхнула головой, рассыпая по плечам пушистый водопад темно-рыжих волос, — но мои… ммм… люди кое-что разузнали.

— Не томи, — сказал Хродир, сидящий на своем — и Фертейи — ложе, — давай без особых предисловий.

Харр вздохнула.

— Две главные вещи, которые ты должен знать, — Харр показала два пальца, — первое: у рафаров есть те, с кем можно говорить. Тот человек, про которого говорил Рудо — мистур Хальнар — жив, и, насколько мне сообщили, готов общаться хоть с Духами Ночи, если те не любят марегов.

— Это хорошая новость, — улыбнулся Хродир, — благодарю тебя за добрую весть.

— А вторая вещь? — уточнил сидящий на другой скамье Ремул.

— Вторая вещь, — ухмыльнулась, показав клыки, Харр, — менее приятна. Таргстен войско собирает. На тебя идти хочет.

Хродир покачал головой.

Харр, однако, улыбнулась:

— Но в этом есть и положительная — для тебя — сторона, — продолжила ульфрикса, — Таргстен собирает всё войско. То есть и рафаров тоже.

На этот раз и Хродир, и Ремул улыбнулись.

— Я понял твою мысль, — сказал рикс, — а скажи-ка мне, удалось ли твоим людям выяснить настроения рафаров? Как они относятся к Таргстену?

— Мои… люди не вступали в разговоры с рафарами, — Харр зевнула, оголив зубы до основания десен, отчего у присутствующих пошли по коже мурашки — у всех, кроме стоящего в углу Востена, — по понятным, надеюсь, причинам. Но, судя по их докладам, небогато живут сейчас рафары.

— И что это значит? — поднял брови Ремул.

— Я точно знаю, что рафары никогда не были бедным племенем, — пожала плечами ульфрикса, и Фертейя подтвердила:

— Да-да, рафары — неплохие торговцы, и всегда жили зажиточно.

— Но, похоже, не сейчас, — подхватила Харр, — у них собаки тощие. На это обратили внимание мои разведчики.

— По понятным причинам, — хохотнул Востен, — впрочем, это о многом говорит.

Воцарилась недолгая тишина. Харр улыбалась — казалось, если бы хвост на ее шкуре — плаще мог двигаться сам собой, ульфрикса сейчас бы им виляла. Впрочем, информация, сообщенная Харр, была столь ценна, что вилять хвостами полагалось бы также Хродиру и Ремулу — если бы у них эти самые хвосты были.

— Полагаю, — сказал Востен, — что выражу общее мнение, если скажу, что нам стоит самим навестить рафаров. А именно… как там называется селение, где живет знакомый нашего Рудо — мистур Хальнар?

— Вельдхольм, — сказала Фертейя, — Вельдхольм оно называется.

Ремул усмехнулся:

— Оригинальное название — «Лесной холм», — улыбаясь, сказал он, — наверное, это единственное селение с таким названием на весь Таветский лес, да?

Хродир, Фертейя и Хелена посмотрели на него без улыбки.

— Нет, не единственное, — сказал Хродир, — почти в каждой земле такое есть. У сарпесков и вопернов, правда, нет, но я знаю три земли, где есть такое название. Впрочем, мы не о том думаем. Скажи-ка, Харр, что там с патрулями? Они из марегов или из рафаров? Сейчас надо понять, кто пойдет туда и, главное, как туда добраться.

Харр вздохнула и сказала:

— Кто-нибудь из вас знает, что такое «карта»?

… Лес вокруг сиял множеством светлых оттенков лилового и голубого, создаваемых преломлением солнечного света в миллиардах граней ледовых шипов на поверхности слежавшегося, твердого наста — неизменного признака конца зимы. Солнечные лучи проникали под покрытые снегом кроны скудно и неохотно, но полутень, царившая между стволами, лишь лучше оттеняла причудливый узор мириад световых бликов. Малейшее движение ветра, малейшая подвижка снега на ветвях — и блики начинали танец, роясь, будто тысячи медоносных пчел в мае.

Отряд двигался медленно и осторожно. Обученные кони ступали след-в-след, оставляя для любого идущего за ними ощущение, что здесь прошел не целый отряд, а один, в крайнем случае — двое, всадников. Также идущий по следу отряда мог сделать вывод, что всадника или всадников сопровождала крупная собака, а может быть, и волк; если же следопыт был более опытен, он бы сделал вывод, что эти следы — это следы охотников, преследующих волка: волчьи следы были оставлены чуть раньше, нежели конские.

На самом деле коней было шесть. Было бы больше, да вот только таких — обученных идти «волчьим следом» — у сарпесков было (вернее, осталось после битвы на речном льду) всего пять, а у вопернов не было вообще. Поэтому коней хватило Хродиру, Ремулу, Рудо и двум старшим дружинникам — десятнику Уртану из вопернов да полусотнику Гронтару из сарпесков. Эти двое — Уртан и Гронтар — получили свои звания не напрасно: оба были, как выразился бы ученый ферран, настоящими варварскими командирами, то есть не столько стратегами, сколько очень хорошими воинами с задатками лидерства. Именно такие воины и нужны были в нынешнем походе. Кроме того, Гронтар приходился Фертейе родичем — то ли троюродным братом, то ли двоюродным дядей; во внешности Гронтара и Фертейи однозначно было нечто общее. На шестом коне ехал простой младший дружинник-воперн по имени Гутро, одетый очень тепло — в шубу поверх тулупа.

Волков же было на самом деле двое. Одним из них была сама Харр, другим — один из ее лучших воинов, чье имя, впрочем, достаточно сложно передать буквами и звуками что таветского, что ферранского языка. Понятно, что волкам было легче идти шагом, названным в их честь — то есть создавать впечатление следа одного животного.

Шли они довольно долго, пока, наконец, Харр не развернулась и села, показывая, что отряду необходимо остановиться. Всадники спешились, отдав поводья Гутро — для этих целей его и взяли в поход. Харр мотнула мордой вверх — мол, стойте тут — и удалилась за ближайшие деревья, откуда вышла уже в человеческой форме. Ее сородич, однако, остался четвероногим.

— Ждем до сумерек, — тихо проговорила Харр, — как темнеть начнет, пойдем к селу. До него отсюда человечьим шагом по снегу — где-то минут десять.

Костер разводить не стали — даже на свету он мог бы привлечь ненужное внимание. Терпеть холод, впрочем, пришлось недолго — зимний день короток, а сумерки долги. Лишь только дневной свет слегка потускнел, а на небе, проглядывающем среди заснеженных ветвей, начал намечаться легкий пурпур — предвестник вечера, Харр подала знак и первой пошла по известной ей и ее разведчикам тропе.

Как и сказала ульфрикса, примерно через двадцать минут — когда пурпур неба стал более заметен — впереди, меж деревьев, замаячили огоньки. Тёплые оранжевые огоньки, явные признаки человеческого селения. Еще несколько шагов — и отряд достиг последних деревьев леса, за которыми открывалось пустое заснеженное пространство — не то общинное поле, не то коровий выгон, не то просто полянка — на другой стороне которого находилась невысокая и довольно жиденькая ограда селения. На снежном покрове поля на первый взгляд следов не было, что могло говорить если не об отсутствии налаженной системы патрулей, то во всяком случае о том, что за прошедшие несколько часов патруль этим путем не проходил. Хотя, надо сказать, снег был не мягким, а наоборот — настовым, твердым и жестким; на таком снегу след оставить сложно.

Харр легла на снег возле крайнего к полю дерева и жестом указала лечь остальному отряду. Над стеной — вернее, дощатой оградой — двигался огонь факела; шлем человека, держащего этот факел, поблескивал пляшущими отсветами.

— Дозорный? — шепотом спросил Хродир.

Харр пожала плечами:

— Не знаю, — сказала она, — дозорный бы смотрел наружу, а этот, видимо, просто идет за стеной.

Вскоре и факел, и освещаемый им шлем скрылись из виду, и Харр жестом велела следовать за ней.

— Погоди, — шепотом сказал дружинник Гронтар, и Хродир удивленно вскинул бровь — мол, чего?

Гронтар снял со спины мешок, взятый им в Сарпесхусене. Раскрыв его, сарпеск достал, как показалось всем, большой ком грязно-белой ткани.

— Что это? — спросил тихо рикс.

Гронтар выставил пятерню — мол, сейчас увидите, — и размотал ком. Это оказались плащи — белые с хаотично расположенными черными полосками.

— Надо надеть это, — сказал Гронтар, — наши соглядатаи носят это зимой, когда хотят незаметно подобраться куда-нибудь.

Хродир одобрительно кивнул. Плащи оказались довольно удобными — широкими, с большими капюшонами, не сваливающимися при этом на глаза, и доходящими до середины голени; их окраска позволяла отлично прятаться в снежном подлеске.

Короткими перебежками, распластываясь у небольших кочек при признаках появления факелов на стене, отряд добрался до неглубокого сухого рва, от которого вверх шло нечто вроде вала — во всяком случае, это возвышение, похоже, было не из снега, а из земли, хоть и служило скорее для того, чтобы сама стена — а, точнее бы это следовало назвать забором — не упала от сильного порыва ветра. Вблизи этот самый забор оказался невысоким — похоже, он скорее был предназначен не для защиты от внешнего врага, а для того, чтобы скотина и малые дети не разбредались за границы селения.

— Как внутрь попадем? — Ремул оглядел стену снизу, — похоже, доски хорошо подогнаны…

Харр усмехнулась и негромко позвала своего четвероногого спутника. Волк пополз вдоль самой кроки забора, остановился у недальней широкой доски и положил на нее лапу.

— За мной, — шепнула ульфрикса, и, прокравшись к этой доске, слегка надавила на нее. Доска повернулась, открыв небольшой проход — достаточный, чтобы туда мог проползти на четвереньках взрослый человек. В проходе было темно.

— Там сарай, — тихо сказала Харр, — пустой, незапертый. Давайте внутрь.

Сумерки сгустились еще больше, и теперь фиолетовым стало всё небо, и первые звёзды обозначились пока еще размытыми, но уже заметными точками. Хродир, Рудо, Гронтар и Уртан близоруко щурились, что заметила Харр — заметила и удивленно посмотрела на таветов, а затем на Ремула, взгляд которого не изменился.

— Что? — спросил Ремул, заметив взгляд ульфриксы.

— Ничего, — сказала та, — тебе сумерки видеть не мешают?

Ремул пожал плечами:

— Нет, — сказал он, — а что? Кому-то мешают?

Харр улыбнулась:

— Кошачья кровь, — тихо хихикнула она, — ладно, раз мы с тобой сейчас видим лучше этих, — она кивнула на спутников, — следуй замыкающим и смотри в оба. Я впереди пойду, покажу путь к дому мистура.

Отодвинув доску еще немного, Харр пропустила вперед волка, а затем залезла внутрь сама.

— Давайте за мной, — послышался ее голос через несколько мгновений, — здесь никого.

Таветы пролезли в отверстие в порядке старшинства — Хродир первым, Уртан последним — а замыкающим протиснулся, предварительно осмотревшись, Ремул.

— Закрой проход, — прошептала Харр, — поверни доску.

Ремул последовал ее совету, и отряд оказался в полной темноте — были видны только два бледно — зеленых огонька; по спине Ремула пробежала холодная волна, когда он понял, что это — глаза ульфриксы.

— Все закройте глаза, — прошептала она, — подержите их закрытыми несколько мгновений, а потом откройте.

— Зачем? — спросил Хродир.

— Чтоб хоть что-то видеть, — сказала Харр, — мы со света в темноту зашли.

Таветы последовали ее совету, и действительно — их глаза стали, похоже, различать что-то в темноте. Узкие серые полоски на абсолютно темном фоне — щели меж досками того строения, в котором оказался отряд, забравшись через проход в стене. Выделялась также и дверь, ведущая наружу.

Хродир подкрался к стене, обращенной во двор селения, и прислонился к ней, заглянув в щель.

— Ничего не вижу, — сказал он, — темно.

Ремул встал рядом и сам посмотрел в щель:

— Я вижу, — шепотом сказал он, — там не темно, там сумерки.

— И что ты видишь? — так же шепотом поинтересовался Хродир, — часовых там нет?

Ремул покрутил головой, по-разному прикладываясь глазом к щели, чтобы рассмотреть побольше пространства за стеной сарая.

— Вроде нет никого, — сказал он, — можно попробовать выйти.

Дверь оказалась заперта снаружи, но несерьезно — на планку — поворотку. Хродир достал нож, просунул лезвие в дверную щель, и попросту приподнял эту планку, повернув ее вокруг крепящего гвоздя. Дверь немного приоткрылась — хорошо, что без скрипа.

Рикс осторожно, не высовывая голову за пределы стены, выглянул наружу.

— Лучше я, — сказал Ремул, немного отодвинул Хродира и выглянул сам.

Снег внутри стен селения оказался не так высок, как снаружи — похоже, здесь его расчищали, пусть и не постоянно. Снег был утоптан, покрыт множеством следов — но в основном эти следы шли протоптанными дорожками, соединяющими дома и хозяйственные постройки. Вельдхольм, похоже, был не очень крупным — Ремул и сквозь сумерки видел очертания стен Гротхуса этого селения. Было довольно тихо — слышались приглушенные дальние голоса, где-то хрустел наст под шагами, проблеяла недалеко овца… Однако на небольшом — в десяток шагов — расстоянии от двери до ближайшей постройки людей не было.

Ремул повернулся назад:

— Рудо, — тихо позвал он, — как здесь найти твоего знакомого?

Сарпеск продвинулся к двери.

— Идем за мной, — прошептал он, — мы сейчас с нужной стороны. Дом Хальнара — рядом с Гротхусом, на ближнем к нам краю центральной площади.

— Центральной площади? — переспросил Ремул, в чьем представлении это словосочетание, во всяком случае по-феррански, обозначало объект размером больше всего Вельдхольма целиком.

— Да, это такое место, где можно ходить, но нет строений, — как человеку, что плохо понимает твой родной язык, пояснил Рудо.

Ремул улыбнулся.

— Да я знаю, — сказал он, — я просто не ожидал, что в таких небольших селениях есть площадь.

— Это же рафары, — пояснительно поднял палец Рудо, — у них даже в хуторах, наверное, торжища есть. А тут целое селение.

Крадучись, отряд вышел наружу, оставив внутри сарая только волколака — его бы явно учуяли местные собаки, и подняли ненужный шум. Хродир снял свой плащ и накрыл им залегшего у стены оборотня — в темноте получившееся было похоже не то на кучку грязного снега, невесть как оказавшегося внутри сарая, не то на кучку же старого тряпья.

До дома Хальнара добрались без приключений, никого из людей по дороге не встретив. Из-за пары заборов собаки попытались было взгавкнуть на незнакомцев, но Харр каждый раз проговаривала тихим рыком какую-то фразу — и собаки, коротко взвизгнув, замолкали.

Несмотря на то, что отряд шел к своей цели быстро и осторожно, у Хродира хватило и времени, и наблюдательности, чтобы про себя отметить несколько важных вещей. Вельдхольм производил странное впечатление: с одной стороны, были видны признаки зажиточности — например, дома здесь были не полузаглубленными землянками, как в большинстве селений сарпесков, а высокими бревенчатыми избами, как в Вопернхусене или Сарпесхусене; коньки крыш и наличники окон были покрыты резьбой и расписаны красками; на некоторых хозяйственных постройках висели диковинные замки с дужкой — такие Хродир раньше не видел. С другой стороны, из-за закрытых оконных ставен свет еле-еле пробивался, несмотря на поздние сумерки — значит, освещались они не свечами, а лучинами; не было слышно громких голосов скотины — лишь изредка мычала где-то одиночная корова; да и несмотря на конец зимы, никаких признаков гуляний по этому поводу тоже не наблюдалось. Вывод был только один: рафары жили зажиточно… до недавней поры. Сейчас их сложно назвать зажиточными, и лишь следы прошлого напоминали о тучных временах.

Рудо подошел к окну светлицы дома Хальнара и осторожно постучал по наличнику. Ставня изнутри приоткрылась — на палец, не более — и быстро затворилась назад.

Через минуту с легким скрипом приоткрылась входная дверь. На крыльцо вышел среднего роста широкоплечий тавет с седыми, как снег, волосами и такой же седой бородой.

— Хальнар! — приветственно сказал Рудо и, раскрыв объятья, поспешил к старому знакомому.

— Рудо, дружище! — раскрыл в ответ объятья рафар, принимая друга и, обняв сарпеска, похлопал того по спине.

Отпустив объятья, рафар сказал:

— А почему ты так странно одет? — Хальнар показал на плащ сарпеска.

Рудо вздохнул, опустив голову.

— Я не один, — сказал он, — и мы к тебе по делу…

Светлица, куда мистур Хальнар привел своих гостей, была просторной и тёплой. На полу лежал настоящий ковёр — не набор шкур и не тряпки, как в других богатых таветских домах, где ранее бывал Ремул. У стен стояли лавки, накрытые узкими ковровыми же накидками, и сундуки, покрытые ярко раскрашенными резными узорами.

На столе, собранном из крепких, очень гладко выделанных и покрытых красиво переливающемся на свету лаком досок — столе, которым про себя восхитился даже Ремул — стояли искусно набранные из тонких резных лакированных дощечек, охваченных медными обручами, кружки с квасом. Ремул взял в руку одну из этих кружек и пригляделся к узору — это были сцены боев и охот, вырезанные явным мастером своего дела. Медные обручи тоже были покрыты гравировкой, причем даже ферранские мастера назвали бы ее изящной.

Но вот что вызывало удивление — это то, что стоящая на столе еда никак не соответствовала ни отличному рафарскому квасу, ни роскоши обстановки. В искусно сделанной миске хаттушского стекла лежали простые просяные лепешки, на большой расписной тарелке — маленькая разрезанная головка таветского сыра, в небольших медных тарелках — кусочки вяленого мяса… и всё. На традиционный «гостевой пир», когда таветы выставляли на стол всё лучшее в доме, это не тянуло — хотя сомнений в том, что Хальнар приложил все усилия, чтобы организовать на скорую руку именно «гостевой пир», не было.

— Ну, чем богаты, — развёл руками, поймав взгляды гостей, Хальнар, — а почему мы богаты именно этим, вы все, наверное, догадываетесь…

Хродир и Ремул переглянулись, но общую догадку выразил Рудо:

— Мареги?

Хальнар вздохнул и опустил голову.

— Мареги, — сказал он и кисло улыбнулся, — только вчера их денарикс со своим десятком тут был, всё вымели, что нашли… А что поделать — они теперь в Рафархеме хозяева…

Мистур грустно покачал головой и продолжил:

— Пришли-то десятком, — вздохнул он, — а ушли полутора. Пятеро наших — что у Дорхерта в младшей дружине были — мареги с собой забрали. Хотят на вас, сарпесков, войной идти…

— Именно поэтому мы и здесь, — сказал Рудо, — позволь, друг Хальнар, я представлю тебе моих друзей. Это не просто мои сопровождающие, как ты мог, наверное, подумать.

Хальнар усмехнулся:

— Да я и сам догадался уже. Вот эта девушка — он указал на Харр, — я не знаю, кто она, но точно не человек — шубу-то не снимает, хоть и натоплено здесь.

Харр улыбнулась одними губами, не обнажая зубы.

— Эти трое, — он обвел Хродира, Гронтара и Уртана, — знатные сарпески. Вот ты — вроде я тебя раньше видел, тебя не Гронтар зовут?

Гронтар кивнул.

— Точно, я тебя помню, — улыбнулся мистур, — а вот вас двоих — извините, не помню. Но то, что вы из старшей дружины сарпесков — это точно.

Тут Хальнар повернулся к Ремулу.

— А вот ты, — сказал он, — ты ферран. Я много раз видел таких, как ты — на наше торжище ваши заходили. Только у тебя борода, как у нас, таветов, но ты точно ферран — мы-то светлые, а у тебя глаза и волосы сильно темнее. И нос другой. Погодите-ка…

Лицо мистура приняло такое выражение, будто его озарила внезапная, но очень важная догадка.

— Погодите-ка, — повторил Хальнар, — ты — рикс Хродир! — мистур указал на Хродира, — сарпескарикс, сын вопернарикса!

— Как догадался? — улыбнулся Хродир.

— Я слышал только про одного феррана, носящего таветскую бороду, — хмыкнул рафар, — и говорят, что этот ферран и Хродир-сарпескарикс называют друг друга братьями. Дальше догадаться несложно. Гронтара я знаю, а второй твой воин-спутник на рикса не похож.

Хальнар повернулся и крикнул в дверь светлицы:

— Жена! Скажи, пусть дальний бочонок кваса тащат! — и пояснил присутствующим уже тише: — я этот бочонок пуще всего прячу, чтоб мареги не нашли. Это лучший квас, что вообще был когда-либо приготовлен рафарами. Как раз на такой случай держал — вдруг настоящий рикс ко мне пожалует!

Гронтар не смог удержаться от вопроса:

— Извини, мистур Хальнар, но разве к тебе, как мистуру селения, твой рикс никогда не заходит?

Хальнар фыркнул:

— Я же говорю: настоящий рикс, — мистур наставительно поднял палец, — настоящий, а не такой, как Атмар или Таргстен. Они мне не риксы — у Атмара своей власти нет, а Таргстен и сам риксом рафаров себя не называет, и, как по мне, риксом быть недостоин, потому что правит не по Таво. А вот Хродир — настоящий рикс, в этом у меня сомнений нет.

Хродир успокаивающе поднял руки:

— Мистур Хальнар, прошу тебя, говори тише, — попросил он, — мы хотим обсудить с тобой очень важные дела, и не хотим, чтобы о нашем визите знал хоть кто-то, кроме тебя.

— Конечно-конечно, — уверил Хальнар, — что ж, я готов вас слушать…

И, когда на дворе уже стемнело, Хродир задал последний вопрос:

— А как мы отличим рафарских воинов от марегов?

Хальнар усмехнулся.

— Знаете, почему мы — рафары, до предательства Таргстена Марегарикса были такими богатыми? — спросил он.

— Потому что у вас в Рафархусене — самое большое торжище, что мне известно, — пожал плечами Хродир, — а при чем тут это?

— При том, что торжище тут не просто так возникло. Вот скажи мне, ферран, — мистур повернулся к Ремулу, — что вы, южане, покупаете из таветских земель? Какие наши товары у вас ценят?

Ремул почесал пальцем за ухом:

— Мёд, шкуры, воск, сыр, — начал перечислять он, — ну, еще янтарь, но его мало… И всё, наверное.

— Не всё, — ухмыльнулся Хальнар, — вспомни, какого цвета одежда ваших мистуров, которых вы зовете квестулами и префектулами?

— Красного, — ответил Ремул, — а, точно! Краску мы из ваших земель завозим. Ярко-алую, и стоит она очень дорого.

— Точно, — подтвердил мистур, — а теперь главное: эту краску — которую мы называем «ротварк» — делают именно у нас, в Рафархеме. Только мы знаем, как и из чего ее правильно варить, и только у нас растет то, из чего ее варят. Вернее, только мы знаем, что из этого можно сварить ротварк. Торжище Рафархусена началось именно с этой краски, а уж потом разрослось до всего того, чем тут сейчас торгуют.

— Ну и? — спросил Ремул, а Хродир вопросительно уставился на мистура.

— Щиты, — поднял палец Хальнар, а затем указал этим пальцем на щит, висящий у него на стене — круглый, с выпуклым железным умбоном и железной же окантовкой, прискобленной к доскам через бронзовые заклепки, и… ярко-красный.

Хродир и Ремул синхронно улыбнулись.

— А у марегов? — спросил Хродир.

— А у них нет столько ротварка, — хохотнул Хальнар, — и ни у кого нет, только у нас. Щиты марегов — и, как я понимаю, любых известных мне иных таветов — не бывают одноцветными алыми, это исключительно наша, рафаров, особенность. Понятно?

Хродир одобрительно покачал головой, а Ремул сказал:

— Что ж, это очень удобно. У нас тоже…

— У вас — это у сарпесков или у ферранов? — перебил Хальнар.

— У ферранов, — ответил Ремул, — так вот, у ферранов тоже есть похожая система, чтоб отличать чужих от своих.

— Так ваши воины и так отличаются от таветов! — хохотнул Гронтар, — мы, таветы, полосатых броней не носим, мы больше кольчуги любим.

Ремул фыркнул:

— Ты, Гронтар, про гражданские войны слышал? — бывший центурион поднял брови, — это когда ферраны с ферранами воюют.

Гронтар удивленно помотал головой.

— Чтоб ты знал, воин, — сказал Ремул, — ферраны — это тоже не один народ, и у нас тоже случается, когда… эээ… младшие риксы начинают друг с другом воевать, пытаясь стать… эээ… гротриксом всех ферранов.

— Императором? — уточнил Гронтар.

Ремул смущенно кашлянул.

— Извини, не знал, что ты так хорошо ориентируешься в наших, ферранских, делах, — без сарказма сказал Ремул, — да, императором.

Гронтар развёл руками:

— Ну, я хоть и дикий сарпеск, лесной варвар и как вы там нас еще зовёте, — сказал хундрарикс, — но уши у меня на месте, и кашу я не башмаком черпаю. Как называется ваш главный рикс, я знаю. И не только я. Так о чем ты?

— Так вот, — продолжил Ремул, — очень часто бывает так, что разных претендентов на имперский престол поддерживают разные легионы. И, когда выходит так, что им предстоит сражаться друг с другом, они переодеваются — снимают свои обычные туники и плащи, что носят вместе с доспехами, и одевают такие же, но иного цвета — дабы в бою отличать своих от чужих. У нас даже смеются, что первое, что должен купить претендент на имперский престол, желающий повести легионы на Ферру — это одежду на все свои войска, причем три комплекта трех разных цветов — на всякий случай.

Хродир внимательно слушал названного брата, а затем сказал:

— Ты сейчас хорошую мысль мне подал, — сказал рикс, — но я сначала спрошу у нашего дорогого хозяина очага. Хальнар, раз мы общее дело делаем, ты мог бы мне кое-что продать или просто одолжить? Это необходимо для нашей общей победы.

Хальнар широко развёл руками:

— Если ты выполнишь то, что обещаешь, сарпескарикс, — сказал мистур, — то я готов не то, чтобы продать или одолжить, а и отдать тебе то, что нужно тебе для победы.

— Чтобы твои воины, а точнее — воины рафаров, могли отличить нас от марегов, — начал Хродир, — нам было бы неплохо выглядеть похоже на рафаров, а заодно и сделать так, чтоб мои сарпески и воперны в бою друг друга узнавали. Красные щиты — очень неплохой знак. Можешь дать нам ротварка на полторы тысячи щитов?

Хальнар закашлялся.

— На сколько? — хрипло спросил он.

— Полторы тысячи, — повторил Хродир.

— Это у тебя дружины столько? — округлил глаза мистур.

Хродир грустно вздохнул.

— Если бы… — махнул рикс ладонью, — это всех моих воинов столько.

Хальнар сморщился и почесал нос.

— Славный рикс, — осторожно сказал он, — я скажу тебе честно: у меня просто нет столько ротварка. А если я попытаюсь собрать ротварк в таком объеме со всего Рафархема — это будет долго и может вызвать ненужные вопросы со стороны марегов, а оно нам не надо. Так что идея хорошая, но…

— А я знаю, что можно сделать, — сказал вдруг молчавший доселе Уртан — десятник из вопернов. Он сидел не за столом, а у стены — следя за окном и дверью и держа на всякий случай под рукой небольшое копьецо — скорее даже дротик — которым удобно было сражаться даже в помещении.

Все повернулись к нему.

— Говори, — сказал Хродир.

— Зачем красить именно щиты? — спросил Уртан, — уважаемый Хальнар, у тебя есть ротварка столько, сколько хватит на окраску тканевых лент, что можно повязать вокруг шлемов или волос?

Лицо Хальнара просветлело.

— Я думаю, столько ротварка я найду, — уверил он, — вопрос только, как вам его в Сарпесхем доставить…

— О, это уже нам оставьте, — сказала Харр, — у меня есть… свои пути и свои способы.

Стояла уже глубокая ночь. Луна успела скрыться за недальним лесом, и двор освещался одним лишь факелом, привязанным к шесту у ворот. Мороз был не то, чтобы очень сильным, но всё же неприятным — особенно после тепло натопленной светлицы. Каждое произнесенное слово облачком пара взлетало вверх, пару мгновений играло инеистыми отблесками — и исчезало в темноте.

— Точно сумеешь сообщить всем вашим? — задал вопрос Хродир, причем, похоже, уже не в первый раз.

— Точно, — успокаивающе выставил ладонь Хальнар, — у нас еще как минимум месяц, пока раны, нанесенные тобой Таргстену, заживут достаточно, чтобы он сел в седло. И еще месяц, чтобы высохли лесные тропы, и оттаяли речные берега — чтоб войско смогло в Сарпесхем пойти. За два месяца все рафары будут предупреждены обо всём, что нужно.

— И не забудь про сигналы, — сказал Хродир, — когда вы с марегами выступите на нас, мы должны знать. Помнишь, что для этого надо сделать?

— Помню, — кивнул мистур и посмотрел на Харр, — я надеюсь, что ты, волчица, тоже не подведешь?

Харр просто кивнула и улыбнулась.

Хродир нервно покачал головой.

— И еще раз повторю, — сказал рикс, — на какой фланг бы вас не поставили — атакуйте со своего флага центр. Таргстен, если не совсем туп, будет с самой сильной частью дружины — то есть в центре. Если вас поставят впереди марегов, как уже однажды поступил Таргстен — тоже атакуйте центр. Мы атакуем туда же, вместе с вами разобьем старшую дружину марегов, и останется лишь добить их остатки — в худшем для нас случае, часть младшей дружины и ополчение марегов.

— Я уже трижды слышал это сегодня, — улыбнулся Хальнар, — один раз от твоего ферранского брата и дважды от тебя. Я запомнил с первых двух раз, славный рикс.

Хродир хохотнул.

— Не обижайся на меня, славный мистур, — Хродир положил руку на плечо Хальнара, — просто пойми, как это важно для меня.

— И для меня, — лицо Хальнара посерьезнело, и казавшиеся мягкими черты вдруг стали подобны каменным, — рикс Хродир, ты даже не представляешь, сколько горя принесли нам мареги. Мы готовы не то, что с тобой — с Духами Ночи в союз войти, чтоб избавиться от их гнёта. Никогда того не было, чтобы мы, рафары, голодали — но Таргстен смог нас заставить. Да и с дружиной рафаров что он, что Атмар обходятся неподобающе. Дружинники открыто это говорят уже.

— Слушай, — сказал Хродир, — можешь еще раз объяснить, почему дружина рафаров не боится нарушить присягу, данную Атмару?

Хальнар усмехнулся.

— Потому что Атмар, а вернее, Таргстен, оказался достаточно туп, чтобы устроить присягу в Ольтербафе, что стоит в Марегенхеме, а не в Рафархеме, — пояснил мистур, — в роще Ольтербафа нет Предков рафаров. Присяга не перед предками рафаров не может заставить наших воинов сражаться против того, кого поддерживают наши мистуры.

— Но ведь рафарская дружина ходила вместе с Тарстеном… — начал было Хродир, но Хальнар перебил:

— Одно дело — вместе с Таргстеном на наматеров в набег сходить, и другое дело — за свою свободу, за своих Предков мечи поднять. Ты, рикс Хродир, обещал нам в этом помочь. Твое намерение для нас важнее присяги, данной в чужой роще. Да и вспомним, что Таво гласит о присяге недостойному — неважна такая присяга, говорит Таво. А Атмар явно недостойный рикс — во-первых, ведет себя не как рикс, отдав всю власть Таргстену, а во-вторых, делит добычу, пусть и руками Таргстена, обделяя наших воинов. Не риксы они нашей дружине — ни Атмар, ни Таргстен, и присяга им наша — не присяга.

— Теперь я понимаю, почему ты самый уважаемый мистур рафаров, — кивнул Хродир, и кивок его даже напоминал бы поклон, если бы риксы кланялись мистурам.

Помолчали.

— Я ведь понимаю, — сказал Хальнар, — что, если мы поступим так, как договорились, то нашим риксом станешь ты, а Рафархем — да и Марегенхем — станут твоими землями. Но…

Хродир помотал головой и открыл было рот, но Хальнар остановил его:

— Погоди, дай договорить, — продолжил он, — я вижу рядом с тобой Рудо и Гронтара. Я вижу, как они говорят с тобой, и я вижу, что ты, Хродир из вопернов — их настоящий рикс. Так вот — если гордые сарпески приняли тебя риксом, то, я думаю — и с нами ты уживешься. Особенно, если у нас будет твое слово, что с нами ты будешь обходиться не хуже, чем с сарпесками.

Хродир расправил плечи, и плащ заструился по его плечам и спине живописными складками. Ремул даже залюбовался — сейчас Хродир напоминал не варварского рикса, а героев Ферры из древней эпохи, когда молодая еще Ферранская Республика боролась за жизнь с полудикими кулхенами и надменными ретустами.

— Я тебе не только слово даю, — сказал Хродир, слегка — на ладонь — вытаскивая меч из ножен, — я тебе мечом и кровью клянусь, что буду обходиться с рафарами, стань они моими подданными, не хуже, чем со своими людьми — с вопернами, что пошли со мной, и сарпесками, что дали мне клятву, — с этими словами рикс снял левую рукавицу и провел нагой ладонью по лезвию. Даже света факела хватило, чтобы увидеть тоненькую струйку крови, прочертившую дорожку по ножнам и каплями опавшую на снег Хальнарова двора. У Харр даже ноздри немного раздулись, а в глазах промелькнула зеленая искорка, но ульфрикса хорошо себя сдерживала — лишь слегка прикусила человеческую губу волчьим клыком.

— Ты теперь мой рикс, Хродир, — промолвил Хальнар, — народ рафаров будет ждать тебя.

Хродир надел шлем. Не парадный, а полноценный боевой, но всё же с золотой насечкой. Это был его старый, еще с вопернских времен, уфухельм — круглокупольный шлем с полумаской, напоминающий голову филина и огромными глазницами, расположенным между ними наносьем с продольным выступом, и загибающимися вверх, подобно ушам филина, отросткам полумаски в местах, где она соединялась с основным обручем шлема, и бармицей из узких пластинок, опускающейся на плечи.

Шлем этот позволял видеть поле боя, без чего, как утверждал Ремул, невозможно нормально руководить ходом битвы. Хродир, правда, понимал фразу «руководить ходом битвы» чисто теоретически — ведь битвой управляет не человек, пусть даже рикс, а сам Сегвар, и Его, Сегваровой, волей решается ее исход. Ремул же утверждал иное, ссылаясь на малознакомый Хродиру опыт ферранских полководцев, в чем бывшего центуриона поддерживал Востен. Впрочем, пока у Хродира не было возможности убедиться на практике в том, что битва не ограничивается исключительно начальной расстановкой войска и приказом «вперед» — да и, пожалуй, редко у кого из таветских риксов был такой опыт.

Миновавшие с визита к Хальнару два месяца не прошли даром. Во всяком случае, Хродиру хотелось думать именно так. Хорошо обсудив всё с Востеном и убедившись в том, что во второй раз устроить такую же легкую победу, какая была одержана над Курсто, не получится, все два — а точнее, даже два с половиной — месяца, рикс буквально заставлял своего названного брата рассказывать о воинских секретах ферранов, которых считал единственно сравнимым с таветами противником. Первый месяц Ремул пытался втолковать риксу, что главными секретами успеха ферранов являются дисциплина и система связи на поле боя — Хродир вник достаточно быстро; но вот времени на то, чтобы привить эту самую пресловутую дисциплину вопернам и сарпескам катастрофически не хватало. Таветским воинам не было равных по доблести, силе и отваге, но вот слушать странные приказы вроде «держать позицию!» или «ровняй строй!», а уж тем более выполнять их, они, как казалось Ремулу, не могли по своей природе. Просто потому, что они — таветы, а не ферраны или мирийцы. Какое «держать позицию», если враг в десятке шагов? Заорать «Слава!» во всю глотку — и вперед, занеся меч или секиру! Больше жертв Сегвару — не придем мы в гости к Нему без дара! В общем, следующий месяц — когда снег темнел и весёлыми мутными ручейками стекал в низины и речушки — Ремул пытался вбить в дубовой твердости головы сотников, полусотников и десятников хоть какие-то основы цивилизованного боевого управления. Удалось заставить их выучить сигналы — то есть больше одного сигнала «вперед», подаваемого гулом таветского рога — и даже пару раз отработать их выполнение, от эффекта чего несколько опешили, похоже, и сами таветские воины, между собой окрестившие Ремула «ферранским крофтманом Сегвара». Еще бы — оказывается, применяемые ранее для ритуальных целей резные раскрашенные фигуры людей и животных с тканевыми волосами, гривами и хвостами, закрепленные на древках — таветский аналог ферранских центурийных и когортных сигм и сигнулов — могут не только помогать призывать благосклонность Сегвара, но и указывать путь целым сотням воинов, будучи обращены и склонены в ту или иную сторону.

Всплыла неожиданная для Ремула проблема. Легионеры Ферры отличали своих и чужих с легкостью — по доспехам, если воевали против не — ферранов, и по сигмулам на доспехах да по цвету одежды, если воевали против ферранов же. А вот таветы были одеты и вооружены очень разнообразно, но бессистемно — то есть дружинника от ополченца отличить, конечно, было возможно, но вот сарпесского дружинника от марегского — уже нет: оба в кольчугах, с широким кожаным поясом, в шлеме — коническом или сферическом, с полумаской или с наносником, оба с круглыми щитами, длинными мечами или секирами… Самое интересное, что соплеменники своих в лицо знали — но вот воперны и сарпески еще с трудом различали союзников; мало того, сарпески категорически отказывались выполнять приказы офицеров — вопернов, равно как и наоборот. Впрочем, выходом из создавшегося положения оказались окрашенные ротварком тканевые полосы, изначально задуманные, чтобы рафарские воины смогли опознать союзников — эти полосы воины Хродира повязали вокруг шлемов, завязав узлом сбоку или сзади; не имевшие шлемов воины — в ополчении таких было большинство — повязали такими полосами шапки или просто волосы.

Поле у Утганова Холма — поле предстоящей битвы — в тактическом представлении Ремула было вытянутым с востока на запад прямоугольным треугольником. Сам холм — невысокий и довольно пологий — занимал короткий катет этого треугольника с западной, обращенной к Сарпесхусену стороны поля. Дорога шла вдоль гипотенузы с южной стороны поля, длинный же — северный — катет был образован густым лесом.

Харр не подвела. Её волки узнали и о выдвижении войска Таргстена, и о соединении воинства марегов и воинства рафаров, и о пересечении условной черты, отделяющей Марегенхем от Сарпесхема, и о приближении врага к выставленным Хродиром конным заставам — таким же, как три сотни лет назад использовал хитрый мирийский царь Алигон, только усиленным волками Харр. Сопровождали они и конников, заманивающих нетерпеливого и излишне горячего Таргстена прямиком в нужное место — то самое, где сейчас находился Хродир со своим войском.

Волчий вой раздался где-то вдалеке, затем — ближе, вскоре — еще ближе…

— Строй! — закричал рикс, и сотники повторили его приказ.

Загудели, низко переливаясь, рога. Взметнулись в небо древки, увенчанные раскрашенными значками. И воины занимали место в строю — место, определенное десятниками, сотниками, самим Хродиром.

Строились сразу по-боевому — мареги могли вступить бой прямо с марша. Половина лучников — те, что были привычны метко бить пушного зверя за полста шагов — встали на склоне холма, обращенном к Марегенхему. Ровно так же выстраивали своих саггитарулов ферраны — осыпая выстрелами еще не успевших построиться врагов, эти саггитарулы провоцировали его перейти в атаку, забыв о соблюдении строя, что делало атакующих врассыпную пехотинцев отличной мишенью для стрельбы в правый, не защищенный ни своим щитом, ни щитом соседа бок.

В остальном же Хродир исходил при расстановке войск из того, что Таргстен вряд ли отойдет от традиционного таветского боевого порядка — трехчастного первого эшелона, состоящего из центрального и двух фланговых отрядов, построенных шельдваллой, и второго эшелона, состоявшего из хоть как-то построенных метателей дротиков, лучников и пращников, посылающих свои снаряды через голову первого эшелона. Соответственно, и свое войско он выстроил ровно тем же порядком — правда, лучников во втором эшелоне была лишь половина от их общего числа, ибо другая половина уже находилась перед фронтом первого эшелона. В центре Хродир разместил ополчение — и вопернов, и сарпесков, вооруженных в основном копьями и топорами; щиты, однако, были почти у каждого. Дружинники же встали во фланговых отрядах — сарпески на левом, воперны на правом фланге. Передние линии этих отрядов образовали опытные хусберды, за которыми встали, приготовив дротики, более молодые сегманы. Рикс надеялся на договор с рафарами, и рассчитывал, что один из флангов противника окажется незащищенным, а если быть более точным — мареги именно с этого фланга получат неожиданный удар. Этот удар, будучи поддержан слаженной атакой на том же фланге, окажется для основного — центрального — отряда марегов роковым. А на слаженный удар были способны именно дружинники. Поэтому сам Хродир находился на вершине холма, обозревая всё поле боя, а рядом с ним находились Ремул и Рудо — как только станет понятно, на какой из флангов Таргстен поставил рафаров, Хродир рассчитывал лично возглавить атаку для поддержки удара тайных до поры союзников, оставив Ремула на общем управлении, а Рудо — как телохранителя и офицера связи при нем. Пока же сарпесскую дружину возглавил Гронтар, вопернскую — Уртан, а центральный отряд ополченцев — Хадмир. Хродир долго думал, кото поставить командовать вторым эшелоном — очень уж большая была это ответственность: нужно было вовремя подать приказ о начале обстрела и его окончании, а также, в случае необходимости — о выборе цели, ведь обстреливать можно и пехоту, и стрелков врага, в зависимости от хода боя. Востен был занят — у него были свои задачи, и сейчас он суетился у трех огромных фигур, начерченных им на свободной от весенней травы земляной площадке на вершине холма. Командовать стрелками в итоге пришлось поставить Хелену — уж очень сильно она рвалась в бой, будто не таветка, а дочь далекого народа амасов. Хродир и Ремул поначалу пытались возражать, однако вскоре поняли, что лучше нее вряд ли кто-то справится. Ремул настоял на том, чтобы она надела уфухельм с бармицей, закрывающей лицо, да клепаную кольчугу шестерного плетения, да поддоспешник такой толщины, что и кольчуги не надо — любая стрела в нем и так завязнет.

— Идут, — сказал Ремул, как только войско построилось.

Хродир кивнул и обернулся на северо — восток — на дорогу, с которой должны были показаться враги.

Действительно, вскоре послышался гул таветского рога, а затем еще далекий, но всё время приближающийся перестук копыт — это, похоже, был конный отряд Хродировых «загонщиков». Не прошло и нескольких минут, как этот отряд показался из-за недальнего леса, на галопе поспешая к холму. Буквально в сотне шагов за ними неслись другие всадники — числом не менее полусотни — и над головным всадником погони реяли на шесте длинные полосы красно — желтой ткани.

— Мареги, — указал на них Хродир, — ух, как гонят! Надо бы их остудить…

— Лучники! — крикнул Ремул, — стрелу на тетиву!

Заскрипели натягиваемые луки стрелков, что стояли на склоне холма, перед строем основной части войска. Стоило лишь преследователям приблизиться на полторы сотни шагов — и запели стрелы, несясь навстречу конской и людской плоти.

«Загонный» отряд воинов Хродира немедленно свернул в сторону, огибая холм и заходя за основной строй воинства. Преследователи же, приняв залп стрел, резко остановились, развернули коней и устремились назад. Похоже, что залп не столько нанес им урон, сколько просто заставил озаботиться своей безопасностью больше, нежели погоней — никто из конников не сверзся на землю, и лишь двое из них вскрикнули от боли, зажимая раны от попавших стрел. Большинство стрел звякнуло о кольчуги и шлемы, впилось в щиты, соскользнуло с широких кожаных полос, что защищали грудь и морду коней — с полутора сотен шагов таветский охотничий лук не мог пробить ни одну из этих преград.

— Не преследовать! — выкрикнул Хродир, видя, что некоторые из передовых лучников сделали несколько шагов вперед — вслед за медленно отходящими конниками врага.

— Почему? — спросил стоящий рядом Рудо, — сейчас бы их в спины…

— Если они развернуться, а наши лучники уйдут слишком далеко вперед, — не будет у нас больше лучников, — пояснил Хродир, — вон, спроси Ремула про хаттушских всадников — они, как он мне рассказал, так и поступают.

— Так то хаттуши, — хохотнул Рудо, — я вот их вообще ни разу не видел, и я сомневаюсь, что Таргстен их видел и знает, как они действуют.

— Не считай Таргстена глупым, — покачал головой Хродир, — он Таргстен Бешеный Вепрь, а не Таргстен Тупой Баран. Вдруг его всадники будут действовать так же, как хаттуши?

Рудо покивал, соглашаясь с доводами рикса.

Не прошло и нескольких минут, как из-за леса, где поворачивала дорога и откуда прибыли всадники, показалась голова основной колонны марегов. Впереди двигались трое всадиков, один из которых — великан, чей на самом деле огромный конь казался всего лишь пони под таким седоком — держал в руке шест с золоченной кабаньей головой, видимо, вырезанной из дерева.

— Сам Таргстен? — спросил Ремул, указывая рукой на головных всадников.

— Похоже, — сказал Хродир, — либо он, либо его брат — Атмар.

Головные всадники остановились, один из них развернулся и что-то крикнул — видимо, команду. Тут же хрипло заорали сигнальные рога — и передний отряд марегов, на вид сотни три, спешился, оставив лошадей коноводам, и двинулся вперед, подобно реке огибая трех остановившихся всадников. Этот отряд состоял именно из марегов — их щиты были не красными, а раскрашенными по вкусу владельца. Вкусы были, с точки зрения Ремула, варварскими — а оттого и цвета были яркими, но аляповатыми. Впрочем, у вопернов и сарпесков щиты тоже не отличались изысканным благородством одноцветности.

— Младшая дружина, — Хродир напряг зрение, вглядываясь из-под приложенной к верху полумаски шлема козырьком ладони, — держат в руках дротики, закрываются щитами.

— Надо отозвать лучников, — сказал Ремул, — похоже, это по их душу. А хитер Таргстен — догадался, что мы можем вперед стрелков поставить, и предусмотрел этот момент.

Хродир фыркнул:

— Это не специально обученные метатели дротиков, — сказал он, — это просто младшие дружинники, сегманы. Они умеют метать дротики, но не только. Я думаю, если бы Таргстен заранее знал о том, что у нас впереди будут лучники — он поставил бы вперед таких же лучников или всю конницу сразу.

— А зачем они спешились? — спросил Ремул, — если бы атаковали верхом, точно бы наших лучников смяли…

— Боятся, — улыбнулся Хродир, — щитом пешца закроешь от стрел, а конника — нет.

Ремул кивнул, соглашаясь, и Хродир выкрикнул приказ лучникам передового отряда отойти за основную линию.

Марегские сегманы тем временем построились в довольно ровную линию, прикрывшись щитами — классическую таветскую шельдваллу. Второй и третий отряды из колонны марегов, также покинув седла и оставив коней коноводам, спешили к ним, явно рассчитывая занять оба фланга. Ни в том, ни в другом отряде красных щитов не было.

— И где наши рафары? — спросил Хродир, — что, Таргстен настолько в себе уверен?

Будто отвечая на его слова, из-за поворота показался следующий отряд — как раз с красными щитами. Во главе отряда ехали два всадника, один из которых нес шест со знакомой кабаньей головой — но не золотого, а красного цвета.

— Это — точно Атмар, — сказал Ремул, — как истинный рикс, ведет в бой своих воинов.

— Ага, своих, — хохотнул Хродир и подмигнул. Ремул улыбнулся в ответ.

Отряд рафаров, спешившись, тоже направился к холму, но явно не на фланг, а ровно в центр построения — сразу за шельдваллой, образованной сегманами.

Хродир озадаченно куснул губу.

— А вот это уже неожиданно, — сказал он, — мы-то рассчитывали, что их на фланг поставят…

— Ну, ты же сам сказал, что Таргстен — далеко не идиот, — пожал плечами Ремул, — не доверяет он рафарам. Что делать-то будем, брат?

— Подумаем… — протянул рикс, — дадим им построиться, для начала…

— Я бы не стал, — сказал Ремул, — но у нас просто нет ни стрелковой конницы, ни баллист. Поэтому да, пусть строятся — что ж остается?

Из-за леса тем временем показался новый отряд — пеший и, по-видимому, марегский. Воины этого отряда не сверкали кольчугами и шлемами, а вооружены были разнообразно — кто нес щит и копье, кто — топор, кто — лук…

— Ополчение, — сказал Хродир, — тоже за добычей пришли. Сколько же их там…

Колонна ополчения всё шла и шла из-за поворота — минуту, две… Казалось, конца им не будет.

— Они что — всем племенем заявились? — сплюнул Ремул, — как так?

— Даже мы, — сказал Хродир, — то есть воперны, когда-то так в набеги ходили. Все мужчины вопернов сразу. Правда, я такого не помню — мне отец рассказывал.

Наконец, показался хвост колонны ополчения Таргстенова воинства. Подобием колонны, если точнее, ополчение было только на марше — иначе по лесной полутропе-полудороге такой толпой не пройти. Войдя на открытое поле перед Утгановым холмом, мареги потеряли даже видимость строя, располагаясь группами разной численности за настоящим строем дружинников.

— Почему они так странно строятся? — спросил Ремул.

— Строятся? — улыбнулся Хродир, — ополченцы? Зачем им строится? Впереди все равно дружина пойдет — вот им нужно шельдваллу держать, а ополченцы, как обычно, рассчитывают весь бой только дротики метать да из луков стрелять, а о копьях и топорах уже под конец вспомнить.

— А почему они группами стоят? — снова спросил ферран.

— Из разных селений потому что, — сказал Хродир, — у нас тоже, если ты не заметил, ополчение строй не особо держит, и воперны с сарпесками не смешиваются. Интересно, сколько же их…

— Ополченцев? — вздохнул Ремул, — на вид — больше пяти тысяч…

Хродир закашлялся.

— Сколько? — переспросил он.

— Больше пяти тысяч, — сказал Ремул, — я это вижу, потому что мне есть, с чем сравнить. Легионный лагерь примерно так же выглядит по количеству народу, а в легионе — как раз пять тысяч, плюс-минус немного в зависимости от ситуации.

Хродир тяжело вздохнул и оглядел свое войско.

— Единственное, на что мы можем рассчитывать, — сказал он, — это на слово Хальнара. И на то, что он правильно поймет и сумеет донести своим, что сейчас надо делать. И на то, что среди всех щитов ополченцев Таргстена хотя бы треть будут красными…

Солнце уже не светило со стороны вражеского войска, незаметно перебравшись чуть выше и правее. Ряды марегов и рафаров теперь можно было разглядеть куда лучше… но радости Хродиру это не прибавило. Мало радости, когда всё зависит не от тебя — от твоей силы, мудрости, удачи рикса, да чего угодно — а от того, сумеет ли сдержать свое слово единожды виденный человек, да от воли Сегвара.

Впрочем, сам этот человек тоже был сейчас хорошо виден. Воин, похожий на Хальнара, стоял в переднем ряду, практически по центру строя краснощитной рафарской дружины — то есть ровно напротив находящегося в центре своего построения Хродира. Если этот воин и узнал Хродира, то и виду не подал — что внушало надежду на то, что мистур продолжает играть свою роль, во всяком случае, до нужного момента и только на виду у Таргстена.

От группы конников, держащейся за расположением ополченцев Таргстена, отделились трое — и рысью направились в сторону холма.

— Старые знакомые, — приложив ладонь козырьком, сказал Ремул, — Таргстен и его знаменосец. А вот третий…

— Атмар, — сказал Хродир, — щит-то красный. Это единственный красный щит, который я хочу расколоть. Если, конечно, Хальнар сдержал слово.

— Если не сдержал, — вздохнул Ремул, — то расколют сегодня наши щиты. Вместе с нашими черепами.

Рикс только хохотнул — то ли нервно, то ли весело, не разобрать.

Приблизившись к подножью холма — туда, где проходила ограда выгона пастбища Утгана, конники остановились.

Здоровенный знаменосец марегов выехал чуть вперед.

— Воины вопернов и сарпесков! — зычно и раскатисто выкрикнул он, — рикс риксов Таргстен Свирепый Вепрь и рафарикс Атмар предлагают вам жизнь и славу!

Хродир закашлялся от возмущения, и, приказав воинам впереди расступиться, выехал в сопровождении Ремула, встав перед строем ополченцев.

— Бросайте вашего самозванного рикса, — продолжил тем временем глашатай, — и идите с нами за новой славой! Вам незачем проливать кровь за цепного щенка ферранов!

Хродир побагровел от ярости, но это не было заметно под сплошной бармицей его шлема.

— Я — Хродир Сарпескарикс! — выкрикнул он, — а ты кто? Что-то ты на рикса не похож, больше на мешок с гнильем! Что, твой рикс риксов сам за себя говорить уже не может после того, как я ему зубов поубавил? Или голос у него теперь, как у хаттушского евнуха?

Таргстен, хорошо слышавший это, не выдержал и сам выехал вперед, поравнявшись с глашатаем.

— Ответить за свои речи не боишься? — сильно шепелявя, прокричал он, — я сам из тебя евнуха сделаю! Феррана твоего продам их толстому ландариксу, Фертейю отдам Аттмару, а людей твоих, что оружие на землю не положат, червям скормлю! У меня войско вчетверо больше твоего!

— Хочешь мой ответ? — спросил Хродир, протягивая руку за спину, где стоял Ремул, немедленно подавший ему дротик, — держи!

Хродир метнул дротик в Таргстена, но тот вскинул щит, и дротик звонко вошел в его доски, увязнув в дереве по кромку наконечника. За спиной Хродира раздались одобрительные крики воинов.

— Ты сделал свой выбор, щенок! — выкрикнул Таргстен и, развернув коня, пустился назад; спутники последовали за ним.

Хродир также развернул коня, и бок-о-бок с Ремулом проехал на свое место через вновь расступившийся строй воинов.

Гулко запели рога у марегов, их вой подхватили рафарские сигнальщики — и весь строй Таргстенова воинства двинулся вперед.

— Слава! — грохотнуло поле перед холмом, — Славься, Сегвар! Славься, Таргстен!

— Слава! — крик Хродирова воинства встречной волной понесся с вершины холма, — Славься, славься, Сегвар! Славься, Хродир!

Стена щитов. Ярко-алых в центре, пестрых по флангам. Грохочущий звон кольчуг. Вой рогов. Многократно отраженное от задних стенок щитов «Слава!» бьется внутри строя, вырываясь наружу громовыми раскатами, перекликающимися с ревом сигналов. Вернее — одного на всех сигнала, единственного сигнала, известного всем таветам — «Вперед!».

Два, три, четыре шага — и воины начинают бить обухами топоров и долами клинков об умбоны щитов, и каждый шаг их становится громовым — будто не люди идут, а железные твари из мирийских сказок.

Не отстают и ополченцы — бегом стремятся к заднему ряду дружины; те, кто с луками — вскидывают их, накладывая стрелы на тетиву, и летит уже разящая сталь над головами идущих впереди воинов, дабы найти, что повезет: дерево щита, сталь кольчуги, плоть человека или коня…

— Востен! — кричит Хродир, обернувшись к своему мудрому советнику — но колдун, кажется, не слышит его — ведь он, широко расставив руки и подняв взгляд к небу, поёт. Поёт на неслыханном здесь языке, поёт диковинную песню — а у ног его раб держит овцу, что даже не пытается вырываться, а лишь глядит безумно-спокойным взглядом в никуда.

Грум, грум, грум — грохочут клинки об умбоны щитов. Сотня, семьдесят, полста шагов до ограды, идущей вдоль подножья холма… Свистят стрелы, бьют стальным дождем о поднятые щиты сарпесков и вопернов — но то тут, то там слышны вскрики боли, и уже не один воин ползет или бредет назад, зажимая рукой рану от меткого выстрела и сжимая челюсти, дабы не показать стоном недостойной тавета слабости.

И мало кто слышит, как среди этой музыки Сегвара — музыки, что страшна для живущих — раздается короткое затухающее блеянье. И мало кто видит, как одна из многочисленных сложных фигур, начертанных на земле заблаговременно посохом Востена, заполняется жертвенной кровью.

Тихий весенний день вдруг взрывается порывом ветра — сильного настолько, что еще немного, и стоящие на холме воины Хродира не удержатся на ногах, упав, как колосья, от воздушного потока, бьющего им в спину.

Хродир смеется, и вторит его смеху хохот Востена — страшный, нечеловеческий, грохочущий не хуже идущей шельдваллы — и ветер несет этот хохот, подхватывая походя стрелы марегов, ломая и кружа их легкие древки; и уже не стучит стальной дождь по рядам Хродирова воинства, и уже закрывают от ветра глаза мареги и рафары, и закрывают щитами лица, будто от сильного дождя или града.

— Хелена! — кричит, пересиливая ветер, рикс, но сестра Хродира уже знает, что делать — машет она рукой с зажатым в ней алым платком, и кладут стрелы на тетиву охотники-сарпески, и кладут залпом стрелы на ветровой поток.

— Через головы рафаров! — кричит Хродир, и берут лучники выше, и летят их стрелы над шельдваллами — и своей, и чужой — чтоб поразить вражеских стрелков. Падают бездоспешные лучники-мареги, корчатся от боли, но не слышны их крики на холме — ветер несет их совсем в иную сторону. И мало кто замечает, что лучники-рафары держатся чуть поодаль, будто ждут чего-то… Или боятся?

Но разве колдовской ветер и стрелы поверх голов остановят шельдваллу? Нет, она идет дальше — прикрывшись щитами, пригибаются воины, идут на полусогнутых ногах, дабы не быть невольными парусами; и хоть почти не слышен против ветра стальной шаг, но всё ещё страшна поступь почти полутора тысяч дружинников.

Слева — где лес походит вплотную к холму — пестрит шельдвалла разноцветьем щитов марегов. Справа, где дорога огибает холм — то же разноцветье. А по центу широкой красной полосой идут щиты рафаров — идут, зажатые с обеих сторон марегскими дружинниками; идут вопреки изначальным прикидкам Хродира и Ремула на этот бой.

Как теперь атаковать? Куда? Как показать рафарам, куда следует атаковать им?

Понятно, что атаковать придется фланги. Обогнуть их нет никакой возможности. Атака любого из них для гарантированной победы возможна только всеми имеющимися силами — если атаковать оба фланга сразу, сил для победы не хватит ни на одном из них. Что же делать?

Атакуем с нашего левого, то есть их правого, фланга — и конница Атмара, маячащая на поле, не сможет поддержать атакуемую пехоту — через лес конники в боевом порядке не пройдут, только безопасной для пехоты колонной. Но тогда эта же конница сможет свободно атаковать наш правый фланг — силы-то с него придется снять для атаки по левому… Такая атака будет означать, что конница Таргстена сметет стрелков Хелены на холме и ударит в тыл атакующей на правом фланге пехоте, что решит исход сражения в пользу марегов. Если только развернуть ополченцев направо, навстречу этому конному удару — не умением, так числом они сдержат эту атаку. Правда, Таргстен уже показал себя далеко не идиотом — а это означает, что, скорее всего, он пошлет на свой левый фланг не только конницу, но и массу своих ополченцев — тогда мареги смогут теснить ополчение Хродира, а конница просто обойдет эту свалку еще левее, вдоль юго-западного склона холма, оказавшись в тылу всего построения сарпесско-вопернского войска. При соотношении сил почти один к трем ополченцы Хродира просто разбегутся, продержавшись в лучшем случае пару десятков минут.

Значит, в любом случае придется атаковать справа — дружина атакует марегских дружинников на фланге, ополчение строится так, чтобы закрыть правый фланг и тыл атакующей дружине; то есть всё войско придется разворачивать вправо. Что делать с левым флангом, а, вернее, с правофланговой дружиной марегов?

На самом деле, все эти мысли пронеслись у Хродира мигом — уложившись в промежуток между двумя шагами наступающей шельдваллы; столько же времени понадобилось риксу для того, чтобы быстро оглядеть поле слева направо. Ветер, поднятый заклинанием Востена, всё ещё свирепо выл и свистел, трепля тяжелые плащи-герулки воинов. Хродир обернулся, чтобы взглянуть на Востена, и…

И внезапно понял, что нужно сделать.

Крикнув Ремулу «Стой здесь!», Хродир развернул коня и рванул с места галопом к колдуну.

Ремул видел, как рикс, мигом оказавшись рядом с Востеном, что-то выкрикнул ему, указывая рукой на левый фланг. Колдун закивал, соглашаясь, и Хродир, вновь что-то прокричав, развернул коня, направившись на свое место.

— Что ты ему приказал? — спросил, перекрикивая ветер, Ремул, едва Хродир остановился рядом с ним.

— Будем держать их правый фланг, чтоб атаковать слева, — ответил Хродир, — Востен сделает так, чтоб их правый фланг не дошел до нас.

— Как? — Ремул указал рукой на неотвратимо приближающийся строй марегов.

— Увидишь, — крикнул в ответ Хродир, — как только они слева застрянут, атакуем справа. Возьмешь Хадмира и ополчение, и развернешь их вправо — пусть построят хоть что-то вроде шельдваллы и выставят копья. Когда встанут, вернешься сюда.

— Лучше я останусь с ополчением, — мотнул головой Ремул, — Хадмир не сумеет сманеврировать…

— Просто поставь их так, — раздраженно перебил Хродир, — чтобы они закрыли нас справа и с тыла. Сам вернись сюда, примешь общее командование.

Ремул удивленно откинулся в седле назад:

— А ты?

— А я поведу вопернскую дружину, — Хродир указал рукой на правый фланг, — ополченцы нужны, чтоб я мог не бояться конницы марегов.

Ремул закусил губу:

— Но тебя слушают лучше, чем меня! — выкрикнул он, — если ты будешь командовать только силами этого удара, а я — всем сражением, то…

— А кто, кроме тебя, справится? — выкрикнул в ответ Хродир, — у меня только один полководец — ты! Всё! Спор окончен, подчиняйся моим приказам, брат!

Ремул поморщился, но кивнул.

Ветер, поднятый Востеном, начал стихать — сперва это было совсем незаметно, но всё громче стал звучать шум приближающейся вражеской шельдваллы, замещая собой завывание ветра. Слышны стали не только жуткая боевая песнь из единственного слова, выкрикиваемая глотками марегов, и не только грум-грум-грум железом клинков о железо умбонов — но даже и скрип кожаных ремней снаряжения воинов.

— Стоим! — крикнул Хродир, и воины послушно стоят — ждут, пока враг приблизится. Вот уже десять шагов осталось вражеской шедльвалле до ограды у подножья холма, пять, шаг. Вот уже передняя шеренга врагов рубит топорами верхние жерди ограды, переступает через нижние — и устремляется вверх по пологому склону холма.

— Пора? — спросил Ремул.

Хродир отрицательно мотнул головой:

— Еще немного… Пусть задняя шеренга войдет — тогда и…

— Вошла, — через пару мгновений сказал Ремул. Действительно, задняя шеренга шельдваллы перешла через порубленные остатки ограды, и теперь вся совместная дружина Таргстена оказалась между вершиной холма и оградой.

— Востен! — снова крикнул, перекрикивая почти стихший, но все же не умерший окончательно ветер, рикс, — давай!

Весна уже вступила в свои права, и снег, еще недавно покрывающий леса, поля и холмы таветских земель, уже растаял, уйдя в землю тысячей ручейков. Дожди, сопутствующие в этих местах таянию снега, уже прошли, добавив земле влаги; на смену дождям пришла ясная погода, стоявшая и сейчас. Земля не то, чтобы полностью высохла, но, во всяком случае, не представляла собой непроходимую грязевую жижу, в которой даже лошадь может завязнуть по самое брюхо — именно поэтому Таргстен и назначил свой поход на это время.

Конь под Ремулом заволновался, крутанул башкой и попятился на шаг назад, раздувая ноздри и отфыркиваясь — видимо, испугался запаха приближающихся чужих людей. Боевой зверюга привык к виду и шуму войска; но, если выглядят и шумят любые таветские воины одинаково, то пахнут-то они по-разному. Этот запах — пот, кожаные ремни, сталь — почувствовал и Ремул.

Но Ремул чувствовал и новый, будто бы ниоткуда появившийся запах — такой, что бывает на берегу реки, или в старом подвале, или… на болоте. Говорят, что вода не пахнет — но так говорят только те, кто ни разу не чувствовал именно этот запах.

До слуха Ремула долетело короткое блеянье, раздавшееся сзади. Бывший центурион обернулся, и увидел Востена, аккуратно укладывающего овцу с перерезанным горлом на сложный узор из неглубоких канавок, начертанный на земле. Поток крови немедленно наполнил канавки — казалось, рисунок сам жадно высасывал кровь из тела жертвенного животного.

Уложив нужным образом тушу, Востен воздел руки — и снова запел. По рукам его стекала кровь, окрашивая белые льняные рукава его блузы, перехваченные по таветскому обычаю тонкими ремешками на запястьях. Резной посох из копейного древка, воткнутый колдуном прямо перед собой, также был заляпан кровью. У ног Востена сидел раб-помощник — сидел, тупо уставившись в землю и бессмысленно распахнув глаза и рот; похоже, всплеск магии Востена оглушил его.

Ремулу казалось, что он узнает слова песни — не всю песню целиком, а именно отдельные слова. Язык был смутно знаком феррану — но это точно был не мирийский и даже не хаттушский, это было что-то иное… Что-то на краю памяти — может быть, из уроков, что слышал Ремул еще в детстве? Или что-то из надписей на старых мозаиках, покрывающий полы виллы Ремулов Ареогов в самой Ферре — мозаик, изображающих все известные земли ойкумены?

Между приближающейся шельдваллой воинов Таргстена и гораздо более узкой и короткой шельдваллой сарпесков оставалось не более двух десятков шагов.

Запах воды резко усилился — будто дохнуло ветром с большого озера. И Ремул почувствовал… На миг он буквально увидел, как вода — та самая, что стекала весь прошлый месяц в землю — возвращается назад. Противясь своей природе, вечно тянущей ее вниз, как и ее противоположность — огонь — вверх, вода подчинялась песне Востена, стремясь выше и выше по тем жилам земли, которыми она еще недавно стекала в подземные реки.

И сначала передняя шеренга правофлангового отряда марегов, а затем и следующие шеренги начали с трудом переставлять ноги во внезапно образовавшейся жиже. Темп их шага замедлился; еще несколько шагов, и воины оказались в болотной грязи по колено, а затем по середину бедра. Некоторые из них поднимали щит горизонтально, чтобы сохранить равновесие, и тогда лучники из ополчения Хродира не упускали свой шанс проверить прочность марегских кольчуг своими стрелами.

— Теперь точно пора, — сказал Хродир, и, подняв правую руку, снял со шлема широкую красную повязку — того же цвета, что и щиты дружинников-рафаров, надвигающихся сейчас на него, — разворачивай ополченцев вправо и возвращайся сюда!

Хродир вздыбил коня, проорал: «Дорогу!» — и вопернско-сарпесская шельдвалла ополчения раздалась, давая ему проход.

— Славные рафары! — выкрикнул Хродир, подняв с лица кольчужную бармицу и сложив ладони рупором, — я — рикс Хродир! Я не враг вам! Ваш настоящий враг — мареги, Атмар и Таргстен! Идите за мной, я приведу вас и к победе, и к вашей свободе!

Весь центральный отряд Таргстенова войска — краснощитный, составленный исключительно из рафаров — остановился, как по команде. Широкоплечий воин из передней шеренги снял шлем — островерхий, с полумаской и кольчужной бармицей, закрывающей лицо — и действительно оказался Хальнаром.

— Мы с тобой, рикс Хродир, — Хальнар поднял щит и грохнул лезвием топора по умбону, — Славься, Сегвар! Славься, Хродир!

— Славься! — грохнула вся рафарская шельдвалла, — Славься, Хродир! Хродир! Хродир!

— За мной! — выкрикнул рикс — похоже, с этого момента рикс сарпесков, рафаров и части вопернов — и пустил коня галопом направо вдоль строя рафаров.

Рафары стали разворачиваться влево от себя, пытаясь с ходу выстроить другую шельдваллу — в основе которой была не шеренга, а скорее колонна.

Там, куда стремился Хродир, уже слышен был грохот начавшегося боя. Левофланговая дружина марегов сблизилась с правофланговым отрядом войска Хродира — дружинниками-вопернами, возглавляемыми Уртаном — и, выкрикнув славу, метнув дротики и топоры, с боевым криком преодолела последний десяток шагов вверх по склону, где столкнулась щиты-в-щиты с вопернами. Некоторые мареги уже лежали на земле — а, вернее, скатывались вниз по склону — будучи сражены залпом дротиков и метательных топоров вопернов, но живых и нераненных воинов Таргстена в этом отряде было больше, чем всей вопернской дружины разом.

Ремул наблюдал всю картину с прежнего места — откуда было хорошо видно происходящее на поле боя. Слева барахтался в грязевой ловушке правофланговый отряд дружины марегов — напротив него стоял отряд дружинников-сарпесков, метко метая в неосторожно открывающихся воинов Таргстена дротики с узкими, почти шилообразными наконечниками, раздвигающими кольца кольчуг, с легкостью пронзающими стеганные и меховые поддоспешники и поражающие плоть под ними. В центре ополчение вопернов и сарпесков стояло, наблюдая, как рафарская шельдвалла, распадаясь на отдельные десятки, бежит вправо — подчиняясь воле Хродира. За рафарскими дружинниками, однако, стояли ополченцы Таргстенова воинства — и мареги, и рафары — и пока просто стояли, видимо, не понимая, что происходит с дружиной рафаров и что она делает. Справа же кипел бой — вопернская дружина схватилась с марегским левофланговым отрядом, а вот чуть подальше… Конница. Марегская. Сотня или больше. И золотая кабанья башка на шесте над ними — сам Таргстен. Обходят по широкой дуге — как и говорил Хродир — пытаясь зайти со стороны, где дорога огибает холм.

Решение надо было принимать мгновенно — времени на раздумья не было.

— Рудо! — крикнул Ремул, — скачи к Гронтару, пусть оставит десяток перед застрявшими марегами, а с остальными своими дружинниками зайдет им в тыл. Задача — не дать марегам выбраться из лужи и не дать марегскому ополчению помочь своим дружинникам оттуда вылезти. Сделаешь?

— Что б не сделать-то, — сказал Рудо, и, развернув коня, ринулся налево — к отряду Гронтара.

Сам же Ремул рванул к стоящему неподалеку Хадмиру.

— Разворачивай своих, — сказал ферран, — поставим их так, чтобы конники Таргстена не зашли нам в тыл. Сможешь сам построить своих полукругом, чтобы они весь холм справа закрыли?

— Смогу, наверное, — пожал плечами Хадмир, — я, конечно, не хундрарикс даже, но как это сделать — понимаю.

— Я помогу тебе, — сказал Ремул, — просто собери своих и отведи их на правую сторону холма, я буду там скоро.

— Хорошо, — сказал Хадмир и кивнул здоровенному детине в кольчуге-переплетенке, стоящему рядом. Детина снял с пояса таветский рог, набрал полную грудь воздуха и что было силы дунул. Низкий гул повис над холмом, и вопернско-сарпесские ополченцы повернулись на знакомый звук.

— За мной! — крикнул Хадмир и двинулся на правую сторону холма, указав направление движения мечом.

Ремул посмотрел в том направлении, повернулся назад, и внезапная мысль осенила его.

— Хадмир, постой! — выкрикнул ферран, — оставь здесь, в центре, пару сотен человек. На всякий случай. Всё равно на правом фланге они ничего не решат, а здесь будут нелишними.

Хадмир пожал плечами:

— Возьми эти две сотни с того конца, — он показал на левую оконечность строя ополченцев, — иначе я не смогу отвести всю эту ораву.

— Ясно, — сказал Ремул, — веди всех, последних я оставлю здесь, — с этими словами ферран махнул рукой, отправляя Хадмира выполнять приказ.

Ополченцы, развернувшиеся на знакомый звук рога, нестройными рядами — а, скорее, толпой, пытающейся напоминать несколько отрядов, отправились за Хадмиром. Ремул же направился к Хелене — ее лучники были единственной частью войска, не получившей никакого указания после смены рафарами стороны.

Подъехав к невесте, Ремул показал ей на левый фланг — на барахтающихся в грязи марегских дружинников.

— Стреляйте туда, — сказал он, — только не заденьте сарпесков!

— А ты? — спросила глухим из-за шлема с тяжелой бармицей, полностью закрывающей лицо, голосом сестра рикса, — ты куда?

— Скоро вернусь! — выкрикнул Ремул, развернул коня и направился в центр строя — туда, где как раз в это время проходил хвост импровизированной колонны ополченцев.

Ферран остановил коня, преградив путь последнему отряду ополченцев, двигающемуся за Хадмиром.

— Стой! — скомандовал он, — вы остаетесь здесь, прикрываете стрелков, — Ремул показал на отряд Хелены.

— От кого? — спросил высокий ополченец-сарпеск, одетый в кольчугу-переплетенку под медвежьей герулкой и носящий достойный дружинника уфухельм — видимо, старший родович, ведущий этот отряд, — брат рикса, посмотри туда, — ополченец показал в центр, — рафарская дружина теперь сражается за нас!

— Зато марегские ополченцы никуда не делись, — сказал Ремул, — не надо со мной спорить. Просто встань здесь. Как твое имя, воин?

— Утрен, — сказал ополченец, — Утрен сын Вогтера.

— Если выстоишь здесь со своей сотней или сколько там у тебя людей, — сказал ферран, — тебя ждет награда, Утрен. Уйдешь с этого места — жди наказания. Уйдут твои воины — жди наказания.

— Я понял тебя, брат рикса, — кивнул Утрен, — не бойся, я буду защищать твою невесту и ее стрелков от любого, кто…

Ремул вздохнул и перебил:

— Не в Хелене дело! Просто стой со своими здесь и защищай стрелков.

Утрен пожал плечами, развернулся к своим воинам и скомандовал остановку, а затем довольно быстро развернул их во что-то, очень похожее на настоящую двойную стену щитов — пусть немного кривоватую, но все же вызвавшую удивленно-довольную ухмылку Ремула.

Шум битвы, доносившийся с правого фланга, внезапно и резко усилился — это дружинники-рафары вступили в бой с левофланговой дружиной марегов, уже занятой боем с вопернами, стоящими на правом фланге Хродирова воинства. Ремул хорошо видел Хродира — рикс размахивал над головой красной тряпкой и указывал рукой на правый фланг, что-то крича рафарам — что именно, было не слышно, но и без этого было понятно.

Ремул перевел взгляд в центр — на ополчение войска Таргстена и Атмара.

Похоже, что рафары действительно сумели сохранить в тайне договоренность с Хродиром. Во всяком случае, группа всадников под алой головой кабана на шесте, простояв на месте пару минут и активно жестикулируя, стала вскоре беспорядочно метаться. Ремулу показалось, что перемещения этой группы не имеют видимого смысла.

Смысла в перемещениях не наблюдалось, пока Атмар — никем иным всадник в золотом шлеме, возглавляющий эту группу, быть не мог — не вытащил из ножен меч, и, подскакав к группе рафарских ополченцев, что-то выкрикнул, а затем рубанул одного из рафаров по незащищенной шлемом голове. Ополченец свалился под копыта его коня, раскинув руки — и буквально на несколько мгновений всё ополчение Таргстенова воинства замерло… чтобы тут же всё поле захлестнуло боевым криком и грохотом оружия. Рафарские и марегские ополченцы схватились между собой, разя друг друга с остервенением, более приставшим дружинникам, а не простым пахарям, бортникам, рыбакам и охотникам, чьи руки были не столь привычны к боевому оружию.

Изначально бой ополченцев не был классической битвой отрядов — ополченцы стояли не шельдваллой, а скорее отдельными небольшими кучками, самая крупная из которых едва достигала сотни человек. Именно эти разрозненные группы сейчас и дрались между собой — дрались довольно беспорядочно, но остервенело; десятка дружинников хватило бы, чтобы раскидать и перебить с полсотни таких воинов, но дружинники что марегов, что рафаров, сейчас были заняты немного иным делом.

На правом фланге Таргстена марегские дружинники по-прежнему барахтались в луже, доходившей им уже до пояса; любая попытка вылезти из жижи, выйдя из шельдваллы, заканчивалась одной, а то и несколькими стрелами от Хелениных лучников. Даже если одна стрела и отскакивала от щита, шлема или кольчуги, то следующая находила неприкрытую доспехами плоть, или влетала в глазницу полумаски шлема, пробивая глаз и пронзая мозг марегского воина. Стихийно выстроившаяся полумесяцем — рогами к тылу — шельдвалла правофланговой дружины марегов окантовывалась утыканными стрелами телами.

На левом же фланге Таргстена шел настоящий, правильный бой — отрада для глаз патриция Квента Ремула Ареога, обучавшегося тактике по трудам авторов, знавших о войнах со времен древних агафских архонтосов, басилеосов и стратегосов, и строящих академически выверенные тактические схемы битв предстоящих войн. Сейчас Ремул наблюдал классический маневр «ведение боя в полуокружении» со стороны левофланговой марегской дружины, и, соответственно, не менее классическое, хоть и с варварской спецификой, «перестроение из предбоевой колонны в боевой порядок для окружения» со стороны рафаров. Шельдваллла левофланговой дружины марегов сориентировалась довольно быстро, образовывая два фронта — старый фронт против вопернов Уртана, новый — против предателей-рафаров; впрочем, этот самый новый фронт очень быстро загнулся дугой, опоясав дружину со стороны бывшего центра построения всего Таргстенова войска — дабы встретить тех рафаров, что заходили с тыла, огибая марегский отряд слева.

Однако классицизм форм построения добавлял красоты данной схватке только с возвышения, на котором стоял Ремул. Хродир же, по-прежнему высоко держащий в руке ярко-алую полосу ткани, видел эту же картину совсем по-иному — с расстояния меньшего, чем необходимо даже для броска дротика. Не классические формы маневра видел Хродир, а отрубленные руки, вывалившиеся кишки, рассеченные лица, ручьи крови; не далекий звон и сигналы рогов он слышал, а жуткие предсмертные хрипы, оглушающий лязг металла, треск щитов и костей, бешеный вой впавших в раж воинов; не свежий ветер он ощущал, а солоноватый запах пота, металла и крови, смешанный с вонью вскрытых после жутких ударов, рассекающих доспехи, внутренностей… Но риксу всё это доставляло не меньше удовольствия, нежели его названному брату созерцание реализации тактических схем.

И вот уже Хродир, чьи глаза всё больше наливались кровью, а ноздри раздувались не хуже, чем у его боевого коня, выхватил свой меч — тот самый, на котором так часто приносил клятвы, и бросился верхом в схватку.

Гул рога — знакомого отчего-то Ремулу — раздался справа. Хадмир почти успел… Почти. Ополченцы добежали до правого — южного — пологого и безлесого склона холма, но вот соорудить хотя бы подобие шельдваллы не успели; успей бы они это сделать — и всадники бы вряд ли заставили коней идти на стену щитов, ощетинившуюся копьями. Но не успели, и конный отряд, возглавляемый — судя по золотому вепрю на шесте — самим Таргстеном, врезался в толпу ополченцев, как топор врезается в сухое дерево. Да, ополченцев было более тысячи, да, они почти все несли копья, опасные для всадников — но всадники Таргстена были его ближней дружиной, то есть лично преданными ему опытными… даже не столько воинами, сколько, в противостоянии с ополченцами — мясниками, ибо для любого из них расправиться с пешим плохо одоспешенным врагом было не тяжелее, чем с подготовленной для разделки тушей. Их острые мечи молниями взлетали вверх и низвергались на ополченцев Хродира, разрубая даже защищенные кольчугами-переплетенками плечи и грудные клетки с той же легкостью, что закрытые лишь тканью или кожей одежды руки и шеи. Их страшные боевые топоры крошили щиты на щепы, отрубая копейные древки и руки, держащие щит. Даже их сапоги из толстой кожи с металлическими клепками и бляхами на шнурах были оружием, которым всадники наносили удары по головам пешцев, дабы оглушить цель, или в щит, дабы цель открылась для удара мечом или топором.

Конечно, всадники Таргстена не были неуязвимы — то один, то другой падали с коней, зажимая раны, нанесенные копейными остриями — и немедленно добивались на земле теми же копьями, лесорубными топорами, даже простыми ножами, которые в изобилии имелись у ополченцев. Но на каждого убитого всадника приходилось по десятку сраженных ополченцев — даже если не убитых, то раненых или оглушенных настолько, что не могли вести бой. Уже через минуту боя южный склон холма напоминал скотобойню запахом и характерным красноватым туманом, а крики и хрипы раненых и умирающих слились в один жуткий, нечеловеческий вой, заставивший бы любого нормального человека бежать от этого места как можно дальше.

Ремул, видя эту схватку, опасался только одного — что боевой дух ополченцев окажется слабее, чем сочетание их доспехов и их плоти — и ополченцы побегут под натиском малочисленного, но гораздо более умелого врага, вместо того, чтобы обеспечить надёжное увязание конного отряда Таргстена, пусть даже и ценой высоких потерь — в конце концов, у марегарикса нет другого столь же мобильного и мощного отряда. Судьба сражения решается не в схватке левофланговой дружины марегов с рафарской и вопернской дружинами — там исход понятен и очевиден; судьба решается здесь — в противостоянии многочисленных, но всё же ополченцев, со всего лишь сотней, но настоящих профессиональных бойцов. Победят всадники Таргстена — а для победы им необходимо даже не перебить, а просто обратить в бегство врага — и откроется весь правый фланг и тыл Хродирова войска; ничто не остановит отряд марегарикса от нападения на лучников Хелены, пленения Ремула, убийства или захвата Востена… Победят ополченцы Хродира — а им для победы потребуется именно убить всех конных дружинников-марегов, ибо те не побегут и даже не отступят — и с остальными частями воинства Таргстена разберутся даже без их помощи.

Чем же можно было помочь ополченцам?

Хелена помочь им бы не смогла — выстрелы лучников с двух-трех сотен шагов не так точны, чтобы поразить только конников, без угрозы своей пехоте, среди которой конники сейчас почти увязли. Половина стрел, если не больше, поразит своих — лучше уж пусть, как и сейчас, стреляют по правофланговому отряду марегов, барахтающемуся в луже.

Хродир с вопернскими дружинниками, равно как и рафарские дружинники, дерутся с левофланговой частью марегской дружины — серьезные бойцы против серьезных бойцов; часть рафарской дружины, к тому же, вынуждена сейчас развернуться фронтом на восток, дабы остановить крупный отряд марегских ополченцев, пытающихся сейчас деблокировать попавшую в окружение эту самую левофланговую дружину.

Сарпесская дружина, разбившись едва ли не на десятки, сдерживает тех марегов, что пытаются вылезти из болотца — одновременно отражая попытку еще одного крупного отряда марегских ополченцев прийти на помощь своим правофланговым дружинникам. От них помощи тоже ждать бесполезно — заняты, да и бежать им придется через весь холм…

Рафарское ополчение тоже занято — сражается с марегским и лично с Атмаром, окруженным двумя десятками таких же профессиональных рубак, как и спутники Таргстена.

Что остается?

Правильно, сам Ремул. И два конных дружинника-воперна, что навязал ему Хродир как телохранителя и знаменосца. И Рудо, мчавшийся на коне с левого фланга, где он передал Гронтару указания Ремула. Четверо.

Но убить-то им требовалось всего одного!

И Ремул, развернув коня и вопя «Дорогу!», бросился на правый фланг — туда, где под лучами солнца блестел кабан на шесте.

Таргстен был силён. И как полководец, и как воин. Даже предательство рафаров не сломило его волю к победе — атака отряда с Таргстеном во главе вовсе не была самоубийственной, и, более того — была рассчитана с невероятной для варварского военачальника точностью, недаром Хадмир не успел создать шельдваллу. Даже по сути кастрация не уменьшила сил Бешеного Вепря, и, похоже, только прибавила ему свирепости, подгоняя, как кнутом, желанием мести. Ремул прекрасно это понимал, равно как и то, какое из этого следует обстоятельство — в схватке один-на-один у ферранскгого патриция, немного отвыкшего махать мечом, шансов против лютого лесного рикса попросту нет.

Но есть другой шанс.

Таргстен, несмотря на свои полководческие умения, был всё же варваром. И ошибка, совершенная им, была исключительно варварской. Он повёл свой отряд сам, находясь на острие атаки — деяние, достойное доблестного рикса, но ставящее под угрозу слишком многое. Ни один цивилизованный — то есть ферранский, мирийский или хаттушский полководец, если только ситуация не была совсем катастрофической, не стал бы так рисковать.

Северные варвары — что таветы, что кулхены — считали, что вершиной атаки всадника является рубка с коня. Ферраны же, никогда не славившиеся своей конницей, полагали логическим итогом конного сближения метко брошенный дротик, а меч считали лишь дополнительным оружием всадника — на случай, если вдруг дротик по какой-то причине невозможно метнуть, или же дротика просто нет под рукой всадника.

Повинуясь окрику Ремула, ополченцы расступались, давая феррану проехать на довольно размашистой рыси туда, где блестел шлем марегарикса, да взлетал его меч — широкий, блестящий на солнце, покрытый брызгами крови. Когда Бешенный Вепрь опускал меч — с широкого плечевого замаха, резким рубящим движением, разворачивая в седле весь корпус — раздавался звон или треск, за которым даже сквозь шум битвы всегда был слышен предсмертный крик очередного ополченца, которому не повезло оказаться рядом с риксом врагов…

Полсотни шагов. Тридцать. Расступаются свои пехотинцы с красными повязками на шлемах, дают коридор коню брата рикса. Двадцать пять. Правую руку за бедро, нащупать связку дротиков, уложенных в кожаный мешок, достать дротик. Двадцать шагов. Занести руку почти над головой — был бы шлем ферранским, с плюмажем, почувствовал бы пальцами прикосновение перьев… Пятнадцать. Отпустить левой рукой повод, выставить щит вперед — будто противовес фрондиболы… Десять. Увидеть смотровую щель полумаски марегарикса, почувствовать фазу шага коня… Семь. Метнуть.

У всех сражающихся были причины находиться здесь — у Утганова холма, и заниматься сейчас именно этим — сражаться. Убивать и умирать, отрубать конечности и лишаться их, пронзать врагов копьями в живот, рубить ребра топорами сквозь одежду и кольчуги, слышать треск костей, ощущать обжигающий холод стали в собственной плоти…

Сарпески сражались по двум причинам — за Хродира и за свои дома. Нет, они не забыли Хродиру ни захват и частичный грабеж Сарпесхусена, ни гибель своих родичей, бывших в войске Курсто. Они ничего не должны были Хродиру, ничем ему не обязаны, кроме тех обязательств, что приняли на себя клятвой на клинке — но при этом они считали, что Хродир обязан им. Обязан принести победу, обязан защитить их дома от марегов и от Таргстена лично, обязан привести их победным маршем в Марегенбург и отдать город на разграбление — так же, как он несколько месяцев назад поступил с Сарпесхусеном. Встал в золотую упряжь с Сарпесхемом в качестве груза — так тащи этот воз, рикс наш Хродир.

Воперны сражались исключительно за Хродира — они выбрали его на поминальном пиру по Хельвику, и рикс не подвел свой народ — дал им новый дом и новую жизнь, пусть и приходилось для этого терпеть соседство с извечными недоброжелателями — сарпесками. Да и потерять этот новый дом, отдав его каким-то там марегам, до сегодняшнего дня бывшими для большинства из вопернов чем-то вроде сказки о дальних землях, не хотелось — и, если для защиты нового дома необходимо сражаться, то воперны сражались.

За Хродира, в конечном итоге, сражались и рафары. Хродир пока не был их риксом; вернее, не был им еще сегодня утром, но, если был человек, олицетворяющий собой надежду рафаров на избавление от Атмара и Таргстена, а заодно и от всех марегов вообще — то это был именно Хродир. Естественно, большинству рафаров было о самом Хродире неизвестно либо совсем, либо известно крайне мало — но того, что Хродир лично враждует с Таргстеном, и того, что именно сейчас рафары могут от Таргстена избавиться, хватало краснощитным для полной отдачи себя Сегвару во славу Хродира.

А за что сражались мареги?

Дружина марегов, как и любая дружина, исходила из почти тех же соображений, что и сарпески — Таргстен вёл их к новым победам, новой добыче, новой славе; отцы нынешних дружинников-марегов служили Амро, отцу Таргстена, и отцы их отцов служили предкам Таргстена, и кто такие нынешние дружинники-мареги, чтобы противиться Предкам? Теперешний поход Таргстена был, по сути, делом беспроигрышным — превосходство над силами сарпесков и вопернов почти в четыре раза гарантировало успешную дорогу до Сарпесхусена, полного добычи, пока еще будущих рабов и потенциальных свежих вдов.

Ополчение же марегов сражалось скорее из чисто меркантильных соображений. Дружине дадут ограбить Сарпесхусен первой, но дружинники будут уставшими после боя, много ли они награбят? Зато помощь ополчения в бою будет оценена — наиболее отличившихся возьмут в дружину, и тогда — жизнь удалась: не надо больше ковыряться в огороде или мочить ноги в реке, ставя сети — дружину кормит рикс.

Дротик, брошенный Квентом Ремулом Ареогом, ферранским патрицием, вошел чётко в левую глазницу полумаски шлема Таргстена Бешеного Вепря, таветского рикса. Щит марегарикса не успел подняться навстречу снаряду — не успел на долю мгновения, и почти задел окантовкой летящее древко; окантовка ударила по древку снизу уже тогда, когда железный узколистный наконечник пронзил глаз Таргстена, и дротик, как рычаг, провернулся в ране, навсегда гася сознание и саму жизнь врага Хродира. Марегарикс не успел даже вскрикнуть — откинувшись в седле назад, он завалился спиной на круп коня, а затем и вовсе свалился на землю, оставшись левой ногой в стремени. Немедленно между Ремулом и его жертвой оказался телохранитель Таргстена — памятный еще по свадебной схватке здоровенный детина с топором — но тут же глаза марега странно округлились, и он, схватившись руками за поясницу, отпустил поводья, а затем завалился с седла вперед — из его спины на уровне поясницы торчало копье сарпесского ополченца.

— Мёртв! — заорал Ремул по-таветски как можно громче, — Таргстен Марегарикс мёртв! — и крик его немедленно подхватили находящиеся рядом сарпески и воперны.

Несмотря на то, что криков и шума вокруг было с избытком — похоже, этот выкрик почти десятка глоток услышал весь южный склон холма. И это резко изменило расклад. Всадники-мареги, потеряв командира, утратили также и нечто иное — если не храбрость и мужество, то понимание смысла дальнейших действий. Вместо того, чтобы всем вместе пробиваться вперед — сквозь массу ополченцев, к вершине холма и отряду Хелены — конные дружинники будто разделились: из оставшихся в живых восьми десятков примерно половина продолжила движение вперед, пара десятков бестолково крутилась на месте, отражая удары ополченцев со всех сторон, а еще пара десятков явно развернула коней, намереваясь выйти из боя — эти начали прорубать дорогу сквозь ополченцев уже не с целью выполнить приказ, а дабы спасти собственную жизнь.

Смерть Таргстена — а, вернее, весть о ней — будто бы открыла второе дыхание у ополченцев войска Хродира. Первый шок от удара конной сотни марегов уже прошел, сложная задача построиться на позиции сменилась на гораздо более понятную необходимость защищать себя и — по возможности — сбить с коня врага копьем, а враг явно утратил единый замысел действий… И ополченцы явно воспрянули духом. Отборная сотня конников-марегов перестала существовать — вместо нее появились где-то восемь десятков всадников, каждый из которых завяз в окружавших его врагах, пытавшихся поразить их самих и — что даже опаснее — их лошадей.

Копьем — в живот или спину всадника. Топором или мечом, если есть меч — по ноге конника или ноге коня; можно и метнуть топор, целя в шлем, но у дружинников это получается лучше. Ножом — в бок или живот лошади, им же — в глазницу шлема, в шею или в незакрытый доспехами пах упавшего с коня всадника. Да, на каждого убитого или тяжело раненого конного дружинника-марега приходилось два, а то и три павших ополченца — тяжелые секиры и мечи в умелых, привыкших к рубке руках разрубали от плеча до живота вместе с кольчугой, оглушали даже через крепкий шлем, крошили щиты, отрубая держащие их руки — но ополченцев было гораздо, гораздо больше.

Что стало последней каплей, заставившей конную дружину марегов искать не победы, а спасения?

Западные соседи таветов — кулхены — называли того же Бога, которого таветы звали Сегваром, иным именем — Туранэх. Кулхенские жрецы — друиды — говорили, что Туранэх держит в одной руке меч, а в другой — весы. Когда воинства сходятся в битве, каждое из них оказывается на своей чаше весов — какая чаша перевесит, тому войску Туранэх победу и присвоит. Чем больше в войске людей, чем тяжелее их оружие и толще металл доспехов — тем больше шансов перевесить свою чашу. И нередко бывает так, что в ходе боя весы не сразу приходят в стазис, а некоторое время колеблются.

На чаши весов упали топоры. Вернее, топор и две секиры.

Удар был неожиданным.

Ремул даже не понял, что это был удар. Просто мир внезапно взорвался ало — желтым огнем — и резко потух.

Сегвар любит посмеяться — по-своему грубо, как и пристало суровому Богу войны и битв. Топор, брошенный рукой марегского элитного бойца, точно поразил цель — угодив в шлем феррана, куда и был направлен дружинником уже покойного Таргстена; тут Сегвар был на стороне марегов. Но ударил он в шлем не острием, а тупым обухом — так что Ремул, хоть и потерял сознание от такого удара, да сверзился с коня, получив сильный ушиб плеча при падении — но остался жив; тут Сегвар был на стороне Хродира. Похоже, Дарующий Победу откровенно развлекался. Продолжая свою шутку, Сегвар послал копье ополченца — сарпеска точно в щель между бармицей шлема и кольчугой метнувшего топор марега, и тот сверзился с коня буквально через мгновение после падения Ремула — умерев еще до того, как коснулся земли.

— Ремул пал! — долетело до Хродира, — брат Хродира пал!

Хродир глянул в сторону источника крика.

Вокруг него кипел бой. Вернее, Хродир находился практически в центре клина своих — вопернских — дружинников, врезавшегося в строй марегов. Сородичи Хродира старались показать риксу свою удаль, разя копьями и мечами поверх вражеских щитов и разрубая эти щиты секирами вместе с держащими их руками.

— Вперед! — крикнул рикс, — вперед! Сегвар! Сегвар! Сегвар!

— Сегвар! — подхватили воперны, — Славься, Сегвар! Славься, Хродир! — и крик этот разил врагов не хуже стали, раня если не плоть, то дух марегских воинов.

Убедившись, что его ближняя дружина рванула вперед в боевом исступлении, и что остановить их вряд ли сможет даже сама смерть — то есть что присутствие самого рикса уже не столь важно — Хродир развернул коня и ринулся туда, где только что видел Ремула, и где ополченцы отчаянно дрались с конной элитой марегов.

Да, Хродир был варваром. Да, боевое исступление он ценил заметно выше, нежели холодный расчет: ведь битва — пашня кровожадного и свирепого Сегвара, а не мудрого и спокойного Нотара; но дружба с ферранским патрицием не прошла для него даром. Взглянув на противостоящих ему конников ближней дружины Таргстена, он понял, что меч не даст ему гарантий победы: кольчуги этих врагов были слишком хороши, чтобы каждый удар меча их точно пробивал. Поэтому рикс убрал меч в ножны, и взял из седельного чехла свою секиру — ту самую, ритуальную, которой рубил изваяние в Роще Сарпесхусена.

Ополченцы расступались перед конем Хродира — видимо, сам Сегвар подсказывал им нужные шаги, и никто из сарпесков или вопернов не пострадал от копыт идущего на галопе коня рикса.

Первого марегского всадника — опрометчиво стоящего спиной к риксу и отмахивающегося мечом от наседающих копейщиков-ополченцев — Хродир разрубил молодецким ударом секиры от плеча до середины спины. Разрубил бы и до седла, если бы кольчуга марега не была столь прочна, да на плечах его не было бы герулки с медвежьей шкурой. Секира застряла в ребрах врага, и Хродиру пришлось опустить ее — тело марега соскользнуло с жуткого широкого лезвия с неприятным влажным хлюпаньем.

Следующий всадник Таргстена успел заметить опасность, повернулся к Хродиру и даже поднял меч — но секира рикса уже неслась к цели, разрубив сначала плечо марега, а затем разворотив правую сторону его грудной клетки. Мертвый всадник завалился с коня влево, открыв взгляду рикса следующего врага — тот заносил над головой свою секиру, намереваясь то ли ударить ей ближайшего ополченца-воперна, целящегося в него копьем, то ли метнуть в самого Хродира. Рикс опередил его, метнув свою секиру — да, пришлось широко размахиваться из — за спины, чтобы метнуть абсолютно не приспособленное для этого оружие, да еще и с коня — но бросок достиг цели. Секира вошла лезвием в грудь воина, чудом миновав голову и шею его коня; кольчуга марега не спасла жизнь хозяина, но всё же несколько уменьшила силу летящего оружия, не позволив ему увязнуть в плоти и разрубленных ребрах. Мертвый марег не завалился на спину, а осел всем телом на шею коня, безжизненно свесив руки, по которым внутри рукавов стекали ручьи крови.

В этот момент Хродир не пожалел, что перед боем перевесил через седло ременную перевязь, куда убрал обе секиры — и мирийскую, и трофейную, отнятую во время свадебного поединка у Таргстена. Рикс быстро извлек левой рукой вторую секиру — марегскую, несколько более тяжелую, чем мирийская — рассчитанную на руку предыдущего хозяина, что был сильнее Хродира.

Хелена хорошо видела бой со своей позиции. Она вскрикнула, когда увидела падающего с коня Ремула, и рванула было к нему — но, оглянувшись на своих лучников, скрипнула зубами и осталась на месте. Она обернулась к Востену, стоящему не так уж далеко — обернулась с надеждой и просьбой во взгляде, и колдун, похоже, этот взгляд перехватил.

Востен вдруг опустил вымазанные жертвенной кровью руки, остановил свою песню и, приложив ладонь козырьком, посмотрел в сторону Хродира, как раз достающего вторую секиру.

Теперь песня мудреца зазвучала немного иначе, а руки его не были подняты по сторонам — обе ладони были сложены «лодочкой», направленной на Хродира. Песня эта звучала недолго — Хелене показалось, что не дольше минуты — после чего Востен вдруг встрепенулся, и, будто потерявший какую-то вещь человек, стал растеряно смотреть по сторонам рядом с собой.

То, что ощутил за это краткое время Хродир, было ему ранее незнакомо — он не помнил, чтобы хоть раз испытывал нечто подобное. Ощущение невероятной силы захлестнуло рикса, всё тело будто затекло на миг — как бывает, если резко проснешься в неудобной позе — а затем словно взорвалось изнутри, но не болью, а неизвестным Хродиру ощущением, для которого он не знал и не мог подобрать названия. Рикс осознал, что даже малейшее движение его бедер способно развернуть коня под ним; что тяжелая секира, рассчитанная под руку Таргстена, стала легче ивового прутика; что шлем и кольчуга потеряли вес, и двигаться можно так свободно, будто рикс вовсе обнажен…

В мгновенье ока Хродир оказался рядом с только что пораженным им марегом, легко выдернул правой рукой секиру из его раны — и оказался с двумя секирами сразу. Держать узду не было никакой необходимости — конь теперь слушался бедер лучше, чем узды — и Хродир, наслаждаясь внезапно обретенной силой, громогласно выкрикнул славу Сегвару, воздев над головой обе секиры.

Много позже рикс несколько раз пытался повторить такое сам, не прибегая к помощи Востена — и каждый раз попросту не мог поднять обе секиры лезвиями вверх одновременно. Может, какому-нибудь Фламмулу это бы и удалось — но не Хродиру.

— Две секиры, — раздались голоса вокруг, — смотрите: у Хродира две секиры сразу…

Сам Хродир, впрочем, в это не вслушивался. Интуитивно понимая, что такая сила досталась ему не навсегда, рикс поспешно направился к целой группе конников-марегов — ближайшей к нему, яростно бьющейся с ополченцами, а не просто пытающейся вырваться из их толпы. Вокруг этих всадников лежали мертвые и раненые сарпески и воперны — кое-где даже в два слоя, друг на друге. Вихрем налетел на этих марегов Хродир, и молниями мелькали лезвия его секир — и рикс едва не оглох от криков боли и предсмертных воплей, издаваемых врагами. Отрубленные конечности, разрубленные кольчуги, отлетающие в кровавых фонтанах головы — и человеческие, и лошадиные… Кольчужные бармицы не спасали шеи, стальные шлемы оказывались не крепче глиняных горшков, толстодубые щиты ломались в мелкую щепу.

Сегвар! Сегвар! Сегвар! Слава Сегвару! Слава Хродиру! Хродир Сарпескарикс! Хродир Рафарикс! Хродир Две Секиры!

Сознание рикса сузилось. Мир стал тоннелем, в конце которого — враг. Один враг, второй враг, третий враг… Краски исчезли, осталась одна — багряная. И в ней, в багряной краске, в ротварке — тонули мареги, отчего-то все, как один, повернутые теперь спинами — удаляющимися спинами.

Кровь! Кровь! Нужна кровь! Мало красного! Мало алого! Мало ротварка!

Хищным зверем глянул Хродир налево — туда, где кипел бой вопернов и рафаров против левофлангового отряда марегской пешей дружины. Рикс даже не понял, как оказался практически в середине первой — а то и второй — шеренги той части марегского строя, которая была повернута к вопернам, стоящим на склоне холма. И снова багряный мир прочертили вспышки — справа и слева, мирийская сталь и марегская сталь, опускающаяся с влажным чваканьем на окольчуженные и покрытые герулками плечи, со звоном на стальные шлемы, с треском на разлетающиеся в щепы щиты.

И качнулись весы Сегварова отражения — Туранэха. Раз, другой, третий качнулись — будто не могли найти покой, не могли решить, куда склониться.

Звуки боя, раздающиеся со стороны правофлангового марегского отряда, барахтавшегося в созданной Востеновым колдовством луже, изменились — помимо криков раненых марегов, поражаемых стрелами Хелениных лучников и дротиками дружинников-сарпесков, появился и звон мечей вперемешку с треском досок щитов.

Хелена сумела, наконец, оторвать взгляд от впавшего в кровавое безумие брата, крушащего врага с невиданным ей ранее неистовством, и посмотрела на левый фланг — туда, куда стреляли ее лучники.

Болотце, с трудом поднятое Востеном, похоже, на глазах пересыхало.

Мареги, бранясь, выдирали ноги из хоть и вязкой, но уже не трясины, а просто влажной земли — и с ходу атаковали дружинников-сарпесков, неосторожно приблизившихся для броска дротиков и не всюду успевающих наспех построить шельдваллу.

Хелена обернулась к Востену — тот продолжал беспомощно оглядываться вокруг, будто искал что-то рядом с собой. Сестра рикса немедленно бросилась к нему.

— Востен! — закричала она, оказавшись рядом с колдуном, — что случилось? Где вода, которую ты поднял? Что ты ищешь?

Востен глянул на нее — и Хелена отшатнулась, едва удержавшись на ногах. Глаза колдуна сейчас были не привычного темно-красного, а жуткого белёсого оттенка — будто у несвежего, недельного, мертвеца.

— Что с тобой? — выдавила Хелена.

— Жертва, — Востен сказал это слово таким голосом, будто его горло пересохло от жажды, — слишком много отдал… Жертва…

— Тебе нужен жертвенный барашек? — Хелена не зря считалась очень умной девушкой, — барашек, да? — сестра рикса и сама стала искать взглядом хотя бы одного живого барашка, но видела лишь полдесятка их туш, уже принесенных колдуном в жертву.

Востен покачал головой — вернее, помотал, как ярмарочная тряпичная кукла.

— Не барашек, — тихо просипел он, и попытался добавить еще что-то — но, видимо, уже не мог нормально говорить. Согнувшись, как от боли или сильной усталости, он протянул к Хелене руку, сложил кулак, выставил вниз указательный и средний пальцы и пошевелил ими.

Жест этот можно было понять только одним образом.

Не барашек. Человек.

Хелена на миг застыла в растерянности. Нет, конечно, таветам были в принципе известны человеческие жертвоприношения, и сама возможность принесения человека в жертву Хелену не шокировала — в сотне шагов от девушки вовсю кипел бой, и жертвы Сегвару падали едва ли не каждый миг. Но где сейчас взять жертву для ножа колдуна? Раб? Доброволец из своих людей? Хелена осознавала, что Востен сейчас — единственная надежда для полутора сотен сарпесков, стоящих на левом фланге; противостоящих им марегов, выбирающихся сейчас из грязи, было почти вдвое больше, даже несмотря на все потери, нанесенные стрелами и дротиками, летящими с холма.

Действовать надо было быстро. Промедление даже в минуту может означать, что сотворенное крофтом болото пересохнет полностью, и весь отряд марегов сможет продолжить бой. Если на юго-восточной стороне холма мареги явно уступали, сражаясь одновременно с вопернской и рафарской дружинами, да еще и впавшим в боевой раж Хродиром, то здесь, на северо-восточной, перевес в силе был у таргстеновых воинов. Сил дружины сарпесков не хватит, чтобы долго сдерживать вражий натиск — даже на беглый взгляд сарпесских воинов вдвое меньше, чем марегов — а лучники Хелены в ближнем бою почти бесполезны: всё их оружие помимо луков — это охотничьи ножи да редкие плохонькие копья. Даже если тот небольшой отряд ополченцев, что Ремул оставил на месте, и успеет прийти стрелкам на помощь — продержится он против опытных бойцов недолго.

Но где найти человека в жертву? Захватить пленного? Слишком долго и рискованно, мареги просто так своего не отдадут; к тому же сарпески сейчас сбиваются плотной шельдваллой, и выделить воинов для захвата пленного не смогут. Притащить какого-нибудь раненого врага? Тоже не вариант — Востену же нужна не просто жертва, а жертвенная кровь, и хватит ли крови у раненого — неизвестно.

Сестра рикса снова растерянно огляделась по сторонам. Ее мысли неслись галопом, в висках стучало, по лицу под бармицей ручьями стекал пот…

И тут взгляд Хелены упал на ее коня.

Снежок. Конь, купленный Хельвиком у хаттушских купцов на торжище в Каструл Вопернуле — купленный за огромную сумму в ферранских денариях, часть которой отцу Хелены пришлось взять в долг у Серпула. Снежок стоил уплаченных денег — красивей коня не было не только в Вопернланде, но и, похоже, по эту сторону Лимеса вообще. Высокий, статный, серебристо-белый, в меру резвый, не по-звериному умный… Хелена сразу, как только отец сделал ей такой роскошный подарок, полюбила Снежка настолько, что часто чистила его и заплетала ему гриву сама, хоть для этого у рикса и были хорошо обученные слуги.

Но сейчас Хелена вспомнила, что только одна жертва равна человеку в глазах Богов. Конь.

Других коней рядом не было. Людей, пригодных в жертву, рядом не было. Времени тоже.

Слёзы брызнули из глаз таветской девушки, и она прикусила губу, чтобы боль привела ее в себя.

Взяв коня под уздцы и погладив его морду, она подвела скакуна к Востену.

— Востен… — начала она, но закончить не успела.

Колдун сейчас был одет в длиннополый — до земли — кафтан, поэтому тот момент, когда у него подкосились колени, остался для Хелены незамеченным. Поймать падающее тело Востена девушка сумела практически у самой земли — для этого невесте Ремула пришлось быстро отпустить повод и прыгнуть вперед, приземлившись почти на корточки, что для хоть и по-таветски рослой и сильной, но все же девушки в довольно тяжелой и неудобной броне, было нелегко. Востен, к тому же, оказался неожиданно тяжелым — под одеждой колдуна Хелена чувствовала напряженные крупные мышцы, чего сложно было ожидать от человека почтенного возраста, каким был, или казался, Востен. Кто их, иноземцев, знает — может, они уже на четвертом десятке лет седобороды и беловолосы.

Колдун тяжело дышал, облизывая сухие губы, и Хелена приказала подать воды. Один из ее ополченцев подбежал с полным ковшом, передал его девушке — и Востен, почувствовав губами влагу, впился в деревянный край ковша, вытягивая губами воду.

— Средний… — проговорил колдун, не открывая глаз, — Хелена… Средний рисунок… Круги… Жертву на круг на севере, и меня поднеси туда…

— Востен, — Хелена сняла шлем, мягко положила ладонь колдуну на висок, — что с тобой?

Колдун несколько раз мелко сглотнул.

— Слишком далеко… — еле произнес он, — чуть себя… опять…

— Возьмите его, — Хелена передала Востена на руки ополченцу-воперну, мягко и аккуратно подхватившему колдуна, — поднесите к среднему рисунку.

Взгляд ее скользнул к северо-восточному склону холма, где сарпески бились в яростной схватке — болотце Востена почти пересохло, и правофланговый отряд марегов уже сумел образовать что-то вроде правильной шельдваллы, частично раскидав дружинников-сарпесков и вынудив их даже отойти на десяток шагов вверх. Дротики, во всяком случае, теперь в марегов безопасно метать не получалось — либо попадешь в щит, либо надо подходить ближе с риском самому поймать дротик от стоящего на твердой, а не растекающейся под ногами поверхности, врага.

— Востен, — дрожащим голосом сказала Хелена, — конь… Конь как жертва подойдет?

Колдун кивнул.

— Это твой белый? — с трудом приоткрыл глаз колдун, — я знаю, как он дорог тебе. Такую жертву примут точно.

Сестра рикса всхлипнула.

— Коня на тот круг, — немного пришедший в себя Востен показал рукой на элемент начертанной им фигуры. Еще несколько минут назад канавки, образующие фигуру, были полны овечьей крови, но сейчас эти канавки были сухи: земля — или совсем не земля? — выпила жертвенную кровь досуха.

Хелена подвела коня на указанное место.

— Приготовься резать горло, — сказал Востен, — как только хлынет, надо повернуть его так, чтобы поток шел сюда, — колдун указал на одну из образующих «круг» канавок.

— А резать когда? — вытирая щеку рукавом, спросила сестра рикса.

— Я буду петь, — сказал Востен, — как услышишь слова «алуду, алуду» — сразу режь, поняла?

— «Алуду, алуду», — повторила, всхлипнув, Хелена, — поняла.

И Востен запел. Сперва тихая и слабая, песня его, звучащая на абсолютно непонятным никому из присутствующих языке, казалось, набирала силу с каждой строфой — слух таветов хорошо воспринимал деление даже незнакомых песен на строфы. Когда прозвучало заветное «алуду», Хелена, сглотнув, зажмурившись и отвернувшись, привычным движением умелой охотницы провела ножом по шее коня — и тут же указала держащим его воинам повернуть животное так, как велел Востен.

Кровь ручьем хлынула из раны, быстро наполняя канавки — будто и не густая кровь, а куда как более текучая вода; но она не впитывалась в землю, а всё текла и текла, как по глиняному желобу — текла, заполняя все канавки, образующие сложные узоры рисунка, начертанного посохом Востена.

Наконец, в последнем — круговом — элементе рисунка сошлись два потока жертвенной крови, замкнув и напитав всю фигуру. Хелене на миг показалось, что канавки засветились — или, точнее, будто бы моргнули неяркой световой вспышкой — и, будто отвечая на эту вспышку, моргнул свет в полузакрытых глазах колдуна.

Востен встал и распрямился. Если несколько минут назад он и выглядел как человек практически на грани если не смерти, то крайнего истощения — то теперь от этого не осталось и следа. Колдун оглядел поле боя, хмуро и недобро улыбнулся, поднял посох и запел.

Хелена же опустилась на колени, выронив жертвенный нож, и погладила дрожащей ладонью белую гриву.

Слева снова раздались крики ужаса — пересохшее было болото вновь раззявило свою пасть, куда угодил правофланговый отряд марегов. Зацепило даже двоих или троих сарпесков, которых, однако, тут же вытащили свои.

Левофланговый же отряд марегов почти перестал существовать: если у него и были шансы до момента, пока туда не врубился на полном скаку Хродир, бешено вращая распахнутыми глазами и рубя направо и налево двумя секирами сразу, то теперь, под натиском вопернов сверху и рафаров справа и сзади, отряд таял на глазах, и воины его уже присматривали дорогу влево от себя — в кажущийся безопасным густой лес.

А далеко за их спинами — всего лишь в паре сотен шагов, но попробуй их пройти, когда на пути стоит кранощитная шельдвалла! — пил кровь меч Атмара, ставшего теперь, после гибели брата, риксом и марегов, и рафаров. Правда, именно кровь рафаров этот меч и пил — а именно, рафарских ополченцев, сражающихся с ополченцами-марегами. И, если бой дружин представлял собой хоть и по-варварски грубое, но всё же упорядоченное столкновение шельдвалл — умение против умения, сплоченность против сплоченности — то бой ополченцев был подобен буйству стихий. Группы воинов, объединенных скорее дружбой и родством, нежели боевой слаженностью, налетали одна на другую, и хаотическое зрелище этого боя дополнялось хаотической же какофонией, где крики ополченцев смешались с лязгом оружия.

Ополченцы пришли сюда вместе с войском за добычей. Но не ради дележа добычи берет с собой рикс ополчение, а ради помощи дружине. У умелого рикса ополченцы стоят в бою за дружиной, посылая дротики, камни и стрелы поверх голов своих воинов. Если своя и вражеская шельдваллы встречаются щиты-в-щиты, то ополчение своей массой подпирает дружину сзади, не давая врагам опрокинуть строй и добить упавших под ноги неприятеля воинов. Именно для этих целей Таргстен ополчение с собой и взял.

Понятно, что ополченцы, подражая профессиональным воинам, пытались орать «Слава!», однако гораздо чаще звучали вопли боли и ужаса; понятно, что подобно дружинникам, ополченцы пытались построить шельдваллы — но, не обладая истинной дисциплиной, сами же эти шельдваллы и разрушали, зачастую без всякого участия врага. Бой отрядов превращался во множество поединков, где сражались не только один на один, но и один против нескольких, и группы против групп. Побеждали в таких схватках не самые умелые, а самые везучие — разящая сталь могла ударить с нескольких направлений сразу, и отразить все удары было просто невозможно. В этом хаосе выжить — и не только выжить, но и сражаться — могли лишь те, для кого война была делом обычным; сейчас на всём поле перед холмом такими людьми были лишь Атмар и десяток его ближних дружинников, набранных не из рафаров, а из лично преданных Атмару марегов. Все они сражались верхом, что давало им довольно серьезное преимущество.

Ополченцы дрались с ожесточением — рафары мстили за унижения, пережитые от марегов, мареги мстили за предательство рафаров; и те, и другие претендовали на добычу — рафары хотели вернуть то, что отняли мареги, мареги же жаждали возможности разграбить Сарпесхусен или хотя бы обобрать трупы павших врагов. Пусть ополченцам было далеко до истинной боевой ярости, в которую умели нырять с головой дружинники, но на боевую же злость они были вполне способны.

Волчий вой сперва не был различим в общей какофонии битвы — слишком шумно среди сражения, чтобы услышать довольно далекий звук, искажаемый густотой леса. Однако те воины, что хотя бы мельком смотрели на лес, подступавший с обеих сторон к полю боя, могли заметить мелькание за ближайшими деревьями и кустами серых нечетких силуэтов.

Силуэты эти внезапно стали четкими. И пугающими, а точнее — вселяющими ужас.

По меньшей мере полсотни волколаков — с человеческими туловищами, переходящими в вольчи головы — вышли из леса на правом фланге марегского ополчения. Не так страшны были их мечи, копья и щиты в покрытых жесткой густой шерстью руках, как их неестественный — и даже противоестественный — вид; не такой ужас внушало их число, как жуткий рев, вой и оскалы.

В переднем ряду шла сама Харр — без щита, с хорошо известным Хродиру двуручным клинком; ульфрикса уже перекинулась в боевую форму, и ее волчьи глаза горели гнилостно-зеленым светом.

Природа человеческого страха такова, что более всего пугают те вещи, которые на первый взгляд кажутся знакомыми — но при ближайшем рассмотрении оказываются чем-то иным. Не клыками страшен оборотень — а своей схожестью с человеком, при том, что человеком он как раз и не является. Конечно, все таветы знали о существовании волколаков — но одно дело знать, а другое — увидеть воочию; одно дело — страшные истории у ночного костра, а другое — полсотни оживших кошмаров во плоти.

Волчий отряд перешел на бег. Волколаки бежали не совсем как люди, а неровно, сильно раскачиваясь корпусом — и даже этот бег вызывал неосознанный ужас у тех, кто его видел.

Полусотня оборотней врезалась в ближайший отряд марегов. Многие из воинов Харр, приблизившись к врагу, сделали не по-человечески мощный прыжок, сразу оказавшись за спинами первой линии марегов. Волколаки не сражались — они просто, без особых затей, убивали врагов, разя оружием и впиваясь зубами в незащищенные лица ополченцев, среди которых мало кто носил шлемы, закрывающие лицо. Те из людей, кто пытался сражаться с тварями, держались недолго — волколаки либо опережали удар мечом или копьем, хватая зубами ударную руку и мгновенно перекусывая кости предплечья, либо, подставив под удар щит, перерубали своими мечами бедро противника — сил для такого удара у любого волколака хватало с лихвой. Если же враг закрывался щитом, ульфхеддар по-волчьи прыгал на этот щит, сбивая человека на землю и впиваясь зубами в лицо или шею. Первый же отряд марегов — около сотни — полег полностью за несколько минут, не нанеся никакого урона воинам Харр, не считая нескольких царапин. Шум этой схватки и последовавшие за ним крики тяжелораненых и умирающих привлекли внимание, похоже, всех воинов на поле, где сошлись ополчения рафаров и марегов — и схватка между обладателями красных и пестрых щитов на время замерла…

Рафары не сразу поняли, что волколаки не охотятся на всех людей на поле, а целенаправленно атакуют марегов — сказывался ужас перед нелюдью, чьи намерения априори непостижимы для смертного. Лишь когда волчий отряд промчался мимо жмущейся за щитами группы рафаров, не тронув никого и не выказав намерения напасть — рафары поначалу застыли в недоумении, а затем — когда волколаки атаковали следующую группу марегов — разразились радостными криками.

К этому моменту вокруг Атмара собрался значительный отряд — около трехсот ополченцев-марегов: люди инстинктивно жались к своему лидеру, ведущему их в бой. Пусть щит Атмара был красным, как и положено щиту номинального рафарикса — это не мешало брату Таргстена рубить с коня шлемы и плечи обладателей ровно таких же щитов, и крики «Слава Атмару!» отмечали каждый из таких ударов. Увидев новую опасность, Атмар немедленно направил коня к ней; безошибочно определив, что отрядом волколаков командует рослая предводительница со странным клинком, рикс занес меч над головой и отправил коня в галоп — благо, от Харр его отделяло полста шагов пустого поля.

Харр почуяла опасность мгновенно.

Меч в руках столь сильного и умелого воина, каким являлся Атмар, был реальной опасностью даже для Харр — удар с мчащегося галопом коня, нанесенный могучей рукой, мог разрубить и шкуру, и череп, независимо от того, волчий этот череп или человечий. Харр побежала навстречу Атмару, сократив дистанцию до десятка шагов, на очередном шаге перекинув меч в правую руку, а левой рукой тронув землю… и по-звериному оттолкнувшись не только ногами, но и рукой, прыгнула вперед — чего Атмар не ждал никак.

Уже в прыжке-полете Харр довернула клинок, выставляя его в сторону — и в этом движении клинок угодил точно в зазор между лицевой пластиной-маской и верхом шкуры герулки Атмара, мгновенно разрезав бороду и отделив голову рикса рафаров от тела. Конь еще пронес безголовое тело хозяина вперед, и фонтан крови оставил широкую полосу алых брызг на траве за ним. Вслед за алыми брызгами крови на траву упал алый щит мертвого рикса.

Харр приземлилась, уклонилась от удара телохранителя Атмара, направленного на проскоке в голову ульфриксы, нырнула мимо передних копыт коня следующего ближнего дружинника рафарикса, с поворотом корпуса направив клинок так, что тот пропорол круп от заднего края ребер до задних ног животного. Один из подоспевших волколаков добил выброшенного обезумевшим от боли скакуном седока, и тут же закрыл свою риску щитом, поймав на него дротик, брошенный кем-то из бегущих за Атмаром ополченцев.

Увидев, что за противник противостоит им, ополченцы-мареги замедлили бег, а многие вообще перешли на шаг; люди будто не верили своим глазам, увидев ожившую страшную сказку. Атакующий порыв трехсотенного отряда был утерян.

А вот волколаки инициативу упускать не собирались — серой волной обрушились они на марегов, сбивая ополченцев с ног, нанося удары на ходу и непрерывно прорываясь через некрепкий строй врага. Их стремительная атака была сравнима не с классической пешей, а с конной — ибо завершиться эта атака должна была не у передней кромки вражеского строя, а за его тыловой шеренгой, пусть даже у толпы ополченцев шеренг и не было. Воины Харр не сражались, а просто разили врагов, не останавливая бег — рубили по ногам, по правым, незакрытым щитом, бокам под руку, по открытым лицам; сбивали с ног ударами щита и вонзали копье в живот, пах или под ремень шлема; подныривали под неумелые замахи ополченцев, короткими ударами гард и «яблок» рукоятей сокрушая ребра людей.

С отрядом из чуть более, чем трехсот ополченцев, было покончено менее, чем за пять минут. На земле остались лишь мертвые, умирающие и тяжелораненые мареги, да расползались на четвереньках и на животах не столь серьезно раненые, да пара десятков вовремя сообразивших ополченцев сверкала пятками в сторону северо-востока, по направлению к Марегенхему. Сами же волколаки потеряли двоих убитыми и десяток ранеными.

Марегское ополчение, как и любое другое, не было сковано железной дисциплиной, а оттого не представляло собой единый боевой организм, как, например, старшая дружина или ферранская центурия. Однако когда на одной чаше весов оказалась призрачная надежда на добычу — становившаяся с каждым мигом боя все более призрачной — и довольно искусственная жажда мести, а на другой — весьма непризрачная перспектива остаться у Утганова холма с кишками наружу или ногой отдельно от остального тела, ополчение повело себя подобно единому целому. То есть дружно бросилось наутек, основной частью — назад по дороге в Марегенхем, а отдельными группами и воинами — в лес по обе стороны поля.

Что в большей степени послужило тому — смерть ли Атмара, атака ли волколаков — но начало бегства ополчения марегов стало началом конца войска Таргстена. Весы Туранэха перекосились и застыли в положении, отдающем победу Хродиру.

Дальнейшие события на поле у Утганова Холма были понятны, очевидны и предсказуемы.

Ополчение марегов побежало практически в полном составе, но не одномоментно: в бегстве начинали искать спасения те отряды, что видели паническое отступление соседних отрядов. Процесс напоминал лавину — бегущие отряды сталкивались друг с другом, заражаясь паникой, и чем больше ополченцев бежало — тем больше распространялась эта паника. Группы рафаров-ополченцев, поначалу тоже частью испугавшиеся при виде атакующих чудищ, вскоре поняли намерения волколаков, и теперь охотились на бегущих марегов — перекрывая дорогу небольшим группам и одиночным воинам недлинными импровизированными шельдваллами, метая дротики и пуская стрелы в спины марегов, рубя и коля пробегающих мимо врагов, буде те оказывались слишком близко. Волколаки переключились на преследование убегающих марегов — небольшими группами и поодиночке они мчались через толпу бегущих врагов, нанося на ходу удары, стараясь не столько убить, сколько покалечить, оставляя их за собой валяющихся на земле и корчащихся от боли людей.

Прошло лишь несколько минут с начала бегства марегского ополчения, а от воинства Таргстена, еще этим утром представлявшего собой самую серьезную военную силу по эту сторону Лимеса от Тарара до Аре, остался всего один отряд — правофланговый отряд первого эшелона, состоящий из дружинников-марегов. Ополчение сейчас убегало, теряя при этом огромное количество воинов; левофланговый отряд — вернее, его остатки — обреченно отбивался в кольце окружения, составленном рафарской и вопернской дружинами, и две секиры Хродира собирали там свою кровавую жатву; от конной гвардии Таргстена, удачно ворвавшейся в строй сарпесских и вопернских ополченцев, остался в живых едва лишь десяток — пыль от копыт коней этого десятка сейчас еще не осела на северо-востоке. А вот правофланговый отряд марегов, хоть и барахтался в болоте, созданном магией Востена, сумел сохранить от дротиков и стрел больше половины своих воинов.

А Солнце, весь день бесстрастно созерцавшее происходившее на зажатом между стенами леса и холмом поле, уже начало клониться к западному горизонту, сейчас светя в глаза тем, кто стоял к холму лицом.

Когда последние уцелевшие дружинники из левофлангового отряда марегов стали беспорядочно метаться в кругу окружения, бросая в ужасе оружие и едва не моля о пощаде, когда ополчение Хродирова воинства орало во все глотки «Слава!», наблюдая бегство последних уцелевших конников Таргстена — Ремул открыл глаза. Первое, что он увидел — заплаканные глаза и потеки крови на лице Хелены, снявшей как свой шлем, так и шлем Ремула, и державшей голову феррана на коленях. Ремул резко вдохнул, и, закашлявшись, повернулся на бок, соскользнув головой с колен невесты.

— Квент, любимый, — Хелена быстро просунула ладонь под голову жениха и приподняла ее в горизонтальное положение, не давая касаться земли, — ты цел?

Ремул попытался кивнуть. Он хотел было сказать «Да, не беспокойся», но вместо этого только тяжело, с надрывом, закашлялся. Сил его хватило лишь на то, чтобы тихо спросить:

— Ты не ранена?

— Нет, — Хелена облегченно вздохнула, но из глаз ее потоком хлынули слезы, смывая высыхающую конскую кровь, — это не моя кровь…

Ремул почувствовал резкое головокружение, перевалился на живот, опершись ладонью на землю, слегка приподнялся — и тут же его вырвало, почти выворачивая желудок наизнанку.

— Контузия, — услышал Ремул голос Рудо, — знаешь, что это такое, Хелена?

Видимо, Хелена отрицательно помотала головой, потому что Рудо продолжил:

— Это как ранение в голову, только без дырки и кровотечения, — Рудо вздохнул.

— То есть, его оглушило? — дрожащим голосом спросила Хелена.

— То есть да, — ответил хозяин Вельдфала, — если бы не шлем, всё был бы хуже. А так, я думаю, пару дней полежит твой жених — и как новенький будет.

Голова Ремула кружилась, опираться на руку было тяжело, желудок, похоже, сжался до размеров ореха с лесного куста — и Ремул зажмурил от боли глаза, теряя сознание. Последнее, что он ощутил, проваливаясь в мягкую темноту — как теплая бархатистая щека прижимается к его правой щеке, а неширокая, но сильная ладонь держит левую скулу, не давая голове соприкоснуться с землей, и, видимо, лужей блевотины.

«Я же в грязи», — попытался было произнести Ремул, — «не пачкайся, любимая…», но вместо этого сознание феррана снова погасло.

Очнулся Ремул в незнакомой комнате-светлице.

Дощатый потолок был непривычного светло-орехового цвета — и оказался первым, что увидел ферран, открыв глаза. Солнечные лучи проходили сквозь окна и ложились на потолок широкими полосами — значит, было либо раннее утро, либо вечер. Ремул попытался повернуть голову, чтобы посмотреть на эти окна — но мир вдруг закружился, и он глухо застонал, снова закрыв глаза.

— Квент, — вдруг услышал он голос Хелены, и пшенично-золотые волосы защекотали его щеку, — Квент, ты проснулся? Ты ожил? — Хелена говорила взволнованно, голос ее немного дрожал, но и радостные нотки слышались в нем.

Хелена нежно положила ладонь на скулу и щеку Ремула и погладила кожу жениха большим пальцем. Ремул немного пошевелил головой, не открывая глаз.

— Вроде жив, — с трудом сказал он. Губы и горло пересохли, говорить было трудно, и Ремул, пожевав губами, попросил воды.

Рука Хелены пропала с его щеки, а затем губ коснулся край глиняной кружки. Почувствовав воду, Ремул втянул ее коротким, небольшим глотком, растер влажным языком нёбо, а затем глотнул еще раз — теперь более жадно. Допив всю воду из кружки, Ремул открыл глаза. Голова теперь почти не кружилась, мир перестал напоминать яркую праздничную карусель и стал, как ему и положено, неподвижным.

— Где мы? — спросил Ремул.

— В Марегенбурге, — Хелена поставила кружку на скамью рядом с ложем и снова положила ладонь на щеку феррана, — в палатах Таргстена.

Ремул пожевал губами. Лоб его прорезала морщина — ферран напрягся, о чем-то вспоминая…

— Так Таргстен же мертв, — сказал он, — и палаты — не его.

Хелена улыбнулась.

— Я просто не так сказала, — она чмокнула Ремула в кончик носа, — правильней было бы сказать «в палатах марегарикса». Представляешь, я раньше про такое только слышала!

— Про какое? — с каждой фразой Ремулу всё проще давалась речь, тем более, когда тема разговора была легкой и радостной, — про что ты раньше только слышала?

Хелена уселась поудобней.

— Представляешь, — сказала она, — дом, в котором мы сейчас сидим, построен из трех домов друг на друге! Никогда такого не видела!

— Три этажа? — уже ясным голосом переспросил Ремул, а затем понял, что произнес слово «этаж» по-феррански — таветский эквивалент этого слова был ему незнаком.

Хелена улыбнулась.

— Я не знаю этого слова в ферранском, — сказала она.

Ремул с усилием улыбнулся в ответ и объяснил, что такое этаж.

— Ну да, я про это и говорю! — сказала Хелена, — три пола под одной крышей, а размером — с Большой дом Сарпесхусена!

Ремул окончательно проснулся и даже попытался приподняться — почти получилось; голову удалось приподнять на целую ладонь, но затем сил хватило только на то, чтобы не потерять сознание и снова упасть в подушку.

— Лежи, — сказала Хелена, — Востен говорит, тебе отлежаться надо.

— А где, кстати, Востен? — спросил Ремул, — и Хродир? И остальные — Рудо, Хадмир, Гронтар, Хальнар, все?

Хелена улыбнулась:

— Пируют внизу, — сказала она, — там огромный зал, больше нашего в Сарпесхусене. Отмечают победу и Новый Дом.

— Новый Дом? — непонимающе переспросил ферран, — это как?

— Марегенбург теперь наш, — терпеливо пояснила Хелена, — ты разве не помнишь такой же пир в Сарпесхусене?

Ремул поморщился:

— Пир помню, но… — он замолчал на пару мгновений, — хотя да, слова «Новый Дом» там тоже звучали.

Дверь в светлицу открылась, и на пороге возникла незнакомая Ремулу рабыня-служанка. Одета она была в коричневую с тонкой красной полосой сорочку — что выдавало в ней марегское происхождение.

— Рикс Хродир велел спросить о брате, — с поклоном сказала она, когда Хелена вопросительно посмотрела на нее.

— Скажи риксу Хродиру, — ответила Хелена, — что Ремул пришел в себя, но встать еще не может.

Служанка быстро удалилась.

— Как закончился бой у холма? — спросил Ремул, — как мы взяли Марегенбург?

Хелена усмехнулась.

— Я думаю, тебе Хродир лучше расскажет, — сказала она, — да и не могу я тебе всё рассказать, потому что без меня Марегенбург брали.

— Как это без тебя? — спросил Ремул.

Невеста феррана вздохнула.

— Когда мареги побежали, — с некоторым сожалением сказала она, — все наши, кто мог в седле держаться — вскочили на коней и рванули вдогон. Кому коней не хватило — пешком пошли…

— Погоди-погоди, — перебил Ремул, — последнее, что я помню — как я убил, похоже, Таргстена. Там еще где-то полсотни конников-марегов в наше ополчение врубились на правом фланге…

— А, извини, — Хелена умилительно подняла брови домиком, — я упустила, что ты не до конца бой видел. В общем, конную дружину Таргстена ополченцы частью на копья надели, частью прогнали; правофланговую дружину марегов почти всю изрубили, причем там сам Хродир постарался — рубил аж двумя секирами сразу, а то, что осталось от левофланговой, мы по большей части в полон взяли.

Ремул поморщился:

— Ты про нашу ориентацию по флангам или про их? — сказал он, — у меня картина не складывается.

— Про нашу, — сказала блондинка, — или тут по-другому надо?

Ферран аккуратно помотал головой:

— Да всё равно, — сказал он, — просто уточняй, а то я действительно не понял, как мы порубили застрявших в болоте. И что там с двумя секирами?

— Ну, ты же знаешь секиры Хродира, — Хелена жестом изобразила изгиб секирного лезвия, — одна старая, вроде мирийская, а вторая когда-то Таргстеновой была. Вот Хродир ими обеими сразу и махал — только головы и руки летали.

Ремул прикрыл глаза, пытаясь представить, каким образом можно орудовать двумя секирами сразу, и улыбнулся:

— Как это? Нет, я не сомневаюсь в силе рук своего брата, но две тяжелых секиры… Он не похож на великана вроде Фламмула, как он смог так рубить?

Девушка усмехнулась.

— Да Востен что-то наколдовал, — махнула она ладошкой, — это тебе лучше у Хродира или у самого Востена спросить, как так получилось. Ладно, ты же про бой хотел узнать? Так вот, когда мареги побежали — а побежали они почти все, кроме того отряда, который на нашем левом фланге в болоте застрял — те наши, которые в седле могли держаться, рванули за бегущими. И Харр со своими волками из леса выбежала — и тоже вдогон рванула, и говорят, что она самого Атмара сразила.

— Убегающего? — спросил Ремул.

— Не знаю, — пожала плечами Хелена, — в общем, дружинники оконь вдогон рванули, ополченцы пешком, но осталось много раненых — и наших, и марегов.

— И ты осталась с ранеными? — догадался Ремул.

Хелена кисло улыбнулась — было видно, что она явно сожалеет о том, что не приняла участие в погоне.

— Хродир, как узнал, что Снежок… что нет больше Снежка, приказал мне остаться, — вздохнула она, — говорит, отправишь раненых в Сарпесхусен — тогда и едь за нами в Марегенбург. Дал в охрану двух дружинников из наших, из вопернов, и ускакал вдогон отступающим марегам.

— Как нет Снежка? — похлопал глазами Ремул, — под тобой коня убило?

Хелена грустно вздохнула.

— Долго рассказывать, — сказала она, — ты не бойся, я не пострадала. Мне больно только из — за того, что Снежок теперь не со мной.

Хелена на миг отвернулась от Ремула, быстрым движением вытерла щеку рукавом и вновь повернулась к жениху.

— В общем, велел мне Хродир остаться на поле и позаботиться о раненых.

— И ты даже не возражала? — поднял брови Ремул, — вот уж не думал, что ты по своей воле пропустила бы погоню за разбитым врагом и взятие целого бурга — не каждый такое видел.

Хелена шмыгнула курносым носом.

— Ты бы видел лицо Хродира, когда он мне приказ отдавал, — сказала она, — ты же знаешь, что Хродир всегда меня оберегал, и нет для меня никого ближе, чем он. Ну, разве что ты. Но тогда… Квент, я по-настоящему испугалась. Хродир весь в крови, борода аж алая, со шкуры на герулке чуть не потоком кровь льет, и глаза… Квент, они светились. Нехорошим таким, темно-красным цветом, как закат, или как остывающий костер… Я испугалась.

Ремул поморщился и улыбнулся:

— Иди ко мне, — сказал он, и Хелена улеглась рядом, нежно и осторожно прижавшись к жениху и положив руку ему на грудь.

— Я не знаю, что это было, — продолжила Хелена, — но мне показалось, что Хродир тогда как бы и не собой был. То есть это, был, конечно, Хродир, но… но и не он. Даже голос немного другой был.

— И кто же это был, если не Хродир? — с улыбкой спросил Ремул.

Хелена покачала головой:

— Не знаю, — сказала она, — что-то… Не наше. Не живое. Не человеческое, что ли…

Хелена замолчала, о чем-то задумавшись.

— Ладно, может, и показалось, — сказала через пару мгновений она, — в общем, погналось наше войско вслед за марегами, а я осталась на холме. Собрали мы с теми женщинами, что в нашем обозе были, вокруг себя тех раненых, что на ногах стояли, но не пошли марегов догонять — сотни три таких оказалось, и мы занялись остальными ранеными.

— Занялись? — переспросил Ремул.

— Я отправила одного легкораненого верхом в Сарпесхусен — сообщить о нашей победе, и сказать, чтобы еще возов подогнали — тяжелораненых домой вести, — пояснила Хелена, — и мы начали собирать тех наших раненых, что идти не могли.

— А не наших? — вздохнул ферран.

— Ну, кто не сопротивлялся — тех тоже собирали, — криво усмехнулась таветка, — а кто пытался мечом или копьем отмахиваться — тех добили. Ну и тех, кто совсем уж безнадежен был — чего им мучаться, раз им уже не помочь…

Ремул, по идее, должен был уже привыкнуть к тому, что нравы таветов всё — таки отличаются от того, что ферраны считают нормой цивилизованности. Хоть и пытался он изо всех сил научиться мыслить, подобно обретенным друзьям и названным родичам, но вот в такие моменты — когда его нежная беляночка, его любимая Хелена говорила о беспомощных, раненых людях, как о простом скоте, посланном на бойню — в такие моменты холодок пробегал вдоль его спины.

— И наших тоже добивали таких? — поднял брови Ремул.

— Наших — нет, — сказала Хелена, — я все — таки верю в сарпесских крофтманов, вдруг да и вытянут многих. Дождалась я новых возов из Сарпесхусена — их сама Фертейя, кстати, сопровождала. Проследила я за тем, чтобы раненых погрузили — и мы с Фертейей сюда, в Марегенбург, выехали. Тебя, естественно, с собой повезли, а не в Сарпесхусен отправили. Не отпустила бы я тебя даже на минуту, а Хродир мне сказал, чтобы я с Холма в Марегенбург, а не в Сарпесхусен, ехала. К тому же Востен здесь, а я ему больше верю, чем обычным крофтманам.

Ремул поморщился:

— Это ж сколько я без сознания был? — спросил он, — ты же минимум день описываешь…

Хелена чуть приподнялась, опираясь локтем на постель, и серьезно взглянула ему в глаза.

— Три дня, — сказала она, — сейчас вечер третьего дня после битвы. Раненых мы собирали вечером, пока еще светло было; возы уже в темноте прибыли, так что в Сарпесхусен мы отправили их ночью, и ночью же мы с тобой и Фертейей поехали сюда. Здесь мы оказались к обеду следующего дня — то есть позавчера, и Востен сказал, что ты должен очнуться через два дня, то есть сегодня. Велел тебя до этого не будить, — Хелена положила ладонь ему на щеку.

Дверь распахнулась с шумом, заставившим Хелену быстро обернуться.

— Брат! — в комнату ворвался Хродир, и от рикса пахло мёдом и копченым мясом, — брат, ты ожил!

Победоносный рикс был в развязанной на груди блузе ярко-алого цвета — явно окрашенной ротварком наилучшего качества, и, следовательно, являвшейся либо подарком рафаров, либо трофеем от марегов; заправленные в мягкие сафьяновые сапоги штаны из синего шёлка Ремул тоже до этого не видел.

— Тихо ты! — крикнула на брата Хелена, — Квент только что проснулся, ему всё еще плохо — встать не может. От твоего крика вряд ли ему лучше станет.

Хродир выставил вперед ладони в шутливо-защитном жесте, и на его запястье звякнули друг о друга браслеты, витые из искусно гравированной толстой золотой проволоки:

— Хорошо-хорошо, — сказал он, — всё, говорю теперь тихо. Востен! — негромко позвал он.

В комнату вошел мудрец — от него также пахло мёдом, отчего у Ремула, не принимавшего пищу уже три дня, забурчало в животе. Колдун, похоже, тоже не терял времени даром в плане участия в дележе добычи: старый потертый балахон он сменил на новый, из светлого льна, а длинные волосы убрал не тесемкой, как раньше, а золотым обручем-тиарой.

— С пробуждением, Ремул, — сказал Востен, — как себя чувствуешь?

— Кушать хочу, — улыбнулся ферран, — и голова слегка…

— Болит или кружится? — уточнил Востен.

— Скорее кружится, — сказал, чуть подумав, Ремул, — и встать не могу.

Хродир и Востен переглянулись — взгляд рикса был встревоженным, взгляд колдуна — спокойным.

— Пальцами на ногах можешь пошевелить? — спросил Ремула мудрец.

Ремул попробовал и кивнул. Пальцы двигались, подчиняясь воле хозяина, но слегка затекли. Востен удовлетворенно улыбнулся.

— Пара дней еще, — сказал он, — через пару дней Ремул сможет встать. Но поесть можно и даже нужно уже сейчас, хоть и не за пиршественным столом.

— Я сделаю всё, что надо, — сказал Хродир, — хоть сюда пир перенесем.

Востен снова улыбнулся и чуть поморщился — мол, не нужно весь пир сюда тащить.

— А все остальные внизу пируют? — спросил Ремул.

— Кого ты имеешь в виду? — уточнил Хродир.

— Рудо, Хадмир, Хальнар, Харр, Гронтар, Уртан, — перечислил Ремул, — надеюсь, все целы?

Хродир начал перечислять, загибая пальцы:

— Рудо я отправил в Сарпесхусен, — рикс загнул один палец, — Фертейя-то здесь, и надо, чтобы за Сарпенхусеном кто-то присмотрел. Кроме Рудо и Гронтара, я мало кому из сарпесков могу верить, но целый Сарпесхусен я могу доверить из них только Рудо. Хадмир сейчас пытается понять, что из себя представляет Марегенбург в смысле амбаров, кузниц, выпасов и прочего такого — никто, кроме него, не справится, — Хродир загнул еще палец, — Хальнар тоже на пиру, пытается одновременно сохранить трезвость и показать удаль в употреблении мёда. Гронтар и Уртан на пиру, хвалятся своими подвигами и ранами наперегонки. А Харр еще позавчера, как мы Марегенбург взяли, хвостом махнула и ушла со своими, сказав, что через пять дней вернется, — Хродир закончил, показав кулак — пять загнутых пальцев.

Ремул улыбнулся.

— Расскажи, как Марегенбург взяли, — попросил ферран.

Хродир сел в ноги постели Ремула, указал Востену на скамью — мол, чего стоишь, садись, и спросил:

— Я так понимаю, тебя же не в конце битвы оглушило? — Хродир почесал затылок, — то есть, что последнее ты помнишь?

Ремул поморщился.

— Я несколько минут назад рассказывал это Хелене, — сказал он, — последнее, что я помню — как я убил Таргстена.

— Хм, — сказал Хродир, — тогда слушай.

И рикс рассказал о событиях, произошедших на поле у Утганова Холма — с гибели Таргстена до бегства ополчения марегов. Рассказывал он не только по своим собственным воспоминаниям — эти воспоминания, несмотря на свежесть, казались самому Хродиру какими-то неясными и отрывочными; основную часть его рассказа составлял пересказ того, что доложили ему Гронтар, Рудо и Уртан. Отдельно Хродир похвалил Хелену, без вклада которой, со слов рикса, победы бы не было. Ну, и без действий Востена, конечно — о чем Хродир выдал такую по-варварски пышную речь, что Востен смущенно улыбался в бороду с минуту. Ну, еще Харр помогла — правда, ей во враги достались ополченцы, но и в общую победу она вклад внесла не последний.

— Понятно, — сказал Ремул, когда Хродир закончил на бегстве марегов — ополченцев, — а как вы Марегенбург взяли? Как штурмовали-то?

— А никак, — хохотнул Хродир, — штурма не было.

Ремул вопросительно поднял бровь.

— Когда мареги побежали, — начал Хродир, — Харр со своими волками сразу вдогон рванула, а точнее — это она и сделала так, что ополчение марегов побежало. Я в это время был на правом фланге, вместе с нашими вопернами и рафарами — мы уже добивали левую дружину марегов. Мы их окружили, так что там мало кто уцелел, ну да я не об этом. Когда я увидел, что марегское ополчение бежит — да еще и всё сразу — я тоже за ними сразу бросился, всё равно справа бы и без меня справились. Потом слышу — меня зовут сзади, оборачиваюсь — Хелена. Как я ее услышал — до сих пор не пойму. В общем, подъехал я к Хелене, а она мне на тебя показывает — ты без сознания на земле лежал. Я с коня соскочил, тебя потормошил — ты в себя не приходишь; тогда я Хелене сказал, чтоб о тебе, а заодно о других раненых, позаботилась, и чтоб за новыми возами в Сарпесхусен послала.

— Ну, об этом мне уже и сама Хелена рассказала, — вздохнул ферран, — ты лучше расскажи о Марегенбурге.

— Так я и рассказываю, — пожал плечами рикс, — короче, оставил я Хелену на холме, хотел и Востена оставить, чтоб о тебе и других раненых позаботился — а потом понял, что так марегов упустим. И Востен сказал, что ты, Хелена, сама вполне справишься, а сам он лучше поможет с погоней.

— Точно, — подтвердил Востен, — согласись, не справился бы ты без меня.

Хродир хохотнул.

— Востен прав, — сказал он, — короче, кто в седло сам залезть мог из наших да рафаров — те в седло залезли, и за марегами вдогон пустились. Мареги-то нам десятка четыре хороших коней оставили, да у нас еще были — в общем, сотни две конной погони получилось. Да еще Хадмир собрал пешцев — уцелевших и легкораненых, и вслед за нами пошел.

— Даже никого не оставил Хелене с ранеными помочь? — спросил Ремул.

— Оставил пару десятков, — махнул рукой Хродир, — Уртана вон ранило — топором ключицу сломало — так что он за старшего от них остался в помощь Хелене. Так вот, гнали мы марегов ровно по той же дороге, какой они к Холму пришли — до самого Марегенбурга. Порубили их, наверное, сотнями — по всей дороге их туши лежат. Кто с дороги в лес сбегал, того, судя по звукам, Харровы волки рвали, так что, я думаю, мало кто целым ушел. В общем, закончились марегские беглецы уже по темноте, когда до Марегенбурга еще где-то час скакать оставалось.

— Жаль, — вставил Ремул, — лучше было бы хоть немного их живыми оставить.

— Зачем? — пожал плечами рикс, — на память о войске марегов?

— Нет, — сказал ферран, — они бы до ворот Марегенбурга добежали, и стража перед ними ворота бы открыла — тут-то вы оконь на их плечах в ворота эти бы и ворвались. Ночь же, конную погоню не сразу видно.

Хродир фыркнул:

— Нет, мы хитрее сделали. Вернее, это Востен молодец, всё верно сделал.

Ремул посмотрел на колдуна.

— И к каким Богам ты воззвал? — спросил ферран у мудреца.

— К здравому смыслу, — сказал Востен, — Еще на поле у Утганова Холма я подобрал обе марегские сигмы — кабаньи башки на шестах. Когда мы к Марегенбургу подъехали, Хродир, как о воротах бурга задумался — хотел было их ломать, и попросил меня эту просьбу Богам высказать. Но я просто рассказал ему о подобранных сигмах…

— И мы изобразили возвращающихся с победой марегов, — вступил Хродир, — подняли обе сигмы, вроде как Гронтар — это Таргстен, а я — Атмар. В темноте, видимо, мы как раз за них сошли — ворота перед нами открыли, и мы просто въехали в Марегенбург безо всякого штурма. Я, признаться, как стены бурга увидел — думал, даже Востен не справится: в темноте верха стен видно не было, будто в небо они уходят. Если бы не подобранные сигмы — не знаю, что бы мы делали.

— И что, даже внутри сражения не было? — спросил Ремул, — вас же все равно узнали, когда вы въехали?

— Было, — сказал Хродир, — надо сказать, нам бы худо пришлось, если бы опять-таки не совет Востена.

— Я посоветовал не входить в бург, пока не дождемся наших пешцев, — пояснил Востен, — в итоге мы стояли в недальнем лесу несколько часов, но дождались подхода Хадмира — с восемью сотнями воинов.

— И они нам сильно пригодились, — снова подхватил Хродир, — потому что уже за воротами мареги поняли, кого запустили — и попытались эти ворота захлопнуть. Пришлось просто продавливаться сквозь ворота, чего только конными воинами сделать было бы невозможно. Меня чуть с коня копьем не сняли, Гронтара в плечо ранили — в общем, у ворот жарко было. Минут десять схватка шла, но в итоге, мы, кажется, перебили всех, кто пытался защищать от нас Марегенбург — тут остались одни раненные, женщины и старики.

— Наших много потеряли? — спросил Ремул.

— Здесь-то? — ухмыльнулся Хродир, — одного убитым, пятнадцать ранеными.

— А на поле? — уточнил ферран.

Сарпескарикс, победитель Таргстена, новый рикс рафаров и покоритель Марегенбурга помрачнел.

— Много, — сказал он, опустив взгляд, — очень много…

Ночь — великая птица Нахта, вечно летящая с востока вслед за Солнцем — накрыла своими широкими мягкими крыльями все земли от восточных границ Хаттушаты до Западного Океана, омывающего Кулхенику. Сейчас ночь была особенной — ночью Новолуния; яйцо, снесенное Нахтой полмесяца назад, породило новую, сегодняшнюю Нахту, которая через полмесяца снова снесет круглое серебрянное яйцо, чтобы продолжить свое вечное перерождение. У новорожденной птицы-ночи пока не было яйца, но уже были тысячи глаз — холодно блестящих, раскиданных по всему оперению. Лишь эти глаза — звёзды — освещали сейчас спящую землю под собой.

Но не все спали под звёздами.

Не спали ночные хищники, рыщущие в поиске добычи по лесам, полям и небу. Не спали их жертвы, ища себе корм тогда, когда страшные дневные хищники их не видят.

В своем Золотом Дворце, раскинувшемся на четверть огромной Хат-Марегды, не спит сардар Артазамад Второй, Артазамад Великий, Могучий Бык Гор, Свирепый Тигр Долин, Волк Степи и Лев Пустыни, Владыка Моря и Суши и прочее, прочее, прочее. Возлежа на шелковых подушках, любуется он танцем жриц — тем танцем, что должен созерцать перед визитом в гарем, дабы ниспослала Богиня ему благословение свое, и дабы появился на свет новый дахсар — сын сардара, которому достанется либо вся Хаттушата, либо одна из многочисленных сатрапий, либо командование над одним из сарбашададов — корпусов тяжелой конной гвардии, где могут служить только выходцы из знати. Следующий родившийся дахсар должен стать четвертым — три сына Артазамада уже получили дворцовые должности, хоть и старшему из них едва исполнилось двенадцать. Естественно, по-настоящему их обязанности исполняли визири — но это лишь до совершеннолетия дахсаров; служить Хаттушате даже царским детям пристало уже с рождения. Не только хаттуши служат сардару, подобно рабам — но и сам сардар всего лишь раб Хаттушаты. Ярко освещен зал сардара сотнями факелов, громко звучат переливы струн, звон цимбал и бой барабанов, и вторит им перезвон браслетов на руках нагих храмовых танцовщиц, что изгибаются в такт музыке, даря усладу глазам и силу чреслам сардара.

Много западнее, в Ферре, на мраморном балконе своего дворца стоит, наслаждаясь вечерним ветерком с моря, молодой император Августул, владыка мира от Лимеса до Южного Океана, Первый Принцепс и Первый Консул, командующий двадцатью легионами, Первый Оратор Сената, потомок самого Юпи Омнипатера и отец народа Ферры, и прочее, прочее, прочее. Августул наслаждался открывающимся перед ним видом. Балкон представляет собой, на самом деле, большую площадку-галерею с рядами колонн, поддерживающих крышу, и открыт на все стороны, кроме северной, которой упирался в дворцовую стену. Сейчас Августул смотрит на запад, на догорающую на самом горизонте тонкую оранжевую полоску, на глазах становящуюся тусклой фиолетово-лиловой. Прямо у ног Августула раскинулась ночная Ферра — сотни храмов, тысячи огней, миллион жителей, сосредоточие мудрости, богатства и культуры мира. Из дверей, соединяющих балкон с верхним залом дворца, доносится музыка — пятеро кифаредов играют в лад, и струнная мелодия своей красотой услаждает слух императора не меньше, чем вид его владений ласкает его взор.

Много севернее, в лесах Таветики, в Марегенбурге, не спит рикс Хродир Две Секиры, сарпескарикс и рафарикс, покоритель марегов. Он лежит на своем ложе, положив руку на спину сладко сопящей во сне Фертейи, и немигающим взором глядит на доски потолка своих покоев. Тяжкие мысли не дают покоя славному риксу: слишком дорого обошлись ему последние победы, слишком много воинов пало, слишком слаба дружина, пусть даже и состоящая из воинов трех племен. Да, с ним верный друг Ремул — но за Ремулом нет никакой силы, кроме полководческого дара. Да, с ним помощь Востена — но не понимает Хродир, чего хочет сам Востен, какую цену может запросить за помощь. Да, вокруг стены Марегенбурга — но что будет, когда рикс уедет назад, в Сарпесхусен, уведя дружину с собой? Чем защитить единственный город в его землях? Не спит Хродир, тяжко думает, и ранние морщины прочерчивают его лоб, а голова раскалывается от боли. Где-то внизу, в зале, где еще час назад пировали, перебирает струны таветской лиры нетрезвый аэд. Перебирает умело — мелодия весьма неплоха и даже стройна, и эти звуки хоть как-то успокаивают Хродира, открывая врата в мир снов.

Много восточней, за грохочащим меж своих скалистых берегов Тараром, посреди Великой Степи, не спит молодая саресса Тааша из рода Самина, повелительница амасов, хозяйка травяных просторов, владычица бесчисленных табунов, грозная синеокая воительница. Тааша, обнаженная, не считая узких штанов для верховой езды, сидит на своем ложе в походном шатре — огромном, не уступающем залам иных владык. Глаза ее пытаются сомкнуться, отправив девушку в сон — но Тааша сопротивляется сну, как только может. Она знает, что ей приснится. Как и в прошлое, и в позапрошлое, и другие новолуния уже года три, снова та же охота. Снова Тааша будет гнаться за волчицей — крупной, сильной — и снова не сможет поразить ее ни стрелой, ни дротиком. Снова без толку опустеет ее колчан, снова закончатся дротики — ни один снаряд не пронзит шкуру зверя. Снова будет обидно и досадно. А ведь волчица эта унесет что-то, что Тааше дорого… Что — непонятно, но что-то ценное. Унесет, украдет, заберет в свое волчье царство, уйдет из степи, лишь хвостом махнет дразняще. Нет, не нужен такой сон, не хочет Тааша засыпать. Рядом с Таашей сидит Хашека, верная младшая подруга и ученица, дочь старшей сестры, погибшей в походе пять лет назад. Хашека перебирает струны длинного, изящного ситара — играет бодрящую мелодию, помогая подруге оставаться в мире яви. Быстро пляшут тонкие пальцы Хашеки по струнам, и Тааша улыбается, кивая в такт музыке. Хашека, всё же, умничка — девятнадцать лет всего девчонке, а уже двух мужей в походах добыла, прошлым летом да этой весной. Не понесла ни от одного — да и ладно, то дело наживное, зато продала обоих с прибытком: шавонского мужа, сына какого-то мелкого вождя, выменяла на отличный меч у роданов, роданского мужа, настоящего богатыря — на горсть крупных самоцветов у шавонов; ходит слух, что потом роданы и шавоны этих двоих друг на друга обменяли. Молодец, девчонка — придет время, сможет и у самой Тааши из рук узду амасов принять, коли надо будет. Главное, не давать ей зарываться — а то еще подвинет родную тетку раньше, чем самой Тааше Великая Богиня времени отмерила. Сейчас Тааше тридцать, и прожить она намерена как минимум еще столько же…

Много северней, у самых истоков Тарара, там, где он еще не гремит, а лишь журчит, стекая сотней ручьев со Скалистого Хребта, сидят в подгорных тоннелях до зубов вооруженные люди. Сидят и трясутся. Вокруг звучит струнный перебор — не просто звучит, а грохочет и ревет; страшная, гремящая музыка идёт будто отовсюду, и никакие стены ей не помеха. Откуда идёт эта музыка — никому не ведомо, но от нее трясутся древние тоннели, пускаясь в страшный, грозящий обвалом, пляс. Грохочет и ревет и сверху — это сходят ледниковые лавины, не в силах удержаться на скалистых склонах. Сама музыка прекрасна — в ней сплетается сразу несколько мелодий, создавая чарующие сочетания; кажется, музыку играют в лад на многочисленных арфах, или же арфа всего одна, но исполинского размера. Но эта красота губительна. Музыка титанов, как бы красиво и изящно она ни была сложена, вовсе не создана для услаждения слуха смертных. Совсем для других ушей она, если у Богов и титанов вообще есть уши… Хорошо хоть, что музыка эта раздается только в новолуние, а остальной месяц тут царит тишина, как и положено в подгорных тоннелях.

А много-много южнее, за роданскими лесами, за амасскими степями и хаттушскими горами, за мирийским берегом, за широкой водной гладью величаво поднимается из океана остров Алам. Он действительно поднимается — это древний, давно потухший вулкан, выросший от океанского дна до самого неба. Вершину вулкана, коронованную огромной чашей кальдеры, покрывают вечные снега, блестящие даже сейчас, под звёздным светом; но у подножья его, омываемого океаном, царит вечное тропическое тепло. И там, у подножья, раскинулся белый, как снеговая шапка, город — Аламад.

Сердце Аламада — это вовсе не дворец правителя. Нет у Магрона-ар-Рошахана, царя Аламада, Шар-ут-Аламади, своего дворца. Да и титулом царя он не гордится — что ему, мудрейшему из мудрых, власть над островом и его жителями? Куда важнее для Магрона иной его титул — Глава Ученого Совета Аламадской Академии, Великий Ректор, Хранитель Главной Печати, Первый Академик. Покои Магрона — не зал во дворце, а скромная комната, уступающая размерами его рабочему кабинету; подняты эти покои высоко над городом, над зданиями Академии, под крышу огромной башни — настолько высокой, что из окна кабинета Магрона видно форму кальдеры Алама. Далеко не молод Магрон, и нелегко было бы ему подниматься и спускаться по лестницам внутри башни… если бы не та сила и те знания, какими обладает Академия.

Высшая из доступной смертным магия. Секреты Богов и Титанов. Умения, намного опережающие уровень и ферранской Коллегии Жрецов, и хаттушского Храма Амешты.

Не спит Магрон. Стоит у окна, смотрит на отблески звездного света на ледяных зубцах кальдерской короны. Знает ученый царь главный секрет Аламада — вон там, под этой короной, на глубине ниже уровня моря, лежит источник всей магической силы не только Аламада, но и, возможно, всей известной Ойкумены. Неизвестно, уникален ли этот источник, или же есть и иные — но найден и доступен только этот, аламский. И с этим источником происходит… беда. Пока беда малая, но никто не скажет, не будет ли она разрастаться.

Потеря стабильности. Эта простая фраза не скажет ничего даже большинству жителей Аламада, но до параноидальной дрожи, до колик, до ступора пугает Ученый Совет. Старые, веками проверенные заклинания и формулы теряют действенность и выдают побочные эффекты. Ориентированные на Источник пространственные сигиллы начинают работать не так, как задумано. Уже были отмечены случаи самопроизвольных актов магии, не контролируемых заклинателем — и это, несомненно, самое опасное из всего происходящего.

В углу кабинета ректора стоит гордость Академии — чувствительный прибор резонансной фиксации колебаний магического поля. Артефакт этот похож на арфу — у него тоже есть рама и струны; струны эти движутся незримыми ветрами магического эфира, исходящими от Источника, и звучит в кабинете Магрона чудесная музыка сфер, музыка самих Богов, музыка дыхания Источника магии. Ритм ее всегда одинаков, и ни разу со времен создания артефакта не проявилось в нем ни единого изменения. Магрон участвовал и в создании, и в настройке чудесной арфы, и считал ее одним из своих крупных научных успехов. Между собой члены Совета именно так артефакт и называли — Арфа Магрона, а сам ректор именует свое детище Арфой-резонатором.

Спокойна музыка сфер. Спокоен ритм сердца магии мира. Спокоен и Магрон: если нет изменений в ритме, значит, потеря стабильности Источника — проблема временная. Слишком невелика история наблюдений за Источником, чтобы делать скоропалительный вывод относительно катастрофы. Может, такая нестабильность — это просто флуктуативное явление. Может, периодически случается с Источником… разное, природа чего пока не изучена. Может, сведения, принесенные сотником Сарханом, просто неправильно интерпретированы. Что там говорить — даже суть самого Источника до конца не ясна, несмотря на то, что нашли его почти тысячу лет назад, а активно пользуются его силой лет семьсот, не меньше.

Проходит Магрон к своей кровати, снимает, наконец, халат и готовится лечь. Сегодня ему хочется именно спать, и звать в свои покои симпатичную молодую выпускницу, греющую ему и постель, и старые кости, он не будет. Накрывается Магрон одеялом…

Ритм сменился.

Не обладай ректор тонким музыкальным слухом — он бы этого даже не понял. Осознание пришло не сразу: попробуй заметь, что в мелодии появилось всего лишь лишнее мгновение паузы! Магрон решил было, что ему показалось, но привитая десятилетиями ответственность за судьбу Аламада не дала ему просто махнуть рукой и окончательно залезть под теплое одеяло.

Ректор прислушался. Восстановил в памяти мелодию, какой она была от самого создания Арфы. Снова прислушался, одновременно воспроизводя мелодию в сознании.

Разница была. Всего лишь на долю мгновения отставал теперь один отрывок от другого, и мотив изменился не сильно, но для слуха ректора — заметно.

Магрон нахмурился, сел на постели, потянулся к халату…

За окном раздался низкий короткий гул. Будто ударили в огромный барабан. Магрон подбежал к окну, посмотрел наружу. Внизу, где раскинулся спящий город, зажигались огни — сотни, тысячи — гул разбудил жителей. Но самый яркий свет шел не снизу.

Бледно-голубым светом опалисцировала кальдера. Свет этот сиял лишь несколько мгновений — ректор не застал саму вспышку и видел лишь, как он угасает.

А потом гул раздался со всех сторон сразу. Не такой громкий и мощный, как в первый раз, он тоже будто угасал… Или отдалялся. Как гул грозовой тучи, уносимой вдаль ветром. Магрон вдруг понял, что гул этот исходит из вод океана.

Желание лечь в постель исчезло окончательно. Магрон стремительно подошел к медному раструбу, венчающему уходящую в пол трубу, нажал на рычаг, открывая звуковой канал.

— Сбор в зале Совета через полчаса, — произнес он, — быть всем членам Совета, главам городских секторов, командующим армией и флотом, командиру дворцовой гвардии и начальнику городской стражи. И главе службы глашатаев…

— Принял, исполняю, — донесся из раструба голос дежурного секретаря, и уже через минуту Магрон увидел из окна, как из здания Академии выезжают гонцы — оповещать вызванных на Совет.

В Хат-Марегде на своем мягком ложе недовольно свёл брови сардар Артазамад. Что-то изменилось в музыке, что-то совсем незаметное, но важное — и между звучанием инструментов и движениями танцовщиц возник неприятный диссонанс. Барабаны и цимбалы не сменили ритм, и танец по-прежнему следовал им — но вот струны отчего-то сбились. Исполняемая музыкантами мелодия будто задержалась на миг; вместо двух нот музыканты сыграли паузу, а затем продолжили с момента перед задержкой. Теперь струнная мелодия запаздывала, отчего у Артазамада неприятно защипало где-то в переносице. Владыка хаттушей сменил позу — сел на ложе. Приказать прекратить музыку и танец он не мог — даже сардар не может нарушить храмовый ритуал, иначе какой он сардар, если не бережет то, на чем стоит Хаттушата? Но теперь ни музыка, ни зрелище не доставляли ему требуемого наслаждения, и Артазамад разочарованно вздохнул. До конца церемонии оставалось еще полчаса — столько и придется терпеть диссонанс. Ох, и задал бы он трепку музыкантам, будь они не храмовыми, а дворцовыми…

В Ферре император Августул невольно поморщился, будто от зубной боли. Какой-то странный гул, подобный далекому ворчанию грома, прокатился волной, подошедшей со стороны порта — и быстро удалился. Не понимая, что это было, Августул на всякий случай присел рядом с колонной, прижавшись к ней спиной — если происходящее может заставить его потерять сознание, то в такой позе меньше опасность рухнуть на пол. Однако ничего опасного не происходило — сознание императора оставалось ясным, непонятный гул быстро затих вдали. Августул мотнул головой, прогоняя остатки внезапного помутнения и боли, и вернулся к своим мыслям. Через несколько мгновений, правда, он заметил, что музыка больше не звучит. Это было странно — кифареды должны были закончить гораздо позже, зная, что повелитель любит вечерние размышления под музыку. Раздосадованный Августул даже направился в примыкающий к балкону зал лично — поинтересоваться, отчего кифареды уклоняются от своего долга.

В зале он застал весьма странную картину. Все пятеро кифаредов морщились от боли, глядя на свои инструменты… и окровавленные пальцы. Половина струн на каждой из кифар была порвана, и, видимо, их разрыв повредил кифаредам руки.

— Зови лекаря, — сказал он подошедшему преторианцу, — не видишь, что происходит? Сам-то ничего не почувствовал?

Преторианец отрицательно мотнул головой — мол, не почувствовал — и, отсалютовав, бросился из зала.

Император же подошел к кифаредам с немым вопросом, который, впрочем, музыканты поняли.

— Никогда такого не видел, о повелитель, — старый кифаред с по-мирийски ухоженной седой бородой встал и поклонился Августулу, — прости, что подвели тебя…

Император просто положил ладонь ему на плечо.

— Прощаю, — сказал он, — но о том, что случилось, вы все расскажете не только лекарю, но и главе Коллегии Жрецов. При мне. Мне самому уже интересно, что происходит…

В Марегенбурге начавшего было засыпать Хродира разбудило громкое поминание Духов Ночи, донесшееся из пиршественного зала. Вслед за этим оттуда раздался шум, окончательно разбудивший рикса. Аккуратно, чтобы не разбудить спящую Фертейю, Хродир покинул ложе, и, одевшись, вышел из комнаты, направившись вниз. Войдя в зал, где на столах еще стояли остатки еды и питья после пира, он застал небольшую группу дружинников, столпившихся в углу и громко галдящих. Воины расступились перед риксом, открыв ему неожиданную картину.

На короткой скамье сидел аэд — тот самый, что перебирал струны таветской лиры. Обломки самой лиры лежали на полу, будто ее с размаху туда швырнули.

— Что случилось? — нахмурился Хродир, решив, что кто-то из дружинников разбил лиру, мешавшую ему заснуть, — кто поломал инструмент моего аэда?

— Я сам, рикс, — склонил голову аэд, — я сам его поломал.

Хродир вопросительно поднял брови.

— Я играл на лире, — продолжил аэд торопливо, — и тут… Тут она… Тут в нее вселились Духи Ночи. Я вынужден был разбить лиру, чтобы не звучала их музыка.

Хродир, сведя брови еще сильней, помотал головой.

— Как это — вселились Духи Ночи? — спросил он, — ты это с чего взял?

— Она заиграла сама, — аэд поднял на рикса взгляд, и Хродир поразился, увидев страх в глазах музыканта, — сама, рикс. Я не касался струн, а она играла. Эту мелодию я никогда не слышал, но она… Она очень страшная, рикс. Никто, кроме Духов Ночи, такое играть не будет. И я, чтобы этого никто не слышал, разбил лиру об пол.

— Интересно, — озабоченно произнес вошедший в зал Востен, — сама, говоришь…

— Что это может быть? — рикс обернулся к колдуну, — Востен, похоже, это по части твоих знаний.

Колдун лишь задумчиво покивал, оглаживая бороду.

Посреди бескрайней степи, к востоку от Тарара, в огромном походном шатре, ситар выпал из рук Хашеки, ударившись о сборный дощатый настил пола. Сама Хашека зажала ладонями уши, зажмурившись и наморщив нос, будто от невыносимой головной боли.

— Что с тобой? — саресса Тааша мигом оказалась рядом, кладя ладонь ученице на плечо, — что случилось?

Саресса испугалась по-настоящему — она слышала о жутких асурах, живущих в степном ветре и насылающих проклятье на любого, потревожившего их покой ночью. А вдруг музыка Хашеки помешала сну такого асуры, и тот, разозлившись, проклял ее? Тааша вложила слишком много сил в воспитание Хашеки как временной преемницы, регента для своей пока не рожденной дочери, если вдруг дочь останется одна — и потерять ученицу стало бы для сарессы сильным ударом.

Тааша опустилась перед племянницей на корточки, мягко взяла ее запястья и попыталась развести в стороны, чтобы Хашека начала ее слышать. Хашека сопротивлялась, прижимая ладони к ушам — но долго противостоять силе рук царицы амасов не смогла. Из глаз девушки потекли слёзы.

— Да что с тобой, Хаш? — на лице Тааши застыла маска беспокойства, — что случилось?

— Ты не слышишь? — дрожащими губами произнесла Хашека, — ты не слышиь? Ситар гудит! Гудит без моих пальцев! И этот гул… Отпусти!

Тааша послушно отпустила запястья племянницы, немедленно закрывшей уши, но по-прежнему не открывающей глаза. Саресса прислушалась. В шатре действительно был слышен тихий, едва заметный гул, который поначалу Тааша приняла за гул ветра. Однако войлочные стенки шатра не шевелились — значит, ветра не было, либо он был слишком слаб, чтобы так гудеть.

Тааша прислушалась, и через пару мгновений поняла — гул исходил от ситара. Она подняла инструмент — тот едва заметно вибрировал, гудя и струнами, и полым, сделанным из высушенной и покрытой лаком тыквы, корпусом.

— Что ты такое… — тихо спросила саресса, чувствуя, как гул затихает.

Хашека убрала ладони от ушей, открыла заплаканные глаза и шмыгнула носом.

— Было очень больно, — произнесла она, — голова чуть не раскололась.

Тааша вздохнула.

— Ложись спать, — сказала она мягко, — завтра поговорим с Заманой. Она, я думаю, и не такое видела. Только никому, кроме нее, о случившемся не говори…

Далеко на севере, под Льдистым Хребтом, страшная музыка смолкла. Остановилась жуткая пляска скал и туннелей. Люди в тоннелях замерли, настороженно вслушиваясь в тишину и прикладывая ладони к гладким каменным стенам — неужели больше не дрожат они от звуков титанической арфы? Стены не дрожали. Не дрожали минуту, две…

А затем чудовищная арфа заиграла вновь. Другая мелодия, другой темп, другой ритм — но инструмент тот же.