Резкий, рвущий глотку кашель выдернул меня из дремоты, наполнив голову свинцовым гулом. В ушах звенело, а во рту стояла знакомая горечь недосыпа и усталости. Я медленно очнулся, упёршись взглядом в запотевшее окно. За ним, как декорация к какому-то затянувшемуся скучному спектаклю, проплывал пасторальный и безнадёжно унылый ноябрьский пейзаж: бесконечная стена могучих елей, их ветви гнулись под неестественно тяжёлым, не по сезону обильным снегом. Бело-зелёная пелена мелькала за стеклом гипнотически и тоскливо.

«Давно я такого не видел», — лениво промелькнула мысль. И не увидел бы, если бы не старый маразматик, который в мой единственный за месяц выходной припахал меня везти эту дурацкую папку с бумагами в его загородный дом. Мысль о тёплой квартире, диване и полном безделье вызывала сейчас почти физическую боль. Как же я устал…

Мои горькие думы внезапно оборвала чья-то рука, настойчиво трясшая меня за плечо. Я с раздражением, не спеша, повернул голову. Рядом стоял старик, лет шестидесяти, с обветренным, морщинистым лицом, одетый в потрёпанную камуфляжную спецовку цвета хаки, пахнущую дымом и лесом.

— Молодой, вижу, не спишь уже, — хрипловатым голосом произнёс он, хитро улыбаясь и в уголках его глаз собрались лучики морщин. — У тебя не найдётся цигарки? Свои я где-то, видать, посеял.

«Мог бы и не оправдываться, дед», — пронеслось у меня в голове. Без слов, с автоматической вежливостью вытащил из кармана куртки початую пачку и протянул ему.

Старик, движениями быстрыми и точными, вытянул одну сигарету, ловко постучал фильтром по коробку и тут же, прикрыв ладонью от несуществующего ветра, чиркнул зажигалкой. «М-да», — снова мысленно констатировал я, бросив взгляд на потрёпанную табличку «КУРЕНИЕ В ВАГОНЕ ЗАПРЕЩЕНО», висящую прямо напротив нашего купе.

«Ну и хрен с ней, с табличкой, — с вызовом подумал я. — Чем я хуже?» Почти машинально я последовал примеру попутчика, выхватив зубами сигарету и затянувшись таким желанным дымом.

— Вот это правильно, — одобрительно хмыкнул старик, и его лицо расплылось в хитрой, понимающей улыбке. — Тут стесняться нечего. А что до этой железяки, — он мотнул головой в сторону таблички, — так хрен с нею. Людка, наша проводница, всё простит, ежели ты у неё в тамбуре чайку прикупишь. Она душа-человек. Меня, кстати, дедом Максимом звать. А ты кем будешь?

Вступать в диалог со случайным попутчиком, честно говоря, не хотелось, настроение и так было ни к черту.

— Марком… — начал я, но не успел договорить.

Мир взорвался.

Не снаружи, а как будто изнутри всего сущего. Оглушительный, металлический грохот, от которого задрожали и зубы, и кости, вырвал не только слово, но, казалось, и сам воздух из легких. Он был таким плотным и всепоглощающим, что на секунду воцарилась абсолютная, давящая тишина. И в эту тишину, как нож, врезалось шипение — свет в вагоне погас разом, все лампочки, все диоды. Полная, беспросветная темнота.

«Чёрт…, Хрен с ним… наверное. Бывает», — первая, ещё спокойная мысль проскочила сквозь шок. Но почти сразу же ледяная рука сжала мне горло. Потому что погас не только свет в вагоне. Погас свет за окном. Тот самый ноябрьский серо-белый свет, огоньки редких домов, отблески снега — всё растворилось в абсолютной, густой черноте. Ослеп? Паническая мысль пронзила мозг. Но нет — тлеющий уголёк моей сигареты в руке пульсировал тусклым

Сознание возвращалось нехотя, цепляясь за обрывки видений,

Знатно охренев от собственных догадок, я почувствовал, как мозг начал буквально перегреваться. Нет, строить теории было делом хоть полезным, но и опасным. Эту умственную жвачку следовало отложить. Лучше — забить голову чем-то простым и осязаемым.

Я резко мотнул головой, будто сбрасывая с себя наваждение. В ушах отозвался знакомый, успокаивающий голос деда: «Запомни, внучок: в самых хреновых ситуациях есть два лекарства от ступора. Надо занять руки делом а зубы — работой. Жующий человек паниковать не может в принципе, физиология не позволяет. Мозг кровь к желудку оттягивает». Он всегда говорил это с таким видом, словно раскрывал величайшую тайну выживания. Вспомнился и довоенный мультик из детства. Там один герой говорил что-то мудрое про то, что внутренний покой начинается с покоя в животе. Или, может, сытый человек добрее? Неважно. Суть была ясна как этот странный, безсолнечный день: поесть чертовски необходимо. Организм требовал топлива, а психика — простого, примитивного

— У нас гости, — как-то напряжённо, сквозь стиснутые зубы, проговорил дед Максим. Его низкий, привычно спокойный голос был теперь жёстким и резким, как удар точильным камнем о клинок. — Марк, буди остальных. Быстро. За мной. Андрей ушёл в ту сторону отлить».

Андрей — второй «дневальный», щуплый рыжеволосый парень, мой ровесник, судя по всему. Мы с дедом стояли у потухающего костра, от которого уже почти не шло тепла, только горький запах гари и пепла. Над нашим «лагерем» в пустоши уже нависала непроглядная, густая тьма. Тишина была абсолютной, давящей, и слова деда врезались в неё, как нож в масло.

Я рванул к нашему вагону. Наспех, почти вслепую, запихнул драгоценную документацию по проекту деда обратно в потрёпанную папку, швырнул её в рюкзак. Схватил выданный мне тяжёлый лом — холодный, неудобный, но надёжный. Фонарь на поясе болтался, бил по ногам. Подбежал к тёмному силуэту вагона-ресторана, на крыше которого спали остальные дежурные. Не крикнул, а рявкнул, изо всех сил ударив ломом по ржавому борту: «Подъём!»

Звук удара, оглушительно-металлический, разнёсся в тишине, но в ответ — ни шороха. Секунда, две… Тишина. «Подъём, блять, говорю!» — уже закипая от ярости и нарастающей жути, я начал барабанить по вагону, оставляя вмятины в облупленной краске. Из-за угла, сонно потирая глаза, показалось заплывшее лицо Артёма, начальника нашего импровизированного поезда.

— Марк, какого хрена?.. — пробубнил он, голос вязкий, непроснувшийся. Видно, вчерашние события дались ему нелегко. — Встали, встали… Что случилось?

— Гости, — бросил я, оборачиваясь к деду. — Мы с дедом проверим…

Не успел договорить. Справа, из чёрной пелены ночи, донёсся вопль. Не крик — именно вопль, высокий, оборванный, полный чистого животного ужаса. «Паааамаааагите…»

Я резко дёрнул головой. Из тьмы к нам нёсся, спотыкаясь, Андрей. Его фонарик бешено метался, выхватывая из мрака клочья красного песка, нижнюю часть ближайшего к нему вагона. На долю секунды луч скользнул по ржавому борту, и я увидел… тень. Нет, не просто тень от конструкции. Что-то большое, чёрное, скользнувшее по металлу, словно гигантская, живая капля.

— Вот блять, — сорвалось с губ само собой. Не отрывая взгляда от того места, я нащупал на поясе свой фонарь, и жамкнув по ручке динамо-механизма направил луч. Свет лизнул песок, пополз по вагону. Там, где только что была тень, — пусто. Только ржавчина да облупившаяся краска.

Из лёгких вырвался вздох облегчения, короткий и предательский. И в этот миг — новый вопль. Уже не мольба, а неистовый, захлёбывающийся визг. Я машинально перевёл свет. Луч упёрся в стену тьмы метров через двадцать, рассеялся, не дотянувшись. Там, во мраке, что-то происходило. Что-то, от чего кровь стыла в жилах.

И неожиданно даже для самого себя я рванул в сторону неистовых воплей. Ноги сами понесли меня на этот звук, а рядом, тяжёлой рысью, бежал дед Максим с перекинутой через плечо «Алисой» — старенькой, но грозной двустволкой. Адреналин ударил в виски, горький и пьянящий. Древний инстинкт предлагал два варианта: «бей» или «беги». Моё взвинченное сознание, ведомое чем-то вроде долга и дикого любопытства, выбрало оба сразу.

Визг не стихал. Я пробежал метров тридцать — короткий спринт на пределе — и вжал пятки в песок. Луч фонаря, дрожа, наконец-то нащупал источник кошмара.

Это была тварь. Размером с крупного мастифа, но на псовое оно было не похоже. Сутулое, покрытое чем-то вроде хитиновых пластин, оно всей своей массой навалилось на Андрея. И не просто кусало. Оно… поглощало. Широкая, безгубая пасть, усеянная рядами крошечных, игольчатых зубов, уже заглотила ногу парня по самое бедро и с мерзким хрустом работала челюстями, пытаясь втянуть его дальше. По бокам туловища твари извивались какие-то влажные, членистые отростки — не то щупальца, не то дополнительные конечности.

Я замер. Мысль в голове была одна, ясная и кристальная: «Ой, да ну это всё нахуй». Забраться на вагон. Забиться в угол. Пусть это… оно… наестся и уйдёт. Да и чуйка — продукт многовековой эволюции приматов, нежно подсказывала что тварь тут вряд ли одна. Живность похожая на волка одна ходить не станет, где одна, там и вторая.

Ступор разбил оглушительный хлопок выстрела прямо позади. Дробь, сноп искр из ствола «Алисы», впилась в бок твари. Раздался неприятный, хлюпающий звук, и в воздух брызнула тёмная, вязкая жидкость.

Я вздрогнул от неожиданности. Тварь взревела — пронзительно, противно, как ржавая пила по металлу. Видно, дробь проняла её, хватка монстра ослабла, и Андрей, с новым приливом дикой энергии, вырвался, отползая по песку, пятясь, как рак.

Я не стал терять времени и как придётся, наспех запихав немаленький фонарь в карман, сделал рывок к верещавшему парню, лом в моей правой руке выпускать решительно не хотелось. И я не секунды не сомневался в правильности именно такого решения, тем более парня я боле мене видел в свете фонаря, который дед примотал к дулу «Алисы».

Во время моего второго рывка была пущен второй залп дроби в ту же тварь. Я не уверен, настиг ли выстрел свою цель, так как наши фонари были рассчитаны метров на 20, дед же был в добрых 40-ка, на такой дистанции свет хоть и был, но полной картины происходящего не давал.

Добежав до уже не столь неистово верещавшего парня, я схватил его своей левой рукой под его правую руку, Андрей, весь в слезах, слюнях и песке, начал что-то невнятно лопотать, благодарить, божиться.

— Завались! — прошипел я и, ухватившись поудобнее, рванул обратно, к далёкому, и такому желанному теперь свету нашего костра.

Благодарности тут же сменились благим матом, в это время явно видавший жизнь дед, правильно выбрав момент, переломил свою двустволку, стал менять патроны, все-таки у двустволки лишь пара залпов, и кто его знает хватило ли твари прошлой порции дроби, или она попросить добавки. В следующий раз, когда дед направил свет, а с ним и дуло «Алисы» в нашу сторону, до костра оставалось метров пятнадцать. Я уже выдыхался. Андрей, хоть и щуплый, весил немало, а усталость за день навалилась свинцовой тяжестью. Но из вагонов уже спрыгивали люди, кричали, бежали навстречу. Я почти донёс его, и у самой цели, сил не хватило — опустил парня на песок, сам чуть не грохнулся рядом, давясь

Я стоял, опираясь на окровавленный лом, и смотрел, как Виолетта — миловидная девушка, оказавшаяся студенткой-медиком — перевязывает культю у Андрея. Бинты мгновенно пропитывались алым, но она работала быстро, без паники, её пальцы, несмотря на тонкость, были уверенны и тверды. Андрей уже не кричал. Он лежал, уставившись в белесое небо, губы его шептали что-то беззвучное. Шок — лучший анальгетик, но его действие скоро закончится.

Вдоволь наглядевшись на процесс стабилизации пожеванного парня, я наконец перевёл дыхание, сердце колотилось где-то в горле, выбивая сумасшедший ритм. Пыльный, едкий воздух всё еще обжигал лёгкие, но постепенно, с каждой осознанно глубокой, хотя и дрожащей, тягой, становилось легче. Запах крови, пота, страха и дыма от костров — вот истинный аромат этого нового мира.

Лагерь впадал в лихорадочную активность. Артём, с лицом, высеченным из гранита, отдавал короткие, отрывистые приказы. Людей с оружием расставляли по периметру, у каждого вагона, создавая примитивную круговую оборону. Женщины и подростки тащили всё, что могло гореть, к кострам, раздувая их до размеров сигнальных огней.

Справа, из тьмы, за пределами круга света, выскочила здоровенная тварь — комок темного хитина, мышц и когтей. Она пыталась накрыть, «замять» под себя мужчину в синей, теперь порванной в клочья, рубашке. Миг ужаса, крик. Но тварь тут же была встречена не раздумьем, а слепой яростью выживания — парой сокрушительных ударов лома. Ломы, на удивление, легко пробивали хитиновый панцирь, с хрустом входя в плоть.

Решив, что достаточно передохнул и что моя пассивность начинает граничить с трусостью, я потянулся за своим ломом, его холодная, липкая от крови рукоять неприятно отдалась в ладони. Я занял место парня в синей рубашке в расстроенном строю круговой обороны. Меня, конечно, посещали ссыкливые мысли, что сегодня я сделал уже достаточно и в принципе хватит с меня, но разум цинично подсказывал, если твари прорвутся, моя не самая долгая жизнь оборвется хрен знает где.

В свете фонаря показалась мерзка рожа одной из тварей. Интересно, я отметил про себя, у этой не было тех невзрачных, щупальцеобразных отростков вокруг пасти, что были у других. Она замерла, слепнущая, на границе света, оценивая. Я уже успел принять низкую, пружинящую стойку, готовясь встретить её бросок ударом лома на отмаш. Но атака не понадобилась. Раздался короткий, сухой хлопок, негромкий, почти интеллигентный. И в разинутую, усеянную мелкими зубами пасть твари влетела пуля. За её тушкой, полетели густые темные брызги. Я оглянулся. На крыше ближайшего вагона, в ореоле дыма, лежал, приняв удобную позу, стрелок-уралец. Сигарета в его зубах тлела ровной красной точкой.

«Деду последовать бы его примеру» — пронеслось в моей голове. Хотя я понимал, что у деда взбираться на вагон явно не было времени.

Я вглядывался во тьму, за пределы нашего островка света. Теней, мелькавших на границе видимости, было еще порядочно. Они шевелились, перебегали, сливались с рельефом. Ждали. Я сжал лом так, что суставы побелели. Прошла минута. Затем другая. Неужели отступили? Но нет, мой взгляд, уже привыкший вылавливать движение во мраке, зацепился за тень метров в тридцати. Она замерла, будто чувствуя мой взгляд. Расслабляться было рано. Они никуда не ушли. Они наблюдали.

И тогда, внезапно, откуда-то из дали, из самой сердцевины этой враждебной ночи, донесся звук. Не вой, не рык. Стрекочущий, скрежещущий, многослойный вой, как будто гигантский цикада теребила стальной лист. И этот звук был явно сигналом. Тени на границе видимости ожили разом, как по команде. Они не бросились вперед. Они отползли, отступили, растворились в темноте, будто их и не было. Их стрекочущие, скрежещущие звуки ушли вместе с ними, растворились в ночи, оставив после себя гулкую, звенящую, почти физически давящую тишину. Тишину, нарушаемую теперь только тяжелым дыханием людей, сдерживаемыми стонами раненых и чьими-то приглушенными, нервными рыданиями.

Дед Максим, перезарядив «Алису», подошел ко мне. Его глаза в свете костра блестели, как у старого барса.

— Ловко ты того… тентаклястого огрел, — хрипло сказал он, кивая на мой лом. — Молоток, парень. Не растерялся.

— Спасибо, дед, — я выдохнул, чувствуя, как дрожь начинает пробиваться сквозь адреналиновый заслон. — Но их было больше. Намного больше. Они просто… отступили. Почему?

— Умные твари, — проворчал дед, поглядывая в темноту. — Не собаки, не волки. У них своя голова на плечах. Разведку боем провели. Понюхали, что к чему. Поняли, что зубы есть не только у них. Теперь будут думать.

Но что поражало больше всего (а поражаться я, если честно, уже устал), так это безупречная, неестественная точность «врезки». Участок чернозема не был просто сброшен с неба, образовав хаотичный холм. Нет, он был словно по чьей-то безумной задумке вписан в местный рельеф. Алый, прессованный песок пустоши резко, по идеально ровной линии, переходил в темный, почти черный чернозем. Не было ни бугра, ни перепада высоты. Подгонка была такой точной, словно кто-то работал гигантским штампом или лазерным уровнем.

Сопоставив эти факты, мой мозг, отчаянно цеплявшийся за логику, породил теорию.

— Ладно, принято. Проверим сначала что там под люком. Но с умом. Ты идешь первым, как провинившийся. За тобой Гриша, затем я и замыкает дед Максим. Не расслабляемся, двигаемся осмотрительно, попусту не болтаем, светим только по необходимости, чтобы не слепить друг друга и не рисовать мишени на наших спинах. Всем ясно? — Нехитрым, но логичным образом определив очерёдность, Сергей накинул свой импровизированный лук на плечо.

Предварительно ощупав лучом фонаря под люковое пространство, убедившись, что внизу никого нет, я первым аккуратно спустился по достаточно внушительной металлической лестнице. Она была неожиданно прочной, хоть и покрытой толстым слоем пыли. Ступени скрипели, но не прогибались. Лестница вела на глубину метров в четыре, но идти по ступеням было некомфортно: отступ превосходил все земные стандарты. Вместо привычных 15–20 сантиметров здесь были добрые 30, почти как на стремянке, что заставляло двигаться медленно и осторожно, особенно с грузом за спиной.

Конец лестницы встретил меня не тесным лазом, а просторным коридором шириной в два моих роста, уходящим перпендикулярно лестнице в обе стороны. Воздух здесь был другим — холодным, стоячим, с явным привкусом металла, плесени и чего — то еще, неуловимого, почти химического. Я замер, прислушиваясь. Тишина была абсолютной, гнетущей.

Коридор, уходя вправо, упирался в массивную дверь с уже знакомым запирающим механизмом. Левый же его конец не был виден в ограниченных лучах моего фонарика — тьма поглощала свет, не позволяя оценить длину. Стены были испещрены какими — то коммуникациями: пучки толстых труб, оплетенных изоляцией, и жгуты кабелей в прочной, но потрескавшейся оболочке шли вдоль стен, ныряли под лестницу и скрывались, где — то в глубине, уходя за ту самую запертую дверь.

Подняв фонарь, я осмотрел потолок и обнаружил ряд встроенных устройств — полусфер из матового, непрозрачного материала. Они располагались через строго одинаковые промежутки, примерно каждые пять метров. «Освещение, — сразу же подумалось. — Местная система освещения». Но как эти явно не пропускающие свет плафоны могли давать свет? Заглянуть бы внутрь… Мысли о забытых технологиях, которые могли бы нам помочь будоражила.

Дождавшись спуска всей группы (деду Максиму спуск дался со скрипом суставов и сдержанным ворчанием, но он упрямо отмахнулся от помощи), мы, перешептываясь, решили двигаться налево, в неисследованную часть. Возиться с закрытой дверью, не хотелось, но еще меньше хотелось, чтобы из открытой темноты на нас вышла какая — нибудь местная тварь, привлеченная шумом.

Двинулись плотной группой. По пути нам попадались одинаковые, непримечательные двери, то справа, то слева. Все они были закрыты, многие завалены обломками. Мы их успешно проигнорировали, следуя главному правилу выживания в неизвестном месте: не распыляться, идти по основному пути. Так же по пути я успел рассмотреть коммуникации, иногда трубы и кабеля выходили из под пола, что могло означать наличие более глубоких уровней. Так же иногда на трубах встречались надписи на неизвестном языке. Чем то напоминали арабскую вязь, хотя это явно была не она.

Металл стен местами был испещрен не только следами коррозии, но и глубокими, словно когтистыми, царапинами. Они шли хаотично, на разных высотах. Григорий, заметив их, лишь молча ткнул пальцем, и мы замерли, вглядываясь в темноту. Кто-то здесь дрался. Отчаянно и давно. Пыль на полу в этих местах была сметена, будто здесь кто-то волочили. Мы ускорили шаг.

Метров через сто коридор резко, под прямым углом, уходил вправо. Я замер у самого угла, прислушался. Тишина. Кивнув Сергею, я аккуратно, на один глаз, заглянул за поворот.

И сразу же отпрянул, жестом показывая: «Обнаружено». Первая находка в этом новом крыле была мрачной — скелет. Он, облокотившись на стену в неестественной, но спокойной позе, сидел прямо за углом. А в метрах трех от него зиял дверной проем с распахнутой настежь дверью.

Передвигаясь на цыпочках, мы проверили коридор за углом. Он терялся во тьме, уходя дальше. За распахнутой дверью Сергей, осветив пространство, обнаружил еще один лестничный пролет, ведущий вниз, в еще более глубокую тьму, из которой тянуло сыростью. Столь же циклопические металлические ступени выглядели скользкими от конденсата.

— Интересно, сколько еще этажей у этого… — оборвал фразу Сергей, по всей видимости, подбиравший правильный, несуществующий у нас термин для всего этого подземного лабиринта.

— Места, — прервал его мысли я, уже садясь на корточки возле скелета. И тут детали бросились в глаза. — Блин, а он здоровый. Явно не человеческий, да и в принципе какой-то неказистый.

— Да оно и видно, — вторил моим словам Григорий, присаживаясь рядом. Его профессиональный интерес тут же проснулся. — Мало того, что здоровый — рост под два с половиной метра, если бы он стоял. Так еще и костяк массивный, тяжелый. Смотри на челюсть — даже для его размеров чересчур массивная, клыки крупные. А на башке, гляди, гребень костяной, как у хищников, челюстные мышцы были сильными.

Я посмотрел туда, куда указывал Григорий. Правда, не самый большой, но отчетливый гребень шел от надбровий к затылку. В остальном же скелет, если абстрагироваться от размеров и деталей, напоминал человеческий — две руки, две ноги, мощная грудная клетка, таз. С моим уровнем познаний в анатомии других кардинальных отличий я не видел.

У правого бедра останков болталась полуистлевшая набедренная сумка, материал внешне напоминал толстую, грубую кожу, но на ощупь был странно волокнистым. Аккуратно, я расстегнул уцелевшую пряжку. Внутри нашлось немногое, но каждая вещь была загадкой: длинный нож в серых, не тускнеющих ножнах из неизвестного сплава; небольшой прямоугольный брекет, который оказался тяжелее, чем выглядел, тоже серый, с едва заметными стыками и непонятным содержимым (на кнопки нажимать не стал); потрепанный блокнот в прочной обложке, испещренный столбцами непонятных, угловатых символов; и три круглых бутылька объемом миллилитров на сто, заполненных густой жидкостью кроваво — красного цвета. Рядом валялись несколько таких же, но уже пустых.

— Ну точно хилки из фэнтези — игры, — буркнул я, показывая находки Григорию. Тот взял один флакон, повертел в лучах фонаря. Жидкость была непрозрачной, тягучей.

— Может, питательная смесь? Концентрат? — предположил он без особой веры в голосе. — В любом случае, трогать не стоит. Упакуй.

Я прибрал находки к себе в рюкзак, предварительно завернув их в тряпку. Найденный нож я приладил себе на пояс. Надо сказать, что в руке он ощущался необычно, баланс был смещен к лезвию. Он висел на поясе непривычной тяжестью, словно кусок иного мира, прилепившийся ко мне. Сама сумка при попытке ее снять рассыпалась в руках, окончательно истлев от времени и сырости.

— А вот это не хорошо… — мрачно, совсем иным тоном сказал Григорий, указывая пальцем на ребра и кости предплечья скелета. — Смотри, царапины, сколы. Скелет не такой уж и старый, судя по состоянию связок и остаткам материала. Он обглоданный. Причем не мелкими зубами, а чем — то крупным, сильным. Не нравиться мне это…

По спине пробежал холодок. Мы невольно огляделись, светя фонарями в темноту за обоими поворотами. Сергей, тем временем, без лишних слов принялся за дело. Он достал из своего рюкзака моток тонкой, прочной веревки (откуда только у него что не берется) и, подобрав с пола несколько обломков труб и кусков ржавого металла, соорудил примитивную, но эффективную сигнальную растяжку прямо над спуском вниз. Теперь, если кто — то полезет наверх, тихо уже не получится.

— Быстро, но тихо, — скомандовал он шепотом. — Прикрываем дверь и дальше.

Мы прикрыли, но не стали запирать дверь к лестнице вниз, если кто то, или что то решит вылезти, это немного задержит неприятеля и продолжили путь по коридору. Нервы были натянуты струной. Каждая тень казалась движущейся. В конце коридора нас ожидала еще одна запертая дверь с тем же механизмом, а прямо рядом с ней — дверной проем без двери в принципе. Из него тянуло пахло озоном и старым железом.

За проемом открывалось небольшое, квадратное помещение, похожее на техническую нишу или кладовку. Оно было заполнено рядами массивных металлических цилиндров, часть из которых через сложные переходники и вентили была подсоединена к тем самым коммуникациям, уходящим в стену. На них так же весели металлические таблички с уже знакомой вязью. Воздух в комнатушке вибрировал едва слышным, низким гудением, исходящим откуда — то из глубин.

И тут мой луч фонаря, скользнув по дальнему, заваленному тенью углу, выхватил из мрака фигуру. Что — то. Гуманоидного вида, метра два ростом, с бледной, почти фарфорово — белой, голой кожей. Жуткая тварь сидела на корточках, спиной к нам, но явно что — то слушало или чуяло, характерно вертя головой из стороны в сторону. И у него не было глаз. На месте глазниц — лишь гладкие впадины.

Мозг на секунду отключил инстинкты, выдавая абсурд: «А вдруг оно спит? Или молится?». Мы же чужаки, вломившиеся в его дом. Но следующий кадр перечеркнул всё. Я увидел, как напряглись длинные мышцы на его спине.

— Тварь… — успел я прошептать.

Но было поздно. Существо, услышав наш замерший дыхание или уловив вибрацию шагов, развернулось с неестественной, змеиной быстротой. Его безглазая «маска» была обращена прямо на нас. Беззвучно, отталкиваясь длинными руками с мощными кистями, оно рвануло в нашу сторону, двигаясь стремительно и низко, почти по — паучьи.

Адреналин ударил в голову. Ожидая чего — то подобного с момента спуска, я инстинктивно шагнул вперед, навстречу угрозе, чтобы не дать ей ворваться в узкий проем и раскидать нас в широком коридоре. Размахнуться для удара ломом места не было — я встретил тварь коротким, резким тычком, как копьем, всем весом тела. Лом с глухим стуком угодил ей в центр грудины. Тварь отшатнулась, закачалась, и из ее оскаленной пасти, полной мелких острых зубов, вырвался тихий шип, переходящий в визг. Но не это было страшно.

Следующий звук пронзил тишину, как раскаленный нож масло. Пронизывающий душу, нечеловеческий вой, высокий и леденящий, ударил по ушам, отразился от металлических стен и покатился эхом вглубь мрачных коридоров, множась и усиливаясь. У меня звенело в ушах, и мир на секунду поплыл.

— Добивай! — услышал я приглушенный крик Григория за спиной.

Не теряя времени, пока тварь была в полуобморочном состоянии от удара, я сделал шаг и нанес второй тычок, уже целясь в висок. Удар пришелся точно, с хрустом. Белокожее нечто потеряло равновесие и тяжело рухнуло ничком. Боясь, что это не конец, я, превозмогая отвращение, наступил ему на грудь, перехватил лом поудобнее, двумя руками, и со всей силы опустил острие в основание черепа. Тело дёрнулось и замерло. Для верности я нанес еще несколько ударов.

— Жутковатая тварь, — констатировал дед Максим, стоявший за моей спиной, и не успевший даже прицелиться. Его голос был спокоен, но в глазах, сузившихся до щелочек, читалась готовность ко всему. — Слепая, но чует отлично. И этот вой…

Тут в комнату, влетел Сергей, привлеченный диким воем.

— Какого хрена у вас твориться… — застыл, не закончив мысли, Сергей. Его взгляд метнулся от меня, стоящего над телом, к деду, а затем вглубь коридора, откуда еще неслось затухающее эхо. Он сделал глубокий вдох, собирая волю в кулак. — Так. Всё. Дёру к лестнице, и быстро. Если эта одна тут была, то после такого концерта другие уже на подходе. И явно не с цветами.

И мы двинулись. Быстро, почти бегом, но стараясь не стучать подошвами по металлическому полу. Всем было ясно, что речь о той самой лестнице, ведущей дальше вниз. Откуда еще мог приползти этот слепой обитатель ночных кошмаров? Очевидно, что у этого крикуна не было другого пути забрести сюда. А на столь громогласный сигнал бедствия, без сомнения, среагируют все, кто его услышит. Быть отрезанными от единственного известного выхода наверх, заблокированными в этом крыле, для нас означало верную смерть.

Мы бежали по коридору, наши тени плясали на стенах в сбивающем с толку свете фонарей. Мы почти добрались до поворота, ведущего к скелету и заветной лестнице, как вдруг с той самой стороны донесся приглушенный, но отчетливый грохот. Звук падающего металла, лязг, несколько тяжелых, шаркающих шагов. Не нужно было быть детективом, чтобы понять, что это значит. Наша сигнальная растяжка сработала.

Сделав несколько аккуратных шагов вперед луч фонаря нащупал движение впереди. Сердце упало. Несколько таких же бледных, высоких фигур копошилось в коридоре около того самого скелета. Их было… семь. Возможно, больше в тени. Они метались, поворачивали безглазые головы, явно дезориентированные эхом и не понимая точно, откуда донесся вой. Но они уже здесь. Между нами и спасением.

Мы застыли, прижавшись к холодной стене. Тварей было много, но в нашу сторону они пока не сорвались, все их внимание было приковано к растяжке и лестнице вниз. Помня, что их сородич был слепым, я сделал медленный, осторожный шаг вперед, пытаясь оценить, нельзя ли попробовать просто прокрасться вдоль дальней стены, пока они заняты. Может, пронесет?

Мою руку, словно тисками, схватил Сергей. Его взгляд, полный ярости и вопроса «Какого хрена ты творишь?», буквально впился в меня. Я же, не шевелясь, лишь глазами и едва заметным движением головы указал на тварей и затем на путь вдоль стены. Слепые. Попробовать. Сергей, мгновенно уловив мысль, сузил глаза, оценивая ситуацию. Через секунду он кивнул — коротко, резко.

Едва дыша, затаив дыхание, мы начали медленное, мучительное движение. Каждый шаг казался грохотом. Каждый скрип подошвы — предательским. Свет наших фонарей, приглушенный руками, все же выхватывал из темноты наших оппонентов. Семеро. Все такие же рослые, худосочные, с развитой мускулатурой плеч и рук. Их бледная кожа в свете фонаря отливала синевой. И все — слепые. Они поводили головами, прислушиваясь к звукам снизу.

Но тут одна из тварей, ближайшая к нам, резко замерла, а затем подняла голову и начала, словно собака, шумно и глубоко принюхиваться, раздувая ноздри. Мое сердце заколотилось. И я понял. Пусть у них будет хоть трижды посредственное обоняние, но мы, люди, пахнем. На вторые сутки здесь, без возможности помыться, в поту и страхе, мои спутники начинали ощутимо пованивать. Да что уж греха таить, я и сам слышал кислый, резкий запах собственного пота.

Я оглянулся на своих. Сергей уже молча, жестами, раздавал команды. Его лицо стало каменной маской решимости. Мы с Григорием, понимая сигнал, вышли вперед и заняли оборонительную позицию, встав плечом к плечу, ощетинившись ломом и лопатой, как древковым оружием. Дед Максим бесшумно опустился на одно колено, упер приклад «Алисы» в плечо и начал выцеливать ближайшую тварь. Но начинать пальбу первым он не спешил — звук выстрела в этих катакомбах оглушит нас и привлечет все, что еще не сюда. У нас был другой козырь — лук Сергея.

Честно сказать, я не очень верил в убойную силу этого кустарного оружия против таких крупных существ, но попробовать стоило. Сергей уже натянул тетиву, вложив в нее тяжелую, с самодельным наконечником стрелу. До тварей оставалось метров пять.

Тихий, упругий щелчок тетивы. Стрела, сорвавшись, устремилась в темноту. Но не в ближайшую тварь. Она прошила воздух между двумя передними и с глухим, влажным звуком вонзилась в тело одной из существ, копошившихся позади, у самой лестницы.

Не знаю, была ли это гениальная тактическая задумка Сергея — посеять панику в тылу, или же нам просто невероятно повезло, но завизжала, забилась и упала именно дальняя от нас тварь. Ее пронзительный, болезненный визг, отличный от сигнального воя, заставил ее сородичей впереди замереть, а затем в растерянности отвернуться от нас, к источнику нового звука и паники в своих рядах.

Решив, что момент для атаки настал, и что по тихой перестрелять их всех нам все равно не светит, я переглянулся с Григорием. В его глазах я увидел то же самое: азарт, страх и решимость. Без слов, мы оба рванули вперед, развивая наш неожиданный успех.

Ближайшие к нам твари, отвлеченные криком сзади, не успели обернуться. Два почти синхронных удара — мой лом и лопата Григория — обрушились на их затылки. Раздался сухой, кошмарный хруск. Твари осели на пол без звука. «По анатомии похожи на людей, — промелькнула здравая мысль. — Череп — слабое место».

Вторая стрела Сергея со свистом пролетела чуть левее меня и, звеня, срикошетила от металлической стены. «Твою мать, надо будет доходчиво пояснить Сергею, что не надо стрелять, когда свои на линии огня!» — пронеслось у меня в голове, но кричать было некогда.

— В СТОРОНЫ!

Нашу молчанку прервал дед Максим, и абсолютно точно поняв, что это значит, мы с Григорием вжались в стены. Оглушительный, раскатистый звук выстрела в замкнутом пространстве ударил по барабанным перепонкам физической болью. Я вздрогнул всем телом. Сначала первый разрыв тишины, а через мгновение — второй. Надо отдать должное, второй выстрел уже не бил так по ушам — они были оглушены и гудели, словно наполненные ватой.

После второго выстрела, пока дед перезаряжался, мы с Григорием снова стянулись в центр коридора, чтобы продолжить натиск. Дед, смог своим точным огнем свалить аж трех тварей. Две были поражены в грудь и отброшены, словно тюки грязного тряпья. Третья, видимо, зацепленная шрапнелью или рикошетом, каталась по полу, издавая булькающие, хриплые звуки. Добить их парой точных ударов лома уже не составило труда — мозг уже переключился в режим холодной, механической работы. Звук лома, дробящего хрящ и кость, стал просто фоном, таким же, как наше тяжёлое дыхание.

Любая теория проверяется в деле, и наша проверялась сейчас, в этом адском коридоре, пахнущем порохом, кровью и озоном. Мы, конечно, не морпехи с отточенными до автоматизма действиями. Мы были тремя обывателями и одним хладнокровным стариком, связанными верёвкой отчаяния и инстинктом самосохранения. Но схема, которую мы набросали когда-то вскользь, за едой, работала с пугающей эффективностью. Это рождало не уверенность, а странное, почти мистическое чувство: пока мы действуем по плану, смерть отступает, пусть на шаг, пусть на полшага.

Последние две твари, повели себя по — разному. Одна, та, что была ранена стрелой, с жалобным поскуливанием юркнула обратно к лестнице вниз и скрылась в темноте. Вторая же, самая крупная, с ревом, больше похожим на сиплый выдох, ринулась прямо на меня. В её движениях не было слепой ярости первой атаки — была целенаправленная, почти разумная злоба. Я успел лишь инстинктивно прикрыться ломом, держа его плашмя перед собой, как щит. Тварь врезалась в него всем своим весом. Удар сбил меня с ног. Я упал на спину, и туша существа обрушилась на меня сверху, придавив грудью. Оно бешено, слепо било меня своими длинными, костлявыми культями — руками по плечам, голове, пытаясь дотянуться до горла. Его дыхание пахло гнилыми яйцами и металлом, от него шёл жар, как от больной собаки. Дыхание перехватило, в глазах потемнело, поплыли пляшущие чёрные точки. Мир сузился до этого давящего веса, до тупых ударов и дикого желания вдохнуть.

Благо, Григорий, стоявший рядом, не растерялся. С разворота, со всей силы, он наградил ублюдка широким ударом лопаты прямо по безглазой харе. Раздался звонкий стук по кости. Это отвлекло тварь, заставило ее на мгновение замереть. Этих драгоценных секунд мне хватило. Подтянув ноги, я с силой, упираясь в ее живот, вытолкнул ее с себя. Освободившись, я откатился в сторону, а Григорий, не дав твари опомниться, опустил лопату острием вниз, словно гигантское копье, снова и снова, пока та не затихла.

Встав на колено, я откашлялся, пытаясь прогнать туман из головы. Руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, и эта дрожь шла изнутри, от пережитого унижения — быть прижатым, быть почти беспомощным. Я посмотрел на Григория. Он стоял, опираясь на окровавленную лопату, его лицо было бледным и мокрым от пота, но в глазах горел жёсткий, почти дикий огонь. Не торжества, а простого, животного удовлетворения от того, что он выжил и помог выжить другому. Мы обменялись кивком. Слова были не нужны.

Сергей помог мне подняться. Правое плечо горело и саднило — тварь в агонии успела прокусить куртку и оставить глубокие, рваные царапины, из которых сочилась тёмная, густая кровь, смешиваясь с грязью и пылью. Боль была острой, чистой, почти проясняющей сознание. Оценивать масштабы бедствия было не время. Сергей на пару с самым массивным членом нашей группы — Григорием — уже навалились на дверь к лестнице наверх, пытаясь её захлопнуть и хоть как — то заклинить, используя обломки арматуры. Но к нашему общему разочарованию, запереть её не получалось — внутренний механизм был поврежден, и дверь, скрипя, снова отходила на пару сантиметров, сводя на с ума.

— Ладно, хрен с ней, с дверью! — с хрипом выдохнул Сергей, вытирая со лба пот, смешанный с пылью. — ТИКАЕМ НА ВЫХОД! Пока новые не подтянулись!

Дважды уговаривать меня не надо было. Мы рванули обратно по коридору, мимо поворота, где ещё валялись тёплые тела, мимо той самой технической ниши, откуда всё и началось. Лестница наверх была нашей единственной надеждой, светом в конце этого кошмарного туннеля. Мигом, не обращая внимания на пульсирующую боль в плече и одышку, рвущую грудь, я вбежал по неудобным, высоким ступеням, толкаясь одной здоровой рукой, сжимая липкий от крови лом в другой. Выскочил из люка, на свежий воздух. И остановился, как вкопанный.

Я не сразу понял, что вижу. Мозг, настроенный на борьбу отказывался воспринимать открывшуюся картину. Всего час назад здесь был обычный серый, унылый день, как и вчера. Теперь небо было кроваво — красным. Не от заката, а от густой, плотной пелены пыли и песка, поднявшейся до самых небес. Ветер, горячий и яростный, свистел в ушах, рвал куртку, нес с собой тучи песка и мелких, острых камней, которые больно хлестали по лицу, впивались в кожу. Воздух был густым, тяжёлым, им было тяжело вдыхать — каждый глоток был полон мельчайшей взвеси, скрипевшей на зубах. Вокруг бушевало море из движущегося, ревущего песка. Видимость упала до десятка метров, и даже эти метры плясали и дрожали в сплошной коричневой мареве.

Это была буря. Песчаная буря, настоящая, всесокрушающая стихия пустошей. Не та, про которую читаешь в книгах, а та, что стоит перед тобой живой, дышащей стеной. И мы оказались в её эпицентре, выброшенные из одной ловушки прямиком в другую.

Сергей, Григорий и дед Максим выскочили следом и тоже замерли, глядя на этот ад. Дед первым сбросил с себя оцепенение. Он повернулся ко мне, и в его глазах, прищуренных от летящего песка, я прочитал то, что боялся понять: наш путь наверх не был спасением. Он был лишь отсрочкой. Теперь нам предстояло решить, что страшнее: слепые твари под землей или слепая яростью стихии — наверху.

Мозг лихорадочно работал, перебирая варианты, словно карты в колоде, где все масти были плохими. Два пути — назад к люку или вперёд к поезду — казались одинаково гибельными в этом бешенстве стихии. И лучшим из двух зол внезапно оказалось не выбирать их вовсе, а найти третье, спасительное.

— Серёга! — вопил я, вкладывая в крик все силы, пытаясь перекричать воющий, как раненый зверь, ветер. — Назад пути нет, а до состава мы не дойдём, нас просто сдует! Давай в пещеру, там есть шанс!

Сергей, едва различимый в коричневой мгле, замер, превратившись в тёмный, колеблющийся силуэт. Он явно пытался взвесить все «за» и «против», но «против» были слишком очевидны и смертельны. После недолгой, но тягучей паузы он резко кивнул. Его губы зашевелились, он что-то кричал в ответ, но слова бесследно унес и растерзал всё крепчавший ветер, оставив лишь немое ощущение согласия.

Сориентировавшись по смутной памяти и положению люка, я мысленно нарисовал примерный вектор от люка к пещере и уже сделал первый шаг в песчаную хмарь, как чья-то цепкая, костлявая рука схватила меня за плечо, остановив на месте.

— Обожд… се… вере… — хриплый, прерывистый голос деда Максима тут же утонул в рёве бури. Я смог разобрать только что-то про верёвку. Оборачиваюсь — а дед уже сноровисто, привычными движениями, не глядя, обматывает вокруг себя шнур. Закончив, он протянул мне его конец. Мысли о том, чтобы привязаться покрепче, не было — времени не было. Я лишь наспех обвязал шнур вокруг пояса, сделал глухую петлю и, вновь сориентировавшись, побрёл в ту сторону, где, по моим расчётам, должен был зиять тёмный провал входа.

Ветер здесь, в ложбине, уже не дул — он рвал и метал. Он бил со всех сторон, закручивая вихри из песка и мелкой, колючей пыли, которая больно, до слёз, шлифовала каждую открытую пядь кожи. И ведь это ещё считалось укрытием! Страшно было подумать, что творилось сейчас на открытой равнине.

Прикрывая глаза согнутой в локоть рукой, я упрямо, как танк, брел к цели. Весь мир сузился до нескольких задач: сделать вдох, не закашляться, отыскать под ногами точку опоры, не сбиться. В голове, вычищенной адским гулом и болью, крутилась одна навязчивая мысль: «Лишь бы дойти. Шаг. Ещё шаг. Медленно, но верно». Ноги увязали и буксовали в сыпучем песчаном месиве, каждый вдох был полон песка и давался с таким усилием, словно я тащил на груди плиту. Так прошла минута, показавшаяся часом, за ней другая. Мускулы на ногах горели огнём, кожа на лице и руках горела от песчаного абразива. И вдруг — спасение. В трёх, от силы четырёх метрах передо мной из красно-коричневой пелены проступила твёрдая, тёмная стена скалы.

У скалы было легче. Невыразимо легче. Она стала тихой гаванью, естественным барьером, принявшим на себя ярость стихии. Прижавшись к шершавому, холодному камню спиной, я ощутил почти идиллическую тишину — вой отступил, превратившись в отдалённый гул. Переведя дух, я начал плавно, с натягом, вытягивать верёвку к себе. И вот из стены пыли, словно призраки, материализовались фигуры: первым показался дед Максим, цепкий и несгибаемый, за ним, откашлявшись, Григорий, и последним — Сергей. Глухое, давящее беспокойство в груди ослабло.

Мысленно прикинув, что ветром нас должно было сильно снести вправо, я, стоя спиной к стене, указал рукой направление вдоль неё. Собрав остатки воли в тугой, дрожащий комок, я побрёл, скользя ладонью по камню, который теперь был не просто скалой, а нашим единственным проводником и спасителем. И через несколько невероятно долгих, выматывающих мгновений в стене угадывается иное качество темноты — не плотность, а пустота. Это оно! Ещё один рывок, последнее усилие — и мы, спотыкаясь, почти падая, вваливаемся в объятия пещеры. Не останавливаясь, ползём, отползаем вглубь, подальше от входа, где ветер ещё рвётся внутрь, словно разъярённый пёс.

Когда оглушительный вой наконец отступил, превратившись в отдалённый, ноющий гул, я просто рухнул на холодный, влажный камень пола. Лёгкие разрывал сухой, надсадный кашель, выплёвывающий песок; в горле першило и жгло, будто я проглотил раскалённую пустыню целиком. Собравшись с силами, я с трудом стянул с себя рюкзак. Плечо, потрёпанное той тварью, отозвалось острой, дергающей болью при каждом движении. Но я справился, расстегнул молнию главного отсека. О, да! Пластиковая бутылка, полная живительной влаги. Я жадно прильнул к горлышку, и первая порция воды, холодной и невероятно вкусной, смыла песок с языка и хоть ненамного смочила пересохшее горло.

Рядом так же тяжело и шумно приходили в себя остальные. Дед Максим, казалось, устал меньше всех — он уже сидел, прислонившись к стене, и оценивающе осматривал своды. Тяжелее всего дался этот марш-бросок Григорию. Его мощное тело, отягощённое лишним весом, было не лучшим инструментом для такой прогулки. Хотя, чёрт возьми, в этой мысли мелькнула тень чёрного юмора — пока мы все будем худеть от голода, у него есть запас. Не самая плохая страховка в нашем положении.

Откинувшись спиной на прохладный свод пещеры, я начал стаскивать куртку, чтобы осмотреть липкое от запёкшейся крови плечо. Но в тот же миг на меня упал ослепительный луч фонарика, а в тишине гулко прозвучал хриплый голос Григория:

Тишину, густую и давящую, разрезал неожиданно радостный, почти ликующий голос Сергея: «Не разбредаемся! — скомандовал он, и эхо подхватило его слова, разнеся по сводам. — Сначала проверим источник звука».

Мы двинулись на звук, словно призраки в изумрудном мареве. Свет наших фонарей, привычно рубящий темноту, выхватывал из мрака фантастические формы: то тут, то там из пола поднимались сталагмиты — от хрупких, похожих на детские пальчики, до могучих, колоннообразных исполинов. Вид их вселял надежду — такие образования невозможны без воды, а вода нам необходима позарез.

Пещера раскрылась перед нами во всей своей грандиозности. Это была не просто расщелина, а целый подземный собор. Луч фонаря, взметнувшись вверх, терялся в непроглядной черноте; потолок, если он там был, висел где-то на высоте добрых тридцати метров. Площадь же пола и вовсе казалась безграничной. Воздух здесь был прохладным, влажным и пахнущим сырой глиной и чем-то древним, минеральным. Возникал крамольный вопрос: как эти своды вообще держатся, не обрушиваясь? Но размышления прервала находка.

Метрах в десяти от входа, за одной из колонн, бил из толщи камня тот самый ручей. Вода, чистая и прозрачная, с тихим журчанием струилась по каменному ложу.

Но было кое-что новое. Если присмотреться на просвет, внутри камня виднелись темные, неправильной формы вкрапления. И они двигались. Чтобы убедиться, я осторожно потряс кристалл в ладони. Да, определенно. Темные «островки» медленно плыли в яркой красной массе, как капли масла в густом сиропе.

Вот это уже интересно. Вероятно, это какая-то смола, органический полимер, который внутри затвердевшей оболочки сохраняет жидкое, текучее состояние. Испортить один образец не страшно — я знал, где взять еще. Жаль, не набрал больше. Что ж, работаем с тем, что есть.

Для вскрытия я решил использовать трофейный нож. Инструмент, честно говоря, для тонкой работы не самый подходящий — больше рубящий, чем режущий, да и баланс непривычный. Я прижал камень к плоскому камню-подставке левой рукой, нацелился острием в торец и надавил. Нож, конечно же, сорвался, со скрежетом проскользнув по гладкой поверхности и впившись в указательный палец левой руки, которым я эту самую поверхность придерживал.

— Твою ж мать… — простонал я вполголоса, закусывая губу от резкой, жгучей боли. — Как же больно, черт…

Инстинктивно я сунул палец в рот, ощутив на языке знакомый металлический привкус крови. Позже, рассмотрев повреждение при свете костра, оценил урон как незначительный: глубокий порез, но небольшой. Минус одно условное HP, как в старых играх. Кровь скоро должна была остановиться сама.

Отложив предательский нож, я взглянул на камень. На его поверхности осталось небольшое углубление и царапина. И тут до меня дошло: а ведь камень… мягкий. Не в смысле податливый, как глина, но явно не кремень. Может, его не колоть, а резать? Эксперимент подтвердил догадку: приложив лезвие и совершая пилящие движения, я смог сделать на поверхности глубокую насечку. А затем, надавив на обух ножа всем весом, расколоть кристалл пополам с глухим, сухим щелчком.

Я замер в ожидании. Никакой жидкости, никакой «смолы» из трещины не вытекло. Взяв левую половинку, я поднес ее к свету. Срез был идеально гладким, будто отполированным, однородного насыщенно-красного цвета. И что самое поразительное — те самые темные вкрапления продолжали свой неторопливый танец внутри половинки. Значит, это не физические включения, а какой-то оптический эффект, игра света в неоднородной структуре. Или… нечто иное.

Держать камень стало неудобно — он стал скользким. Я, дурак в научном азарте, схватил его порезанной левой рукой и, видимо, снова раскрыл свежую ранку. Положив образец перед собой, я машинально, по привычке, потянул палец ко рту, чтобы слизнуть выступившую кровь.

И тут меня осенило. Я замер, палец на полпути ко рту. «Так… блять. А где, собственно, порез?» Лихорадочно рассмотрев палец при свете пламени, я не нашел ничего. Ни пореза, ни царапины, ни даже красной полоски. Кожа была цела, как будто я и не резался вовсе. На какое-то время сознание просто зависло, пытаясь обработать эту информацию. Ладно, мир сошел с ума, я это уже принял. Может, здесь все раны заживают мгновенно? Я тут же инстинктивно повел плечом, и знакомая тупая боль тут же напомнила о себе. Нет, теория неверна. Значит, дело в камне.

Я схватил ту же половинку, теперь уже здоровой правой рукой, и стал разглядывать ее. Никаких следов крови на поверхности не было, она была сухой и чистой. Разве что в том месте, где я его держал, появилось небольшое, едва заметное углубление, которого, как мне кажется, раньше не было. Камень будто… втянул кровь в себя.

«Время ээээкспериментов!» — пронеслось в голове голосом моего старого, чудаковатого преподавателя по химии, любившего эту фразу из какой-то старой научпоп передачи.

Недолго думая, я снова, уже сознательно, провел лезвием по подушечке того же указательного пальца. Острая боль, яркая капля крови. Я тут же дотронулся порезом до поверхности камня, затем быстро отдернул и осмотрел палец. Без изменений, кровь продолжала сочиться. Значит, не всё так просто и быстро. Нужен контакт? Время? Я прижал порез к камню, к тому самому углублению, и стал ждать, ожидая снова почувствовать ту странную «скользкость». Хотя, если честно, стоило сначала остановить кровь — от нее и так все было мокрым. Я выждал, считая секунды. Минуту. Две.

Отнял палец. И снова — гладкая, целая кожа. Только едва заметная розовая полоска на месте, где секунду назад зияла рана.

Я вскочил на ноги, сбив дыхание. Сердце заколотилось так, что стало отдавать в висках. ЭТО РАБОТАЕТ. Оно действительно работает! От внезапного, дикого восторга меня затрясло, и я залился беззвучным, истерическим смехом, представляя себе перспективы. Это же… это же переворот. Спасение. Ключ к выживанию в этом аду!

— Марк, ну хорош, блять, ржать, шиз! — где-то за спиной пробасил сонный, раздраженный голос Сергея. Последовал глубокий, протяжный зевок. — Люди спя-я-я-ят…

Придя в себя, я обернулся. Сергей, не поднимаясь со своего мшистого ложа, уже отвернулся к стене, накрыв голову курткой. Ну и хрен с ним. Завтра покажу. Они охренеют ничуть не меньше.

Я уселся обратно, стараясь унять дрожь в руках. Вода в кружке как раз закипела, и я механически сменил ее. Взяв камень, я хотел протереть его, но снова обнаружил, что он абсолютно сухой. Никаких следов крови, ни на нем, ни на камне-подставке. Она просто исчезла. Впиталась? Была использована? Интересно, но резать себя снова ради чистоты эксперимента уже не хотелось. Лучше уж поймать еще пару этих крысюков и опробовать на их крови. А пока…

Пока пришло время для главного эксперимента. Лучший кандидат — мое вечно ноющее плечо. Оно уже порядком измучило меня, и перспектива избавиться от боли перевешивала все риски. Но водить цельным камнем по ране не хотелось. Значит, нужно измельчить и, возможно, нагреть. Мысль о нагреве навела та самая «скользкость», появившаяся, когда я держал камень в порезанной руке. Что, если температура его плавления близка к температуре тела?

Экспериментальную половинку я принялся дробить. С каждым ударом обуха ножа по лезвию, прижатому к кристаллу, яркость осколков, казалось, тускнела. Еще одна странность. В итоге я получил небольшую кучку алой крошки, а затем, раздавив ее плашмя ножа на плоском камне, превратил часть в почти однородную пасту. Материал действительно был пластичным и легкоплавким.

На это ушло минут тридцать. Благо, трофейный нож оказался чертовски качественным — сталь не затупилась ни на йоту. Затем настал неприятный момент — снятие бинтов. Григорий перед сном поменял их, но за несколько часов они уже успели присохнуть к подживающей, но все еще сочащейся сукровицей ране. Процесс был не из приятных, сопровождался острыми болевыми залпами и тихим ругательством.

Наконец, я добрался до цели. Рана выглядела не лучшим образом: воспаленные края, желтоватая корка, местами розовая, новая ткань. Я аккуратно, словно приправляя стейк, «посолил» плечо рубиновой крошкой и замер в ожидании, пригнувшись поближе к свету костра.

Ждать пришлось дольше, чем с пальцем. Но потом я увидел: мелкие кристаллы начали как бы «таять», превращаясь в полупрозрачную алую субстанцию, которая тут же впитывалась под кровяную корку, будто ее там ждали. А затем пришел ЗУД. Нестерпимый, пронизывающий, безумный зуд, от которого все внутри содрогалось. Хотелось вцепиться ногтями в кожу и разодрать ее до мяса, лишь бы это прекратилось. От невыносимого ощущения свело мышцы шеи — я слишком долго и напряженно выгибался, пытаясь разглядеть собственное плечо.

Вслед за шеей свело челюсти, я скрипел зубами, пытаясь подавить волну новых, совершенно незнакомых ощущений. К счастью, зуд так же резко пошел на спад, как и начался. Я с облегчением размял онемевшую шею.

Корка на ране начала местами отходить сама, обнажая под собой розовую, здоровую кожу. Но не вся — видно, доза была маловата. Я принял решение. Вторая половинка кристалла пойдет в расход. Быстрой демонстрации завтра не выйдет — ну и хрен с ней. Зато высплюсь нормально, без этой ломоты в плече. Но сначала — проверка легкоплавкости.

Измельчив остатки, я бросил вторую половинку в только что опорожненную и еще горячую металлическую кружку. И моя догадка подтвердилась: от тепла стенок камень начал медленно, как леденец, растекаться по дну, превращаясь в густую, сияющую изнутри пасту. Побоявшись греть такую ценность на открытом огне, я немедленно приступил к финальной части.

Предварительно сковырнув оставшуюся корку на ране, чтобы наблюдать за процессом в чистом виде, и промокнув свежую сукровицу чистым краем бинта, я аккуратно, кончиком ножа, нанес жидкую алую субстанцию на пораженный участок.

То, что я увидел в следующие несколько секунд, поразило меня до глубины души и вызвало холодок, далекий от восторга. Это была не просто регенерация. Это была замена. Неизвестная смола не просто стимулировала рост тканей — она сама, мгновенно, с каким-то жутковатым, разумным пониманием формы и функции, замещала недостающее. Она заполняла углубление раны, выравнивалась по уровню здоровой кожи, меняла цвет с ярко-алого на телесный, имитируя текстуру и даже мелкие складки. Избыток субстанции, не нашедший себе «работы», сам, САМ потек по коже тонкой алой нитью, целенаправленно двигаясь к соседней, мелкой царапине, которую я и не думал лечить, и растворился на ней, затянув ее бесследно.

Да будь такое на Земле… Медицина, биология, материаловедение — всё взлетело бы на невиданную высоту. Это была бы революция, сравнимая с открытием антибиотиков или генной инженерии.

Но восторг быстро сменился леденящим душу потоком вопросов. Как? Как эта субстанция адаптируется? Как она «понимает», какую ткань ей нужно воссоздать — кожу, мышцу, сосуд? Каким образом она движется — хемотаксис? Электрические импульсы? Что это, черт возьми, такое? Наномашины? Но им нужна программа, база данных, команда. Здесь же ничего этого не было. Или… было, но скрыто? Или это не машины, а живое? Микроорганизмы, колония, способная к мимикрии невероятной точности, считывающая информацию прямо с клеток хозяина?

Эта последняя мысль напугала меня по-настоящему. Ну всё, Марк, поздравляю. Самолично, по собственной дурости, заразился космической проказой, внеземным грибком или чем-то похуже. И теперь начинается обратный отсчет. Пара недель, и бедный, наивный Марк будет медленно, клетка за клеткой, замещен своим же алым клоном. А потом этот клон, с моими воспоминаниями, но без моей души, оглядит спящих товарищей… и на этом история закончится.

— Так, всё, хватит! — Я с силой прервал этот мрачный поток мыслей, надрывно прошипев сквозь зубы. Для верности я даже хлопнул себя ладонью по лицу, чтобы вернуться в реальность. Будь что будет. Утром всё расскажу ребятам. Они будут за мной присматривать. Если не сбренжу за неделю — это находка века, ключ к выживанию. Если же крыша поедет… что ж, у них есть лом, лопата и дедова винтовка. Сожгут, что поделать.

Я посмотрел на свое плечо. Кожа была ровная, чистая, будто там и не было страшного укуса. Ни боли, ни зуда. Только едва заметный, чуть более розовый участок. Я вздохнул, аккуратно сложил окровавленный бинт, его еще предстоит выварить в кипятке, и снова уставился на пламя, пытаясь заглушить нарастающий внутри хаос…

Я взглянул на спящего Григория, на его массивную, но отягощённую лишним весом фигуру. Мелькнула мимолётная, посторонняя мысль: «Эх, сбросить бы ему эту тяжесть…».

И в тот же миг моё свежее плечо схватила судорога. Но не боль — это был порыв, плече словно само потянулось за остатками крошки, будто оно уже знало, как нужно действовать. Перед внутренним взором промелькнул образ: я растираю алую пасту не по ране, а по живой, здоровой коже. И кожа под ней становится плотнее, сильнее, сухожилия упругими, как стальные тросы…

Я в ужасе зажмурился, отгоняя видение. Но оно сменилось другим: Андрей с культёй ноги. И я уже вижу, как алая субстанция струится, наращивая кость, мышцы, кожу… Создавая новую ногу из ничего.

Это была не надежда. Это была навязчивая, сладкая уверенность, исходившая от самого моего зажившего плеча. Кровь не просто хотела заменить утраченное. Она хотела творить. Улучшать. И она знала, как это делать. Ей нужна была только воля… и материал.

Я дрожащими руками налил воды. Материал. Сколько «материала» нужно, чтобы вырастить ногу? Где грань между исцелением и… созданием нового, улучшенного существа?

Самый страшный вопрос пришёл последним: а если эта «воля к творению» исходит не от крови? Если это моё желание, которое кровь лишь… услышала и показала, как исполнить?

Чтобы отвлечься от навязчивых мыслей об алой субстанции, я решил заняться инвентаризацией находок с того злополучного скелета. В моем рюкзаке лежало несколько загадочных артефактов: потрепанный блокнот, три небольших флакона с неизвестной жидкостью и пара пустых сосудов аналогичной формы. А еще — тот самый прямоугольный брикет, от которого веяло скрытой угрозой. Время было ночное, тихое, и ничто не мешало рассмотреть все детали.

Начать решил с флаконов. Они были сделаны из темного, почти черного стекла или керамики, которое на ощупь казалось необычно теплым, чуть ли не живым. Их температура была стабильной, близкой к температуре тела, и, судя по всему, не зависела от окружающей среды — идеальные карманные грелки. Горлышко было непривычно широким, намекая на то, что содержимое должно извлекаться быстро, вероятно, залпом. Оно было закупорено не просто пробкой, а массивной, в диаметре с крупную монету, заглушкой из какого-то полированного материала, похожего на кость или рог. И каждый флакон был запечатан сверху слоем воска или смолы, на которой оттиснут один и тот же, хотя и изрядно затертый, символ.

Я выстроил все три флакона в ряд и, сверяясь, начал вчитываться в оттиск. Это был миниатюрный шедевр граверного искусства. Изображение было сложным: стилизованный лев, чья грива и спина плавно перетекали в ветви могучего древа, корни которого, в свою очередь, оплетали лапы зверя, создавая единый, завершенный символ жизни, силы и роста. Лев-Древо. Я тщательно перерисовал его в свою полевую тетрадь, стараясь не упустить ни одной детали — кто знает, когда знание этой эмблемы может пригодиться.

.

Затем я поднял один из флаконов и посмотрел на свет костра сквозь темное стекло. Жидкость внутри была густой, тягучей, цвета запекшейся крови или спелого граната. Параллель с только что опробованным мною кристаллом напрашивалась сама собой. Но самое интересное обнаружилось на дне. Прижав флакон к глазу и направив на пламя, я различил там еще один символ — не герб, а скорее, сложная, витиеватая руна, светившаяся изнутри слабым алым отсветом. Я тут же проверил пустой флакон. Форма, материал — всё то же. Но никакого светящегося символа на дне не было. Он либо исчезал вместе с содержимым, либо проявлялся только при его наличии. Стандартизированная упаковка для чего-то очень ценного. Теория напрашивалась сама: это лечебный эликсир, настойка на основе той же алой субстанции, но, возможно, более стабильная и удобная в применении.

Ладно, в любом случае излишнее теоретизирование ответов мне не даст. А вскрывать флакон я не решился, хватит с меня экспериментов. Но сохранил в подкорке идею опробовать содержимое флакона в случае, если кто-то окажется на смертном одре. Если моя теория верна, содержимое способно поставить на ноги умирающего, а это некислый козырь, как говаривал мой дед.

Следующий объект изучения внушал куда меньше оптимизма. Сраный брикет с кнопками. Он был прямоугольным, размером с пачку печенья, обтянут грубой, похожей на брезент тканью. Никаких дисплеев, проводов или индикаторов. Лишь с одной стороны — небольшая вставка из материала, похожего на темное, лакированное дерево, и на ней, глубоко утопленные в специальные пазы, две круглые кнопки. Никаких надписей, цветовых маркеров — ничего. Моя инженерная интуиция, подкрепленная просмотром не одного десятка боевиков и чтением техманов, уверенно шептала: взрывчатка. Причем не примитивная, а технологичная, компактная. Что-то вроде С4 с дистанционным или контактным детонатором. Но какая кнопка за что отвечает? Обеспечить безопасный подрыв? Произвести мгновенную детонацию? А может, одна — это предохранитель? Гадать было смертельно опасно.

Содрогаясь от одной мысли о случайном нажатии, я аккуратно, как бомбу времен Гражданской войны, завернул брикет в несколько слоев плотной бумаги, вырванных из черновиков, и туго перевязал бечевкой. Выбрасывать было дико жалко — в определенной ситуации это могло стать решающим аргументом. Но и представить ситуацию, где можно было бы безопасно испытать неизвестное взрывное устройство, я не мог. Так он и остался в рюкзаке, тихим, теплым (да, он тоже был теплым!) упреком моей нерешительности и инженерного любопытства.

Возможно, однажды я к нему вернусь ведомый нуждой, но тут явно потребуется собрать механизм, который сможет нажать заветные кнопки за меня. Пока я буду от него на крайне почтительном расстоянии, желательно в паре километров минимум, возможно стоит начать, как только я смогу вернуться в поезд. От почивших пассажиров осталось не мало электроники, я даже прихватил по мелочи пока помогал Григорию производить триаж, пара боле мене целых телефонов, раритетный MP3 и прочего. Эх припой бы…. Ну это ладно, что-то я замечтался. Что у нас на очереди?

Последним приобретением был потрёпанный блокнот, касательно его содержимого у меня не было каких-либо надежд. Наверняка я не смогу и слова разобрать на неизвестном мне языке. Но это оказалась просто чумовая находка.

Это был… букварь. Или разговорник. Настоящий ключ. Первые шесть страниц представляли собой рукописные иллюстрации. На каждой — три пары рисунков. Напротив каждого рисунка — один символ, одна буква местного алфавита. Логика была ясна, как в детских азбуках: название объекта начинается с этой буквы. Вот только объекты были сюрреалистичными: существо, похожее на помесь скорпиона и орла; сосуд причудливой формы. Одно из них, на третьей странице, особенно зацепило — тварь с человеческим лицом, львиной гривой и хвостом скорпиона. Мантикора? Вряд ли в их языке она называлась так же. Эти страницы были бесценны для носителя языка, но для меня — лишь красивая галерея чужих страхов и фантазий.

Однако дальше началось самое интересное. Текст стал печатным, а иллюстрации — схематичными, обозначающими базовые понятия. Вот стилизованная фигурка гуманоида, указывающая пальцем на себя, и рядом — одна-единственная буква (восьмая по алфавиту, как я сверился). «Я». Следующий рисунок: тот же человечек указывает на другого. Другая буква (двенадцатая). «Ты». Потом — два человечка рядом. Еще один символ. «Мы». Дальше — больше: стопка монет (слово из пяти букв, означающее, вероятно, «деньги» или «цена»).

Апофеозом понятности стали последние три страницы. Они объясняли счет. И система была гениальной в своей примитивной наглядности. Единица — вертикальная черта. Двойка — N. Тройка — W. А дальше — по той же логике цифры обозначались количеством углов в символе. Четверка выглядела как ромб (четыре угла), пятерка — как пятиконечная звездочка, шестерка — как шестиугольник. Чтобы понять, семь это или восемь, действительно приходилось считать уголки — ад для быстрого счета, но зато предельно ясно для изучения. Десятка обозначалась перечеркнутым кругом (ноль с линией). Сотня — круг, перечеркнутый крест-накрест. Тысяча — с дополнительной вертикальной чертой. Система записи чисел, судя по примерам, напоминала римскую, но с этой своей, угловатой, базой.

Я сидел, перелистывая пожелтевшие страницы, и чувствовал, как в груди разгорается странное чувство — азарт первооткрывателя. Этот блокнот был мостом. Мостом к пониманию тех, кто здесь жил, строил, писал. Пусть даже они давно превратились в пыль и кости, их знание — их язык — лежал у меня в руках. Полезным ли это окажется в ближайшей перспективе? Не факт.

К слову, о времени. Я вспомнил про часы деда Максима — добротный механический хронометр. Глянув на циферблат, я с удивлением обнаружил, что моя вахта кончилась уже больше часа назад. Недолго думая, аккуратно сложил все артефакты обратно в рюкзак, припрятал окровавленный бинт поглубже, чтобы не вызывать лишних вопросов до утра, и подошел к храпящему Григорию Савинову (фамилию свою он обронил за ужином, а Сергей, кстати, оказался Ивановым — типичнее не придумаешь).

Мы стояли у самого края — узкая полоска твердого, черного матового металла отделяла нас от того, что уже нельзя было назвать просто «обрывом». Это был край мира. Вернее, нашего урезанного куска реальности, врезанного в циклопическую стену. Воздух здесь, на высоте, был суше, и легкий, почти неслышный гул ветра, гулявшего где-то в вышине, ласкал слух, создавая иллюзию покоя. Мы были заворожены открывшимся видом и одновременно парализованы его масштабом.

Идиллию момента разорвал Сергей.

Подъём дался нам тяжело — не столько из-за высоты, сколько из-за предательского грунта. Песок под ногами был не стабильной породой, а сыпучей массой, с каждым шагом сползавшей вниз, увлекая за собой камни размером с кулак. Когда под Григорием внезапно поползла целая плита, он, потеряв равновесие, кубарем покатился прямо к кромке обрыва. Его массивное тело, казалось, было обречено сорваться в водную бездну нового озера. Лишь чудом он зацепился сапогом за торчащий камень и замер, задыхаясь, в метре от пропасти.

Нам пришлось исхитриться, создав живую цепь и используя мой лом как якорь, чтобы вытянуть его на узкую, но относительно безопасную тропу. Его лицо было землистым, а руки дрожали — не от страха, а от чудовищного напряжения.

Лежа на спине и глотая песчаную пыль, Григорий не сразу смог подняться. Мы стояли над ним, образуя живую стену от пропасти, пока он, красный от натуги, отползал на четвереньках. Его сапог оставил на самом краю глубокую, зияющую борозду. Еще сантиметр — и его бы не было. «Спасибо», — выдавил он хрипло, не глядя в глаза.

Следующие полчаса подъема мы двигались, прижимаясь к скале, как альпинисты без страховки. Каждый искал свою точку опоры в этом предательском склоне. У деда Максима на лбу выступили крупные капли пота, которые он небрежно смахивал рукавом. Он молчал, и это было страшнее любой ругани.

Когда же вершина каменной гряды наконец покорилась, нашему взору открылась удручающе знакомая картина: алая, ржавая пустошь простиралась до самого горизонта. Осознание пришло горькое: мы взбирались не на гору, а на саму равнину. Ландшафт сместился. За ночь либо опустилась та половина мира, откуда мы пришли, либо поднялась та, на которую мы сейчас вступили. Вероятнее второе, хотя у подножия стены я бы ожидал увидеть гигантскую осыпь свежей породы. Возможно, ее просто не видно с такой высоты, а может, ветер сдул или даже сам заслон испарил излишки. Сама мысль о таких масштабах силы вызывала головокружение.

Я пытался анализировать всё подряд, лишь бы отогнать навязчивые мысли о запланированных экспериментах с алой дурью, которая уже занимала слишком много места в моем сознании. «Не сейчас, Соколов, — твердил я себе. — Соберись». Мои спутники стали лучшим объектом для отвлечения. Вот у Сергея изменилась походка — семенит, бережет левую ногу. Натер ступню или, что хуже, паховую область. Дед шагает, как танк, но дыхание у него свистит — возраст даёт о себе знать. Григорий просто плетётся, его жировой запас, похоже, плохо конвертируется в выносливость в таких условиях.

И тут среди хаоса обломков блеснул нехарактерный блик. Не дерево, не камень. Я подбежал. Мы уже осмотрели пару крупных фрагментов и с трудом отговорили деда тащить на своём горбу обломок мачты «на дрова». Но это было иное.

Это не была микросхема. Функционал, возможно, и был схож, но передо мной лежала скрижаль. Гладкая, отполированная до зеркального блеска пластина тёплого серого сплава, размером с планшет. На её поверхности не было травления или пайки — узоры из другого металла, отливающего призрачным бронзовым светом, были будто вплавлены в толщу материала самой структурой. И узоры эти… это не печатная плата. Дорожки сходились не к чипам, а к скоплениям рун. Целым кластерам микроскопических, идеально выверенных угловатых символов.

Я повертел пластину в руках. Она была не просто легкой. Она была слегка горячей, как живая. И при определенном угле под странным, рассеянным светом этого мира, линии металла начинали медленно пульсировать тусклым бронзовым свечением, будто по ним все еще текли остатки какого-то тока. Я попытался представить принцип работы. Если каждая руна — не буква, а логический вентиль («и», «или», «не»), а их кластеры — целые процессорные ядра… То эта штука могла считать что угодно. Могла управлять силовыми полями, экранами, системами жизнеобеспечения целого города. Или прицелом оружия, способного испарять горы. Это была не электроника. Это была руническая логическая схема. Техномагия. Ну или маготехника. На обороте тоже, но отзеркаленное изображение, видимо и руны, и дорожки прошивают пластину насквозь.

— Мужики, у нас апдейт! — крикнул я, и голос мой прозвучал чужим от волнения.

Мы двинулись к месту схватки, огибая скалу, быстро, но не бегом — мудрость, выстраданная кровью и потом. Лишняя трата сил здесь была равносильна подписанию смертного приговора. По пути я, словно на роковой защите диссертации, излагал свою тактику. Слова лились чужим, слишком спокойным голосом.

«Гволки — тупые и дикие, не наш выбор, с ними не поболтаешь. Существа в балахонах — скорее всего аборигены, обведут нас вокруг пальца. Их способности неизвестны, риски зашкаливают. Синекожий экипаж — оптимальная мишень. Они напуганы, дезориентированы, но сохраняют структуру. Шок от нападения и наше своевременное вмешательство создадут идеальные условия для внедрения в их иерархию как спасители. Мы станем для них необходимыми. А необходимость рождает лояльность.

На слове «внедрение» и «лояльность» я поймал не один, а два тяжёлых взгляда. Сергей смотрел, оценивая план как операцию — его интересовала выполнимость. Но взгляд Григория был иным. В нём не было ни злобы, ни страха. Была глубокая, ледяная печаль. Он смотрел на меня так, как смотрят на пациента, у которого только что диагностировали необратимый, уродующий душу недуг. Он услышал в моих словах не тактику выживания группы. Он услышал чистый, незамутнённый цинизм. Его губы чуть шевельнулись, но он ничего не сказал. Просто медленно покачал головой, отвернулся и потяжелее оперся на лопату. Его молчание было самым страшным обвинением.

Приближение к посудине открыло не просто перспективы, а целый пласт чужого технологического кошмара. Судно было не деревянным. Его корпус, тёмный и матовый, напоминал керамику или отлитый камень, но без швов. Паруса — не полотно, а структуры из гибких, переливающихся на свету пластин, собранных в причудливые, аэродинамичные формы. Это был не корабль. Это был аппарат. И в его борту зияла пробоина. Не рваные щепки, а аккуратная, оплавленная по краям дыра, из которой сочился едкий сизый дым.

Повторять акробатические пируэты пустынников нам не хватит навыков. Долго и занудно карабкаться — истратим силы, время, а то и вовсе попадем под прямой удар. А вот проскочить по внутренним лестницам, уже неплохой вариант, а может и элемент неожиданности.

«Внутрь. Через пробоину. Быстро и тихо», — скомандовал Сергей, его голос был низким и плоским, как звук удара штыка о землю. Мы рванули короткими перебежками, прижимаясь к теням. С палубы доносились уже не крики, а хриплое, отрывистое рычание и сухой, щелкающий звук разрядов. Бой затихал. Время кончалось.

Влетев в пролом, мы оказались в кромешной тьме, нарушаемой лишь алым, тревожным миганием какого-то аварийного светильника в глубине трюма. Воздух был густым, пах гарью, озоном и… медью. Я лихорадочно щелкал динамку фонаря. Луч, спотыкаясь, выхватил из мрака картину: просторный трюм, заставленный массивными контейнерами с блестящими, непонятными замками. На полу — лужи темной, почти черной жидкости и тело гволка. Оно было не просто убито — оно было разорвано.

«Не смотрим. Двигаемся», — проскрежетал дед Максим, и в его голосе впервые зазвучала не привычная твердость, а настоящая, звериная хрипотца. Мы нащупали лестницу — не деревянную, а литую, с ребристыми, неудобными для человеческой ступни ступенями.

Второй уровень встретил нас неестественным и холодным голубым сиянием. Оно исходило от кристалла, вмурованного в пьедестал в центре небольшого зала. Кристалл пульсировал ровным светом, и вокруг него вился призрачный гул, похожий на отдаленное гудение трансформатора. Здесь пахло уже не гарью, а странной, свежестью, смешанной с запахом… влажной глины и статического электричества.

Мы прошли по коридору с дверями, расположенными друг напротив друга, каюты по всей видимости.

И здесь же сидел он. Синекожий. Массивный, с плечами бойца, пригвожденный к стене глыбой мерзлого, стекловидного вещества, пронзившей его чуть ниже ключицы. Его грудь едва заметно дышала. Глаза были закрыты. А вокруг, в радиусе пары метров, пол был усыпан обугленными, рассыпающимися в пыль останками двух «мумий». Казалось, он забрал их с собой.

Сергей, нарушив все правила осторожности, присел перед ним. «Ты. Жив?»

Гуманоид распахнул глаза. Зрачки были цвета тлеющих углей. В этом взгляде не было ни страха, ни мольбы. Была вселенская, нечеловеческая усталость и… оценивающее, безразличное любопытство. Он медленно, с тихим скрипом, повернул голову, осматривая нас каждого. Взгляд задержался на мне чуть дольше, на миг стал не безразличным, а напряжённым, внимательным. Он пугал. И затем взгляд потух, уступив место пустой, животной агонии.

«Дальше», — прошипел я, чувствуя, как по спине бегут мурашки. Мы прошли мимо, оставив его умирать в одиночестве. Это решение висело в воздухе тяжким грузом. Григорий бросил на меня взгляд, полный немого вопроса и укора. Я сделал вид, что не заметил.

Дальше был кубрик: ряды висячих лож из прочной, сетчатой ткани, странные бочонки с герметичными клапанами. И запах — густой, терпкий, органический. Часть бочек была погрызена, а рядом валялась тушка повинного в это гволка.

Звуки сверху стихли. Окончательно. Тишина, наступившая после хаоса, была страшнее любого шума. Она была звенящей, выжидающей.

«Кто первый?» — хрипло спросил дед.

И все взгляды, словно по команде, упёрлись в меня. В этой тишине их молчание было громче крика.

«Чё я сразу?» — вырвалось у меня, и голос прозвучал слабее, чем хотелось.

«Ты… адаптированный», — без эмоций констатировал Сергей. «Ресурс восполнимый», — добавил про себя я, закончив его мысль. Григорий лишь потупился, но не возразил. Предатель.

Я полез наверх. Каждая перекладина приставной лестницы отдавалась в пальцах ледяным холодом металла. Верхний люк вывел не на палубу, а в некое подобие рубки или капитанской приёмной. Тут была лестница ведущая на шканцы, а также дверь ведущая, по всей видимости, в капитанскую каюту. Через открытый дверной проем лился свет и доносилось тяжёлое, шипящее дыхание.

Я выглянул. Картина была сюрреалистичной и оттого вдвойне жуткой. Прямо передо мной, метрах в пяти, спиной ко мне, сидела одна из «мумий». Она методично, почти медитативно, рылась в карманах мёртвого синекожего. Её пальцы, обмотанные серыми тряпками, двигались с нечеловеческой ловкостью. Метрах в десяти двое её сородичей стояли над грубой чёрной массой, которая, словно живая, сжимала и обездвиживала последних выживших членов экипажа. Аборигены не суетились. Они работали, собирали трофеи.

Я жестом вызвал Сергея, показал пальцем на ближайшего, затем на себя. Потом ткнул в дальних — они ваши. Он кивнул, лицо стало каменным.

Адреналин, горький и пьянящий, ударил в голову. Поджилки предательски дрожали, но тело уже знало, что делать. Шаг. Тишина. Ещё шаг. Существо замерло, будто почуяв неладное. Шаг. Я уже видел переплетения тряпок на его затылке. Шаг. Мышцы ног сжались пружиной. Рывок.

Мир сузился до этой спины. Я не бежал — я выстрелил себя вперёд. Лом в руке перестал быть инструментом. Он стал продолжением руки, почти невесомым, идеально сбалансированным. Замах родился сам собой, широкий, размашистый, вобравший в себя всю накопленную ярость и страх.

Удар пришёлся чуть наискосок, со свистом рассекая воздух. Лом не врезался, а чиркнул по ребру существа. Раздался не хруст, а сухой, как треск ломающейся пластмассы, звук. Тварь вскочила, издав пронзительный почти механический визг.

В тот же миг грохнул выстрел «Алисы», затем второй. Хаос обрёл звук.

Я, едва удержав равновесие, увидел, как «моя» тварь падает, неестественно выгнувшись. Инстинкт потребовал добить. Я поднял лом над головой, чтобы всадить его остриём в эту свёрнутую клубком тень, туда, где должна быть голова.

И в этот момент краем глаза увидел — один из дальних развернулся. Его движения были лишены паники — плавные, экономичные. Он свел вместе руки, обернутые тряпками, кончики пальцев соприкоснулись в сложной конфигурации. И тут же, резким, тычковым движением, выбросил руку вперёд — но не в меня. В Григория, который с рёвом и поднятой лопатой бежал ему навстречу.

И с кончиков его пальцев сорвался багровый сгусток света. Не луч — молния, короткая, толстая, ядовито-красная. Она не прожгла воздух, а будто вгрызлась в него, оставив после себя запах серы и расплавленного металла, и вонзилась в грудь Григория.

Он не крикнул. Он словно споткнулся о невидимый канат. Его могучий корпус дёрнулся, замер на миг в нелепой позе, а затем рухнул на палубу с глухим, тяжелым стуком. Дымок поднимался от обугленной ткани на его груди.

Время остановилось. Звуки боя отступили. В ушах зазвенела абсолютная тишина.

А потом тишину внутри разорвало. Не криком. Глухим, рокочущим гулом, поднявшимся из самой глубины живота, из каждого разогретого мускула. Это была не ярость. Это было холодное, захватывающее разум желание: ЛИКВИДИРОВАТЬ.

Тело двинулось само. Левую руку вынес вперед, словно держу щит. Правой, державшей лом, перехватил его у самого основания, сделав коротким копьём. Все мышцы спины, плеча, торса напряглись в одну тугую, стальную пружину. Тепло, дремавшее внутри, вспыхнуло ослепительной волной, сконцентрировалось в правой руке, сделав её невесомой и чудовищно сильной.

И пружина сорвалась.

Лом вылетел, описав в воздухе почти невозможную для такого груза прямую линию. Он не летел — его выстрелили из живой катапульты. Раздался негромкий, хрустальный звон — лом пробил мерцавшую вокруг фигуры полупрозрачную сферу. Затем глухой, влажный звук удара. Существо отбросило.

Я уже мчался к нему, выдирая из ножен трофейный клинок. В мире не осталось ничего, кроме этой цели. Но сбоку, из груды тел, дернулась тень. Синекожий, высвободившийся из ослабевшей чёрной сети, вскочил с коротким, отчаянным кличем и с размаху всадил мне в бок заточку похожую на шило.

Боль была острой, яркой, но отдалённой. Как укол в замороженную ткань. Ярость, холодная и чистая, накрыла с головой. Я даже не посмотрел на него. Одно широкое, горизонтальное движение клинком — его голова, с лицом, искажённым не то ненавистью, не то изумлением, покатилась по палубе. Тело рухнуло, обдав мои ноги тёплой, липкой волной.

Я повернулся к своей главной цели. «Мумия» уже поднималась, из её бока торчал мой лом. Её руки снова складывались в тот смертоносный жест. Мне было всё равно. Три шага. Клинок, описав короткую дугу, вошёл под углом в то место, где должна была быть шея. Сопротивление было странным, словно резал плотный, сухой картон. Тварь обмякла.

Только тогда я остановился. Только тогда ощутил колющую, жгучую боль в боку, увидел тёмное растущее пятно. Действовать надо было быстро. Я сбросил рюкзак, движения были резкими, но точными. Внутри, в боковом кармане, лежала алая склянка.

Я зубами сорвал массивную пробку. Запах ударил в нос — медный, древний, с душком статики и остывшей лавы. Я сделал глоток. Вкус был отвратительным — будто я пил жидкую ржавчину и пепел. Но, уже через секунду, по пищеводу разлилось всепоглощающее, исцеляющее тепло, которое мгновенно добралось до раны. Я стиснул зубы, ухватился за торчащую из плоти заточку и рванул на себя. Боль вспыхнула ослепительной звездой и так же быстро угасла, сменившись пронизывающим, нестерпимым зудом.

В голове вспыхнуло — Григорий.

Я подошёл к его телу, двигаясь уже не так уверенно. Адреналин отступал, оставляя после себя пустоту и странную ясность. Колени предательски подогнулись когда я опустился рядом. Его лицо было спокойным, почти удивлённым. Я приложил пальцы к его шее. Кожа уже остывала. Пульса не было. Совсем.

Одной рукой приподнял голову, второй влил содержимое склянки ему в рот. Голову запрокинул, жидкость ушла куда надо.

Я задрал его свитер. На груди зияло чёрное, обугленное пятно с трещинами, из которых сочилась прозрачная жидкость. Достав из кармана алый кристалл, я положил его прямо на ожог. Камень начал плавиться от тепла тела, растекаясь алыми прожилками по обугленной коже. Но впитываться не спешил. Он скользил по поверхности, как ртуть, не находя живой ткани.

«Не работает», — констатировал я вслух, и мой голос прозвучал в звенящей тишине палубы абсолютно бесстрастно. Но надо было попробовать. Инстинкт, долг, отголосок чего-то человеческого — не знаю. Я начал делать массаж сердца, в такт всплывшему в голове идиотскому ритму «Stayin' Alive». Один цикл. Вдох рот в рот — губы холодные, безжизненные. Второй цикл. Третий. Руки давили на грудину, которая уже не пружинила, а хрустела глухо и бесперспективно. Субстанция так и лежала бесцельной лужицей на коже.

Он не дышал. Не оживал. Глаза оставались открытыми, смотрящими в белесое небо этого проклятого мира.

Я остановился. Поднялся на ноги, отряхнул колени. Внутри была не скорбь. Там была пустота. Громадная, всепоглощающая, как та тьма за окном поезда. И в этой пустоте плавало одно холодное, отчётливое знание: «Субстанция не воскрешает мёртвых. Она лишь латает живых».

Сергей и дед стояли рядом, прикрывая меня. Бой был окончен. Остатки синекожих вырублены и связаны.

«Ну как?» — голос Сергея был напряжённым, но в нём еще теплилась надежда.

«Никак, — ответил я, не глядя на них. — Он мёртв. Эликсир не сработал. Оживлять он не умеет».

Пауза, натянутая, как струна.

И эта струна лопнула.

«Это ты виноват!» — крик Сергея сорвался с надрывом, в котором смешались ярость, отчаяние и животный страх. Его лицо исказилось. «Я говорил — не надо! Не лезь! Это из-за твоего плана! Из-за твоей… твоей ебанутой уверенности!»

Злость, которую заглушала пустота, вспыхнула вновь. Чистая, белая, оправданная. «Да с хера ли? — моя очередь было повышать голос. — Мы голосовали! Все согласились!»

Его кулак прилетел мне в челюсть. Удар был тяжёлым, от бывшего кадета, но каким-то запоздалым, лишённым настоящей силы. Голова дёрнулась назад. И внутри что-то щёлкнуло. Злость заклокотала, тепло налилось в руку. Это был рефлекс.

Мой ответный удар был короче, жестче. В нём не было замаха, только стремительный, взрывной выброс силы из всего тела. Кулак врезался Сергею в скулу с таким звуком, будто ломался сухарь. Его отбросило, он кувыркнулся по грязной палубе, закашлялся, выплёвывая кровь.

«Пошёл ты, Марк!» — прохрипел он, с трудом поднимаясь. В его глазах не было страха. Была ненависть. Чистая, простая ненависть к тому, кто сильнее, кто неправильный, кто виноват. Он повернулся и, шатаясь, пошёл прочь, в сторону капитанской рубки.

Я сделал шаг за ним.

Железная хватка на моём плече остановила меня. Дед Максим. Он не смотрел мне в глаза. Он смотрел куда-то в сторону, где лежал Григорий, а его пальцы впивались в мою плоть так, что кости затрещали.

«Оставь, Марк, — его голос был тихим, усталым, лишённым всего, кроме бесконечной усталости. — Оставь его. Перебесится — вернётся. Он не привык терять людей. Зелён еще». Пауза. Он наконец повернул ко мне лицо. И в его старых, выцветших глазах я не увидел ни осуждения, ни страха. Я увидел понимание. И молчаливое принятие этой цены. «А ты… ты уже привык, да?»

Он отпустил моё плечо и медленно пошёл к телу Григория, чтобы совершить последнее, что мы могли сделать для своего. Оставить его одного на этой палубе было нельзя.

Я остался стоять один посреди победы, которая пахла кровью, гарью и смертью. Пустота внутри начала заполняться. Но не скорбью. Холодным, безразличным расчётом. Один человек. Одна склянка. Один кристалл. Потеря стратегически незначительна, но ослабила группу. Конфликт с Сергеем — управляемый риск. Новые артефакты, корабль, знания — приобретения перевешивают потерю.

Я повернулся спиной к тому месту, где умер Григорий, и к деду, склонившемуся над ним. Мой взгляд упал на тело, обмотанное в тряпки, на странные инструменты, на тёмный блеск корпуса корабля. На пленный экипаж. Здесь было что изучать. Что брать. Что использовать.

Пустошь внутри окончательно оформилась. Она стала не пустотой, а пространством для нового. Для того, что я теперь собой представлял. Стервятник насытился. Теперь время собирать кости.

Ну а сейчас надо было спешить. Мы смогли откусить здоровенный кусок, но вот успеем ли его переварить — не факт. Операция потенциально могла принести нам дополнительный боевой потенциал, но сейчас синекожие, отхватив по мордам и потеряв своих, вряд ли захотят с ходу биться за новых хозяев. В их глазах мы были такими же хищниками, как гволки или «мумии». Разница лишь в том, что мы пока что их не добили.

Я лихорадочно оценивал риски, две группы опасных существ смогли достигнуть места крушения быстрее нас, а добирались мы не больше двух часов. Это означало либо наличие развитой системы наблюдения, либо попросту большую плотность угроз, в чем я не сомневался. Кто знает, возможно, сверкая пятками сюда спешат сородичи аборигенов. С другой стороны, базовая логика подсказывала и другой вариант: возможно, такая группа — единственная на сотни миль. Они попросту выжидают нового «переноса» а потом. Но надеяться на удачу не наш путь. Надеяться можно было только на подготовку. И на свою оперативность. Я чувствовал, как мой мозг набирает обороты, перемалывая данные, словно турбина, питающаяся адреналином и теплом субстанции, текущей по моим венам.

Первым делом, вместо обыска тел мародёров, я осмотрел поле боя с нового ракурса. Мы оказались на небольшой площадке, окруженной каменным лесом, диаметром метров триста. На наше счастье, заметных выходов было всего два. Узких щелей и трещин, сквозь которые мог протиснуться неприятель — скорее всего больше. Я попросил дед Максима, с его острым пусть и постаревшим охотничьим взглядом, осмотреть периметр на предмет наличия не известных нам подходов. Так же в глаза бросался пологий обвал, образованный в результате удара посудины при крушении. «Смотри как на пешие тропы, так и возможные спуски, — бросил я ему вдогонку. — Если есть хоть один уступ, с которого можно обстрелять палубу — отмечай. Нам не нужны сюрпризы, еще одну группу из засады мы не потянем». Он молча кивнул, его взгляд уже сканировал изломы скал с холодной, профессиональной оценкой.

Наше расположение имело тактические преимущества: оперативно найти нас можно было только по звуку или запаху. Думаю, гволки на такое способны. Чёрт его знает, находят они жертв по запаху или иным, только им ведомым способом. И, судя по масштабам нападения, популяция этих тварей обширна. Они были похожи на саранчу — тупую и бесчисленную. Но саранча не строит засад. А эти — строили. Их первая атака была отвлекающим манёвром. Значит, где-то в их тупых черепушках всё же теплились искры примитивной тактики. Это делало их опаснее. Глупость, помноженная на количество, — это стихийное бедствие. Глупость, направляемая инстинктом стаи, — уже армия.

Пленников нужно было изолировать. На втором уровне мы видели каюты с крепкими дверьми. Этим займётся наша истеричка, как только он придёт в чувство. Настало время окончательно пересмотреть групповую иерархию. Я больше не был просто инженером. Я тем человеком что принёс нашей группе самый ценный ресурс за всё время — корабль. И плата за него уже была произведена. Плата кровью, которую теперь необходимо превратить в дивиденды. Лидерство — не титул, лидерство — функция. Функция необходимая для выживания. И сейчас её выполнял я.

Вариант свалить по-тихому я не рассматривал в принципе. Гриша погиб не для того. Его смерть просто обязана стать фундаментом, а вовсе не памятником. Значит, строим на этом фундаменте крепость. Из этого корабля, из этих руин и нашей воли. И первый камень в основание — устойчивый порядок. Каждый на своём месте, каждая вещь — на учёте, каждая угроза — проанализирована и по возможности нейтрализована.

Ну а сейчас — самая приятная часть. Инвентаризация.

Естественно, предметом моего жгущего сердце интереса стали именно таинственные аборигены в тряпье. Первым на очереди был тот, что умел метать молнии. Если это некая технологическая штука — мне это надо! Под тряпками, пахнущими пылью и формалином, я не обнаружил ни ранца с условной катушкой Тесла, ни проводов, ведущих к излучателям на руках. Его тело было сухим и лёгким, как пергамент, натянутый на кривой и угловатый каркас. На груди — оплавленная пластина, покрытая руническим узором, к моему удивлению, похожим на тот, что на трофейной скрижали, но миниатюрным и, видимо, сгоревшим. На поясе — небольшой изогнутый на манер серпа клинок, так же покрытый гравировкой.

А вот голова… Она будет являться мне в кошмарах. Это была голова не человека, а воплощения чьей-то воспаленной фантазии. Хитиновый, сужающийся к низу овал с парой крупных, угольно чёрных фасеточных глаз, еще несколько пар глаз поменьше, и парой коротких, острых хелицер на месте рта. На моё счастье, арахнофобия обошла меня стороной, но отвращение было острым, прям биологическим. Это существо было чужеродным на клеточном уровне.

Также вещь мешок, в котором обнаружены нехитрые припасы и некая книга в толстом переплете, естественно язык был мне неизвестен, и никак не пересекался с ранее виденным мною. Во рту стало как-то горько, я даже пожалел, что в этом мире не существует мистического вселенского переводчика, ну значит по старинке, допросы и метод научного тыка. Даже не понимая слов, по расположению абзацев, схемам на полях, частотности символов можно было выудить информацию. Это была задача на вечер, когда стихнет адреналин. Пока же я аккуратно завернул её в кусок менее грязной тряпки и убрал в рюкзак. Знание вес не имеет, но может перевесить всё.

Осмотр прочих тел-«мумий» дал неожиданные и весьма шокирующие выводы. Они не были сородичами. Более того — даже не все были живыми в привычном нам смысле. Один — здоровенного размера мужчина с кожей цвета бронзы и выступающими из нижней челюсти клыками. Рядом лежала хрупкая на вид девушка с бледной кожей и серебряными волосами, очень напоминавшая человека. И… мать его… робот.

Я по своей глупость, своими собственными руками, некисло повредил его начинку. Под облезлой краской и тряпьём отчетливо виден полированный металл, стыки приводов, разорванная проводка — они искрили тусклым синим светом. Если эту штуку починить, а затем еще и перепрошить… И вот в моей власти окажутся еще одни не знающие усталости руки! Надеюсь, под панцирем скрывается не человек с огромным количеством аугментаций, иначе с прошивкой будут сложности. Ну, вскрытие покажет. Я присел на корточки, стараясь не касаться бритвенно острых краев. Внутри, среди оборванных жил, мерцало что-то похожее на небольшой кристалл, мерцавший цветом глубокого индиго. Энергоядро? Процессор? Не суть. Главное — эта штука была цела. Шансы есть.

При нём я нашёл подобие кремнёвого пистолета, явно снятого с трупа кого-то из команды. Быстрый осмотр показал, что штука разряжена, у неё даже был примитивный пружинный магазин в рукоятке, но запасных патронов не было. Я запихнул находку за пояс.

Синекожие же не произвели на меня впечатления. Двое выживших — типичные голодранцы-матросы. При них не было буквально ничего, кроме личных безделушек. Сейчас они валялись на палубе, привязанные к… чему-то. Для верности я взял немного плавленной субстанции с живота Гриши, скатал в два комочка и, разжав им челюсти, запихал поглубже. Мне нужны были языки, и лучше, чтобы они были живы и относительно здоровы. И наблюдали за чудом исцеления.

В голове щёлкнуло. Я огляделся. Нигде не было той, более стройной фигуры, которую я мельком видел с Сергеем, не было ни среди живых, ни среди мёртвых. Либо привиделось… либо. Вариантов не так много. Капитанская рубка и каюты ниже.

Капитанская встретила меня массивной дверью из тёмного дерева с инкрустацией. С нахрапа такую не выбьешь. Замок, однако, показался архаичным. Но проще было, конечно, поискать ключи. Я спустился на уровень ниже, туда, где умирал, пригвождённый к стене, их капитан.

Там же, прислонившись к стене напротив трупа здоровяка, сидел Сергей. Он курил самокрутку из хрен знает чего, лицо было опухшим от моего удара, взгляд — пустой и уставший.

Эмоции уже успели выдохнуться, оставив после себя лишь пустоту. В этой тишине мысль о пафосной речи казалась мне попросту фальшивой и ненужной. Мы не трибуны на митинге. Мы выжившая часть группы после не самой провальной операции. Пафосом сыт не будешь — людям нужен не пафос, а ясность. Четкий следующий шаг. Вектор. Им нужно видеть, что тот, кто ведёт, знает, куда он держит путь. Даже если он сам не уверен в этом до конца. Главное — действовать решительно.

— В первую очередь мы должны закончить осмотр корабля, как только выясним схему управления, попробуем найти земляков.

— Это конечно замечательно, а как? — с некоторым ехидством спросил Сергей.

— Осмотрим корабль, после допросим пленников, — перечислил я пункты, глядя ему прямо в глаза, давая понять, что это не подлежит обсуждению. — А твоя задача сейчас — связать нашего «Гостя» и отвести к остальным. Потом займёмся Григорием. По-человечески.

— Марк, это не он. — Голос Сергея был не просто обречённым, а опустошённым, как будто у него из-под ног выдернули последнюю соломинку. — Совсем не он. Может… круг ещё?

Я долго молчал, вжимая в глаза подзорную трубу до боли, пока по краям зрения не поплыли багровые круги, сливающиеся с пейзажем внизу. Боль удерживала мое сознание от ускользания в ту же пустоту, что была в голосе Сергея. Он был прав. Внизу лежало не призрак нашего утерянного прошлого, но что-то чужое, вросшее в пустошь, как костяк доисторического зверя. Последний ориентир был утерян.

Мозг, вопреки воле, проигрывал варианты.

Вариант А: перенос был точечным и поезд исчез в иной точке.

Вариант Б: Буря попросту стёрла тонну метала в пыль, во что я, честно говоря, не верил.

Вариант В: мы ошиблись в координатах, и наш мир — это лабиринт с двигающимися стенами.

Все варианты вели в тупик. Все говорили об одном: правила здесь писали хрен знает как.

— Не поможет, — сказал я, и собственный голос прозвучал удивительно спокойно, почти бесстрастно. — Если он не здесь, значит, его либо не было вовсе, либо бури унесли его так далеко, что искать бесполезно.

Мы уже успели пополнить трюм запасами солёной воды, благо помощь Кайры оказалась неоценимой. Задняя часть посудины оснащена целой системой складных рамп и манипуляторов — на манер грузовых самолётов. Это объясняло отсутствие грузового люка на верхней палубе. Синекожие матросы, под её отрывистыми командами, приволокли и установили устройство, в котором никто из нас не смог бы идентифицировать насос.

Оно было похоже на сплетение корней из стекла и пульсирующих металлических жил. При работе оно не буквально пело — едва слышимый, высокий звук, который резонировал где-то в черепе. Вода из озера не перекачивалась, а словно конденсировалась из воздуха у его основания, образуя плотную, мерцающую струю, которая, проходя через устройство затем сама направлялась в ближайшую бочку.

Это был именно он, чёртов магический насос, беззвучно выкачавший тонны воды из озера за считанные минуты, работающий на принципах, от которых мой инженерный ум тихо плакал в уголке.

Самодовольное лицо иномирки надо было видеть. Её прям распирало от чувства собственной важности и интеллектуального превосходства. Тонкая изогнутая бровь, лёгкая усмешка в уголках губ — она смаковала, наслаждалась моментом. Я же лишь кивнул, делая очередную пометку в блокноте: «Гидрокомпрессия? Силовое поле-конденсатор? Принцип работы не ясен подлежит изучению». Я стойко принял этот удар в нашей шахматной партии за контроль над кораблём.

На мое счастье, предательски убывавший счетчик зарядки не был трагедией, кровавых жертв для перезарядки не требовалась. На мой вопрос «что делать?» Кайра не просто показала жесты. Она провела целый немой урок. Обрисовав ядро, она затем приложила ладонь к панели, закрыла глаза, изобразила медленное, глубокое дыхание. Потом резко открыла глаза и ткнула пальцем в палубу, в основание корабля. Она показала не процесс, а состояние: корабль должен «уснуть», укорениться, чтобы кристалл мог «вдохнуть» энергию из самого мира.

Сранный кристалл буквально дышал, он восполнял внутренний запас постоянно, но на удержание высоты тратил ее быстрее чем мог восполнить. От того он требовал периодического приземления для перезарядки. Тратил же энергию он буквально на всё. Технология, конечно, была чертовски элегантна — вечный, почти живой двигатель. Но вот необходимость регулярных стоянок грозила постоянным потоком проблем.

А сейчас, вот уже второй час, мы методично, квадрат за квадратом, исследовали панораму под собой. Не пустошь — это место было другим. Там, где должна была быть знакомая, ненавистная ржавая равнина у подножия Стены, теперь простиралась местность, будто пережившая чудовищную лихорадку. Плато было изрезано свежими, глубокими каньонами с острыми, не успевшими обветриться краями. Валуны, которых я не помнил, лежали, будто разбросанные рукой ребёнка — некоторые были перевёрнуты, обнажая нижние слои породы другого оттенка. Ландшафт не просто передвинулся. Он был слеплен из кусков, как коллаж сумасшедшего. Здесь читалась не сила, а ярость. Не процесс, а припадок.

Штука под нами напоминала не локомотив, а бронированного колосса, уснувшего посреди пустоши. Десять метров в высоту, двадцать пять в длину. Гигантские трубы, похожие на вулканические жерла, почернели от копоти. Колёса — не колёса, а стальные скаты высотой в два человеческих роста, наполовину утонувшие в красном песке. Броня была не гладкой, а чешуйчатой, как у броненосца, и вся испещрённая шрамами от попаданий чего-то очень крупного. Это был не паровоз. Это был сухопутный дредноут, и он явно погиб в бою.

— Наш поезд не нашли. Нашли его боевого брата. Мёртвого, — сказал я указывая на исполина

Сергей молчал, просто голову опустил. И в этом жесте было больше всего сказано, чем если бы он кричал во все горло. Лицо — как каменное, но вот-вот треснет. Не то чтобы ему было все равно, просто он сдался. Сдался, потеряв последнюю надежду перед лицом какой-то жуткой правды.

— Ладно, — сказал я, принимая решение. — Паркуемся здесь. У его борта. Тут и переночуем, что внутри посмотрим с утра. — Я замялся, прокручивая в голове список дел. Да, точно. — И… похороны Григория начнём, как только сядем. Без отсрочек.

Я определенно хотел заглянуть внутрь, огромные трубы указывали на тот факт, что работала эта хрень на ископаемом топливе, сама технология не впечатляла на фоне нашей посудины, но вот горючее — вещь.

— Ладно паркуемся здесь, тут и переночуем, осмотрим что там внутри завтра, — я замялся, да точно, — похороны начнём, как только сядем. — распорядился я.

Пока Кайра отдавала тихие команды матросам у штурвала, а корабль с мягким гулом начал разворачиваться, я посмотрел на Сергея. Он смотрел в пустоту, где должен был быть поезд. Его спина была прямее, но в этой прямоте читалась не собранность, а окаменелая горечь. Он хоронил надежду. И мы сейчас будем хоронить Григория. А завтра… завтра нам предстояло заглянуть в брюхо этому стальному ископаемому и узнать, какие ещё сюрпризы приготовила для нас эта бескрайняя, перекраивающая сама себя пустошь.

Панихиду мы устроили знатную. Ну, то есть, по правилам выживания: быстро, без лишних соплей, но в тишине, чтобы все прочувствовали момент. Это был не обряд скорби, а простая процедура. Нужно было разобраться с прошлым, признать поражение, чтобы идти дальше без лишних проблем. Эмоции — это то, на что у нас не было времени. Но видимость их была необходимостью. Я толкнул речь — о том какая невосполнимая утрата, как дорого нам это стоило, и что Гриша всегда будет в нашей памяти. Ну, вы знаете, стандартный набор штампов для таких случаев. Надеюсь, мои потуги сошли за искренние и произвели нужное впечатление.

Потом остальным я тоже дал возможность высказаться. Дед Максим крякнул что-то короткое, по-солдатски — типа тоста, только без водки. Сергей вообще молчал, только кулаки сжал и кивнул, когда на него посмотрели. Кайра даже речь толкнула. Подошла, голову опустила — не перед нами, а как бы перед самой смертью — и защебетала что-то своё. Мелодично прям по-птичьи. Надеюсь, не поливала нас грязью и не накладывала проклятие. Хотя с её тоном было не разобрать.

Потом пришла очередь синекожих. Мы выложили их тела рядом — командира и тех, кто погиб на палубе. Кайра снова вышла вперёд. На этот раз её речь была другой — не щебет, а низкое, ритмичное бормотание, похожее на чтение мантры или сурового приказа. Я зорко следил за её руками, ожидая тех самых сложных жестов. Но их не было. Она просто стояла, устремив взгляд на тела, и слова лились сами по себе. И тогда тела… вспыхнули. Не от факела, не от искры. Просто загорелись сами по себе каким-то тусклым бронзовым светом, задымились слегка и быстро превратились в мелкий холодный пепел. Никакой грязи, быстро и без запаха гари.

Удобно? Бесспорно. Гигиенично. Но у меня в животе похолодело. Я не видел жестов. От её слов не тянуло силой, как раньше. Но это сработало. Значит, сила была в словах. Или в ней самой. Мысль о том, что меня могут вот так, без всякого театра, обратить в прах парой правильно подобранных фраз, не вызывала энтузиазма.

Тела мародёров и гволков (одного я сохранил для вскрытия) мы выкинули за борт ещё у Стены — не стоили они траты «топлива» на столь изящную кремацию. Пусть красный песок и его обитатели разберутся с ними по-своему.

Сергей и дед Максим, мрачные и изнеможденные пошли в низ, на жило уровень, видимо выбирать себе каюты. Я же, отряхнув с рук невидимый пепел церемоний, отправился туда, куда стремились мои мысли всё это время. В мою новую личную мастерскую.

Кайра шла мимо по коридору и вдруг остановилась. Она кинула на меня такой взгляд — не просто с презрением, а как будто я посягнул на её собственность. Потом посмотрела на ручку двери. Тут-то я и понял: это её мастерская. Личное место, где она, наверно, копается со своими штуками или колдует с техникой. Она поджала губы, фыркнула и ушла, ничего не сказав. Но она сжала тонкие губы, брезгливо отвернулась и пошла прочь, не сказав ни слова. Не стала ругаться. Пока что. Это молчание было красноречивее любой истерики. Оно буквально кричало: «Забирай! Я свое ещё верну.»

Я толкнул дверь и зашёл внутрь, замок сам щелкнул за спиной. На миг прислушался к тишине, нарушаемой лишь легким гудением кристалла, и еще каких-то систем где-то в недрах корабля. Пахло тут свежестью, металлом и какими-то незнакомыми специями. Ни крови, ни пепла, никаких тебе тяжёлых взглядов. Только инструменты. И работа. И я наконец мог позволить себе не быть капитаном, скорбящим товарищем или переговорщиком с инопланетянкой. Здесь я снова мог быть просто Марком. Тем, кто разбирает сложные штуки на запчасти, чтобы понять, как они работают. А потом, возможно, собрать их заново — в этот раз по-своему. В этом процессе была честность, которой не было в потужных речах над мертвецами. Деталь либо подходит, либо нет. Схема либо работает, либо нет. Тут обмануть нельзя, и это было лекарством для моей души, уставшей от полуправд и стратегий.

Первым делом я зажал скрижаль в тисках с мягкими губками под линзой. Мои пальцы привыкли к микросхемам, к пайке, к родным и понятным даташитам. Здесь же — только тихая, тёплая поверхность и молчаливые узоры. Я водил увеличительным стеклом, зарисовывал кластеры рун в блокнот, пытался найти начало, конец. Бесполезно. Это была не плата. Это была страница из книги законов мироздания, написанная на языке, где каждая буква — глагол.

Сходство с обгоревшей пластиной мародера было не поразительным, а обескураживающим. Как если бы дикарь с дубиной носил на груди сломанный смартфон, хотя и не повторяли точь-в-точь. Простейшие логические вентили — «И», «ИЛИ» — угадывались с первого взгляда, их выдавало расположение. Мой мозг, воспитанный на Булевой алгебре, цеплялся за эти намёки на порядок. Но блоки действия… Обитель первозданного хаоса в глазах дикаря. Десятки, а то и сотни символов, сплетённых в узлы, которые могли означать что-то вроде «создать гравитационную аномалию при условии когерентного пси-сигнала, иначе инвертировать поток эфира».

Скорее всего пластины — это не процессоры общего назначения. Каждая заточена исключительно под одну гиперспецифичную функцию. У мародера это скорее всего была поддержка личного щита (ну или он чудак — таскал на груди сгоревшую плату). У моей… да хрен его знает. Управление гравитацией? Коммуникация? Инструкция «перепиши реальность под себя»? Понять это в одиночку я не в силах. Нужен знаток — ключ к пониманию. И ключ этот — Кайра. Но просить — значит показывать слабость. Да и не пойму я ее, сначала освоить ее язык, а ее заставить освоить мой.

А теперь — сладкое. Мой механический друг.

Я скучал поэтому. По запаху машинного масла, по понятности и честности механизма. На Земле я собрал своего металлического болванчика в качестве курсовой — примитивного, от того громоздкого, но своего.

Этот был иным. Его создатель не знал о существовании винтов в любом виде — всё держалось на защёлках и пазах. Элегантно, пока не помнёшь. Разбирать повреждённый корпус было задачей со звездочкой. Архитектура поражала: привычные сервоприводы соседствовали с узлами, где шаровые шарниры висели в воздухе, удерживаемые не магнетизмом (иные металлические части не притягивались), а чем-то иным — полем, отталкивающим сам материал. Решение — крутое, свобода движений должна была быть феноменальной.

И вот оно — сердце. Кристалл. Не алый, как у меня в кармане, не голубой как сердце корабля, а глубокого, бездонного индиго. Он был вырван из гнезда, и по сколам текли умирающие искры.

Ошибка. Любопытство. Прикосновение.

Удар пришёл не в тело, а напрямую в разум.

Мир не погас. Он взорвался мириадами новых образов.

Я не видел. Я был.

-

Я-робот: скрежет инструмента по моей оптике, металлическая нежность рук седого старика с морщинистым лицом. Я-слуга: точный вес ключа в захвате, подача под нужный угол. Я-страж: алый горизонт, датчики угрозы, воющие тихой сиреной. Девочка. Её тепловой контур вплетён в мои базовые приоритеты. Абсолют. Защитить.

Люди в тряпках. Биосигнатуры помечены как [Враждебные/Потенциально дружественные? Протокол неясен. Наблюдать].

И… Волны. Не звук. Прямое вливание смысловых пакетов в центр процессора.

Машина не сразу подала признаки жизни. Сначала послышался тихий гул, который становился всё громче. Звук был такой, словно внутри разгонялся маховик. Потом жестянку начало трясти. Пока наконец не раскрылись створки единственного целого окуляра, с характерным щелчком. Затем он сфокусировался на мне и загорелся тусклым, но пронзительным красным светом. Если честно это больше напоминало взгляд.

«Здравствуй. Я твой…» — тут я запнулся, почувствовав, какую хрень я творю. Разговаривать с механизмом? Но… незнаю… окуляр смотрел как-то слишком осмыслено. И нет, не новый. Не стоит будить призраков прошлого.

— Я твой Хозяин. Марк. Отныне твои протоколы привязываются ко мне, только ко мне. Понял? — последнее слово сорвалось само. Спросить у машины, поняла ли она…

Металлический болван медленно кивнул. Кивнул! Значит, в акте «переписывания» я каким-то образом вшил в него некое подобие понимания языка. Импринт, ведомый моей волей. Или просто кристалл научился имитировать, на манер попугая.

Прим. автора: Импринт — единица процесса импринтинга (запечатления), метода мгновенного обучения.

— Встань.

Он встал. Приподнялся с гидравлическим стоном и металлическим скрипом. Сделал шаг. А его нога вместо того, чтобы сделать шаг, зависла в воздухе. Корпус по инерции понесло вперёд. Пятьдесят килограмм металла рухнули на меня. Я едва успел отпрыгнуть, но всё равно получил удар по плечу. По мастерской прокатился грохот, словно уронили шкаф с инструментами. Он лежал, неестественно выгнувшись, и судорожно, с жуткой синхронностью, дёргал всеми конечностями. Как примитивный робопёс, перевёрнутый на спину. Картина прямиком с тех самых архивных записей Boston Dynamics, которые нам показывали на первом курсе.

Так поправка, ни хрена не переписал, стёр под частую. Жестянка не то, что сражаться — стоять не умеет. Он лежал, беспомощно дёргая конечностями. И в этом была какая-то жалкая, унизительная правда. Я не создал воина — я породил инвалида. Немного повозившись с брыкающимся «пациентом», я грубо извлёк пульсирующий алый кристалл из его груди.

Значит, всё только начинается. Надо понять каким образом «вшивать» софт в эту штуку. Хотя бы базовый моторный контроль и пакет команд. А если нет… Если моя теория о кристаллической памяти вообще верна — тогда мне предстоит стать отцом-одиночкой для железного младенца. Учить его ползать, ходить, драться. И, судя по обрывкам в его памяти, учиться его «сердце» когда-то умело. Отлично умело. Вот только сохранилась ли эта возможность?

Ладно, займемся им позже. Я поставил металлического болванчика в угол. Но руки всё ещё дрожали от адреналина неудавшегося «рождения». И в этой дрожи была не только усталость. Была пустота. Чёрная, зудящая дыра под рёбрами, которая требовала заполнения. «Кровь земли». Название пришло само. Оно было не самым подходящим. Оно было единственно верным.

Планы на ближайшее время определены — ловим живые тигели, а после и устойчивый источник металла. Теплый, жадный комок под ребрами подкидывал мне образы. Вот загоны, где гволки жуют руду, а на выходе чистые, блестящие слитки. Руда? С ней сложнее. Местная геология нам не известна в принципе, может кроме красных камушков тут нет ничего в принципе. Но металл в этот мир затягивает регулярно. И первый кандидат на разборку — дредноут. Огромная консерва, надеюсь, набитая ресурсами.

Предвкушая завтрашний день, я направился в мастерскую. Проводить гастрономическую экспертизу гволчатины оставил на деда, он справится и в одиночестве. Осталось разобраться с мелочами и на боковую. День выдался не просто долгим, а выматывающим до дрожи в коленях. Тщательно скрываемой дрожи.

Первым делом я закинул предварительно взвешенный кристалл прямо в ведро с мутной лимфой гволка. Ответ? Брезгливое равнодушие. Череда неярких ускоренных вспышек и на этом всё. Камень даже не стал впитывать жидкость, только муть. Контрольное взвешивание подтвердило провал — выхлоп где-то около нуля. Скверно.

Это значит, что таинственная субстанция крайне избирательна в своих вкусах. Ей не годится любая органика. Ей нужна осмысленная жизнь? Подобие разума? Или просто иная биохимия? Эти мысли вызвали приступ дикого раздражения. Не получится закрыть мою потребность исключительно местной живностью. Значит, нужны… иные источники. Либо толпы разумных с правильной кровью, которых ещё и кормить надо, либо… пока тупик.

Я попробовал настроиться на ту «иную» чуйку, внутреннее зрение, что подсказало мне с кристаллом робота. Ответом мне была лишь тишина, никакого движения под ребрами. Возможно, предчувствие реагирует исключительно на события космического масштаба, вроде «переноса»? Глаз бога, кровь земли, чёрный заслон, да и сам этот перекроенный мир… Все они были связаны между собой, и тайны этой связи мне пока не доступны. Пока.

Чтобы унять дрожь в пальцах, я занялся рутиной. Аккуратно переписал руны с трофейного серпа в блокнот. Система их была куда проще, примитивнее узоров на скрижали. Возможно, это клеймо кузницы? Простое зачарование? Силы в них я не чувствовал, а значит, оставим на будущее.

А потом, почти на автомате, собрал гранату. Корпус — обрезок трубы, начинка — медово-серая смола, детонатор — ударный, из подручного мусора. Гарантия надежности — отсутствует. Но сам процесс доставил мне удовольствие. Отладка натяжения пружины, аккуратная укладка детонатора как-то убаюкивала. В мире, где правят неведомые законы, где союзники могут в любой момент стать проблемой… Граната в кармане была некоторым гарантом личной безопасности. А кроме того, весьма понятной вещью. Физика. Химия. Не политика.

Именно политику мне предстояло теперь разгребать. Самая напрягающая меня часть вечера. Я прихватил припасов из той скудной части, что дед Максим рискнул признать условно-съедобными, и постучал в каюту Кайры. В ответ только тишина. Ломиться я не стал, отправился проверять верхнюю палубу. Мало ли они там уже решают мой вопрос в более практичном ключе, на пару с Сергеем.

Мысль о беспристрастном, истинно верном металлическом страже… Она била по мозгам, лишая меня покоя. Нож в спину вогнать мне не готов был, кажется, только дед. Да и то, слово «кажется» в этой формуле было самым тяжёлым, самым ненадёжным. Лидирующее положение давило на меня, распаляя всё крепчающую паранойю.

Палуба встретила меня зрелищем, от которого мозг откровенно закоротило.

Утро было приятным.

Нет, правда. Несмотря на то, что я очнулся в луже чего-то липкого, вывернутый в абсолютно неестественную позу. Согнувшись там, где по идее сгибаться не должен в принципе. Но голова моя была свежей, разум чистым. Тело полно энергии, никаких затёков и головной боли, ни скованности в шее, ни тянущей ломоты в пояснице. Чудесное утро!

Каюта не разделяла моего ощущения свежести. В ней царил форменный бардак. Стол, служивший вчера полем для дипломатии, был перевёрнут. Бумаги, журналы, какие-то чужие расписки усеяли пол, как опавшие листья после урагана. Хаос. Исключение — книжный шкаф. Он стоял нетронутый, ряды переплётов аккуратны и чисты. Приятно знать, что книги для меня святы даже в состоянии полного беспамятства.

Я попытался вспомнить. И вспомнил. Чётко, ясно. Это была пугающая серия разрозненных, гиперреалистичных кадров, лишённых хронологии.

Кадр первый: Взгляд снизу вверх, с пола, на перекошенный потолок каюты. Моё собственное тело, дергающееся в немом, судорожном танце. Не агония. Агония — это когда борется жизнь. Это было что-то иное. Механическая поломка.

Кадр второй: Вкус древесины, лака и пыли на зубах. Острый хруст. Я грызу шкатулку. Грызу подобно зверю, чувствуя, как щепки впиваются в дёсны. А там внутри — сладкий, металлический привкус алых кристаллов. Жажда. Не эмоциональная. Системная. Требование топлива.

Кадр третий: Рюкзак, вспоротый, будто когтями медведя. Пальцы (мои? такие неуклюжие и чужие) выгребают склянки. Каждую я запихал в рот как лампочку на спор, а после… откусил. Вспышка во рту. Осколки стекла хрустят на коренных зубах, но боли нет — только холодный, чистый восторг от того, что жидкость внутри вот-вот высвободится. Проглотил. Всё. И тряпки, и кожу, и бумагу «Бестиария», на который упало несколько драгоценных капель.

Видения, которые я помнил, пришли позже. Когда внешний мир перестал существовать. В меня текли не мысли, а пакеты данных. Сам мир со мной делился ими, раскрывая принципы мироустройства… К несчастью, ответов на все вопросы у меня нет. Тому мне было глубоко плевать. Я проектировал. Производил расчёты. Дифференциальные уравнения перетекали в эзотерический бред, а из бреда выкристаллизовывались новые, ослепительно ясные формулы.

Затем провал. А вот я стою напротив своего нового друга… Знакомьтесь — тоже я. Точнее моя тякучая алая копия. Я же зову ее просто — Жижа.

О, а ещё мы с Жижей мы очень заняты. Она меняет меня, меняясь и сама. Я меняю ее, меняюсь и сам. Она знает, как менять, я знаю зачем. Всего что натворил наш тандем я не помню, за исключением двух вещей. Из всех изменений, что мы внедрили, я помнил не процесс, а распирающее чувство самодовольства.

Первое: я исправил абсурдный маршрут возвратного гортанного нерва. Он больше не выходил из мозга, чтобы нырнуть под дугу аорты и лишь потом идти к гортани. Идиотский эволюционный баг, доставшийся в наследство от рыб.

Оптимизировано.

Второе. Я много хотел записать для «завтрашнего себя», но руки не слушались, а ручки не было. Теперь эта проблема решена. Я вытянул руку, сосредоточился. Из подушечки указательного пальца правой руки, с едва слышным щелчком, выдвинулась тонкая, полая стилет-игла цвета слоновой кости. Телескопическая. Она была связана с крошечной железой у своего основания. И пишет! Правда фильтрованной кровью, ну по крайней мере удобно. Но проблему ведения записей в том состоянии оно, к несчастию, не решило.

Из всех образов Вселенной я удержал лишь два с половиной.

Мы оперативно вернулись на судно. Куда проще вести поиски с высоты, да и для пешей вылазки стоит взять с собой либо Кайру, либо матросов. Оставлять их вместе нельзя было никак. Поэтому в ближайшее время придётся решать не безызвестную задачу про овец, капусту и волка. Комбинация, где синяя фракция остается наедине с нашим ковчегом недопустима.

К слову, что я все посудина, да лодка. Надо дать нашему новому дому достойное имя, и помня каким образом мы приобрели это достижение инопланетной мысли, имя явилось само собой — «Стервятник». Тем более тактика присвоения себе всего, что ненароком заносит на просторы пустоши — была наилучшей.

Отдав команду ко взлёту, я отправил Сергея в оружейную, необходимо было вооружить матросов на всякий случай. Казалось бы, выдать оружие фактически порабощенной фракции — спорное решение. Но к ним относилась и Кайра, а она опасная особа даже с голыми руками. Мысли о её сложенных в смертоносный жест пальцах служили лучшим аргументом. Естественно, после окончания операции ружья будут вновь изъяты, владение личным оружием на борту «Стервятника» — привилегия для избранных.

Мы поднялись на высоту около 20 метров, что приблизительно, так как альтиметром судно оснащено не было (Почему? — Вопрос к Кайре № 17), и начали планомерное прочёсывание радиуса в десять километров вокруг дредноута. Как оказалось куда конкретно уходил старик никто доподлинно не знал — непростительная халатность. Я мысленно ставил жирный минус в отчёте Сергея о несении вахты.

К счастью, поиски не продлились долго. В окуляре моей модной подзорной трубы мелькнуло движение. Настройка зума прояснила картину — это была не просто потасовка. Дед, окруженный стаей гволков, висел в собственных силках на скальном выступе. А старый пройдоха хитер, мало кто полез бы в собственные силки, дабы обеспечить себе временную безопасность.

— Я нашел его. Кайра! — уверено рявкнул я, указывая необходимое направление рукой.

Иномирка уверено мотнула блестящий штурвал. Её пальцы мелькнули по панели в быстрой, незнакомой мне последовательности. С бортов, в хвостовой части судна, с шипящим хлопком раскрылись панели, и оттуда вырвался сноп огромных, ослепительных голубых искр. Их отблески заплясали по красным скалам внизу. Это была не реактивная тяга в привычном понимании.

Я совсем не ожидал такого маневра, благо успел впиться руками в леера, дабы не покатиться кубарем по палубе. Такого резкого манёвра не требовалось — мы и так успевали. Цель была прозрачна, как и её источник: у штурвала стояла Кайра и издавала тихий, птичий хохот. Вот же бестия.

— Кайра, твою мать! — рявкнул я, и мой голос, благодаря доработанным связкам, прозвучал не срывающимся криком, а чётко, холодно и очень громко. Благо мои откалиброванные связки четко подчинялись разуму, а не чувствам.

Она вздрогнула и обернулась. На её лице ещё играла улыбка, но в глазах уже мелькнула тень осознания — перебор.

«Прошу прощения, Kapytane» — быстро прощебетала, но в интонации ещё вибрировал след от удавшегося розыгрыша.

Вот же бестия. Она не просто проверяла границы — она их демонстрировала. Показывала, кто на этом корабле настоящий пилот. Позиции сдавать она не планировала. Да эта девчонка просто издевается надо мной, что ж, я тоже не пальцем деланный, найду чем ответить.

Пока же мой мозг будоражила мысль о том, какие еще секреты скрывает мой корабль. Кайра явно не демонстрирует мне все его возможности. ли есть ускорители для резкого разворота, то должны быть и основные — для чудовищного ускорения по прямой. Кайра припасла себе не один козырь. Отлично. Значит, и у меня теперь появилась новая цель — выяснить, на что ещё способен мой корабль, и как отобрать у неё штурвал окончательно.

А пока стоит вытаскивать старого лиса из его же западни, прям под носом у голодной стаи.

Мы уже зависли немного в стороне от места, где был заточён старик. Открылись и новые подробности. Дед Максим висел не один — в соседней сетке, в трёх метрах от него, билась одна из тварей.

Высота силков попросту не позволяла нам затащить деда через борт, он висел примерно в трёх метрах над землёй, а высота борта минимум шесть. Но есть же и Рампа!

Меня определенно радовало продуманное устройство посудины. Дав приказ кайре припарковаться грузовым люком прямо к скале, судно вполне можно припарковать необходимым образом. Взяв с собой Серёгу и матросов, я спустился в трюм. Оставалось дождаться, когда пилот соизволит открыть выход.

Вот тут нас поджидал сюрприз, в скале прям на уровне подвешенного старика был уступ. Одна из тварей ждала нас там. Когда рампа с шипящим гулом пошла вниз, тварь ринулась в проём не с визгом, а с низким, рокочущим рёвом, от которого задрожала обшивка.

Она влетела в трюм, сбила с ног матроса — раздался отчётливый, влажный хруст кости. «Стервятник» накренило от резко прибавившегося веса в пол тонны минимум. Особь была сильно больше прочих, если средний гволк размерами напоминал алабая, то эта тварь была сравнима с носорогом. Оформленная голова, со всё той же жуткой пастью. Но были в ней не хватательные щупальца, а самые настоящие бивни. Два из них с низу пасти, два куда более массивных рога выходили из верхней части.

О и глаза находились прям в пасти. В углах, отделённые от глотательной полости мембраной, находились по фасеточному глазу. Мерзкое зрелище и кривое инженерное решение — тварь видела только в случае, если ее пасть была открыта.

Ярость твари была встречена почти синхронным залпом Серёги и второго матроса. Результат — как дробью по слону. Это жуткое порождение больной фантазии не уменьшила свой натиск ни на йоту. Мы могли просто убежать наверх — тварь на лестницу не влезет. Но оставлять ЭТО в трюме моего корабля было нельзя.

Решение пришло под аккомпанемент воплей покалеченного матроса, забившегося под одну из грузовых полок. Очень пожалев, что променял свой благородный лом на какую-то острую железку, я встретил тварь размашистым ударом клинка. Мой несоразмерный твари клинок все же смог разрубить нижнюю «губу» этого монстра.

Особь издала абсолютно инфернальный звук, от которого заложило уши. Не визг. Акустический удар, резонирующий с рёбрами жёсткости корпуса. Сергей и матрос схватились за головы, лица исказила боль. У меня же… любой звук стал глуше, будь то возня гволков или размеренное гудение сердца посудины, будто между ним и моими барабанными перепонками опустили заслон. Ещё один «подарок» от ночного бреда. Защита от контузии. Принято.

Воспользовавшись окном возможности, я сделал рывок с подкатом прям под брюхо этого монстра — синхронно рубя в то место, где должен быть ганглий — нервный узел известный нам по вскрытию.

Неудача.

Мой клинок просто вышиб сноп искр, броня была просто экстра-класса. Действовать нужно быстро, иначе тварь меня просто раздавит.

Мозг, холодный и ясный, прошило просто гениальное решение — граната. Я всегда подозревал, носить с собой гранату — отличный выбор, открывающий многие двери. В этот раз кустарная граната должна была «раскрыть» листы брони этой альфа-особи.

Грубым, отчаянным движением я вогнал пальцы в щель между пластинами. Боль прошила руку — что-то хрустнуло, но пальцы проникли под край. С нечеловеческим усилием, чувствуя, как рвутся связки, я оттянул пластину и запихнул в щель свою ханд-мэйд «лимонку». Дернул убогое подобие чеки. Откатился.

Почти успел.

Граната сработала. Тусклая вспышка, глухой хлопок внутри корпуса. Особь дёрнулась и обмякла, парализованная. Но её падающая туша придавила мне руку.

Боль пронзила мой мозг, но не так должна была. Боль кричала, извещая о солидных повреждениях, но не парализовала. Отличное решение Марк! Но в следующий раз надо подкрутить сенсу еще, всё еще перебор.

Выбраться из-под туши мне помогли, Сергей со вторым матросом. Рука болела, а точнее сказать подавала в мозг целые пакеты данных о полученных повреждениях, это был отчёт. Отчёт о диагностике. Чёткие данные шли от неповреждённых участков: «связки целы, кровоток в норме». От раздробленного предплечья лишь обрывки: «перелом… фрагментация… повреждение артерии…». Странное, отстраненное чувство.

Тварь же на удивление была все еще жива. Жива, но парализована. В уже оформленной голове этой животинки скорее всего была сформирована пародия на мозг. А это значит:

Предположение 1: Этот вид способен эволюционировать и развиваться по ходу жизни. Может ли быть такое, что они находят и жрут «Кровь земли» продвигаясь по своей внутренней иерархии?

Предположение 2: Обычный гволк — это уже в какой-то мере развитая особь. Не так просто гволки напоминали личинок, живущих в земле. А их ноги словно наспех приделаны к телу.

Следствие 1: Где-то живут абсолютно поразительные особи! Некие Кайдзю, спящие в песках. Их возможности буквально превосходят все мыслимые лимиты.

Следствие 2: Если гволки эволюционируют через потребление субстанции возможен обратный процесс. Субстанция содержится не в крови, а где-то ещё. В теле альфы должен быть орган-аккумулятор, аналог моего «третьего мозга». Найти его — первостепенная задача

Из теорий, в которые успел нырнуть мой мозг меня вырвал крик матроса. Дурня его собрат пытался вытянуть из-под стеллажа, тот застрял и кости его явно поломаны. Оставлять его там никак нельзя, кто-то ещё должен разбирать дредноут.

Ладно бог с ним, я принял решение, которого не ожидал от себя я сам — скормлю ему мою последнюю прелесть. Решение более чем прагматичное, исцеление уже второго матроса поднимет их ко мне лояльность. Даст почти божественный статус в их глазах. Моя же рука уже была на само-починке, я чувствовал, даже не тратя резерв, в течении недели она станет как новенькая. Кровотечение вон уже само купировалось.

Правда прям сразу поставить его на ноги не разрешил всё тот же холодный расчёт. Перво-наперво надо оценить состояние деда Максима, он в моих глазах был куда более ценным. К тому же, кто знает, может и Кайра сможет продемонстрировать небольшое чудо исцеления.

— Сергей, затягиваем Максима и его добычу, а после калечного на верхнюю палубу. — распорядился я.

Схватив целого матроса за шкирку, я швырнул его в сторону Сергея. Пусть помогает, я же пока оценю степень калечности.

Не особо жалея бедолагу, я резким движением вытянул его из укрытия. На мое удивление там все было не так плохо. Тварь раздробила бедолаге голеностоп, много открытых переломов. Но это не смертельно, жгут, ампутация и будет жить дальше, как истинный пират.

Я улыбнулся, матрос же от моей улыбки вжал голову в плечи. Блин не думал, что я такой жуткий, но бог с ним. Я наспех наложил жгут и пошел встречать старого волка с добычей.

Парни все ещё возились, пытаясь подцепить деда в сетке с помощью лома. Нет они так долго будут возиться.

— Кайра, назад — крикнул я на птичьем, усилив связки.

«Стервятник» дёрнулся, сдавая кормой. Борт чиркнул по скале с визгом металла. Сети с дедом и гволком качнулись, грозя сорваться. Я был рядом — подхватил. Мои люди едва удержались. Рискованно. Но быстро.

— Марк, еб твою мать! Ты из-за своего затворничества совсем ебнутый стал? — проревел дед, пока его втаскивали в трюм.

— Я тоже рад видеть, что ты в порядке, Старик! — парировал я.

Дед сам разрезав сетку, встал на ноги, отряхнулся. А после стукнул меня дулом ружья по макушке. Я уворачиваться не стал. Дед делал это не со зла, да и авторитет деда не позволит мне потерять и грамм репутации.

— Это чтобы в следующий раз думал, — сказал он, и в его глазах мелькнула знакомая, стёртая временем ухмылка. Затем он взглянул на тушу альфа-гволка, занявшую половину ширины трюма. — А я ведь орал про засаду.

— Ты как умудрился в свои силки попасть? — спросил Сергей стоявший рядом.

— Да он сам в них прыгнул, — озвучил я очевидное, — время себе выиграл, старый лис.

— Всё так, — кивнул Максим, лицо снова стало серьёзным. — Подошёл, а в силках уже одна тварь брыкалась. Думал, удача. А эта тварь… — он пнул альфа-гволка сапогом, — ждала в засаде. Её сородичи специально своего снимать не стали. Как я приблизился — она взвыла, и они полезли из-под земли, как черви. Успел только в ловушку нырнуть. А они… жрать не стали. Их вожак не дал. Спрятался на уступе и ждал. Их силками ловить не выйдет. Они умнее, чем кажутся.

— Новости, конечно, хреновые, но хоть одна особь у нас есть, — я указал взглядом на здоровую тушу, — эта кстати тоже живая, просто парализована. Как с насущным разберёмся его надо вскрыть.

Матроса уже уволок наверх его приятель, мы же последовали за ними на верхнюю палубу, где нас уже ждала Кайра. Её взгляд скользнул по моей покалеченной руке, по окровавленному матросу, по деду — и остановился на мне. В её глазах не было ни страха, ни насмешки. Был расчёт. Оценка ущерба. Оценка того, насколько я ослаблен. Окно возможностей в её голове уже начало приоткрываться.

Я не стал тянуть время.

Пантомима заиграла всеми красками. Я ткнул в матроса, и начал шевелить пальцами здоровой руки над матросом изображая колдовство. Её ответ был краток: медленное, почти сожалеющее покачивание головой. Жаль. Ну значит по старинке.

Рука незаметно нырнула в карман, за последним кристаллом. Внезапно оживилась структура под ребрами, нет она не проснулась, но взяла на себя часть контроля. Теперь она уловила контакт с камнем и… взяла управление на себя. Кристалл не просто лежал в ладони. Он поплыл в ней, обтекая пальцы, как жидкий металл, готовый к работе.

Я сел над потерявшим сознание, от болевого шока, матросом. И не особо нежничая схватил его за ногу, субстанция потекла в его тело, не по воле случая, а как инструмент. Кристалла явно не хватит на замену всех поврежденных тканей, но можно и по-другому. Чёткого контроля у меня не было — лишь вектор, намерение. Субстанция уже начала работу по своему усмотрению, моя же воля смогла её направить, латать не всё, латать только критичные участки.

Я чувствовал, как она пробирается сквозь ткани, находя разрывы артерий, сжимая их, склеивая. Осколки костей под моим мысленным давлением сдвигались, стягивались алой паутиной, формируя грубый, но прочный каркас.

Процесс занял меньше минуты. Нога матроса всё ещё была страшной, искривлённой, но стабильной. Кровотечение прекратилось. Шок отступил — по лицу побежала гримаса возвращающегося сознания. Он выживет. Он даже, возможно, будет ходить. Хромая, но ходить.

Я поднял глаза и встретился взглядом с Кайрой.

Один — ноль. В мою пользу. И она это поняла. Окно возможностей в её глазах захлопнулось. На смену пришло переосмысление.

Её лицо… его надо было видеть. Всё надменное спокойствие смыло, как волной. Глаза, широко раскрытые, смотрели на меня. В них читался не просто шок, а глубокая, личная тревога. Она только что увидела не магию. Она увидела прямое, грубое вмешательство в плоть. Вмешательство управляемое тем, кого она еще мгновение назад считала примитивным дикарём. Чудо, которое ставило под сомнение все её представления о порядке вещей.

— Всем отдохнуть час, — уверенно скомандовал я, поднимаясь. Моя рука уже перестала просто висеть — мышцы понемногу обретали тонус, кости тихо скреблись внутри, начиная срастаться. — Потом — вскрытие. Сначала альфа-гволка. Потом — дредноута.

Повестка дня была ясна. Теперь у нас был не просто труп твари, а живой образец эволюции. И за его бронированной брюшной полостью могло скрываться всё что угодно. Вплоть до ответа на главный вопрос: где Пустошь прячет свою «Кровь»?

Час, выделенный на отдых, я решил потратить с толком, естественно в моей новой мастерской. С улучшенным контролем над субстанцией стоило опробовать её на самом многообещающем объекте — сердце робота.

В голове всплыло еще одно воспоминание, корчась на полу, дожевывая склянку я отчаянно хотел и этот кристалл. На мою удачу его и проект деда я оставил в мастерской, иначе лишился бы и того и другого.

Мастерская встретила меня таким родным запахом металла и масла. Металлический болванчик валялся на полу в позе, напоминающей упавшего пьяницу, — резкие манёвры Кайры и внезапный крен «Стервятника» под весом альфа-особи не прошли для него даром. Несколько свежих вмятин украшали корпус, ещё не поправленный от старых повреждений. Я усадил железку в угол. Надеюсь, это убережёт её от новых «косметических процедур». По-хорошему, его надо было закрепить в трюме. Но не сейчас. Мой металлический страж должен был стать очередной демонстрацией превосходства. Ну и чего скрывать — я просто любил роботов. Они простые, понятные и бесконечно преданные создания рук человеческих.

Алый живой кристалл на пару с дедовской рукописью встретил меня в ящике стола. Я осмотрел его пристальнее, чем в прошлый раз. Изначально он был цвета индиго, с острыми гранями, его структура напоминала кристалл висмута. Теперь же он стал гладким и ровным, горел ровным алым светом. От «Крови земли» его отличало разве что отсутствие внутри подвижных вкраплений.

Гипотеза: Именно его прежняя висмутоподобная, сложная структура хранила информацию. Алая субстанция, сгладив все углы, буквально отформатировала носитель, что и привело к полному аннулированию всех данных. Гадать смысла не было, стоит либо начать обучать робота на живую, а после смотреть какие изменения произойдут с кристаллом, либо…

Я попытался настроиться на кристалл, и он ответил. Но ответ был невнятным. Я определенно чувствовал «пакеты данных», текущие в ответ на мой запрос, но они были пустыми. Словно кристалл вообще не понимал своей роли, у него не было цели, лишь готовность отвечать на запрос. Это было похоже на общение с новорожденным, который видит мир, но не имеет ни языка, чтобы описать его, ни опыта, чтобы его осмыслить.

Мозг обожгла мысль: «Если он не знает, что он — надо ему это показать». Взгляд упал на пустую болванку в углу.

И вот болванчик вновь сидит на рабочем столе. Кристалл вставлен в грудь, неизвестный маховик начал свою работу с протяжным гулом. Щелчок. Единственный обьектив вновь загорелся алым светом, но на этот раз не мерцающим, а ровным, внимательным и вопрошающим взглядом.

И этот чёрт снова начал дёргать ногами.

— Стоп! Блять, стоп! — выкрикнул я, пытаясь удержать конструкцию. Надо было вообще открутить ему ноги до начала эксперимента.

И на мое удивление он остановился. Замер в неестественной позе, словно видимо резко поставили на паузу. Вопросов больше, чем ответов.

Уже в таком состоянии пытаюсь настроиться на кристалл. Чувствую, как структура под моими ребрами приходит в движение. Тепло начинает растекаться по позвоночному столбу, приятное и пугающее одновременно. Успех.

«Пакеты данных» от кристалла стали чёткими, стабильными. Пульсация кристалла изменила ритм, ускорилась, начала синхронизироваться с моим собственным сердцебиением. А моё сердце в ответ участило ход от выброса чистейшего, пьянящего научного восторга. И на примерно ста десяти ударах в минуту — шок.

Твоюж мать.

Я видел робота со стороны. Но я видел и себя с ракурса робота. Мой мозг, не привыкший к такому, взвыл от перегрузки. Ощущение было сродни сильнейшему опьянению — в глазах двоилось, но картинки не совпадали. Одна — привычная, из моих глаз: стол, инструменты, металлический болванчик, сидящий на столе. Другая — чужеродная, с фиксированным фокусом и красноватым оттенком: моё собственное тело, медленно сползающее по стене мастерской.

Я отчаянно пытался воспринимать два потока одновременно, словно пытался смотреть своими глазами в разные стороны. Успех достигнут был не сразу. Я упускал одну простую возможность.

Я закрыл глаза. Все три, чтоб его! Открыть нужный «глаз» получилось не с первого раза, но, попеременно открывая веки, я наконец нащупал в сознании тот самый канал, ту «мышцу», что отвечала за объектив робота.

Бинго.

Вот «Я» сижу на столе и смотрю сверху вниз на себя же, сжавшегося в углу. Охренеть. Да я чёртов Аватар. Ну, точнее, эта металлическая оболочка — мой аватар. Пробую поднять руку. Да не ту. И не эту! А вот, у меня получилось. Словно в мой «профиль управления», где было по два глаза, две руки, две ноги, добавили ещё добавили еще по паре в новой папке. И я, как последний ламер, с трудом осваиваю новую конфигурацию. Каждое движение требовало двойной команды. Мысленного приказа «аватару» и сознательного подавления рефлекторного желания пошевелиться самому.

После череды попыток мне удалось встать, не двигая своим мясным телом. Достаточно круто. Покрутил инструменты, сделал пару шагов. Я мог сгибать «локоть» руки под немыслимым углом, делать движения, невозможные для человеческой анатомии. Это было странное, ломающее сознание чувство — абсолютной, всеобъемлющей неправильности, которая одновременно была безупречно правильной, потому что я это контролировал. Я был и куклой и кукловодом разом, от этого кружилась голова.

Мозг ликовал от нахлынувших перспектив. Какие возможности! Разведка, бой, работа в опасных условиях… Я мог быть в двух местах сразу!

Из этой феерии меня вырвал стук в дверь — резкий, нетерпеливый, напоминающий о суровой реальности за стенкой.

— Марк, час прошёл. Жду тебя внизу, — донёсся приглушённый, усталый голос деда.

Блять.

Разорвать тонкую нить синхронизации оказалось проще, чем установить её. Я втянул сознание обратно в себя, как улитка в раковину. В ушах зазвенела тишина, отличная от тишины мастерской. Тело отозвалось лёгкой дрожью и чувством пустоты, будто отключили часть нервной системы.

— Сейчас буду! — крикнул я, откашливаясь. Голос звучал хрипло, будто я не разговаривал целую вечность.

Ладно. Сначала вскрытие. Потом — новая эра. Потом я успею наиграться в бога с металлической куклой. А пока… пока у меня в углу мастерской стояло самое ценное, что я приобрёл за последнее время — технологическое превосходство. И шаг к тому, чтобы никогда больше не чувствовать себя беззащитным.

Я уже потянулся выдернуть кристалл из раскрытой груди моего видавшего виды металлического стража, как грохот выстрелов разорвал тишину. И шел он из трюма. Два чётких, методичных двойных выстрела. Потом пауза. И снова два.

«Какого хрена там твориться?» — пронеслось в моей голове. Но правда была в том, что я прекрасно знал. Мои теории обретали подтверждение с пугающей скоростью. Местная фауна явно жрала субстанцию. И нет ничего удивительного, что тварь с разорванным в клочья ганглием, ещё и, вероятно, ошпаренным собственной кислотой — вновь обрела возможность двигаться всего за час. Регенерация на основе субстанции работала с пугающей эффективностью.

Я рванул в трюм, на ходу захлопнув дверь мастерской. Картина, открывшаяся мне, была достойна кисти сумасшедшего художника.

Дед Максим, стоя в стойке, методично, почти медитативно, выдавал двойные выстрелы из «Алисы». Целился он не в корпус, а в сгибы лап парализованного альфа-гволка. С каждым залпом раздавался сухой, хрустящий звук ломающегося хитина, и конечность дёргалась, теряя остатки подвижности. Воздух пах порохом, гарью и тошнотворным запахом внутренностей твари. Лицо старика было сосредоточенным и холодным, как у хирурга.

— Что случилось?! — крикнул я, кося под дурачка.

— На удивление живучая зараза, — ответил мне дед, в очередной раз переломив винтовку, вытряхивая гильзы, — я спускаюсь, а она уже лапками шевелит — встать пытается.

Нет, ну отстрелить все суставы — план действенный, но временный. Держать такую зверушку в живом состоянии мы не сможем. Что ж, по крайней мере соберём максимум данных, пока она ещё дышит.

Дед добил последнюю конечность. Теперь монстр лежал, подобно гигантскому, пульсирующему жуку, пригвождённому к полу собственным телом. Мы взялись за инструменты и методично принялись за работу. Тишину трюма теперь нарушали только скрежет хитина, тяжёлое дыхание деда и булькающие, хлюпающие звуки, исходившие из глубины ещё живой твари.

Срезать хитиновые пластины было нелегко. Материал поражал: невероятно прочный, но на удивление достаточно лёгкий. Капля кислоты гволка, упавшая на срез, вскрыла его внутреннюю структуру. И зрелище заставило меня присвистнуть.

Броня альфа-твари оказалась слоистым аэрогелем. Идеальная теплоизоляция. Тут встает вопрос зачем им такая нужна в принципе? В пустоши имели место дневные перепады температур, но экстремальных пиков не наблюдалось, по ощущением в любой момент времени было от 5 до 35 градусов по цельсию.

Глубина.

Эти твари бывают под землёй, на немыслимых глубинах, у раскалённых пластов, либо же конкретно этот индивид встречал выходы магмы.

Защита.

Нити аэрогеля сами по себе обладают феноменальной прочностью, а такая структура нужна для поглощения ударов… например, в бою с такими же альфа-особями.

Второй вариант отпал быстро — я проткнул толщу лезвием. Нити были прочны, но не поражали воображение. Само же покрытие пластин… его можно было сравнить только с ультрасовременными нанокомпозитами, спроектированным методом молекулярной динамики и собранным на молекулярном уровне. Или с материалом Чёрного Заслона. Ключевой недостаток материала — его абсолютная негибкость. Заменить свою кожу на это нельзя. Но как броня для механизмов, да для того же «Стервятника». Мысли тут же понеслись, рассчитывая толщину, метод крепления, пока я срезал очередную пластину. Но был и еще один вариант.

Недостаток «Крови земли» вставал всё острее. Хитин Альфа-гволка имел биологическое происхождение, а значит его можно было менять, растить, формировать. Я уверен в этот момент мои глаза блеснули не добро. Даже Старик поморщился.

— Марк, кончай строить такие рожи, — он тяжело вздохнул, откладывая инструменты. — скоро твоими рожами можно будет детей пугать.

Как же мне не хватает зеркала, посмотреть на себя со стороны. Но, да и хрен с ним.

Нервная система твари оказалась ещё более поражающей. Нервные тяжи, перерезанные нами, на глазах ветвились, пытаясь обойти повреждения, подобно корням растения в ускоренной сьёмке. Благо то, что заменяет твари голосовые связки не воспринималось её же телом как приоритет для восстановления. Монстр не мог визжать, а издавал только мерзкие булькающие звуки.

«Рога» твари оказались попросту развитыми щупальцами, покрытыми уже известным нам хитином. Видимо, когда тварь обретает оформленную голову, необходимость в хватательных щупальцах отпадает.

Искомый нами орган-концентратор был обнаружен как раз в голове твари. Там, где у земных существ формируется мозг, у этого альфы пульсировал сгусток багровой, полупрозрачной ткани, пронизанной серебристыми нитями. Серебристые нити субстанции служили и каркасом, и проводником — сформированы же они были из нервной ткани самой твари. Это была болезненная помесь алой субстанции и примитивного, гладкого мозга. Он бился подобно сердцу медленно сжимаясь и разжимаясь, свечение вторило ритму. Сложно было не провести параллель с моим собственным «третьим мозгом» под рёбрами. Вероятно, выглядели мы как родственники.

Мысль о вынужденном родстве с гволками была неприятной, от неё сводило внутренности.

В тот момент, когда я скальпелем отделил орган от остальной ткани, туша альфа-гволка обмякла окончательно, будто из неё выдернули стержень. Сгусток в моей руке был тёплым, почти горячим. Я тут же попытался взять субстанцию в нем под контроль, мысленно протянув к нему нить воли, как к кристаллу робота.

Моё собственное включение под ребрами пришло в движение, и даже начало жечь мой резерв. Но сгусток в моих руках не поддавался. Он не был пустым кристаллом. Он был наполнен дикой, чужой, инстинктивной волей.

Вместо послушания я получил отпор. Орган в руке дёрнулся, и в тот же миг структура под моими рёбрами взорвалась болью. Не просто отозвалась, а просто взвыла в унисон, как лопнувшая струна электрогитары. Внутренний резерв запылал, сгорая с неестественной скоростью, но не давая контроля. Вместо этого по моему спинному мозгу, от поясницы к затылку, пронёсся вихрь ледяного, выворачивающего наизнанку спазма. Мир на миг поплыл и почернел.

Чужая, примитивная, но яростная воля неслась в последней контратаке. Она вцепилась в саму суть моего недавно обретенного симбиоза. Я не закричал. Воздух вырвался из меня хриплым, беззвучным стоном. Пальцы разжались, и багровый сгусток выпал на окровавленный пол трюма, пульсируя с новой, зловещей силой.

Стало легче, намного легче. Но повреждения уже были нанесены. Чувствую простым несварением и диареей я не отделаюсь. По спине ползли мурашки онемения, а в глазах стояли чёрные пятна.

— Марк! — басом взревел дед, — какого хуя произошло?!

Воздуха не хватало на ответ, спазм не отпускал. Я только тыкнул в пульсирующую массу рукой, а потом на мешок. Дед понял мой посыл мгновенно, без лишних слов. Лицо его стало каменным. Он аккуратно, ножом затолкал пульсирующий алый сгусток в мешок.

Я же пытался справиться с последствиями. В мозг текла мириада отчетов о повреждениях. Сбивчивые данные о некрозе, затронувшем мой спиной мозг. Твою же мать, как же хреново.

— Так, Марк, ты как хочешь, а я за помощью, — сказал дед, смотря, как я корчусь на коленях, едва удерживаясь от падения лицом в лужу чужой «крови». В его голосе сквозила стальная решимость.

— Стой… — едва слышно, на выдохе, выдавил я.

Никак нельзя позволить команде увидеть меня в таком состоянии. Это самое малое чревато бунтом.

Мозг, скованный болью, хаотично искал выход. Перебирал варианты. Сожрать мозг и восстановиться до их прихода — не вариант, я даже пошевелиться нормально не мог. Что! Что еще можно сделать в такой ситуации? Точно. Робот. Второе тело, лишенное чувства боли.

Я мысленно пытаюсь настроиться, закрыв глаза, отчаянно цепляясь за образ алого обьектива в темноте.

Успех!

Картинка мастерской в слабом алом свете. Действовать нужно быстро, я заставляю аватара вскакивать со стола и дёргать ручку. Твою мать, заперто! Трачу драгоценные секунды на отпирание замка. Выглядываю в коридор.

Момент упущен. Пусть старый не дружил с лестницами, он уже прошел мимо мастерской. Чувствую в стальной руке сопротивление, опускаю взгляд… Вот он ключ у меня в руках. Одно резкое движение и самый настоящий, пусть иноземный, но увесистый гаечный ключ летит в макушку деда.

Хэдшот.

Тело деда обмякло и беззвучно осело на пол, словно тряпичная кукла. Твоюж мать, какого хрена я творю. Надеюсь, деда я не убил. Надежда была тонкой, как паутина, и такой же хрупкой. Пока никого нет, быстро, но аккуратно тащу Старика в мастерскую. В процессе взгляд задевает собственную грудь робота. Света от кристалла не видно… Что? Мозг прошибает шоком, впервые за долгое время, а я думал, что удивляться уже разучился.

Ладно не сейчас. Сейчас — дед, которого я мог и убить таким маневром. Аккуратно усаживаю деда у стенки, спускаюсь в трюм. Время контрольной проверки. Закрываю обьектив. Открываю глаза. Да какого хрена здесь происходит?

Болванчик стоял передо мной. Свет слабо горел в глубине его обьектива. С ума сводил факт иного толка. Его, ранее искореженная, грудная пластина была выровнена и установлена на прежнее место. Поправлены и несколько других мелких повреждений.

Я смотрел и не мог поверить, да он сам себя ремонтировал!