Историческая встреча состоялась на окраине деревни Малые Камыши. В лучшие времена свои она насчитывала десять дворов, но сейчас половина домов лежала в руинах, их догоревшие остовы создавали гнетущее впечатление, а оставшиеся жители старались не показываться на глаза чужакам. Именно здесь заканчивалась освобожденная Асканией территория и начиналась территория, ради сохранения которой король Риардайн и заключил этот договор.

Договор, из-за которого они и находились здесь сейчас.

Бранд велел остановиться. Два десятка конных, его личное «копье», ждали позади, держа наизготовку копья, луки и ногайки. Его отборный отряд, закаленные в боях воины, каждый из которых прошел вместе с ним не одно сражение и не одну атаку.

Их не пугало даже то, что если придется сражаться, у противника будет двухкратное превосходство в живой силе.

Роскошная, отделанная золотом карета с гербом в виде коронованного зимородка остановилась в нескольких метрах. Большая часть сопровождающих осталась на месте; вперед выехал лишь один человек. Немолодой, седовласый рыцарь в багряно-красном сюрко поверх кольчуги, на гнедом коне, он неторопливо подъехал к тем, кто еще недавно могли быть его врагами.

— Приветствую благородных асканийцев, — склонил голову он, — Видят Шестеро и Седьмой, однажды мы вновь сойдемся на поле боя.

— Приветствую благородных данаанцев, — в тон ему ответил Бранд, — И видит великий Эормун, в тот день, когда это произойдет, вы падете от моего меча.

В этих словах не было угрозы. Лишь обещание.

По сигналу Бранда один из оруженосцев подал его собеседнику свиток, заверенный королевской печатью.

— С этого момента вы можете возвращаться домой, риир Брайан, — добавил Бранд, — Дальше охрана принцессы становится нашей заботой.

— При всем уважении к вам, сударь, — снова поклонился рыцарь, — У меня есть приказ моего короля. Я должен сопровождать Её Высочество до тех пор, пока она не предстанет перед женихом.

Подобный ответ вызвал ропот среди асканийцев. Несколько самых горячих даже взялись за оружие, только и ожидая команды проучить наглеца. Однако Бранд поднял руку, удерживая своих людей от необдуманных поступков.

— Повторяю, — терпеливо ответил он, — Это больше не ваша забота. Сегодня вы вошли на территорию Аскании. Здесь король Риардайн уже не правит.

Риир Брайан побелел от гнева.

— Думайте, что говорите. Иначе нам придется все-таки скрестить клинки.

Бранд примирительно поднял руки:

— Я лишь говорю правду, риир Брайан. Вы вошли на территорию нашей страны. Вошли не как завоеватель, а как гость. И должны соблюдать наши законы.

Несколько секунд старый рыцарь открывал и закрывал рот, подыскивая подходящий ответ, не роняющий его гордости, но при этом уместный в его положении. А затем вдруг неожиданно успокоился и резко сменил тему:

— Ваше лицо кажется мне неуловимо знакомым. Мы с вами не сталкивались на поле боя, но возможно, у вас есть родственники, которых я мог знать?

В этот момент Бранд почувствовал, будто его столкнули с лошади и вываляли в грязи. Захотелось захлопнуть забрало шлема, — но он понимал, что этим лишь признает поражение. Он мог лишь тихо порадовался, что на фамильной смуглой коже краска стыда не настолько заметна, как на бледных лицах чистокровных асканийцев.

— Мой отец служил при дворе короля Риардайна, — как мог спокойно ответил молодой рыцарь.

— Ах, ну конечно! — возрадовался Брайан, — Как я мог не узнать породу старика Майрина! У вас его скулы и нос.

Изящные, тонко вылепленные скулы и нос были предметом восхищения многих дам. Но сейчас Бранд был совсем не рад, что на них обратили внимание. Ладно хоть глаза ему достались матушкины — орехово-карие, теплые, ничего общего с холодной сталью отцовских глаз.

Ведь недаром говорят, что глаза — это зеркало души.

— Когда-то мы с ним сражались бок о бок, — продолжал тем временем старик, — Майрин был отважным и умелым воином. Примите мои соболезнования.

Бранд сообразил, что его поняли неправильно, и поспешил уточнить:

— Мой отец жив. Он отошел от дел, но живет в небольшом домике у южного побережья.

— Приношу извинения, — склонил голову старый рыцарь, — Вы сказали о нем в прошедшем времени, и я подумал не то.

— Извинения приняты, — прохладным тоном ответил Бранд.

Ибо слишком четко понял, что ошибка эта была более чем намеренной.

Риир Очищающего Бей’Брайан не мог не понимать, каково правоверному эормингу слышать напоминание о том, что он сын демонопоклонника.

— Вы можете следовать за нами, — уступил Бранд, — Но лишь до тех пор, пока вы и ваши люди следуете моим приказам и не создаете проблем. Помните, что война закончилась. И не разжигайте её снова.

— Данаанцы меньше всего хотят новой войны, — заверил риир Брайан.

И Бранд сделал вид, что ему поверил.

Во имя высокой дипломатии.

После утрясания и согласования некоторых моментов, связанных с предстоящим путешествием и организацией охраны, хеленд Ар’Бранд из Везира наконец предстал перед дверями кареты. Время было познакомиться с охраняемым объектом.

Эта перспектива вызывала у молодого рыцаря подсознательный трепет.

— Ваше Высочество, — позвал он, — Прошу вас, явите мне свой лик. Я прибыл по приказу Его Величества короля Аскании Бей’Этельберта Милосердного, чтобы позаботиться о вас в пути.

Какое-то время казалось, что его призыв останется без внимания. Однако затем окошко приоткрылось, и принцесса выглянула наружу. Бранд немедленно склонил голову:

— Госпожа моя, позвольте выразить восхищение вашей необычайной красотой!

Восхищение это было совершенно искренним: принцесса Вин’Линетта действительно была красива и утонченна, как ни одна женщина, какую он видел что в Аскании, что в Данаане, что в других странах. Лишь недавно достигла она времени расцвета своей юной женственности. Лицо её было округлым, улыбчивым, но немного стервозным. Темно-серые глаза оттенком напоминали пасмурное небо, а волосы… Бранд знал, что необычайно светлые, практически белые волосы — фамильная черта данаанского королевского дома, но никогда не мог представить, насколько величественно это выглядит вживую. Казалось, что сама природа короновала принцессу Линетту короной из белого золота. Через окно кареты сложно было четко оценить её рост, но Бранд не мог не отметить непередаваемое изящество её тела, а также… высокую, чувственную грудь, облегаемую легким шелковым платьем небесно-голубого цвета. С декольте, от которого молодой рыцарь поспешил отвести глаза, чувствуя, как приливает жар к его коже.

По меркам Аскании подобная одежда считалась крайне вызывающей.

Реакция асканийца не укрылась от девушки, судя по её насмешливой улыбке, а также сладкому голоску, которым она ответила:

— Что же, позволяю. Выражайте.

Вообще-то, Бранд привык к тому, что «позвольте выразить восхищение» — это само по себе исчерпывающее выражение восхищения. Но сориентировался он почти мгновенно, благо искусство изящной словесности было неотъемлемой частью воспитания дворянина.

— Ваши глаза подобны звездам, а ваш лик достоин кисти величайших художников, и сама Луна бледнеет перед ним…

— Я перестала слушать уже на звездах, — резко прервала его девушка.

«Подобные звездам» серые глаза смотрели на него серьезно и как-то печально. Комплиментов своей красоте принцесса явно не оценила.

— Поймите простую вещь, риир…

— Хеленд, — поправил Бранд, заменив данаанское обращение к рыцарю на принятое в эормингских орденах.

Хоть и не подобало перебивать даму, но не мог он позволить называть себя языческим титулом.

— Не вижу разницы, — мотнула головой Линетта, — Поймите простую вещь. Я — трофей. Трофей, что вы везете своему господину. Я согласилась на эту роль, но это не значит, что мне это нравится. И от ваших прекраснословий мне лишь еще горше на душе. Поэтому если вам есть что сказать мне действительно важного, скажите без долгих предисловий и упражнений в галлантности. Если же нет, то прошу оставить меня одну.

Рыцарь опустился на колени:

— Прошу простить меня, Ваше Высочество. Я проявил черствость и грубость.

— Рада, что вы это понимаете, — немножко теплее отметила принцесса.

Небрежным, привычным жестом урожденной аристократки она позволила ему подняться. Бранд же поспешил заявить:

— Я просто прошу вас, если есть что-то, что вам понадобится, сказать мне об этом. Может быть, ваше положение и таково, как вы говорите, но я сделаю все возможное, чтобы улучшить его.

— Я учту это, — заверила Линетта, — Но сейчас прошу оставить меня.

Выбраться из замка Мозаль оказалось несложно.

Хотя эдлинг Бардальф старался держать охрану на всех ключевых позициях, видно было, что людей не хватает. Слишком тяжелые потери понесла его дружина, и в преддверие сезона сбора урожая восполнить их было не из кого. А Линетта…

Принцессу Вин’Линетту с детства называли национальным бедствием Данаана. Гиперактивная, непоседливая, она ненавидела сидеть в четырех стенах. Сколько бы охранников и слуг ни приставлял к ней отец, она всегда находила лазейку.

В сравнении с королевским дворцом замок Мозаль не отличался от крестьянского амбара ни роскошью, ни защищенностью.

Надев бесформенный синий плащ с глубоким капюшоном, Линетта бесшумно прокралась мимо стражи. Пробиралась она коридорами чужого замка, и перед её мысленным взором вновь и вновь вставали интерьеры отчего дома.

Дома, где она жила совсем недавно.

И где, как думала порой, проживет всю жизнь.

Весть о её помолвке грянула, как гром среди ясного неба. Еще громче грянули изящные резные пяльцы из красного дерева, которые она со злости швырнула в стену. Разбежались придворные дамы, не желая попасть под горячую руку любимой дочери короля. А принцесса Вин’Линетта, первая красавица и самая завидная невеста всего Данаана, не задумываясь об этикете, выдала тираду, где лишь половину слов благородной даме полагалось вообще знать.

Вдохновения ей хватило минут на пятнадцать, по истечении которых она почувствовала себя совершенно вымотанной и опустошенной. Только тогда, прекрасно знавший свою дочь, король Риардайн вошел в её покои. Он не стал бранить её, кричать, ругаться и упирать на свою власть. Не стал он и напоминать ей, какая честь стать будущей королевой Асканийской.

Вместо этого он позвал её с собой. В первый раз отец и дочь покинули дворец вместе. Одетые в простые одежды. Без свиты. Практически без охраны, если не считать ненавязчивого наблюдения тайной стражи.

Шли они по внешним кварталам. И оглядываясь по сторонам, король Ар’Риардайн начал говорить:

— Смотри, Лин. Смотри. Видишь вон того человека? Это гончар по имени Мабон. Среди простонародья он известен за свои золотые руки.

— Ты намекаешь, что мог бы выдать меня замуж за простого гончара? — поморщилась девушка, поглядывая на указанного мужчину.

Грязного, неопрятного, заросшего и кажется, нетрезвого. Линетта представила, как он целует её, и её чуть не стошнило от этого образа.

— Нет, — покачал головой Риардайн, — Посмотри на его руки. Внимательно. И не говори, что забыла все секреты лекарского искусства, каким научил тебя жрец Встречающего.

Она посмотрела. Внимательно.

И что-то показалось ей неправильным.

— Как он мог заслужить такую славу с такими руками? — спросила принцесса.

— Никак, — ответил отец, — Его природный талант был загублен навсегда, когда в бою за нижний Бойн ему раздробило запястье. Все, что ему осталось, это сожаления.

Они двинулись дальше. Здесь, в столице, дома по большей части были целы. Лишь один раз, в начале войны, асканийские войска попытались обезглавить своих противников, сосредоточив силы здесь. Тогда королевской гвардии удалось выдержать штурм, и асканийцы были отброшены на юг.

Но это не переломило хода войны.

— А теперь посмотри вон туда.

На этот раз Линетта сразу поняла, на кого он показывает. Сперва ей показалось, что это древняя старуха. Но уже на второй взгляд принцесса с удивлением поняла, что женщине перед ней не больше сорока лет. Однако не так-то просто это было рассмотреть из-за совершенно седых волос, сгорбленной спины и пустого, потухшего взгляда, уставленного в одну точку.

— Шестеро и Седьмой, что с ней случилось?! — не удержалась от возгласа девушка.

Риардайн грустно улыбнулся:

— Некогда среди соседей она слыла самой счастливой женщиной. У неё был любящий муж, который обращался с ней как с самым драгоценным сокровищем. Трое прекрасных сыновей, что радовали своими успехами.

Он в упор уставился на дочь и повторил:

— У неё БЫЛ любящий муж и трое прекрасных сыновей.

Король и принцесса двинулись дальше, и практически на каждом шагу у него находилась история. Увечья. Смерть близких. Сожженный дом. Голод. Лишения. Плен. Пытки. Изнасилование.

На десятой истории Линетта сломалась.

— Хватит! — взмолилась она, — Хватит, отец. Если тебе есть что сказать, скажи прямо.

— Никто из нас не выбирал, кем рождаться, — серьезно ответил Риардайн, — Где рождаться. В какую эпоху. Нам с тобой выпало ужасное время — и роли, в которых мы вынуждены нести ответственность не только за себя, но и за тысячи других людей.

Принцесса отвернулась.

— Ты не можешь победить, ведь так? — спросила она.

Король молча покачал головой.

— Ты сдашься? — задала следующий вопрос девушка.

— Пока что нам предлагают договор, который позволит уберечь хотя бы часть наших людей. Это — мир. Неравный, но мир. Но если мы не примем этот договор, война продолжится. С каждым годом нашей стране все тяжелее будет выдерживать эту войну. И в конечном итоге… Да, я сдамся.

— И залогом неравного мира должна стать я, — печально улыбнулась Линетта.

Риардайн мог бы извиниться. Заверить, что у него не было другого выбора. Заверить, что все не так страшно, как кажется.

Но вместо этого он ответил коротко:

— Да.

На следующий день король Данаана Ар’Риардайн дал свое официальное согласие отдать свою младшую дочь Вин’Линетту невестой в королевский дом Аскании. Линетта принимала этот указ, молчаливо склонив голову, как подобает покорной дочери. Еще днем позже начались приготовления к путешествию, что должно было завершиться в самом сердце государства-победителя.

И каждый раз, когда процессия останавливалась в каком-либо поселении, Линетта улучала хотя бы час на то, чтобы улизнуть и инкогнито пройтись по улицам.

Глядя на людей, ради которых отправилась она в путь. Наблюдая, слушая, пытаясь понять их истории и пропустить их через себя.

Это помогало ей сохранить решимость идти до конца.

Сегодня ей это было особенно важно. В первый раз в своей жизни принцесса Вин’Линетта ступила на землю чужой страны. На землю людей, пришедших в её страну как завоеватели и забравших её как трофей.

И очень хотела она увидеть, как живут люди этой страны. Радовались ли они? Купались ли в богатой добыче? Злорадствовали ли бедам всех тех людей, что потеряли свои семьи и дома?

Или все-таки война — это обоюдоострый меч?

Владение эдлинга Ар’Бардальфа состояло помимо замка всего из трех деревень, среди которых лишь одна находилась в шаговой доступности. Она же, насколько могла судить Линетта, была и наиболее пострадавшей от войны: когда данаанские отряды пытались осадить замок, местные жители сбегались под защиту замковых стен.

Но они никак не могли взять с собой свои дома.

Пепелища сожженных строений походили на черные шрамы на земле. Не так уж много их было, если смотреть объективно: на каждый сожженный дом приходилось не менее пяти целых и хотя бы парочка отстроенных заново. Тем тяжелее, болезненнее выглядел контраст.

Тем более напоминали они раны.

Закутавшись в синий плащ, Линетта шла по улицам и слушала разговоры. Темы разнообразием не отличались: практически всех волновало одно и то же. Пропустив из-за боевых действий посевную, жители деревни не смогли заготовить достаточно урожая. Поставляли им провизию из северных провинций, но по каким ценам!

Хоть и не привыкла принцесса думать о том, сколько стоит еда, но даже она смутно сознавала, что когда цены исчисляются в серебре, немногие из простолюдинов могут себе это позволить.

Или по крайней мере, позволять себе до следующего сбора урожая.

Впрочем, куда больше её поразило другое. Ненависть. Пылающая, безумная, несправедливая ненависть ко всем данаанцам, ко всем семибожникам, что звучала в каждом слове и в каждой фразе. Никогда в своей жизни принцесса Вин’Линетта не слышала подобного. Казалось ей, что если бы сейчас эти люди сейчас поняли, кто ходит среди них, тотчас же они набросились бы на неё и растерзали.

Спасаясь от этой ненависти, Вин’Линетта свернула с людной улицы, зайдя в какой-то переулок. Привалилась лбом к стене, пытаясь отдышаться.

Почему? Почему так? Чем они заслужили эту ненависть? Вопрос бился в голове, не находя ответа. Эти люди многое потеряли в войне, но разве то, что потеряли её соотечественники, ничего не значит?

Сколько нужно пролить крови, чтобы заплатить за кровь?

Она сама не поняла, задала ли она последний вопрос вслух или про себя. Но в любом случае, чего она совершенно точно не ожидала, так это услышать ответ:

— Вы платите кровью не за кровь. Вы платите кровью за слабость.

Обернувшись на голос, она увидела приближающегося человека. И хоть и смотрела она против света, по грузному, скалоподобному силуэту с легкостью опознала хозяина замка Мозаль.

— Эдлинг Бардальф? — спросила Линетта, — Прошу прощения, если доставила вам неудобства. Я почувствовала недомогание, и мне захотелось выйти подышать свежим воздухом.

Обычно принцесса не стала бы просить прощения у какого-то захолустного эдлинга, но пораженная той ненавистью, что струилась вокруг, она не могла не почувствовать со всей отчетливостью, что сейчас они одни на безлюдной улице.

И что защититься от опытного воина ей не по силам.

Эдлинг Бардальф приближался, и все сильнее становился страх. Что-то было не так. Слишком стремительный шаг, исполненный холодной решимости.

Слишком сильно веяло от него угрозой.

— Эдлинг Бардальф, — проговорила принцесса, делая шаг назад, — Я прошу вас не делать глупостей. Какие бы в прошлом ни были разногласия между нашими народами, война закончилась. Я не только ваш гость, но и ваша будущая королева. Я…

Договорить она не смогла. Молниеносно-быстрым движением Бардальф выбросил руку вперед, и мозолистые пальцы сжались на горле девушки. Линетта захрипела; рефлекторно она попыталась разжать их обеими руками, но с тем же успехом могла попытаться сдвинуть скалу. Она почувствовала, как ноги её отрываются от земли: с легкостью, одной рукой, Бардальф приподнял её за горло.

Он больше ничего не говорил, но от холодной, безжалостной улыбки на его лице Линетте было еще страшнее. Не было в его взгляде ненависти: лишь противоестественное, извращенное наслаждение.

— Пож… жал… — прохрипела девушка.

Со сдавленным горлом она так и не смогла выговорить слова «Пожалуйста, отпустите меня». Оставив бессмысленные попытки вырваться, она опустила руки к корсажу платья. Могло показаться, что гордая принцесса пытается откупиться от нападавшего тем, чем щедро одарил её Встречающий.

По крайней мере, она надеялась, что именно так это выглядит со стороны.

«Помните, Ваше Высочество», — учил её когда-то жрец Очищающего, — «У вас лишь один удар. Если завяжется бой с опытным воином, вы проиграете. Первый удар должен быть и последним, — или не наносите его вообще.»

Спрятанный между грудей маленький кинжал для самообороны удобно лег в изящную девичью ладонь. Плывущим от недостатка кислорода сознанием Вин’Линетта сообразила, что сейчас Бардальф чуть согнет руку в локте, приближая её к себе.

И это будет лучший момент для первого и последнего удара.

Пропоров плотный камзол, острие кинжала вонзилось под нижнее ребро. Со всей силой, порожденной страхом, Линетта ударила прямиком в селезенку.

Однако против её ожиданий, эдлинг Бардальф как будто даже не заметил её удара. Свистнул воздух, выходя из проколотой плоти, но ни капли крови не осталось на лезвии.

Близко, очень близко принцесса увидела перед собой лицо нападавшего, и показалось ей, что в лунном свете серые глаза блеснули синим огнем.

— Ваш жених передает привет…

Эти слова она скорее почувствовала, чем услышала. Сознание плыло и мутилось. Воздуха не хватало, но еще больше не хватало ей надежды на спасение.

«Провожающая, пожалуйста, прими мою душу и будь ко мне милосердна…»

А затем хватка вдруг резко ослабла, и Линетта почувствовала, что падает. Больно ударилась она спиной, а дорогой плащ оказался изгваздан в дорожной грязи, но все это бледнело рядом с тем, что она наконец-то могла дышать!

Когда цветные пятна перед глазами немного рассеялись, принцесса увидела, что ситуация в переулке серьезно изменилась. Прямо перед собой она видела белый плащ и каштановые кудри хеленда Ар’Бранда. Асканийский рыцарь стоял к ней спиной, двумя руками перехватив меч и неотрывно следя за эдлингом Бардальфом.

Или тем, кто им притворялся. Правая рука, которой он еще недавно держал её за горло, была отрублена, но крови не текло, как и из кинжальной раны. Вместо этого из обрубка росли три тонких щупальца, извивавшихся, подобно змеям.

Демон прошелся из стороны в сторону, не выказывая ни малейшего страха, но и не пытаясь сократить дистанцию.

— Я знаю твою породу, сын Майрина, — заговорил он, — Отступись, и будешь жив.

— Ты не знаешь меня, тварь Зверя! — откликнулся Бранд.

С этими словами он резко, стремительно атаковал. Но с неожиданной для столь крупного тела грацией демон отклонился назад, пропуская лезвие мимо себя. Щупальца хлестнули, как плеть, заставляя рыцаря упасть лицом вниз. Где-то в этот момент разум Линетты настигла мысль, что сейчас лучшее время бежать за помощью, — но ноги не слушались, и все, что она могла делать, это лежать и наблюдать.

Уже не пытаясь сойти за человека, лже-Бардальф раскрыл во всю ширь гигантскую пасть, полную акульих зубов. Отстранившись назад, он бросился на упавшего противника…

…который был к этому готов. В мгновение перед столкновением Бранд извернулся, выставляя меч точно на пути чудовища.

Пронзить сердце — главный способ сразить тварь Зверя.

Вспыхнул синий огонь, мгновенно охватив фальшивое тело. Пронзительный визг раздался по всей округе.

И как раз когда тело демона рассыпалось прахом, в переулок понабежал народ. Праздные зеваки вперемешку с людьми риира Брайана и хеленда Бранда, а также стражей эдлинга Бардальфа. Был здесь и сам эдлинг, и посмотрев в лицо своего несостоявшегося убийцы, Линетта против воли содрогнулась.

— Что здесь произошло? — сходу спросил эдлинг, оглядываясь по сторонам. По его сигналу дружинники оцепили переулок, удерживая зевак на расстоянии.

— Здесь был демон, — коротко ответил Бранд, убирая меч в ножны, — Демон, принявший ваше обличье. Вы представляете себе, что случилось бы, успей он навредить Её Высочеству?

Судя по побледневшему лицу Бардальфа, представлял, и еще как. А тем временем Линетта смутилась, когда рыцарь опустился на колено и протянул руку к её шее.

Однако все, что он сделал, это ощупал следы от демонических пальцев.

— Синяк останется… — проговорил он.

Принцесса представила себя с синяками на шее на собственной свадьбе, и чувство обиды захлестнуло её.

С самого первого дня Судьбоносная делала всё, чтобы ничто из того, о чем она мечтала, не совершилось как должно.

Обычно принцесса Вин’Линетта умела владеть собой. Она никогда не плакала на публике. Но сейчас пережитый ужас подточил её самообладание, и она почувствовала, что не может сдерживать подступающих слез.

Скорее неосознанно она потянулась навстречу рыцарю, пряча лицо на его плече.

— Ваше Высочество!

— Назад! — хеленду Бранду хватило лишь угрожающего взгляда и руки на рукояти меча, чтобы никто не посмел приблизиться.

Чтобы никто не смог рассмотреть слёз принцессы.

Она плакала у него на плече, выплескивая и пережитый ужас, и обиды и разочарования, и напряжение последних дней, и кошмары, что поселили в ней образы войны. Наверное, если бы она выбирала разумом, кому доверить свои слезы, то предпочла бы кого-нибудь, кого знает больше одного дня.

Но только разумом рождаются лишь фальшивые слезы.

— Миледи… — проговорил Бранд слегка растерянно, — Не плачьте…

Но лишь обильнее становились её слезы после этих слов.

Расходились люди под руководством эдлинга Бардальфа. Лишь небольшой караул стражи остался, обеспечивая её безопасность. Все это Вин’Линетта отметила, когда большая часть слез покинула её глаза, обильно смочив ткань зеленого рыцарского камзола.

Принцесса попыталась подняться, но ноги не держали её.

И тогда она слегка отстранилась.

— Отнесите меня в мои покои, — сказала она, — Хеленд.

Стыдясь минутной слабости, Линетта старалась говорить со всей властностью, какую могла из себя сейчас выжать. Что-то внутри неё хотело, чтобы сейчас асканиец возмутился, с чего это военный трофей разговаривает с ним как со слугой.

Но Бранд не возмутился. Легко, как пушинку, он поднял принцессу на руки и понес её в замок. Лишь легкий румянец на смуглых щеках выдавал, что подобная ситуация для рыцаря праведного Эормуна была в новинку.

По-новому посмотрела на него Линетта. Хеленд Ар’Бранд из Везира был мужчиной лет двадцати пяти, — не мальчишка, но и не старик. Кудрявые волосы шатенистой масти немного не доходили до плеч, а в мягком, утонченном лице и теплом взгляде ореховых глаз чувствовалось что-то неуловимо располагающее к себе. Небольшая бородка была тщательно подстрижена и создавала аккуратное, ухоженное впечатление. Роста Бранд был среднего, но телосложения крепкого: днем Линетта не обратила на это особого внимания, тем более что мускулатура скрадывалась свободным камзолом; но сейчас она явственно чувствовала его силу.

На этой мысли она торопливо одернула себя, напомнив, что направляется к жениху. Что одно неверное решение может порушить мир между двумя странами.

А еще что к её ногам, ослабевшим от пережитого ужаса, потихоньку возвращается тонус.

— Поставьте меня, хеленд Бранд, — приказала девушка, — Дальше я пойду сама.

Благо, до выделенных ей покоев оставалось недалеко. Проходя мимо стражников в коридоре, Линетта на секунду почувствовала к ним легкое сочувствие: наверняка им крепко попадет за то, что она покинула замок без их ведома.

Лишь на секунду.

Войдя в покои, Линетта передала служанке плащ, а затем, не стесняясь торопливо отвернувшегося рыцаря, сбросила туфли и забралась с ногами на кровать.

— Риир Бранд, останьтесь со мной, — приказала она.

— Я хеленд, — напомнил Бранд. Но больше не возразил ничего.

Принцесса чуть улыбнулась. Разумеется, она запомнила с первого раза. Но реакция рыцаря забавляла её.

Как и то, что он Очень Старался не смотреть на её голые лодыжки.

— Хеленд Бранд, — окликнула она, — Вам никогда не говорили, что не очень вежливо отворачиваться от собеседника?

Рыцарь тяжело вздохнул и обреченно уставился на её лицо.

— Так-то лучше, — улыбнулась Линетта, — Останьтесь со мной. Мне… немного страшно после произошедшего сегодня.

— Уверяю вас, Ваше Высочество, такого практически не случается, — горячо заверил Бранд, — Почти все демоны на территории Аскании уничтожены рыцарями Эормуна.

— А, — закивала принцесса, — То есть, вы хотите сказать, это я такая везучая?

Он торопливо подкинулся:

— Ваше Высочество, я бы не посмел!..

— Успокойтесь, хеленд Бранд, — поморщилась девушка, — Это была шутка. Я не виню вас в том, что на меня напал демон. Но в то, что это была случайность, я не верю.

Бранд округлил глаза:

— Вы хотите сказать, что кто-то из данаанского жречества желает вам смерти?

Впрочем, несложно было понять, что первая пришедшая ему на ум мысль была другой.

В ответ Линетта покровительственно улыбнулась:

— Искусство призывания демонов в Данаане кануло в забвение вместе с Правлением Зверя, хеленд Бранд. Я не слышала ни об одном жреце, что владел бы им в нынешние годы. Останься среди них хотя бы несколько сильных колдунов, мы не проиграли бы войну. А вот у вас, как мне кажется, есть кто-то на примете.

Хеленд Бранд откровенно замялся.

— Позвольте мне не отвечать на этот вопрос, Ваше Высочество, — сказал он наконец, — Я лишь могу сказать, что единственный известный мне асканиец, занимающийся черной магией, не посмел бы навлечь на себя гнев Его Величества.

Линетта разочарованно поморщилась. Она не разделяла его уверенности. Но слишком явственно было, что её аргументов он не примет.

Ведь она была здесь чужой.

— Давайте сменим тему, — сказала она заметно похолодевшим тоном, — Расскажите мне что-нибудь интересное. К примеру, о вашей стране. Я ведь впервые здесь. А вы здесь выросли.

— Вырос я к югу отсюда, — поправил Бранд, — Нашу семью не слишком желали видеть в столице, с тех пор как матушка вышла замуж за моего отца.

— А что не так с вашим отцом? — не поняла Линетта.

— Он чужак, как и вы, — с явно демонстративным безразличием ответил Бранд, — Мне говорили, что по вашему обычаю он должен был пройти через ордалию.

Хоть Линетту и учили не поправлять мужчин, она все-таки не удержалась:

— Если я верно поняла, о чем вы говорите, то это не совсем ордалия. Но если он был Аром, то по вхождению во взрослый возраст он должен был пройти инициацию бога, под знаком которого был рожден.

— Мой отец был рожден под знаком Очищающего, — пояснил рыцарь, — Но он с самого детства боялся огня. Поэтому женившись на моей матери, он навсегда покинул Данаан.

Принцесса отвела глаза, предпочитая не отвечать. Со времен Правления Зверя в Данаане не было закона, который обязывал бы первенца проходить инициацию… Теоретически. Но на деле тот, кто отказывался пройти её, жил бы с несмываемым клеймом труса и вечного ребенка. Никакую ответственную должность ему не доверили бы, а простонародье смеялось бы за спиной и показывало пальцем.

Ей, как младшей дочери, это не грозило.

Богами отмечены только первенцы.

— А под знаком какого бога рождены вы, Ар’Бранд? — осведомилась она.

И мигом почувствовала, что это был неудачный вопрос. Как будто невидимая стена в мгновение ока выросла между ними.

— Не знаю, и мне все равно. Я эорминг, Ваше Высочество. Семь Богов надо мной не властны. И вам неплохо бы помнить, что вы уже не в Данаане.

Огромным усилием воли девушка удержала рвущиеся наружу резкие слова. Почти физически она ощутила, как отравляют они её кровь.

Принцесса Вин’Линетта не привыкла молчать, когда хотелось что-то сказать.

— Я просила вас рассказать мне о вашей стране, — напомнила она вместо этого.

Она не теряла надежды узнать что-нибудь полезное.

Бранд явно был рад съехать со скользкой темы и потому торопливо заговорил:

— Аскания была основана сто шестьдесят три года назад великим Королем-Богом Эормуном, свергшим Правление Зверя и заточившим в Преисподней его самого. Сразив Зверя и слуг его, Эормун освободил человечество из многовекового рабства и за то был вознесен живым на Небеса. С тех пор асканийцы славят лишь его из всех богов, служат его потомкам и чтут заветы его. Да не прибегнешь ты к колдовству. Да не принесешь ты жертвы людской. Да будешь ты привечать чужака как брата. Да будут равны Ар Вину, а…

— Я просила вас рассказать что-нибудь интересное, — прервала его принцесса, — Но все, до чего вы додумались, это религиозная проповедь? Благодарю покорно, это меня не интересует.

Бранд тяжело вздохнул.

— Тогда о чем вы хотели бы услышать?

— Расскажите мне…

Линетта сделала вид, что задумалась, хотя уже давно решила.

— Расскажите мне о своем короле. Только пожалуйста, не о том, что он потомок Эормуна, помазанник Неба или что-то в этом роде. Я хочу знать, что он за человек. Ведь мне предстоит делить с ним жизнь и кров.

— О короле?

Бранд явно удивился. Но думал недолго.

— Его Величество король Бей’Этельберт взошел на престол четыре года назад после загадочной смерти своего отца, короля Ар’Беортхельма Сурового. Он довольно молод: ему всего двадцать лет; но несмотря на это, он мудрый правитель, ведущий взвешенную и осторожную политику. Он прозван Милосердным, и носит это звание по праву. Именно ему я обязан тем, что был все-таки посвящен в рыцари, несмотря на свое происхождение. Хотя многие сомневались, что мне можно доверять, Его Величество напомнил про Третий Завет…

Он чуть смешался.

— Простите, миледи. Я помню, что вы не хотите, чтобы я рассказывал вам о нашей вере.

— Да ничего, — отмахнулась принцесса, больше раздраженная прерванным рассказом, — Продолжайте. Так значит, он посвятил вас в рыцари, несмотря на сопротивление знати?

Рыцарь кивнул.

— И за это я благодарен ему по гроб жизни.

— Понятно…

Линетта четко поняла, что даже если король и замыслил недоброе, Бранд будет последним, кто в это поверит. А значит, о том, мог ли человек, «не смеющий навлечь на себя гнев Его Величества», действовать по его непосредственному приказу, ей следует узнавать от кого-то другого.

— А с женщинами он как? — спросила она.

— Его Величество благочестив и целомудрен, — ответил Бранд, — Он всегда галантен и рыцарственен с женщинами, никогда не был замечен ни в чем недостойном или предосудительном. Все его устремления чисты и возвышены.

— Понятно, — протянула принцесса.

Семейная жизнь обещала быть скучной.

Прибытие в столицу оставило у Линетты ощущение горького разочарования. Множество раз она мечтала о дне, когда встретится с женихом, и в каждой фантазии это был день праздничный и торжественный.

Она представляла себя сидящей в лучшем платье в открытой карете и улыбающейся приветствующей её толпе. Она представляла, как сотни сопровождающих в драгоценных нарядах призывают воздавать должное благородной невесте. Как толпы людей бросают цветы перед её каретой. Как у ворот её встречает жених — прекрасный, изысканный, благородный.

Реальность не имела с её фантазиями ничего общего. Для начала, хеленд Бранд категорически запретил выглядывать из кареты на улицах и даже отдергивать занавески, — и на этот раз принцесса сочла за благо подчиниться. Вся её свита ограничилась охраной и минимальным штатом прислуги, одетой в дорожные одежды и меньше всего думавшей о торжественности момента. Даже карету не потрудились украсить должным образом перед въездом в город, — да и какой бы был с этого толк, если горожане, хоть и уступали дорогу, но только что не плевали вслед королевским гербам Данаана?

Но настоящее унижение ждало её по прибытии во дворец.

— Вы можете сегодня переночевать в гостевых покоях. Завтра в полдень в головном соборе состоится церемония бракосочетания. Тем временем ваши слуги доставят ваши вещи в дом вашего жениха.

Говоривший это был худощавым мужчиной с тонкими скулами и карими глазами. Он был бы довольно красив, если бы не слишком надменный взгляд и презрительная усмешка тонких губ. Волосы его, слишком короткие по меркам мужчин данаанской аристократии, были зачесаны назад и тщательно уложены, а роскошный камзол со вкусом украшен искусной золотой вышивкой.

Однако ни красота, ни чувство вкуса ни в коем случае не оправдывали его слов.

— Кто вы такой, чтобы разговаривать со мной в таком тоне? — побелев от гнева, спросила принцесса, — Где король?!

— Ах, прошу меня простить, Ваше Высочество, — в интонациях мужчины не было ничего общего с просьбой о прощении, — Я эдлинг Вин’Эддиф из Фербрана, Голос Короля. В мою обязанность входит узнавать волю Его Величества и доносить её до других. Поэтому я и объясняю вам, как все произойдет.

Линетта гордо вздернула нос:

— Я не какие-то там «другие». Я имею право на личную встречу с Его Величеством.

В ответ Эддиф улыбнулся покровительственной улыбкой:

— Боюсь, что вы ошибаетесь, Ваше Высочество. У Его Величества много дел помимо общения с вами. В конце концов, победа в войне означает, что победителю предстоит решать дела послевоенного мира. Вы не задумывались об этом?

— Пусть мы и проиграли войну, — стараясь успокоиться, ответила девушка, — Но меня прислали не как рабыню или пленницу. Я его невеста, и он будет проявлять ко мне должное уважение!

Эддиф уже не пытался скрыть издевательскую усмешку:

— Боюсь, что вы снова ошибаетесь, Ваше Высочество.

— Что вы имеете в виду?!

Ощущение неправильности происходящего захлестывало. Но теперь к нему стал примешиваться страх. Страх — и ощущение собственной беспомощности.

Она была в чужой стране. И если кто-то решит причинить ей вред, все, что она сможет сделать, это возмутиться.

— Вы были отданы невестой в королевскую семью. Но женихом вашим станет кесер Ар’Ингвар, старший брат Его Величества.

Линетте показалось, что сердце пропустило удар.

— То есть, как? Король… Отказался от меня? Отдал меня недостойному брату, лишенному трона?!

Она уже почти кричала. Остатки самообладания держались лишь на инстинкте самосохранения.

— Не совсем так, — поправил Эддиф, — Кесер предложил сделать право на брак с вами ставкой в дружеском поединке, в котором одержал верх. Так как оба участника принадлежат к королевскому дому Аскании, технически это не является нарушением мирного договора с Данааном.

До этих слов Линетта думала, что большего унижения уже не испытает.

— Вы поставили меня на кон, как лошадь? — она оглянулась на Бранда в поисках поддержки, но тот молчал.

И в следующее мгновение пришло еще одно осознание.

— Как давно случился поединок? — спросила она.

Ответ Голоса Короля был лаконичен и безжалостен.

— Пять дней назад.

Могучий рыцарь, опытный воин, прошедший не одно кровопролитное сражение, человек, без страха выступивший против демона в человеческом обличье, — откровенно съежился под негодующим взглядом девушки.

— Вы знали?! — Линетта запнулась, задохнувшись от возмущения. Шелковый шарфик, скрывавший синяки от демонских пальцев, вдруг стал казаться тугим, как удавка.

— Когда мы с вами встретились, вы уже знали об этом, хеленд Бранд? Вы знали и ничего мне не сказали?

— Вы не спрашивали, — глухо ответил Бранд, не глядя на неё, — И я решил не омрачать…

— Не омрачать?! Вы выставили меня дурой перед всем двором!

От необходимости отвечать его спас эдлинг Эддиф:

— Прошу вас соблюдать приличия во дворце, Ваше Высочество. Вы уже не в Данаане, и здесь подобное поведение неприемлемо.

В этот момент как никогда прежде принцесса Вин’Линетта почувствовала себя одинокой. Одна… Одна в чужой стране. Там, где ей не на кого положиться. Не на кого рассчитывать. Даже данаанских слуг очень скоро у неё отнимут, заменив людьми кесера. После нападения демона она подумала было, что может положиться на Бранда.

Но это было ошибкой.

Полагаться можно только на себя.

— Уйдите с глаз моих, хеленд Бранд, — изменившимся голосом сказала она.

— Но миледи…

— Я сказала, вон! Вы выполнили приказ своего короля: доставили меня во дворец. Дальше это не ваша забота. Я больше не желаю вас видеть.

Не дожидаясь ответа, принцесса рывком обернулась к Голосу Короля:

— Эдлинг Эддиф. Выделите мне провожатого в гостевые покои. По крайней мере, на это я имею право.

Асканиец вежливо кивнул, и в глазах его мелькнуло холодное удовлетворение:

— Да, Ваше Высочество. Вы имеете на это право. Как гостья этого дворца.

И хоть он оставил последнее слово за собой, Линетте было плевать. Она просто хотела скрыться от унижения, от насмешливых взглядов. Идя коридорами дворца, она не обращала внимания ни на великолепные гобелены, ни на бархатные портьеры, ни на батальные полотна. Не интересовали её золоченые светильники и золоченые доспехи стражи. Прошла она не глядя мимо портрета нынешнего короля, — жениха, что поставил её на кон. И даже вполне приемлемую роскошь гостевых покоев Линетта отметила лишь самым краешком сознания.

Едва за ней закрылись двери, она бросилась на кровать и в голос разрыдалась.

Собрание Десяти Тингванов было в самом разгаре, когда двери зала заседаний с грохотом отворились.

— Прошу прощения, господа, я опоздал, — повинился вошедший, — Внимание прекрасной леди Бей’Сины заставило меня потерять счет времени.

Кесер Ар’Ингвар прошествовал к своему месту за пятиугольным столом. Походя он щелкнул пальцами, и его точная копия за столом сперва обернулась неясной тенью, а затем втянулась в четки из семи кроваво-красных кристаллов на его правой руке.

— Продолжайте, прошу вас.

Никогда не испытывавший уважения к эдлингу Бей’Кутеру, всегда напоминавшему ему гигантскую пиявку, Ингвар чуть усмехнулся отразившемуся на его лице испугу.

Впрочем, уже через секунду советник по финансам продолжил свой доклад.

— Таким образом, из сорока шести ленов исконных земель двадцать восемь не смогут внести в этом году положенную повинность. Отчета по четырем освобожденным от слуг Зверя землям бывшего Данаана у меня пока нет; но очень маловероятно, чтобы их новые владельцы смогли управиться с делами до осени. Как итог, ожидаемый дефицит в казне в этом году составляет от тридцати до пятидесяти тысяч в пересчете на золотые эйдили.

Ингвар, не стесняясь, присвистнул, заслужив несколько неприязненных взглядов.

— Исключительно из праздного любопытства, — отметил он, — Среди присутствующих в Совете Десяти есть кто-то, чьи земли в числе неспособных выплатить повинность? Вас, святой отец, я, понятное дело, не спрашиваю.

Окинув взглядом собравшихся, он уверенно остановился на кесере Ар’Эсквине из Танварта. И по выражению гнева на породистом лице сразу понял, что попал в точку.

— Неужели вы, дядя? — в наигранном удивлении округлил глаза Ингвар, — Как же могло выйти так, что вы так подвели своего двоюродного племянника?

— Я не смог собрать положенные средства… — медленно начал Эсквин.

Светлые льдинки его глаз неотрывно смотрели на синее пламя глаз Ингвара.

— …потому что созвал войско в четыре тысячи воинов и держал его под своими знаменами более полутора лет. Потому что половина из них осталась лежать под стенами Исцены. А сколько воинов привели вы, дорогой племянник?

— Двенадцать, — с совершенно безразличным видом дернул плечом Ингвар.

— Двенадцать! — Эсквин огляделся, обращаясь уже не к собеседнику, а ко всему собранию, — Человек, который в ответ на призыв короля даже не потрудился призвать к оружию своих людей. Человек, что пришел на почти выигранную войну с оскорбительно малым войском, чтобы присоединиться к чужой славе, теперь оскорбляет нас, освободивших четыре лена Данаанских от слуг Зверя, попрекая нас тем, что мы приняли на себя тяжесть этой войны!

— Полно вам, дядя, — возразил Ингвар, — Неужели можете вы, поклявшись Эормуном, сказать, что я и мои двенадцать воинов не внесли свой вклад в войну? Что я и мои двенадцать воинов не спасли вам жизнь под той самой Исценой, где вы завели свой отряд в ловушку?

С наслаждением он смотрел, как перекосило породистое лицо дяди. И дело было даже не в самом том факте, что дерзкий племянник говорил правду. Если бы сам не задал вопрос, сейчас Эсквин предпочел бы сказать, что Ингвар спас его в одиночку.

Для правоверного эорминга мучительно было признать, что его спасли демоны.

И тут его миг триумфа разрушил вкрадчивый голос брата:

— Хватит. Ваши распри ни к чему не приведут. Насколько мне известно, не придумано еще способа пополнить казну от споров, чьи заслуги выше.

Ингвар обернулся к Этельберту и выдавил из себя улыбку:

— Вы как всегда, мудры, Ваше Величество. Вы правы, я забылся. Приношу извинения перед кесером Эсквином.

— Прошу и вас меня простить, кесер Ингвар, — поклонился в ответ тот.

Хотя и не было сомнений, что ни тот, ни другой не считают конфликт исчерпанным.

— В любом случае, — продолжил Ингвар, — В одном дядя полностью прав. Так как я не созывал воинов-людей в ответ на призыв к войне, мои земли пострадали многократно меньше, и их доход не так упал в сравнении с мирным временем. Я смогу покрыть недостачу в казну в три-четыре тысячи эйдилей. Однако больше — увы: я не волшебник, брат.

Он развел руками, зная, что последняя фраза вызовет ряд нелестных комментариев.

И зная, что ни один из присутствующих не посмеет повторить их ему в глаза.

— Эдлинг Эддиф, — не оборачиваясь, обратился Этельберт к стоявшему рядом придворному.

Тот поспешил поклониться:

— Да, Ваше Величество, я понимаю ваши желания. Конечно же, я сегодня же отправлюсь на встречу со своим братом. Уверяю вас: Торговый Альянс согласится дать нам отсрочку и новый кредит. Однако я боюсь, что они снова потребуют увеличить ставку.

— Сейчас у нас нет другого выхода, — ответил Этельберт, — Нам необходимо продержаться еще год. И мне необходимо, чтобы этот год вы употребили для общего блага. Оставьте распри: сейчас у нас у всех одна цель.

— Да, Ваше Величество.

Кесеры поклонились синхронно.

— Далее, — продолжил король, — Эдлинг Ар’Кенвал.

Сидевший по дальнюю сторону рыжеволосый мужчина средних лет поднялся во весь рост. От Ингвара, впрочем, не укрылось, что тот держится за стол: раны, полученные под Исценой, все еще давали о себе знать.

Заметил это и король.

— Как ваше здоровье, эдлинг?

Кенвал усмехнулся в пышные усы:

— Ваше Величество, каким-то семибожникам не убить меня. Я заверяю вас, что никакие раны не помешают мне выполнить любое ваше задание.

Если Этельберт и сомневался в этом, то предпочел не ранить гордость воина.

— В таком случае, слушайте мой приказ. Сегодня же, сразу после свадебной церемонии, вы начнете готовиться к отправлению. Не позднее третьего дня следующей луны вы должны будете явиться ко двору правителя Трира Ар’Зигфрида Непоколебимого. Передайте ему, что я согласен на помолвку с его дочерью Бей’Ханной. Как он и предлагал, препятствовавшая этому помолвка с принцессой Вин’Линеттой была расторгнута.

— Это было мудрое решение, Ваше Величество, — поклонился Кенвал.

Король оставил эти слова без комментария.

— Однако мы будем настаивать на соблюдении дополнительных условий. Отец Бернар.

Предстоятель эормингской Церкви приосанился, но со стула подниматься не стал: почтенный возраст и положение высшей духовной власти давали ему привилегию сидеть, держа доклад перед королем.

— Хотя мы глубоко огорчены влиянием семибожников в королевстве Трир, мы прекрасно понимаем, что опасения за свою жизнь и власть пока не позволяют Его Величеству изгнать их и уничтожить. Тем не менее, мы должны настаивать, чтобы законы королевства были приведены в соответствие с Заветами Эормуна. Колдуны и чернокнижники должны быть изгнаны от двора, притеснение людей из иных земель должно быть прекращено, а вторые и третьи сыновья допущены к государственной службе наравне с первыми. По воле Эормуна, эти указы должны стать непременным условием союза между нашими странами.

В отличие от Аскании, в Трире до сих пор действовало разграничение, принятое во времена Правления Зверя. Лишь первенец мог возглавлять род, вести войска и занимать управленческие государственные должности. Вторые дети должны были повиноваться им во всем и выполнять любую работу, какую первенцы считали ниже своего достоинства. Что до третьих, то трирцы, кажется, не определились с тем, какой от них толк. Как и во времена Правления Зверя, третьи дети проводили свою жизнь в безделье и развлечениях.

Только вот во времена Правления цена за это была высока. Третий ребенок, доживший до двадцати одного года, приносился в жертву, поддерживая своей смертью колдовские силы главы рода.

— Эдлинг Вин’Элле, — продолжил тем временем король, — Вам есть что доложить?

Из трех маршалов Аскании Элле был самым молодым. У него не было столь многочисленной дружины, как у Эсквина или Кенвала, но зато он отличался грамотно организованной разведкой.

Поэтому на каждом заседании Совета ему было что рассказать полезного.

— Я… да, — как и всегда, когда к нему обращались вышестоящие, эдлинг слегка растерялся, — Большая часть армий Данаана распущены и вернулись в поля. Однако мне известно, что как минимум два данаанских риира отказались сложить оружие и продолжают борьбу на нашей территории. Риир Ар’Кормак из Артрана укрылся в северных горах, откуда совершает набеги на деревни. В свою очередь, риир Ар’Джейлес из Банкраны все еще удерживает захваченный замок на востоке моих земель. Прошу простить меня, Ваше Величество, но я вынужден просить о помощи. Армия Джейлеса больше и сильнее моей, кроме того…

Он замялся.

— …кроме того, среди моих людей ходят слухи, что Ар’Джейлес владеет колдовством. Говорят, что он принес в жертву своего родного брата ради колдовской силы. И именно эта сила хранила его во время войны от мечей и стрел.

Несколько красноречивых взглядов Ингвар проигнорировал. Вопрос короля он проигнорировать не мог.

— Что скажешь, брат?

— Если таково будет твое желание, я с радостью померяюсь с ним силами, — усмехнулся кесер, — Сразу после медовой луны.

От такой наглости маршал даже не нашелся сперва что сказать.

— Я не могу ждать целую луну! — возмутился Элле.

— В таком случае, вам остается обратиться к кому-нибудь другому, — невозмутимо пожал плечами кесер.

— Будем честны, — слова Эддифа звучали примирительно, но в них ощущалась скрытая насмешка, — Немногие смогли бы, заполучив в жены первую красавицу Данаана, не забыть обо всем, включая собственный долг патриота.

Улыбка Ингвара стала холодной, а в синих глазах отразилось адово пламя.

— Я прекрасно помню, что я должен, эдлинг Эддиф. И перед кем. И о том, что две трети здесь присутствующих высказывались за то, чтобы казнить меня за мою колдовскую силу, я тоже прекрасно помню.

— Довольно! — повысил голос король, — Сейчас не время для препирательств. Разумеется, брат, я не заставлю тебя бросить молодую жену. Эдлинг Ар’Освир. Соберите свои войска и присоединитесь к эдлингу Вин’Элле.

Освир тряхнул белокурой гривой и лучезарно улыбнулся:

— Почту за честь, Ваше Величество.

— Я этого не забуду, — серьезно заверил Этельберт, — Эдлинг Бей’Вулфред, вам предписывается тем временем зачистить северные горы от остатков семибожников. Помните. Война закончилась. С её окончанием должна наступить эпоха мира.

Ингвар удержался от сардонической усмешки.

Хоть супруг и оставил её одну, засыпала Линетта тяжело и спала беспокойно. Несколько раз она просыпалась от неясного чувства тревоги. В этом доме любая ночная тень могла показаться тянущимся к ней демоническим щупальцем, а любой шорох — потусторонним шепотом, сводящим с ума.

Поэтому когда, уже ближе к полудню, она проснулась, то не чувствовала себя ни выспавшейся, ни отдохнувшей. Все тело ломило, отчего принцесса с неудовольствием подумала, что чувствует себя старой бабкой.

Постановив волей Своего Высочества, что пора вставать, Линетта разлепила глаза. Мужа её рядом не было, из-за чего девушка испытала смешанные чувства. Вспоминая свою «первую брачную ночь», она металась между облегчением той, кто не стала игрушкой чудовища, и горечью унижения женщины, которой пренебрегли. Она не хотела быть с мужем.

Но ей не нравилось, что муж не захотел быть с нею.

Тряхнув головой, Линетта огляделась. Вчера ей было не до того, чтобы изучать обстановку. Но если ей предстояло здесь жить, это следовало сделать.

На взгляд девушки, покои кесера Ингвара были устроены крайне непрактично. Принцесса привыкла, что покои любой публичной персоны включают минимум три комнаты. Приемная, куда приходят с визитом. Гостиная, куда визитеров допускают по указанию хозяина. И спальня, куда большинству визитеров путь заказан.

Ингвар себя, видимо, публичной персоной не считал. Его покои представляли собой спальню. Большую, просторную, роскошную, — но отсутствие приемной и гостиной Линетта не могла воспринять без разочарования.

Да и роскошь была весьма своеобразная. Великолепная кровать с балдахином и искусно сделанные шторы из темного бархата соседствовали с неприятно-голыми стенами. В её собственных покоях в королевском дворце Данаана каждую стену украшали изысканнейшие картины от лучших мастеров, и принцесса надеялась увидеть здесь нечто подобное. Зная об огромной религиозности асканийцев, ожидала она увидеть и копье Эормуна, но его не было тоже.

Просто голые стены. Пустота.

Зато мебель, напротив, создавала неясное впечатление перегруженности. Массивная прикроватная тумба. Гардероб в углу. Круглый письменный стол (неудобно расположенный и занимающий слишком много места) и пара стульев. И даже стеллаж с книгами.

Неужели дорогому мужу так лень спуститься в библиотеку?

Заглянув на полки стеллажа, Линетта обнаружила полный хаос в расстановке книг. Справочник лекарственных растений там мог соседствовать с художественным романом, наставление по организации сельского хозяйства — со сборником классической поэзии, а взглянув на иллюстрации к книге, предательски прятавшейся за безобидными «Сравнительными жизнеописаниями», принцесса стремительно покраснела и поспешила поставить книгу на место. Венчали картину умилительно опершиеся друг на друга «Заветы Эормуна» и «Иерархия демонских чинов».

А ведь за последнее в Аскании, да даже и в Данаане, могли и казнить. А он её на видном месте держит.

Потому что знает, что никто из посторонних не войдет в дом без его ведома? Или просто потому что все и так знают, что он колдун?

От размышлений Линетту оторвал испуганный женский крик. Доносился он из общего зала поместья, через коридор и лестницу от покоев. Первым порывом девушки было как есть, в неглиже, броситься проверить, что происходит. Затем ей вспомнилась жуткая ночь по дороге в столицу, и тогда её посетила мысль попробовать бежать через окно.

Третья мысль была более здравой. Это покои опытного, безжалостного воина, человека, у которого много врагов. Тут просто обязано быть хоть какое-то оружие для самозащиты.

Длинный и тонкий кинжал с серебряной полосой вдоль лезвия обнаружился в прикроватной тумбе. Вооружившись им, принцесса крадучись направилась к двери покоев.

Но не успела она отворить её, как дверь открылась сама. На пороге стоял, глядя на неё снизу вверх, чёрный кот с синими глазами.

И едва Линетта успела расслабиться, молвил человеческим голосом:

— Доброе утро, госпожа.

— А-А-А-А-А!

Демон-кот шмыгнул в сторону, уходя из-под удара кинжалом. Одним прыжком он оказался на вершине шкафа и уже оттуда заверил:

— Госпожа, я не причиню вам вреда! Я дворецкий в этом доме!

— Дворецкий?.. — переспросила Линетта, выставив кинжал перед собой.

Сердце бешено колотилось.

— Так у вас это называется, — ответил кот, — Я служу господину Ингвару, отвечаю за дом и координирую работу других слуг. Господин приказал мне дождаться, когда вы проснетесь, и позаботиться о ваших нуждах. Кроме того…

— Ты демон? — прервала его принцесса, задав самый важный вопрос.

Хотя, конечно, ответ был очевиден.

— Вы называете это так, — подтвердил кот, — Я демон и дворецкий.

Линетта выдохнула было спокойнее, но тут же вспомнила, что напугало её сперва.

— Кто кричал? — торопливо спросила она, стараясь сместиться так, чтобы хоть краем глаза видеть и демона, и входную дверь.

— А, — ответил кот, — К вам пришла девица Бей’Гленна. Господин велел допускать её к вам, поэтому я не стал её есть. Но когда я сообщил ей о вашем пробуждении, она отреагировала примерно так же, как вы, за вычетом удара кинжалом. Прикажете пригласить её в ваши покои?

— Конечно! — обрадовалась принцесса, — Приглашай!

Гленной звалась её камеристка, смуглая и большеглазая девушка пятнадцати лет, помогавшая своей госпоже с одеванием, макияжем и множеством других поручений. Она была ближайшим доверенным лицом Линетты еще в Данаане и сопровождала её на всем пути в Асканию. Линетта никогда не называла её подругой: слишком различен был их статус и слишком неравными были их отношения; однако думая, что больше не увидит её, принцесса поймала себя на том, что… скучает.

— Госпожа, я так рада, что вы в порядке! — заявила Гленна сразу после подобающих поклонов, — Хеленд Ар’Бранд высказывал опасение, что… Что кесер будет плохо с вами обращаться.

Принцесса улыбнулась. От мысли о заботе рыцаря на сердце вдруг почему-то стало тепло.

— Не беспокойся. Этой ночью Ингвар был аккуратен со мной.

Рушить его обман с простыней она, естественно, не собиралась.

По крайней мере, сейчас.

— Госпожа, позвольте, я помогу вам одеться, — сказала камеристка.

Только теперь Линетта вспомнила, что стоит в одном нижнем белье при слуге, который, кажется, говорил о себе в мужском роде.

— Дворецкий! — возмущенно воскликнула она, — Немедленно вон! И чтобы больше никогда не заходил ко мне в покои, когда я не одета!

Демон фыркнул, но все-таки спрыгнул со шкафа.

— Будет исполнено, госпожа. Хотя в любом случае, в этом обличье меня человеческие самки не привлекают.

Гордо задрав хвост, он прошествовал к выходу. Принцесса утратила дар речи: кем-кем, а самкой её точно никто никогда не называл. Впрочем, когда дворецкий уже ступил на порог, она опомнилась:

— Подожди! Как тебя позвать в случае чего?

— Можете звать меня просто Кот, госпожа, — откликнулся демон, — Позовите из любой точки поместья, и я услышу.

Когда за ним закрылась дверь, принцесса и камеристка, не сговариваясь, облегченно выдохнули.

Раскрыв гардероб, Линетта с неудовольствием отметила, что Ингвар явно недостаточно хорошо представляет себе потребности благородной дамы. Если решил, что одного гардероба, разделенного на мужскую и женскую половины, будет достаточно для них обоих.

Хотя в гардеробе уже висели несколько платьев, соответствующих консервативной асканийской моде, Линетта сочла их слишком плотными, жаркими и неудобными. Поэтому она приказала Гленне надеть на неё одно из платьев, привезенных с родины — длинное, струящееся, из бежевого шелка, с расклешенным лифом и разрезами по бокам, позволяющими при необходимости подхватить юбки и бежать.

Разумеется, только тогда, когда вопрос выживания стоит острее, чем вопрос репутации.

А еще у него были удобные широкие рукава, куда Линетта, подумав, пристроила мужнин кинжал. Если Ингвар решит, что кинжал нужен ему самому, пусть раздобудет тот, что она оставила во дворце. А лучше — новый купит.

Да, кстати…

— Кот!

Демон-дворецкий явился на зов практически сразу. Ему даже дверь не понадобилось открывать: он просто соткался из теней посреди покоев.

— Слушаю, госпожа.

Линетта подумала, что облик кота для слуги категорически не подходит. Когда кот пытается кланяться, весь его вид так и дышит сарказмом.

Но сейчас её интересовало другое.

— Где сейчас мой супруг?

— Господин с утра уехал во дворец по делам, — сообщил в ответ дворецкий.

— Каким именно? — педантично уточнила принцесса.

— Это мне неизвестно. Из всех слуг больше всего о делах господина знают Ворон и Змея. Однако их обоих господин вчера отправил по поручениям за пределы города.

— Ладно… свободен.

Взмахом руки принцесса отпустила его. Демон-кот уже практически не пугал её. Он был демоном, но в первую очередь он был слугой.

А вот тот, кто пытался убить её возле замка Мозаль, — другое дело.

— Пойдем, — позвала она с собой Гленну, — Осмотримся здесь.

Господская спальня располагалась в восточном крыле поместья, на втором этаже из трех. С двух сторон примыкали к ней гостевые комнаты, — в данный момент, разумеется, пустующие. Здесь все было, в принципе, ожидаемо, и Линетта лишь подумала, что если Ингвар решит выселить её в одну из них, она костьми ляжет, но не согласится.

Сам пойдет.

Дальше по коридору располагались уборная и, к удивлению Линетты, баня. Не то чтобы она считала асканийцев немытыми дикарями: учитывая, что существенная часть территорий королевства располагалась севернее Данаана, не исключено, что попариться в бане местные любили даже больше, чем её соотечественники. Но страшно было ей представить, каково слугам регулярно таскать по лестнице на второй этаж большие количества воды и уголь для нагрева.

Впрочем, уже через мгновение принцесса подумала, что у демонов наверняка есть свои колдовские способы сделать этот процесс менее трудоемким. А может быть, они нагревают воду для бани с помощью адского пламени?

Она не рискнула проверять.

С противоположной стороны коридора располагались комнаты прислуги, и к удивлению принцессы, они тоже пустовали. Линетта решила, что стоит сразу прояснить этот вопрос.

— Кот!

На этот раз демон появился из-за поворота коридора. С лениво-величавым видом, выгнув спину и чуть потеревшись боком о стену, он неторопливо подошел к своей госпоже.

— Где обитают слуги поместья? — спросила принцесса, делая вид, что не замечает, как Гленна прячется за её спиной.

Демонический кот камеристку явно до сих пор изрядно пугал.

— В те моменты, когда наши услуги не требуется, мы обитаем в реликвариях, созданных господином Ингваром. Некоторые из них он носит с собой, остальные хранит в западном крыле.

— Что такое реликварий? — спросила девушка.

— Это предмет, специально созданный, чтобы хранить нашу сущность. Понимаете, госпожа, ваш мир очень недружелюбен для чистого духа. Чтобы находиться здесь подолгу, нам необходимо принимать телесную форму. Однако это требует энергии: мало, если это форма предмета, больше, если форма мелкого животного, еще больше, если животное крупное, и совсем много, если это форма человека.

«Иными словами, тот, кто подослал ко мне демона, обладал огромной колдовской силой», — сделала вывод принцесса, — «Ох, Ингвар, не говори мне, что ты понятия не имеешь, кто это мог быть. Не поверю.»

Следующая мысль была неожиданной:

«Но пожалуйста, скажи мне, что это не был ты сам. В это я поверю. Постараюсь поверить.»

— Вы хотели еще что-то спросить, госпожа? — зевнул кот.

— Да, — спохватилась Линетта, — Ты можешь подготовить все, чтобы Гленна могла заселиться в комнаты для слуг?

— Госпожа… — подала было голос камеристка, но спорить не посмела.

Кот почесал задней лапой за ухом, что совершенно не было похоже на поведение дворецкого перед своей хозяйкой.

— Я задала вопрос, — напомнила принцесса.

— Вам лучше обговорить этот вопрос с господином Ингваром, — ответил демон, — С вашим мужем. Он согласился пустить к вам посторонних, но захочет ли он, чтобы они жили на его территории постоянно, решать только ему.

— Понятно, — скривилась Линетта, — Свободен.

Спустившись по лестнице, принцесса и камеристка оказались в главном зале. Это было просторное помещение, ярко освещенное свечами в хрустальных люстрах. Дорогие ковры устилали его, а еще здесь, в первый раз за время пребывания в этом поместье, Линетта увидела висевший на стене гобелен. Ничего особенного, морской пейзаж с кораблями под белыми парусами.

Но по крайней мере, не так мрачно и сурово.

Здесь же, в центральной части дома, располагались трапезная и часовня Эормуна. Трапезной, по впечатлению принцессы, пользовались нечасто.

Часовней — почти никогда.

Под лестницей в жилые помещения обнаружился проход на первый этаж восточного крыла. И в первой же комнате, обнаружившейся в этом крыле, Линетта почувствовала, что залипла.

Так уж сложилось, что с детства она питала совершенно неподобающий благородной даме интерес к оружию и военному делу. Когда-то она даже мечтала стать воительницей, как девы щита из древних легенд. Так и не стала: жрец Очищающего, который входил в число её воспитателей и который некогда обучал её брата боевым искусствам, был категоричен. Предназначение женщины — дарить жизнь, а не отнимать её. Да и подобающую принцессе хрупкость и изящество излишние тренировки тела легко могут разрушить.

Все, чем он её научил, это неожиданно вонзить кинжал в нападавшего.

А вот за поединками рииров Линетта могла наблюдать часами. Больше любых балов любила она рыцарские турниры — и не только потому что победитель неизменно объявлял её королевой любви и красоты. Завораживали её отточенные движения воинов, точность клинка и затейливый узор финтов и парирований, при кажущейся хаотичности складывающийся в гармоничную картину. Восхищали её сила и отвага, каковых все меньше оставалось в мире.

Была у нее даже странная мечта: когда настанет ей время выходить замуж, устроить серию поединков между претендентами. Чтобы лишь самый сильный, ловкий и умелый, мужественный и отважный мог претендовать на её руку.

Того, что право на неё добудут в настоящей войне, Линетта предсказать никак не могла.

Так вот, первой же комнатой, куда заглянула девушка, оказалась оружейная. И хранившееся здесь оружие принцесса собиралась осмотреть полностью. Гленна остановилась у входа: о причудах госпожи она прекрасно знала, но не разделяла их.

Пересчитав хранившиеся здесь кинжалы, ножи, стилеты и тесаки, Линетта успокоилась по поводу взятого из спальни. Нужно быть просто патологически жадным, чтобы всерьез жалеть об одном клинке более чем из десятка.

Да и мечей тут было аж четыре штуки, все из хорошей стали и с клеймом оружейника. Принцесса добросовестно попробовала каждый. Для её руки они, впрочем, были длинноваты: супруг был заметно выше, а оружие явно ковалось по его специальному заказу.

Вернув мечи на место, Линетта попробовала натянуть тугой наборный лук с костяными накладками, — и тут же оставила эту идею. Натянуть этот лук она смогла бы, разве что упершись в него ногами и ухватившись обеими руками за тетиву.

В дальнем закутке нашлась и бронзовая булава с четырьмя выступами-«перьями». Пользовались ей, однако, нечасто. Это было странно: насколько знала Линетта, у асканийских хелендов, как и у рииров Очищающего, был устав, требовавший в походе непременно иметь оружие, которое не затупится и не выщербится, в отличие от меча. Получается, что её муж был из тех царедворцев, что в походах участвуют мало? Она вспомнила жуткие слухи о темном всаднике во главе дюжины проклятых. Даже если у страха глаза велики, даже если многие из тех, кто едва спасся от демонических воинов, лишь пересказывали чужие истории, какая-то основа у них должна была быть.

Нельзя заслужить такую славу, оставаясь в безопасном тылу.

К оружейной примыкала библиотека. Богатая, обширная, но пребывающая в таком же беспорядке, как и книжный стеллаж в господских покоях. Линетта задалась вопросом, как здесь вообще можно что-то найти? Кто додумается, если вдруг понадобится срочная медицинская помощь, искать атлас человеческого тела между «Десятидневьем» и каким-то старым папирусным свитком на непонятном языке? Тем не менее, принцесса добросовестно перешерстила библиотеку, надеясь, что не все книги на интересующую её тематику супруг унес в западное крыло.

Ей повезло.

Кухня и кладовая Линетту заинтересовали мало. Хотя она умела готовить, но полагала, что благородной даме это умение никогда не пригодится: на то есть слуги. Говорят, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, но принцесса всегда считала ниже своего достоинства искать путь к чьему-либо сердцу.

Пусть лучше мужчины ищут путь к её сердцу.

Был у восточного крыла и третий этаж, но здесь Линетту ждало разочарование. Все четыре комнаты пустовали и не использовались. Видно было, что этот особняк слишком велик для того, чтобы там жил один-единственный человек. А делить свой дом с кем-то еще кесер Ингвар не желал.

Или это другие не желали делить дом с ним?

Напоследок Линетта сунулась было в западное крыло, — и вполне предсказуемо на её пути вырос грозно выгнувший спину дворецкий.

— Простите, госпожа, но господин не велел пускать сюда кого-либо. Даже вас.

— Как вы смеете не пускать куда-то собственную госпожу! — подала голос Гленна.

Голос этот, впрочем, слишком дрожал, чтобы быть грозным: девушка боялась демона.

— У меня один господин, — холодно ответил кот, — И госпоже Линетте я подчиняюсь лишь потому что таков его приказ.

Камеристка хотела было сказать что-то в ответ, но Линетта оборвала её:

— Гленна. Не надо.

После чего, в упор посмотрев в синие демонские глаза, добавила:

— Я поговорю с мужем. И молись Седьмому, чтобы он не наказал тебя за дерзость.

В ответ демон-кот сделал именно то, что обычно делают коты, когда люди пытаются читать им морали и упрекать за неправильное поведение.

Он широко зевнул.

Вернувшись в свои покои, Линетта решила, что пора прощаться.

— Госпожа, — спросила Гленна, — Вы уверены, что я не понадоблюсь вам?

Принцесса покачала головой:

— Ты мне как раз понадобишься. Ты мне понадобишься как способ связи с внешним миром. Риир Брайан ведь до сих пор не покинул столицу?

— Он все еще здесь, — заверила камеристка, — Он ждет, когда вам потребуется его помощь.

— Тогда пусть направит мое письмо в Данаан, — решила Линетта, — Я хочу, чтобы отец знал, что у меня все хорошо. И еще… Если отец решит написать мне в ответ, пожалуйста, пусть риир Брайан передаст его письмо через тебя при первой возможности.

О том, что в своем письме она собиралась тайным шифром попросить отца кое-что для неё разузнать, принцесса не собиралась говорить даже доверенной служанке.

— Кроме того, я хочу, чтобы ты связалась с хелендом Брандом, — продолжила принцесса, — Думаю, это будет несложно: мне показалось, что даже сдав меня жениху, он все еще интересуется моей судьбой. Передай ему на словах, что я хочу встретиться с ним с глазу на глаз. Пусть придет в рощу возле поместья кесера и даст мне сигнал о своем появлении.

— Но госпожа, — округлила глаза Гленна, — Он же…

— Асканиец, — серьезно кивнула Линетта, — И поможет мне освоиться здесь. А также выяснить, кто же все-таки хотел моей смерти.

— Но разве это не поставит под угрозу вашу репутацию? — отчаянно спросила камеристка, — Ведь если станет известно, что вы встречались за спиной мужа с посторонним мужчиной…

В ответ Линетта грустно улыбнулась. Да, кесер мог быть лучшим союзником в деле расследования.

Но не тогда, когда он сам был одним из подозреваемых.

А тем более — пока что единственным подозреваемым.

— Выполняй приказ, — сказала она вместо этого.

— Да, госпожа.

Гленна ушла, а Линетта все сидела на постели, собранной демонскими слугами, пока она исследовала поместье. Во что она ввязалась? Даже в кошмарном сне не могла представить принцесса, что будет жить в логове колдуна. Окруженная демонами, один из которых, вполне возможно, попытается убить её, как уже попытался его сородич.

И откроет книгу, чтение которой равно порицалось и Эормуном, и Шестью богами.

— Кот! — позвала девушка.

Демон-дворецкий соткался из теней прямо у неё под боком. Он лежал, положив голову на лапы, и выглядело это до того умильно, что Линетта не удержалась и почесала его за ушком.

К её удивлению, он заурчал.

— Чего вы хотели… госпожа? — куда более благодушным тоном спросил кот, прикрывая глаза от удовольствия.

— Сейчас я буду читать книгу, — одной рукой не переставая почесывать демона, другой принцесса помахала «Сущностью Проклятых», — Я хочу, чтобы ты помог мне понять все важные детали. Будешь честно мне помогать и отвечать на мои вопросы — буду чесать. Договорились?

Мурчание было ей ответом.

Здесь, за естественной оградой из кленов и буков, рощица казалась мирной и безопасной. Отсюда не было видно поместья колдуна-зверопоклонника, и казалось, что оно где-то далеко, — как и земли тысяч других злодеев, жаждущих ввергнуть мир в новое Правление Зверя.

Каким-то шестым чувством, однако, Бранд понимал, что сейчас демоны гораздо ближе, чем хотелось бы: ему не нужно было видеть их, чтобы знать об этом. Странная способность чувствовать проклятые тени не раз помогала ему защищать людей.

К сожалению, Линетту защитить он не мог.

Когда принцесса показалась в роще, Бранд слегка удивился. Он ожидал, что она оденется, как подобает замужней асканийской леди, но видимо, данаанка решила не изменять себе. К её одеяниям рыцарь успел слегка привыкнуть и даже оценить эстетическую их сторону.

Данаанское шелковое платье прекрасно подчеркивало достоинства фигуры, которых у принцессы было в избытке.

— Риир Бранд! — еще на подходе воскликнула Линетта, — Я рада видеть вас.

— Я хеленд, — безнадежным тоном поправил мужчина, с недоумением глядя на её дальнейшие действия. Подойдя к нему настолько близко, что это было на самой границе правил приличия, принцесса вдруг схватила его обеими руками за щеки и внимательно всмотрелась в глаза.

Кажется, увиденным она осталась удовлетворена. Но никак это не прокомментировала, лишь кивнула, погруженная в свои мысли.

И поэтому Бранд заговорил первым:

— Простите меня за то, что не сказал вам, что вашим супругом должен был стать Ингвар Недостойный. Я действительно думал, что вам будет лучше не знать об этом заранее.

— Вы думали неправильно, хеленд Бранд, — холодным голосом проговорила девушка, — Но так и быть, я прощаю вас. На этот раз.

И почему-то Бранд почувствовал, что от этих слов ему стало легче.

— Как вы… после произошедшего? — спросил он, — Если, конечно, вам не тяжело об этом говорить.

— О, совсем нет, — заверила девушка, — Кесер Ингвар… был довольно нежен и внимателен ко мне.

Ему показалось, что она говорит как-то слишком уклончиво, да и паузы в речи заметно длиннее обычного. Ох, не была она до конца откровенна, совсем не была. Впрочем, могла ли она себе это позволить? Могла ли она быть уверена, что нелестное слово, сказанное вслух, не услышат проклятые тени и не донесут до ушей её супруга?

И что ей не придется дорого за него заплатить.

— Прежде чем мы продолжим, — сменила тему Линетта, — Дайте руку.

С удивлением Бранд протянул ладонь, и острие посеребренного кинжала слегка кольнуло его палец. Выступила кровь. И почему-то показалось ему, что девушку это обрадовало.

— Я хотела спросить вас, хеленд Бранд, — вновь заговорила принцесса, отпуская его и убирая клинок, — Нападение на меня. Кто-нибудь занимается его расследованием?

Рыцарь ответил с легким недоумением:

— На вас напал демон, миледи. Я сразил его и спас вас. На этом та история закончилась.

— Но что, если его кто-то подослал?! — всплеснула руками она, — Ведь есть ритуалы, позволяющие подчинить демона своей воле, и сделки, заключаемые на крови. Одному лишь моему мужу сколько демонов служит?

Вопрос был явно риторический. Хоть хеленд и знал, что их тринадцать — любимое число Зверя.

— Если это так, то лишь ваш муж это и мог быть, — заметил Бранд, — Он единственный известный практик черной магии во всей Аскании. Но подобное просто немыслимо. Кесер Ингвар не посмел бы прогневить Его Величество, ставя под угрозу мирный договор. Кроме того, он сам желал этого брака, способствовал ему и даже вызвал Его Величество на поединок ради него.

На последних словах глаза принцессы удивленно расширились, но задавать уточняющие вопросы она не стала. Вместо этого сказала:

— Единственный известный. Значит, могут быть и неизвестные?

Хеленд поморщился:

— Вам ли не знать, сколько на свете тварей, грезящих новым Правлением Зверя. Вам ли не знать, скольких асканийцев жрецы-семибожники отравили заразой колдовства, чтобы расшатать эормингскую веру.

— Наши жрецы никогда ничего подобного не делали! — возмутилась Линетта, — Они уже давно не пользуются колдовством, а лишь хранят мудрость предков. И Эормуна мы почитаем как великого героя, освободившего человечество. Мы не считаем его богом, но мы почитаем его как человека.

Как же ей промыли мозги, с грустью подумал Бранд. Ведь не глупая же девушка, казалось бы… Но вслух он этого, разумеется, сказать не посмел.

— Вероятно, вы не знаете о делах жрецов, — дипломатично предположил он, — Это могли держать в тайне от вас, зная о вашем добром и мягком сердце.

— А вы-то откуда это знаете? — сердито спросила девушка.

Хеленд понял, что нужно быть осторожным. Фанатики бывают несклонны прислушаться к голосу разума. Он знал, что его слова не смогут перекрыть того, что внушали ей с самого детства.

Но врать он не стал.

— Я противостою их попыткам на протяжении всей своей жизни, — гордо заявил он, — Я сражался не в одном бою, раскрыл не один заговор и отправил в Бездну шестерых демонов. Я знаю, о чем говорю, миледи. Простите, если я говорю неприятные вам вещи.

— Если вы раскрыли не один заговор, — ухватилась за возможность сменить тему девушка, — То может быть, вы знаете, с чего начать? Если бы вы хотели найти тех, кто тайно практикует черную магию, откуда бы вы начали поиски?

Бранд немного промедлил, прежде чем ответить:

— Между портовым районом и кварталом Небесных Огней есть трактир под названием «Пляшущая Форель». Он служит неофициальным местом сбора отщепенцев и негодяев всех мастей; там можно легко связаться с наемными убийцами или контрабандистами. Если есть среди колдунов кто-то настолько рисковый, что использует свои услуги для заработка, то скорее всего, он связывается с покупателями именно через этот трактир.

— Звучит отлично, — закивала принцесса, — Поехали.

— Куда?..

Бранд уже догадывался, куда, но её энтузиазм не укладывался у него в голове. Любая нормальная девушка была бы в ужасе от мысли отправиться прямиком в логово разбойников.

Но только не Линетта.

— В «Пляшущую Форель», конечно! — заявила она таким тоном, будто он задавал вопросы о чем-то самоочевидном.

Рыцарь покачал головой:

— Ваше Высочество, это совершенно неподходящее место для благородной дамы! Задумайтесь…

— Нет, это вы задумайтесь, хеленд Бранд, — перебила его девушка, — Меня пытались убить. Если бы им это удалось, как вы думаете, что бы случилось?

— Я бы не позволил… — начал было он, но она еще не закончила:

— Вы не можете быть со мной все время рядом! Тем более теперь, когда я замужем! Вы не можете защищать меня все время, и рано или поздно новое покушение может увенчаться успехом. Что будет тогда? В масштабах стран.

Бранд отвернулся. Представлять подобный исход ему совершенно не хотелось, но не ответить нельзя было.

— Король Ар’Риардайн потребует объяснений.

— Отец первым делом подумает на моего мужа, — продолжила развивать мысль принцесса, — На старшего брата короля. И если тот не сможет убедительно доказать свою невиновность, невиновность Аскании, что будет тогда? Что будет с мирным договором?

— Есть большой риск, что он будет разорван, — признал Бранд, — И если данаанцы успеют к тому моменту хоть немного восстановить силы, то вторгнутся к нам с новой войной. И тогда нам придется защищаться, и на этот раз Данаан будет разрушен.

— Кто бы к кому ни вторгся, — медленно произнесла Линетта, — Новая война будет. Вы этого хотите, хеленд Бранд?

Рыцарь молча покачал головой. Что тут можно было сказать? Только безумец хочет войны.

Но только глупец думает, что реальному миру есть хоть какое-то дело, чего мы хотим.

— Тогда помогите мне найти того, кто этого хочет.

Слова принцессы звучали логично, но слишком хорошо Бранд понимал, что она пытается втянуть его в глупую и опасную авантюру.

— Искать его нужно не в Аскании, миледи, — сделал последнюю попытку он, — Аскании не нужна война. Мы лишь защищаемся от тех, кто нападает на веру в Эормуна.

— Сейчас я могу искать его лишь здесь, — ответила Линетта, — А когда буду полностью уверена, что здесь его нет, поговорю с мужем и попрошу его о помощи.

Не сказать чтобы Бранда обрадовала такая перспектива. Кто знает, какой яд может влить в её очаровательные ушки это отродье Зверя. Говорили, что любая женщина, взглянув в демонские глаза кесера Ингвара, подпадала под его чары. Как скоро Линетта превратится в безвольную куклу в его руках?

Быть может, и вправду, чем меньше времени она проведет в поместье, тем лучше для неё же.

Тем дольше сможет она сохранить рассудок.

— Переоденьтесь хотя бы, — попросил рыцарь, — В вашем нынешнем наряде появиться в таком месте — это все равно что повесить на грудь табличку «Пожалуйста, изнасилуйте меня».

— Так, а зачем мне вы, как не чтобы отваживать слишком грамотных? — хохотнула принцесса, — Впрочем, ладно. Я переоденусь. А вы пока подведите лошадь к главным воротам.

Час спустя принцесса вышла, одетая в мужской наряд. В черный камзол, явно принадлежавший кесеру, она завернулась, как в восточную драпировку, скрепив бронзовой фибулой на плече. Поверх накинула широкий синий плащ с глубоким капюшоном, скрывающим роскошные волосы цвета белого золота.

Лошадь у Бранда была лишь одна, что добавляло ему еще больше неловких минут. Линетта уселась в седло позади него, и как ни старался, не мог он не чувствовать тепла её тела и нежности её рук, обнимавших его за талию. Он чувствовал, как все его мужское естество откликается на близость прекрасной принцессы.

«Нужно хоть на что-то отвлечься!», — отчаянно подумал он.

Придумать бы еще, на что…

Однако прежде, чем он нашел какой-либо вариант, Линетта сама подала голос:

— Хеленд Бранд, а как так вышло, что трактир, который служит известным местом встреч преступников, до сих пор цел и работает? Разве не стоило бы направить туда людей и срыть его до основания?

— Я не знаю точно, миледи, — ответил рыцарь, благодарный ей за тему для разговора, — Но слышал две основные версии. Во-первых, говорят, что городская стража не трогает его именно потому что предпочитает знать конкретное место, где в случае чего следует искать преступника. Это лучше, чем если они расползутся по щелям, как тараканы.

Линетта задумалась.

— Логика есть, — признала она, — А вторая версия?

— Говорят, что у этого трактира есть могущественный покровитель. Не из асканийской знати, а из Торгового Альянса.

Девушка нахмурилась. Для неё, аристократки с древней родословной, это название вряд ли казалось чем-то действительно впечатляющим.

На первый взгляд. Потому что с Торговым Альянсом, крупнейшей коалицией купеческих республик Юга, даже её отец вынужден был считаться.

— А что, Торговый Альянс обладает таким большим влиянием в этой стране? — осведомилась она.

— Неофициально, — неохотно сообщил Бранд, — Многие из нас, включая Его Величество, связаны долговыми обязательствами перед ними. Необходимость защищаться от семибожников требует огромных денег. Порой войны ведутся годами, и казна опустошается. В такие годы лишь поддержка Торгового Альянса помогает нам выстоять.

— И чем больше вы обращаетесь к этой поддержке, тем больше связаны обязательствами, — тихо заметила Линетта.

Бранд кивнул.

Вновь воцарилось молчание. Сейчас всадники застряли у ворот, где большая толпа простонародья выстраивалась в неровную очередь перед парой стражников, проводивших досмотр. Если бы она ехала открыто, Линетта могла бы просто потребовать от людей расступиться, — никто не посмел бы открыто перечить принцессе.

Но она этого не сделала.

Грязные, оборванные, голодные, израненные, — Бранд надеялся, что глядя на этих людей, Линетта поймет, что принесла Аскании её страна.

Что принес ей Данаан и вера в Семерых Богов.

Подъехав к стражникам, Бранд сделал знак молчать. Их глаза удивленно расширились, но авторитет рыцаря был достаточно высок, чтобы к нему прислушались.

Их обоих пропустили без вопросов и без тщательного досмотра.

— Куда теперь? — осведомилась Линетта, когда ворота остались позади.

Бранд молча направил лошадь в нужную сторону. Богатые дома в основном располагались в западной части города. Порт и трущобы — в восточной. Квартал Небесных Огней был одним из самых убогих в городе. В мирное время служители церкви Эормуна часто проводили там раздачи еды местной бедноте.

Сейчас проблемы с едой бывали даже у зажиточных семей в центре города. И раздавать беднякам было просто нечего.

Какое-то время рыцарь и принцесса ехали молча, но надолго Линетты не хватило. Вдруг понял Ар’Бранд, что при всей её своеобразной манере одеваться, при всей кажущейся развратности данаанской аристократки, подобная близость смущает её ничуть не меньше, чем его самого.

— Хеленд Бранд, а расскажите мне про моего мужа.

Рыцарь смешался, не зная, что ответить. Резкие слова рвались с его языка, но он вовсе не хотел чересчур опечалить свою прелестную спутницу.

— Что именно вы хотите узнать? — спросил он в слабой надежде обойтись малой кровью.

— Что он за человек.

Надежда не оправдалась.

— Дрянной он человек, миледи, — вздохнув, прямо сказал Бранд, — Простите мне мою резкость, но это мягкие слова для кесера Ар’Ингвара. Он не почитает ни Эормуна, ни иных богов, помимо Зверя, не питает уважения ни к Его Величеству, ни к вдовствующей королеве. Он смотрит на других, как на грязь под ногами, сторонится их и презирает. Очаровывает женщин своим колдовским взором и не скрывает, что пользуется ими, как игрушками. Убивает своих врагов на спровоцированных дуэлях, на которых использует отравленный клинок. Не будь он родственником короля, не смел бы он после всего этого появляться в столице.

А скорее всего, уже давно пал бы жертвой чьей-то мести. Но говорить такое вслух о брате Его Величества было слишком рискованно.

— Понятно… — задумчиво протянула Линетта, — Поэтому его прозвали Недостойным?

— Не только, — ответил Бранд, — Главная причина, по которой он получил это прозвище, в том, что сам король Ар’Беортхельм личным указом сдвинул его вниз в порядке престолонаследия, в надежде не допустить его до управления страной. Официальной причиной явилось то, что Ар’Ингвар, будучи недоношенным, может быть физически и умственно неполноценен.

— Недоношенным?..

Даже не глядя на принцессу, рыцарь чувствовал улыбку в её голосе. Действительно, на недоношенного кесер походил мало. Высокий, сильный, здоровый, как бык, да и талантами он был совсем не обделен. И даже внешность его хоть и казалась пугающей из-за знаков Зверя, вовсе не была уродливой сама по себе.

— Покойная королева вынашивала его шесть лун, — пояснил Бранд, — Такова официальная версия.

Линетта не стала спрашивать, а он не стал пояснять. Что покойная королева Вин’Фридесвайд до самой смерти твердила, что король Беортхельм вернулся из военного похода на три луны раньше заявленного срока. Объявлено было, что разум её помутился на почве тяжело проходящей беременности.

Вот только в тот день, когда он якобы вернулся, люди видели, как над столицей кружит ворон с синими глазами.

— Нам сюда.

Спешившись у городской конюшни, Бранд помог спешиться Линетте. Постарался не удерживать телесный контакт дольше, чем это было необходимо.

Хотя это все равно было дольше, чем приемлемо между замужней дамой и посторонним мужчиной.

— «Пляшущая Форель» где-то здесь?

Принцесса огляделась, но разумеется, ничего не увидела.

— До неё еще полтора квартала, — ответил Бранд, — Но лошадь лучше оставить здесь. Местная беднота бывает… очень отчаянна.

Девушка кивнула, прекрасно поняв, что он имеет в виду.

Квартал Небесных Огней был серым и мрачным местом. Дома тесно жались друг к другу, почти нависая над узкими улочками; сходившиеся вместе скаты крыш оставляли лишь крошечный зазор, через который было видно небо. Солнечный свет почти не проникал через них, и даже днем всю грязь и уродство скрадывал полумрак.

Бранд шел впереди, держа руку на рукояти меча и закрывая девушку своим телом. За себя он не боялся: даже если и наткнутся они на какую-нибудь банду грабителей, голодным оборванцам с дубинками и ножами нипочем не справиться с рыцарем. Даже пеший, он не сомневался в своем воинском мастерстве, в остроте своего меча и прочности своей кольчуги. Были, разумеется, и приступники посерьезнее; те, кто мог позволить себе приличное снаряжение и имел достаточный опыт в обращении с ним, чтобы быть по-настоящему опасными противниками. Но такие не отлавливают случайных прохожих на улицах: они занимаются более денежными делами, и насколько знал Бранд, ни он, ни его спутница не успели перейти им дорогу.

Хотя зная Линетту, он бы не удивился.

К счастью, местные голодранцы не настолько впали в отчаяние, чтобы не понимать соотношения сил. Все те, кто встречался рыцарю по пути, торопились уступить дорогу. За полчаса петляний по улочкам, напоминающим червоточины в яблоке, ни разу Бранду не пришлось обнажать меч.

Это радовало.

— Вот она. «Пляшущая Форель».

— Это?.. — Линетта сморщила аристократический носик.

Здание, где располагался трактир, хоть и было по меркам бедных районов огромным, выглядело совершенно непритязательно. Дощатые стены, посеревшие от времени и непогоды. Темная покатая крыша, в которой давно уж стоило бы заменить часть черепицы. Плотно закрытые ставни. Вывеска с когда-то раскрашеной в яркие цвета улыбающейся рыбой: краски давно выцвели, и лишь внимательно присмотревшись, можно было понять, что цвета эти были красным, желтым, синим и зеленым.

Бранд знал, что внутри все совсем по-другому. Хозяин таверны был из тех, кто не желал привлекать к себе излишнего внимания властей. В «Пляшущую Форель» приходили лишь те, кто точно знали, куда и зачем они пришли.

— Внешность обманчива, миледи. Сейчас зайдем внутрь, и сами увидите. Но прежде, пообещайте мне, что ничего не выкинете.

Ответом ему был скептический взгляд. Бранд вздохнул:

— Эти люди опасны, Ваше Высочество. Пожалуйста, отнеситесь к ним серьезно. Если вы сделаете что-то вроде того, что сделали в замке Мозаль, в этот раз последствия могут быть гораздо страшнее.

Линетта задумалась, и рыцарь морально готов был к тому, что придется выдержать еще одну битву с её упрямством.

Но неожиданно она кивнула:

— Скажите, что мне делать. Я вас послушаюсь. Обещаю.

И все-таки не удержалась от того, чтобы с улыбкой добавить:

— Риир Бранд.

— Собственно, это все, — сказал Ингвар, любуясь игрой света в бокале красного вина, — Теперь, когда Виртджорн мертв, Тивон станет спорной территорией. Права эдлингов Вулфреда и Иммеда на него равны, а это значит, что никто из них не уступит. И коалиция в ближайшие пару лет не укрепится.

— Хорошо, — нейтральным голосом ответил Этельберт, неодобрительно глянув на кесера.

Привычка старшего брата сидеть на столах раздражала его, но бороться с нею он уже восемь лет как устал.

Впрочем, на этот раз для неудовольствия была и еще одна причина.

— Помнится, я не просил его убивать. Его ослабления было бы достаточно, чтобы они выдвинули претензии.

Ингвар безразлично дернул плечом:

— Это вышло ненамеренно. Но очень удачно, ты не находишь?

Король отвернулся, заинтересовавшись пейзажем за окном. Оба они прекрасно знали, что если Ингвар говорил о ком-то с таким безразличием, глупо пытаться вызвать в нем жалость к этому человеку.

А с Ар’Виртджорном у него были счеты еще с тех времен, когда кто-то шибко умный сообразил, что никто не станет вступаться за принца, признанного недостойным собственным отцом.

— Не забыл публично осудить мои действия? — кривовато усмехнулся кесер.

— Как обычно, — развел руками король.

— Осуди еще раз. Скажи, что лишь братская любовь заставляет тебя терпеть рядом с собой подобное чудовище. И кстати, кого из претендентов ты собираешься в итоге поддержать?..

— Вулфреда, — уверенно ответил Этельберт, — Я помню, ты предлагал поддержать слабейшего, чтобы затянуть их противостояние, но Вулфред скоро вернется с победой над данаанскими разбойниками в горах, и мне понадобится наградить его. Вот утверждение прав на Тивон и станет его наградой.

Ингвар хмыкнул, но ничего не сказал. Он оставался при своем мнении; чтобы переубедить его, потребовались бы аргументы посущественнее.

Но вместе с тем, он прекрасно помнил, кто из них король.

— Ты уверен, что Элле и Кенвал справятся? — задал следующий вопрос Этельберт.

Кесер пожал плечами:

— Большинство данаанских рииров, о которых ходила слава колдунов, оказывались лишь трюкачами. Сомневаюсь, что в этот раз будет иначе.

— А если будет?..

— На случай, если будет, я дал Элле Змею. В случае, если придется иметь дело с колдовством, она прикроет его и поможет отступить.

— Ты смотри, — заметил Этельберт, — Если это случится, я все-таки выдерну тебя ему на помощь. И не посмотрю, что у тебя все еще медовая луна.

Ингвар развел руками и шутливо поклонился:

— Как пожелает Ваше Величество.

И залпом осушил бокал.

— Кстати, у тебя же была первая брачная ночь, — сменил тему младший брат, — А ты так и не похвастался и не поделился интимными подробностями. Весьма эгоистично с твоей стороны.

Кесер поморщился:

— Нечем там делиться. Я её не тронул.

Король замер, переваривая услышанное.

— Еще раз, — медленно сказал он, — Ты известен как главное в королевстве средоточие греха и порока. Слухи о твоих похождениях пересказывают друг другу стыдливым шепотом. Два эдлинга объявили тебя своим кровным врагом за то, что ты совратил их жен, а еще трое не смогли этого сделать только потому что ты их убил на дуэлях. Хозяйка одного из столичных борделей держит нескольких девушек специально для тебя как для особого клиента. Но при этом свою законную супругу ты… не тронул?

Ингвар с деланным безразличием ответил:

— Прошлой ночью прекрасная Линетта была бы слишком зажата и напугана. Она не получила бы никакого удовольствия, тем более в первый раз. Тебе, кстати, тоже не помешает учесть это: я слышал, что принцесса Бей’Ханна из Трира на три года младше её. Тебе следует быть еще аккуратнее.

Голос короля похолодел:

— Что мне делать со своей супругой, я разберусь сам.

Кесер лишь хмыкнул:

— Осторожнее, братец. Тебе стоит больше прислушиваться к советам старших и более опытных людей. Если, конечно, ты не хочешь за пару лет получить в своем дворце ЕЩЕ ОДНУ властную мегеру.

И надо же было такому случиться, что именно после этих слов доверенный слуга объявил:

— Ваше Величество, Её Величество вдовствующая королева Вин’Эдита ищет встречи с вами!

— Помяни демона, и он тут как тут, — поморщился Ингвар, одним прыжком слезая со стола и в нарушение всех правил этикета запуская руку в вазочку с деликатесными сырами.

— Вот кто бы мне объяснил, почему сплетня о моем вороньем языке при дворе так и не прижилась?

Этельберт слегка смешался, испытывая неловкость, как и всегда в таких случаях.

— Брат…

— Да, да, я помню, — прервал своего короля кесер, — Мне не следует встречаться с ней лишний раз. Не беспокойся, я выйду через черный ход. Тем более что у меня есть еще кое-какие дела. А над моими словами все-таки подумай. И про Вулфреда, и про Ханну.

Хоть и относилась Линетта с изрядным скепсисом к словам рыцаря, она не могла не признать контраст поражающим. Трактир встретил её яркими пестрыми занавесками, висевшими перед дверью. Деревянные стены, столь убого выглядевшие снаружи, внутри были расписаны цветными узорами абстрактного толка, и краска явно часто обновлялась. Главным источником света служили масляные лампы цветного стекла, дававшие красный, синий и фиолетовый цвет.

По освещению можно было различить три части помещения, три условных зала. Это не были отдельные комнаты в полном смысле слова: их не разделяли стены и двери. Разве что своды, поддерживавшие потолок, проходили по границе разделения. Были между ними и занавеси, но сейчас они были подняты.

Синий зал напоминал обычную едальню. За большими прямоугольными столами немногочисленные гости ели и вели не особенно светские беседы, обильно запивая то и другое элем и дешевым вином. Странно, но из всех трех зало здесь собралась публика, наиболее близкая к тому, что ожидала увидеть Линетта: среди неё было много крупных небритых мужчин в грязной одежде, пропахшей потом и дешевым куревом. Многие были вооружены ножами, дубинками и топорами. Тут и там встречались увечья, короткие стрижки и даже каторжные клейма.

В дальнем углу располагалась стойка, за которой толстый и улыбчивый трактирщик, неуловимо напоминающий гигантского хорька, принимал заказы и общался с посетителями.

— Не обманитесь его видом и манерами, — прошептал Бранд, — Это очень опасный человек.

Фиолетовый зал на первый взгляд был похож, но при этом неуловимо отличался. Публика здесь была на первый взгляд поцивилизованнее, — но уже знающая репутацию этого места принцесса быстро заметила, что многие из посетителей не желают показывать лица. О, там не было зловещих фигур в черных балахонах: в основном лица скрывали широкополые шляпы или поднятые воротники. Но общая тенденция прослеживалась. Помогали тому и занавески, отделявшие круглые столики от окружающего пространства.

В самый раз для тех, кто не желал, чтобы кто-то видел, с кем они встречаются.

Только Линетта успела об этом подумать, как громкие голоса из красного зала оглушили её. Большую часть его занимал огромный прямоугольный стол, за которым собравшиеся постояльцы играли в какую-то игру с костями и фишками. Сути игры принцесса не знала, но судя по серебряным монетам на столе, игра была азартной. Каждый раз, как крупные стопки монет перемещались под руку нового счастливчика, игроки и зеваки сопровождали это бурными возгласами, обсуждениями и пересудами, отчего этот зал был самым шумным из трех.

— Сейчас идите в синий зал, — распорядился Бранд, — Сядьте за столик в дальнем углу и ждите меня. Я поговорю с трактирщиком, и если здесь есть тот, кто нам нужен, он направит его к нам. И пожалуйста, не заговаривайте ни с кем: если местные поймут, кто вы, будет плохо.

Принцесса покосилась на бурно радовавшегося выигрышу звероподобного громилу с обритой по-каторжному головой и клеймом насильника на щеке, чуть подумала и решила, что в данном случае рыцарь полностью прав.

Начальный испуг постепенно проходил, и столь непривычное для принцессы общество вызывало все больше любопытства. Хотелось узнать больше о той изнанке асканийской столицы, которую не принято было показывать чужаком.

Но чувство самосохранения никуда не девалось, и Линетта сочла за благо укрыться за шторкой, из-за которой почти ничего не было видно. Надвинутый капюшон скрывал столь чуждый этим местам лик благородной дамы, а под столом она сжимала рукоять мужниного кинжала.

«Что я здесь делаю?» — подумала она, — «Как вообще вышло, что первая красавица двора, дочь самого короля Риардайна, сидит в каком-то грязном трактире, скрыв лицо, как преступница? Почему вообще я должна сама расследовать покушение на себя?»

Ответа не было, да и не могло быть. Не надеялась она, что кому-то в этой стране было дело до того, что произошло с ней.

«Признайтесь уже себе, Ваше Высочество. Вы были дочерью короля и первой красавицей двора. Но сейчас вы трофей победителя»

Между тем, вернулся Бранд. Рыцарь был напряжен, серьезен и прятал за пазуху изрядно полегчавший кошель.

— Трактирщик сказал, что ему понадобится время, чтобы разыскать нужного нам человека, — сообщил он, — Однако он действительно знает того, кто практикует подпольно черную магию. Вы очень проницательны, Ваше Высочество.

— Благодарю, риир Бранд, — серьезно ответила девушка, — Если мой супруг действительно не причастен к этому, я попрошу его оплатить все ваши расходы на расследование.

— Мне не нужны деньги от отродья Зверя, — резковато ответил рыцарь.

Линетта искоса посмотрела на него.

— Деньги нужны всем и всегда. А вы, насколько мне известно, не обладаете ни богатыми землями, ни существенным доходом. Поэтому не отказывайтесь. Мне будет совестно обременять вас.

— Может быть, я и небогат, — медленно ответил Бранд, — Но у меня есть принципы. Вы не знаете, что за человек ваш супруг, миледи. От него я не принял бы ничего и никогда.

А здесь уже принцесса почувствовала себя оскорбленной. Не из-за репутации своего мужа: его она толком не знала.

А из-за того, что отныне к этой репутации была привязана и она.

— Как это мило с вашей стороны, — саркастически заметила она, — Значит ли это, что теперь и я в ваших глазах — та, от кого ваши принципы не позволят что-либо принять? Ведь как известно, муж и жена — одна плоть. Я для вас — плоть Зверя?

От необходимости отвечать рыцаря избавили две девушки, подошедшие к столику. Молодые, немногим старше самой Линетты, они были одеты в недорогие по материалу, но кричаще-яркие платья с глубоким декольте и разрезами на бедре. Одна, чуть пониже ростом, была смуглой и темноволосой, другая — голубоглазой блондинкой.

— Господин велел нам скрасить ваше ожидание, — проговорила блондинка, и голос её чуть сорвался.

«Какое право простой трактирщик имеет называть себя господином?» — такой была первая мысль принцессы. Но вовремя вспомнив, что голос может выдать её, она предпочла предоставить говорить Бранду.

А Бранд между тем густо покраснел и бросил на неё беспомощно-оправдывающийся взгляд. Так в детстве смотрел на отца старший брат, когда тот подозревал его в какой-то каверзе.

— Мне… нам ничего не надо, — заверил Бранд, — Возвращайтесь к своему господину и передайте, что мы дождемся нужного нам человека без вашей компании.

— Благородный рыцарь, пожалуйста, не прогоняйте нас, — взмолилась смуглая, — Если мы скажем такое, господин решит, что мы плохо работаем, и изобьет нас.

Блондинка толкнула её плечом, давая понять, что та сказала лишнее.

А между тем, Линетта вдруг поняла, что именно ей показалось необычным в этих девушках.

Акцент.

— Подождите, — подала голос она, — Присядьте.

Глаза девушек округлились: они явно не ожидали, что один из предполагаемых клиентов окажется женщиной.

Однако они подчинились.

— Вы ведь из Данаана, — это был не вопрос, это было утверждение, — Что вы делаете здесь?

Девушки переглянулись. На какое-то время они замялись, а потом блондинка заговорила первой:

— Мы бежали от войны. Говорили, что Аскания побеждает, поэтому здесь безопаснее. Но когда мы приехали…

Она замолчала. И слово вместо нее взяла смуглая:

— Я жила в Исцене. Нас с сестрой увезли в плен во время захвата города. Здесь, в столице, нас продали в этот трактир.

— Но ведь это рабство! — от негодования Линетта повысила голос, и несколько взглядов устремилось к их столику.

Пришлось дождаться, когда Бранд закончит обмен угрожающими взглядами с любителями лезть в чужие дела, прежде чем продолжить уже тише:

— Разве вера эормингов не считает рабство пережитком Правления Зверя?

— Мы не рабыни… госпожа, — ответила смуглая, — Мы лишь пленницы войны.

— Но ведь война закончилась!

— Миледи, прошу вас, — подал голос Бранд.

И принцесса немедленно напустилась на него:

— А ты тоже хорош! Ты знал, что тут такое происходит? Ты вообще понимаешь, ЧТО тут происходит? Почему никто из вас с этим не борется?!

— Госпожа, — несмело сказала смуглая, — Мы лишь пленницы, привезенные из походов славными воинами-эормингами. Мы не имеем права…

— Имеете! — прервала её Линетта, — Того, что здесь происходит, не должно быть! Много вас тут таких, «пленниц»?

Смуглая замялась. А вот блондинка ответила как-то диссонирующе-спокойно:

— Сейчас нас двенадцать. Еще четверо умерли в последние дни.

И от того, как она это сказала, Линетта на секунду потеряла дар речи.

От того, что о четырех умерших девушках она сказала как о чем-то само собой разумеющемся.

— Ваше Высочество, пожалуйста, — постарался урезонить её Бранд, — Помните о том, зачем мы пришли сюда.

— Высочество? — здесь уже ахнули обе девушки.

Вскочив со своих мест, они обе склонились в поклоне:

— Простите нас. Мы не узнали нас. Мы…

— Сядьте! — приказала им принцесса.

После чего перевела испепеляющий взгляд на рыцаря:

— Зачем бы я ни пришла сюда, риир Бранд, это МОЙ народ. Я несу ответственность за этих людей. Как дочь короля. Как жена кесера. Как та, кто приехала сюда, чтобы ПОДОБНОГО не было. Поэтому я должна помочь им. И если вы не желаете в свою очередь помочь мне, то лучше уходите сейчас же.

Бранд тяжело вздохнул:

— Вы допускаете большую ошибку, миледи.

Но в его голосе звучало смирение с неизбежным.

— Пусть так, — пожала плечами Линетта, — Но для меня лучше совершить ошибку, чем трусливо делать вид, что меня это не касается. Так вы поможете мне, риир Бранд?

— Помогу, — снова вздохнул он, — Только я хеленд.

С первого взгляда на патриция Бей’Кутреда из Фербрана было заметно его фамильное сходство с Голосом Короля. Хотя Кутред был несколько старше, шире в плечах, а также носил принятые среди патрициев вольных республик лихо закрученные усы, любой наблюдатель сходу опознал бы в них единокровных братьев.

Тот, кто отслеживал придворные сплетни, знал также, что старший из братьев был признанным бастардом покойного эдлинга Ар’Альфреда и потому не мог наследовать вперед младшего, а также что у них был еще один брат, погибший при невыясненных обстоятельствах.

Рассказывали, что в этом повинны сектанты Зверя.

Сейчас патриций, как официальный представитель Торгового Альянса в Аскании, стоял, преклонив колено перед троном Его Величества короля Этельберта. Высокую черную шляпу, символ своего статуса, он держал в руке: не настолько еще было велико влияние Альянса, чтобы открыто выражать пренебрежение королю.

Пока что.

— Блистательный Бей’Кутред, — приветствовал его Этельберт, — Что привело вас сюда сегодня?

Он говорил спокойно и невозмутимо, и не знавший его близко человек ни за что не заметил бы его тревоги. Прошел буквально день с тех пор, как Торговый Альянс предоставил короне запрошенную отсрочку по выплатам долгов. Это делало позиции торговцев сильными — и давало возможность требовать уступок с обратной стороны.

И теперь король мог лишь гадать, что им понадобилось сейчас.

— Ваше Величество, — Кутред говорил вкрадчиво, подобострастно, но неуловимый оттенок уверенности и скрытой силы чувствовался в его голосе, — Я взываю к вам о помощи. Ваших верных друзей постигла беда.

Этельберт оглянулся на собравшихся вокруг трона. Из десяти тингванов рядом с ним сейчас были лишь Эддиф, Эсквин, Бернар и Кутер. Солидность королевскому двору придавал десяток придворных бездельников, равномерно распределившихся по тронному залу. Да еще — дамы, сосредоточившиеся вокруг вдовствующей королевы на балкончике, нависавшем над троном.

И поймав его взгляд, Вин’Эдита чуть заметно кивнула. Официально она не вмешивалась в политику и не участвовала в решениях, принимаемых королем в ответ на публичные прошения.

Официально.

— Поведайте же мне, — веско и отрешенно заговорил Этельберт, — Какая беда вас постигла… Друг мой?

Повинуясь его жесту, патриций поднялся на ноги, — хоть и оставался в пределах ярко-алого квадратного ковра, где полагалось стоять просителю, вверяющему свою судьбу воле Его Величества.

— Этим утром я получил известие от своих людей в столице, — начал он, — Заведение «Пляшущая Форель», которому я покровительствован, ночью было ограблено и сожжено неизвестными. Верно работавший на меня трактирщик Вин’Хорса зарублен мечом, а его жена и дети остались без средств к существованию. Я прошу Ваше Величество найти и покарать виновных в этом.

Этельберт повел рукой, призывая Кутера склониться к его трону для совета, — а на самом деле чтобы выгадать время для раздумий. Помог ему в этом и Бернар:

— Ваш человек будет похоронен достойно, и в память о нем будет проведена торжественная месса.

— Благодарю вас, отец Бернар, — поклонился в его сторону Кутред.

Между тем король кивнул и вновь заговорил:

— Столичной преступностью занимается городская стража. Мне известно, что её командующий — ваш давний друг. Почему же вы обратились ко мне с этим делом?

— Все дело в том…

Патриций промедлил.

— Все дело в том, что до меня дошли странные слухи, которые вам, Ваше Величество, необходимо знать. Если эти слухи правдивы, то дело затрагивает высшую знать и даже королевскую семью и потому выходит за рамки юрисдикции городской стражи. Свидетель, бывший на месте преступления, видел там женщину. Женщину благородной внешности с платиново-светлыми волосами, характерными для королевского дома Данаана. Перед тем, как её подручный зарубил Вин’Хорсу, она назвалась супругой кесера Ар’Ингвара. Произошедшее — её вина.

На секунды в тронном зале воцарилась ошеломленная тишина. А затем собравшиеся заговорили разом и все.

— Ваше Величество! Не допустите!

— Данаанцы…

— Нельзя терпеть!

— Необходимо разобраться!

— Тихо! — прикринул Эддиф, повинуясь жесту короля.

И лишь когда придворные замолчали, Этельберт негромко заговорил:

— Вызовите сюда кесера Ар’Ингвара.

— Не стоит, брат. Я все слышал.

Кесер вошел в тронный зал стремительным, решительным шагом. Слуга, не успевший доложить о его прибытии, семенил следом. Остановившись слева от посланца Торгового Альянса, Ингвар коротко поклонился, тут же испортив впечатление кривой, насмешливой ухмылкой:

— Под покровом ночи принцесса сожгла трактир? Звучит, как начало анекдота!

— Племянник, — строго сказал Эсквин, — Погибли люди. Прояви уважение.

Ингвар округлил глаза и низко поклонился в сторону Кутреда:

— Блистательный, я глубоко соболезную вашей утрате. Вы наверняка были очень близки со своим подчиненным. Однако я не могу не отметить, что ваша скорбь не дает вам права подобным образом оскорблять меня, ставя под сомнение мои… таланты.

Посланник Торгового Альянса поморщился от этой намеренно-наигранной скорби:

— Помилуйте, кесер Ар’Ингвар, какие же ваши таланты я поставил под сомнение?

Ингвар выразительно посмотрел в сторону балкончика над троном, широко улыбнулся и послал воздушный поцелуй придворным дамам вдовствующей королевы.

— Многие из присутствующих прекрасно осведомлены, что если дама оказывается в моих покоях, то как правило, не покидает их до утра. Уверяю вас, господа: если у Её Высочества и было желание сжечь трактир этой ночью, у неё не было для этого ни времени, ни возможности.

Разумеется, ни одна не подтвердила его слов прямо. Но несколько смущенных смешков создали нужное впечатление.

А вот улыбка Её Величества была холодной и по-змеиному вежливой.

— Воспитание и манеры сына Фридесвайд слышны в каждом вашем слове.

Ингвар ничем не выдал, что его задели эти слова. Слишком хорошо оба знали его уязвимое место, чтобы он мог не ожидать, что вдовствующая королева ударит именно по нему.

— Дорогая мачеха, вы несправедливы к своему супругу. Я мало знал его, но по всем воспоминаниям старых придворных, красота и страстность моей матери не мешали ему проявлять себя как деятельному и энергичному правителю. Уверяю вас, Ваше Величество: если бы покойный король Ар’Беортхельм Суровый вдруг возжелал сжечь какой-нибудь трактир, он несомненно нашел бы на это время.

— Племянник! — повысил голос Эсквин, — Ты переходишь границы! Я не позволю тебе говорить дурное о покойном короле!

— Полно вам, дядя, — откликнулся кесер, — Разве для правителя быть деятельным и энергичным — это недостаток?.. Говоря об этом, я могу лишь восхититься его качествами, которые я, увы, не унаследовал. Увы. Способность противостоять искушениям, проявлять сдержанность и благочестие и помнить о делах, даже глядя на улыбку прекраснейшей из женщин, — все эти качества отец передал лишь Его Величеству.

Он коротко поклонился в сторону брата. Тот, однако, оставался хмурым:

— Значит, ты утверждаешь, что этой ночью твоя супруга не покидала твоих покоев? — спросил он прямо.

Ингвар белозубо улыбнулся:

— Любой из вас, окажись он на моем месте, тоже не нашел бы в себе сил оставить её одну.

Здесь вновь подал голос Кутред:

— Может ли принцесса Вин’Линетта прийти сюда и подтвердить ваши слова? Тем более что мне до сих пор не довелось поздравить её с бракосочетанием, и полагаю, что это будет крайне уместно с моей стороны.

— Боюсь, что сегодня это невозможно, — откликнулся кесер, — После этой ночи ей тяжело ходить.

— Племянник! — угрожающе напомнил о себе Эсквин.

Однако Кутред горько усмехнулся:

— Иными словами, все, что у нас есть, это ваши слова.

Левая рука Ингвара немедленно легла на рукоять меча.

— Вы намекаете, что я вру? — недобро сузил глаза он. Синее адово пламя засияло как будто ярче, как бывало всегда, когда он готов был бросить вызов на поединок.

И тут вмешался отец Бернар:

— Господа. Извольте вспомнить о приличиях. Вы стоите перед троном Его Величества. Затевать ссоры недопустимо. Кроме того, хоть и неприятно мне слышать столь безнравственные речи, в одном я не могу не согласиться с кесером. Если мы будем ставить под сомнение слова членов королевской семьи, это будет все равно что унижение для крови потомков Эормуна. Я не могу этого позволить.

Эсквин отвернулся, что-то пробормотав себе под нос. Слишком тихо, чтобы кто-то мог это услышать и обвинить его, но Ингвар не сомневался, что знает, о чем шла речь.

Что далеко не факт, что в жилах кесера и вправду течет божественная кровь, а не демонская.

— Если кесер уверяет нас, что принцесса Вин’Линетта находилась рядом с ним во время трагедии, — продолжал первосвященник, — То я не сомневаюсь, что это так. Я также не считаю себя вправе поставить под сомнение слова блистательного патриция Бей’Кутреда. Поэтому единственное, что я могу предположить: кто-то поставил себе целью оклеветать принцессу, дабы посеять раздор среди потомков Эормуна.

— Ваши рассуждения звучат разумно, отец Бернар, — согласился с ним Этельберт, — И мы должны тщательно их проверить. Ингвар. Если твою супругу оклеветали, то этот удар был нацелен на тебя. Посему я поручаю тебе провести расследование и отыскать виновника этого пожара.

Кесер склонил голову:

— Разумеется, брат. Я даю слово. Очень скоро я найду виновника и схвачу его.

На следующее утро Линетта проснулась с твердым намерением встретиться с мужем и хотя бы познакомиться с ним. Вчера, когда он метался отводить от неё обвинения и обеспечивать отъезд спасенных девушек из столицы, а она присматривала за Брандом, им обоим было не до того.

Сегодня же кризис миновал. Торговый караван из столицы, хозяин которого за небольшую плату согласился принять попутчиц, уехал в земли кесера, откуда уже можно будет без помех готовить отбытие в Данаан. Бранд был все еще без сознания, но по крайней мере, уже не умирал. Расследование поджога и резни возле трактира «Пляшущая Форель» началось — и почти сразу застопорилось.

В общем, как-то так внезапно оказалось, что после напряжения последних дней принцессе снова оказалось нечего делать.

А те, кто знал её в Данаане, прекрасно знали, какие беды это сулит.

— Кот! — позвала она.

Дворецкий явился на зов практически мгновенно. И снова Линетта подумала, что хоть он и заверял, что не испытывает к ней влечения, но неправильно звать его в свои покои, будучи неглиже.

Нужно было прояснить этот вопрос раз и навсегда.

— Ты мужчина, правильно? — спросила она сходу.

Несколько секунд демон-кот молчал, как будто вопрос поставил его в тупик. Затем как-то неуверенно ответил:

— Условно можно сказать, что так.

Линетта мотнула головой и решительно заявила:

— Так не годится. Мне нужны служанки. Среди вас, демонов, женщины есть? Я имею в виду, кто служит моему мужу?

Кот степенно кивнул:

— Трое слуг господина Ингвара предпочитают принимать женское обличье. Как и меня, вы можете звать их по их животным или предметным формам: Змея, Паучиха и Гитара.

Линетта мысленно хмыкнула, услышав такие обозначения. Однако решительно кивнула:

— Позови их всех.

— Боюсь, я не могу этого сделать, — ответил Кот, — Змея сейчас выполняет задание господина за много миль от столицы. Я мог бы позвать её в пределах поместья, но моим возможностям тоже есть предел.

— Что за задание? — уточнила девушка, слегка нахмурившись.

— Она сопровождает и защищает от опасностей человека, которому господин благоволит.

На расспросы, что это за человек, принцесса предпочла не тратить времени. Она, в конце концов, еще не завтракала сегодня, — но как это за ней водилось, собиралась заняться этим уже после воплощения пришедшей на ум задумки.

— Ладно, тогда позови мне сюда Гитару и Паучиху, — приказала Линетта.

Паучиха оказалась размером с небольшую кошку. Вытянутые лапки и характерный узор из пятен выдавали в ней паука-шелкопряда, но цвет их был не оранжевым или зеленым, как у настоящих шелкопрядов, а насыщенно-синим. Демонесса бесшумно вошла в комнату и взбежала по руке принцессы с явным намерением напугать её.

Только вот Линетта никогда не боялась ни пауков, ни насекомых. Ощущение бегающих по коже мелких лапок она находила даже по-своему приятным. Нет, конечно, она понимала, что некоторые виды насекомых разносят опасные болезни. И, к примеру, тараканов необходимо безжалостно вытравлять. Но пауков она знала, как животных очень полезных в домашнем хозяйстве.

И не боялась их.

В свою очередь, Гитара пришла к ней в человеческом облике. Это была невысокая, чуть полноватая девушка со смуглой кожей и черными волосами. В её чертах было нечто восточное, да и широкое, бесформенное одеяние не слишком походило на привычное для этих мест.

Как вскоре выяснилось, в человеческом обличье Паучиха тоже была брюнеткой. Но в отличие от Гитары, она была высокой, бледной и худой. А еще она рассказала, что именно она, по приказу господина, за одну ночь сотворила платье, в котором Линетта была на свадьбе. Будучи шелкопрядом, демон-паук могла создавать немыслимые одеяния из паучьего шелка.

И принцессе было очень интересно проверить её пределы.

Поэтому вместо того, чтобы приказывать новоявленным служанкам надеть на неё одно из платьев, привезенных из Данаана, или пробовать что-то из консервативного асканийского стиля, Линетта развела руки и приказала изготовить ей платье, какого супруг еще никогда не видел. Наблюдая за неуловимыми глазом движениями паучьих лапок, принцесса на ходу разъясняла свое видение того, что должно было получиться, пока вторая демонесса наносила ей легкий макияж.

Линетта помнила, что в первую брачную ночь Ингвар пренебрег ею. Оглядываясь назад, принцесса понимала, что это во многом её вина. На свадьбе она вела себя, как будто делала одолжение. Неудивительно, что у него осталось впечатление, будто она холодна! Тогда ей казалось, что она ведет себя правильно: человек, заполучивший её силой, как трофей, не заслуживал того, чтобы она притворялась любящей. А уж слыша о том, как король и кесер сражались в поединке за обладание трофеем, принцесса и вовсе приходила в ярость. Однако теперь, когда Ингвар спас её и тех девушек, она взглянула на него по-другому.

И решила, что сегодня он должен почувствовать в полной мере, что женат на первой красавице Данаана. Что она может быть по-настоящему благодарна за все, что он сделал для неё.

И вот, под руководством Линетты демоница плела для неё платье из тончайшего паучьего шелка. Легкое, облегающее, на просвет оно казалось полупрозрачным, но на теле скрывало достаточно, чтобы оставить место фантазии. Принцесса хотела выглядеть эротично, — но при этом не вульгарно. Она хотела притягивать взгляд, и потому полностью отказалась от декольте. Чтобы каждое мгновение казалось, что еще чуть-чуть, и можно будет рассмотреть очертания тела сквозь тонкую серебристую ткань.

Узкий подол немного мешался в ногах; в город в таком наряде она не пошла бы. Но чтобы ходить в пределах поместья, удобство не требовалось. Гораздо ценнее была подчеркнутая линия бедер. Дополняли образ темно-синие туфли-лодочки и пара серебряных браслетов с изумрудами, а также прическа-шиньон, открывавшая шею и безмолвно приглашавшая к поцелуям.

Завершив одевание и макияж, принцесса почувствовала себя по всеоружии. Явившийся по её зову демон-кот подтвердил, что господин не покидал поместья и в данный момент находится в западном крыле.

На этот раз Линетта не собиралась позволять не пустить себя туда.

Не обращая внимания на возражения дворецкого, принцесса решительно отворила дверь. Перед ней предстало просторное шестиугольное помещение, оформленное в темно-красных тонах и освещенное неверным светом свечей. Четыре стола, уставленных непонятными устройствами.

И два человека.

Ингвар, одетый в синюю рубашку и темные штаны для верховой езды, стоял, преклонив колено перед распластавшейся в кресле девушкой. Молоденькая, младше самой Линетты, рыжеволосая простолюдинка с перепуганным лицом. Её вульгарного вида зеленое платье было небрежно наброшено на спинку стула, и сейчас на ней была лишь нижняя сорочка. Это, в сочетании с недвусмысленно раздвинутыми ногами, не оставляло сомнений в том, что именно прервало появление принцессы.

Ингвар оглянулся на вошедшую. Гнева на его лице не отразилось, лишь досада. Неторопливо выпрямившись, он как-то задумчиво проговорил:

— Я так понимаю, от слов «это не то, что ты подумала» будет только хуже.

От его спокойного тона ярость, охватившая Линетту, стала еще сильнее.

— Это как понимать?! — прошипела она, стремительным шагом подходя к мужу.

Одернув сорочку, рыжеволосая скатилась с кресла и сноровисто укрылась за ним, из укрытия наблюдая за разговором господ. У неё были все основания опасаться: многие из благородных дам, не имея возможности призвать к ответу мужа-изменщика, в стократном объеме отыгрались бы на простолюдинке.

Линетта была не из таких.

— У тебя что, совсем нет стыда?! — осведомилась она.

— Вообще, нет, — ответил Ингвар, — Но повторюсь…

Договорить ему не удалось. Принцесса залепила ему звонкую пощечину, — с силой, с размаху, чуть не вывихнув запястье.

— Ты можешь презирать меня, как трофей из проигравшей нации, — сурово глядя ему в глаза, говорила Линетта, — Но я все еще принцесса королевского дома Данаана. И я все еще твоя жена!

Светящиеся глаза колдуна распахнулись в изумлении.

— Презирать? — переспросил он, — Я?..

Кажется, он даже забыл на секунды, что еще хотел сказать, и потому фатально упустил инициативу в разговоре.

— А что, это, по-твоему, уважение?! — Линетта мотнула головой в сторону притаившейся проститутки, — Уж если твоей натуре так противно хранить мне верность, ты мог хотя бы делать это не в НАШЕМ доме!

Что-то было в её словах такое, от чего в глазах мужа отразилось адово пламя. В мгновение ока перед глазами принцессы промелькнул взгляд демона, пытавшегося убить её.

И сердце сковало холодом ожидание неизбежной смерти.

— Ты НИЧЕГО не знаешь о моей натуре, — жестко сказал Ингвар.

С запозданием Линетта сообразила, что неосознанно пятится назад. Так же инстинктивно, как отдергивается рука, обожженная открытым огнем, старалась она оказаться подальше от бурлившего в нем варева из обиды, ярости и Тьмы.

— Ударишь меня? — спросила она, постаравшись, чтобы хотя бы голос звучал более-менее спокойно или хотя бы не слишком дрожал.

Не выдавая охватывавший её суеверный страх, восходивший, казалось, к Правлению Зверя.

— Спасибо за предложение, — криво усмехнулся Ингвар, — Но пожалуй, воздержусь.

Воцарилось молчание. В полной тишине принцесса, казалось, слышала, как перепуганно бьется её собственное сердце. И гнала от себя мысль, что-то же самое слышит и её муж.

Слышит — и внутренне ухмыляется.

— Так что, ты готова выслушать? — первым нарушил молчание мужчина.

— Тебе не требуется оправдываться передо мной, — откликнулась девушка, — Я забылась, прости. Я помню, что я отдана тебе ради мира между странами. И я буду тебе покорной женой, как велят традиции Аскании.

Вспомнив все, что говорили о колдовской силе этих демонских глаз, она торопливо отвернулась.

— Тебе не нужно околдовывать меня. Этого не требуется. Оставь мою волю мне.

— Я и не собирался, — ответствовал Ингвар, — Более того, на самом деле я ничего такого и не могу. Моя способность к привороту — это ложный слух, но он очень удобен для дам. Ведь пасть безвольной жертвой колдовских чар — совсем не то же самое, что самой пренебречь супружьей верностью или родительским наставлением. Забавно, правда?.. Ты можешь ненавидеть злодея, но когда он есть, твоя жизнь становится гораздо проще и удобнее.

Каким-то краешком сознания Линетта различила горечь в его интонации. Но в тот момент она была слишком зла и напугана, чтобы думать об этом.

— Мне неинтересны подробности твоих любовных побед, — отрезала она, — Такими вещами, возможно, уместно похваляться в мужской компании, но точно не перед супругой.

— Да не собирался я ничем похваляться, — поморщился Ингвар и махнул рукой:

— Ладно, забудь.

Линетта кивнула. Ей не терпелось сбежать отсюда, сбежать от этих страшных демонских глаз, от унижения беспомощности перед чудовищем, звавшимся её мужем.

Тысячу раз прокляла она момент, когда решилась войти в западное крыло.

Не подозревавший о коварных планах супруги, Ингвар начал свой день с забот и опасений. Хотя последствия происшествия у «Пляшущей Форели» удалось минимизировать, очевидно было, что это только начало. У него не было контактов в городской страже, но несмотря на это, кто-то намеренно тормозил расследование, — кто-то, кто знал, что он был там в ту ночь. Ему бы порадоваться нежданной помощи, — да только слишком часто за непрошенную помощь приходится дорого платить.

У Ингвара не было друзей. Большинство тех, кто узнал бы о его причастности, воспользовались бы моментом, чтобы утопить его или хотя бы досадить. Если неведомый благодетель этого не сделал… Значит, у него был план, как выловить рыбку покрупнее.

Еще больше беспокоил его загадочный колдун. Ингвар мало что смог рассмотреть в воспоминаниях демона, но увиденного было достаточно, чтобы судить о его силе и познаниях. К тому же это был не данаанец, как Ар’Джейлес. Кто-то практиковал черную магию в самом сердце Аскании.

А это значило, что для противостояния ему может потребоваться больше сил.

Появившаяся перед воротами рыжеволосая девушка-подросток в зеленом платье была ему незнакома. Ингвар смутно припомнил, что та, кто приходила обычно, в ближайшие дни собиралась выходить замуж и потому для его целей более не годилась. Имени её он не помнил: не видел смысла. Портить ей свадьбу собственным появлением — не собирался тем более.

— Господин, — несмело подала голос рыжеволосая, стараясь не смотреть в светящиеся демонические глаза, — Меня прислала мадам Холли. Мое имя Брея, и я…

— Твое имя мне неинтересно, — прервал её кесер, — Проходи внутрь. Вот сюда.

Он отворил двери западного крыла, где предпочитал заниматься всеми колдовскими практиками.

— Ничего не трогай без разрешения, — предупредил он.

Девушка прошла, держа руки сцепленными на уровне живота и украдкой оглядываясь. Ритуальный зал, начинавшийся сразу за дверью, был выстроен в соответствии со всеми правилами темных практик, что изучил Ингвар из запрещенных книг и путешествий в отдаленные земли. Некоторые из них действительно способствовали эффективности заклятий, что он творил в этой комнате. Другие на поверку оказались лишь суевериями. Другое дело, что пока они не мешали, перестраивать зал кесер не видел никакого смысла.

Чем меньше ненужного шума и бессмысленных изменений, тем лучше.

— Мадам Холли рассказала тебе о моих требованиях… — осведомился Ингвар.

И сам себе слегка удивившись, добавил:

— …Брея?..

Проститутка слегка покраснела.

— Да, господин.

Ингвар почувствовал раздражение. Она ведь понимала, каким будет следующий вопрос, почему бы не ответить на него сразу?..

— Ты соответствуешь им?

Девушка несколько раз молча кивнула. Потом все же сказала:

— Мне очень нужны деньги, господин. Мои братья погибли на войне, а отец лишился ноги. Обеспечить семью некому, и я решилась продать… свою…

Она покраснела еще сильнее, и Ингвар счел за лучшее успокоить её:

— Этого не потребуется. Твоя девственность останется при тебе. Но мне требуется убедиться, что она у тебя есть.

— У… убедиться? — ошарашенно переспросила Брея.

Ингвар кивнул:

— Раздевайся и садись в кресло.

Когда-то, будучи молодым и глупым, он уже поверил на слово мадам Холли. Или если точнее, то постеснялся проверить все лично. Призванный им демон, разумеется, не стал исправлять его ошибку. Сделал вид, что сделка заключена. А затем, так как реликварий был не только источником сил, но и тюрьмой, воспользовался слабостью обычной крови, чтобы вырваться из-под контроля. В следующем же сражении Ингвар получил в спину три стрелы из собственного лука. Как это было возможно с точки зрения законов геометрии, он так и не понял. Но в тот день он извлек из своей ошибки сразу два ценных урока.

Урок первый: не стоит слепо доверять демонам.

Урок второй: не стоит слепо доверять людям.

К счастью, чудом пережившая вспышку его гнева, мадам Холли больше не пыталась обмануть его. Брея была девственницей, — товаром, за который, как хозяйка борделя прекрасно знала, Ингвар мог заплатить куда дороже, чем любой из столичных любителей «свеженького мясца».

За девушку, которая, пока он платит, не будет знать ни одного мужчины, кроме него.

Пальцы Ингвара прикасались легко и осторожно, не причиняя боли самому чувствительному месту женского тела. Он знал, что даже у девственницы не всегда есть девственная плева, — но в таких случаях предпочитал не рисковать. Он чувствовал, как девушка постепенно расслабляется, привыкая…

И не заметил, как в комнате появилось новое действующее лицо. Слишком поздно он понял, как его действия выглядят со стороны, — и отдергивать руки, как будто занимался чем-то постыдным, он счел ниже своего достоинства. Спокойно, не торопясь, он поднялся на ноги, оборачиваясь к супруге.

— Я так понимаю, от слов «это не то, что ты подумала» будет только хуже.

Он надеялся, что сможет спокойно объяснить ей, что здесь происходит, — но тут же узнал, что с разгневанной женщиной это не работает. Не то чтобы это была первая пощечина в его жизни. Не то чтобы изящная девичья ладонь била так же сильно, как демонские когти или булавы данаанских рииров.

Но слова, сопровождавшие удар, с лихвой это компенсировали.

— Ты можешь презирать меня, как трофей из покоренной нации, но я все еще принцесса королевского дома Данаана. И я все еще твоя жена!

Множество несправедливых обвинений слышал Ингвар в своей жизни, но на этот раз даже он оторопел от услышанного. Эта женщина… Та, что была путеводным светом в его жизни почти полтора десятка лет…

…думала, что он её презирает?

Она думала, что она для него лишь трофей? Да, он покрыл себя славой во множестве сражений этой войны, — но сам кесер главной своей победой считал то, что именно он склонил брата к заключению мира.

— Презирать? Я?..

На большее его в тот момент не хватило, и поняв это, он сам на себя разозлился. Он привык считать, что никогда не лезет за словом в карман, — а тут такой жалкий лепет.

Не диво, что Линетту он не впечатлил.

— А что, это, по-твоему, уважение?! — ответила она, — Уж если твоей натуре так противно хранить мне верность…

Конца фразы он уже не слышал. Как будто кто-то грубо впился пальцами в невидимые раны.

«Это твоя натура»

«А чего вы ждали? Он чудовище по своей природе!»

«Этот ребенок проклят! Он новый Карактак! Ваше Величество, избавьтесь от него, пока не поздно!»

«Ты злой. Может быть, пока ты ничего не сделал, но сделаешь — рано или поздно»

«Это твоя природа. Это твоя судьба…»

«Почему ты родился таким?! За что Эормун наказывает меня?!»

«Чудовище! Демон!»

«Ты отродье Зверя! Ты не мой сын!»

«Ты недостоин наследовать мне…»

«Видите? Видите?! Мы знали, что ничего хорошего от него нельзя было ждать!»

«Мы были правы! Он чудовище!»

«Чудовище!»

«Недостойный!»

Казалось, тысячи голосов звучали в его голове. Казалось, разливается по венам адово пламя, — пламя, что было его приговором, и пламя, что было его единственной защитой. Казалось, вновь и вновь проваливался он в Бездну, — как это уже было тогда, много лет назад, сопровождаемый голосами людей вокруг.

«Он демон!»

«Он Зло!»

«Ваше Величество, избавьтесь от него!»

«Он новый Карактак!»

«Такова твоя натура…»

— Ты ничего не знаешь о моей натуре!

Всего секунды боролся он с нахлынувшими образами, но вернувшись в настоящее, обнаружил, что Линетта пятится от него в испуге. Она боялась его, боялась смотреть в проклятые демонские глаза. Даже она… Та, что когда-то вселил в него надежду. Надежду, что в целом мире есть хоть кто-то, кто, глядя на него, не увидит отродье Зверя и нового Карактака. Ведь когда-то так и было.

Но те времена остались в далеком прошлом. В далеком, невинном детстве.

Но есть ли детство у того, кто познал войну?..

— Ударишь меня? — спросила Линетта.

И Ингвар почувствовал, что именно этого хочет бушующая в нем Тьма. Смять её и подавить. Овладеть ею, сделать её своей. Чередовать изнасилования и избиения, пока последняя мысль о неповиновении не испарится из этой прелестной блондинистой головки.

Ибо какой смысл сдерживаться, если что бы ты ни делал, все увидят в тебе лишь Тьму? Если нет никакой разницы? Если ты отродье Зла лишь потому что ты таким родился?

Кривая усмешка тронула губы мужчины:

— Спасибо за предложение. Но, пожалуй, воздержусь.

Так было всегда. Улыбайся, кесер Ар’Ингвар. Улыбайся, смакуя вино и яд. Улыбайся, даже когда хочется плакать. Слезы — это фальшь. Попытка манипулировать другими, первая хитрость, что осваивает человек в своей жизни. А твоя хитрость всегда на виду: ведь все знают, кто ты такой.

Демонским глазам нет смысла плакать.

А улыбка… Точнее, язвительная усмешка… Что ж, от нее людям становится легче. Всегда легче, когда видишь то, что оправдывает ожидания. Когда вместо соленой влаги видишь лишь адский огонь. Огонь и вода не слишком-то уживаются.

Унималась буря, и постыдные желания прятались на дно. Постепенно затихали проклятые голоса. Но лишь одно не мог Ингвар исправить никаким колдовством.

Вызванный им страх в небесных глазах Линетты.

Несмотря на свою репутацию отъявленного гедониста и любителя земных удовольствий, к вопросам своего быта Ар’Ингвар Недостойный окзаался ужасающе безразличен. Линетта четко знала, что так жить нельзя.

А он искренне не понимал, что не так.

Большая часть интерьеров поместья не менялась с тех самых времен, когда его выделили для проживания опального принца. Не потому оно наводило такую тоску своими мрачными стенами, что кесер не мог ничего с этим поделать, — а потому что он не видел в этом смысла. Его демонические слуги не позволяли дереву сгнить, а металлу заржаветь. Время от времени они заменяли то, что приходило в негодность (хотя как он умудрился сломать кровать, супруг предпочел не уточнять). И на этом все.

Поместье под столицей было Ингвару жилищем, но оно не было ему настоящим домом.

— А в твоем лене все так же? — осведомилась Линетта, азартно расчерчивая лист бумаги на мужнином столе. На этом листе рождалась схема нового интерьера их супружеских покоев.

В ответ Ингвар лишь отрешенно пожал плечами:

— Я редко появляюсь там лично. Времени нет. Ворон помогает мне вести его дела отсюда, а вот поручениями брата оттуда не займешься.

На секунду принцесса задумалась, переваривая услышанное. Даже на этот вопрос Ингвар выдал чисто практический ответ, но совсем не то, что её интересовало. Наконец, она решительно заявила:

— Пока длится медовая луна, король не должен ничего тебе поручать. Мы можем съездить туда как-нибудь.

Хотя призывать вассала на службу в этот период не было запрещено, это считалось крайне неприличным, — что в Данаане, что в Аскании.

— Не поручит, — согласился Ингвар, — Если только не окажется, что Элле не справится с Ар’Джейлесом без магической помощи. Тогда мне все-таки придется приехать и помочь независимо от своих дел.

Имя Ар’Джейлеса Линетта слышала, хотя лично знакома с ним не была. Это был рыцарь древнего, но небогатого рода, ярый традиционалист и глубоко верующий последователь Шести Богов. Родившийся под знаком Провожающей, он прошел через обряды посвящения, включая те, что не были в ходу с самого Правления Зверя.

А еще она знала, что мирный договор с Асканией он считал настоящим унижением для всего Данаана. Услышав о том, что брак принцессы стал платой за прекращение войны, Джейлес в глаза высказал королю Риардайну свое презрение.

Тогда ей это казалось героизмом.

— Он до сих пор не сложил оружие? — уточнила девушка.

Ингвар кивнул:

— Именно поэтому я должен все время оставаться на связи. Извини.

— Ничего, — отмахнулась принцесса, — Но скажи, чем ты обычно занимаешься в столице? Куда ходишь, что делаешь? Я имею в виду, когда нет поручений от короля.

Он усмехнулся:

— Это бывает не так часто. И обычно такое время я провожу дома. Читаю книги, тренируюсь, экспериментирую. Не буду скрывать, порой приглашал охочих до приключений «жертв своего колдовства».

— И все? — подняла брови девушка, игнорируя скользкую тему, — Хочешь сказать, что даже в свете не бываешь?

Она даже оторвалась от схемы будущих покоев, в упор уставившись на мужчину.

В ответ Ингвар пожал плечами:

— Когда нужно кого-то спровоцировать на дуэль. Ну, или подселить проклятую тень для шпионажа.

— А в остальное время?! — напор Линетты становился все сильнее, — Хочешь сказать, что им хватает НАГЛОСТИ не приглашать брата короля на балы и рауты?

— Они приглашают, конечно, — вновь пожал плечами мужчина, — Правила есть правила. Только что я там забыл?

Несколько секунд Линетта раздумывала над этими словами. А потом сделала вывод:

— Все дело в их ненависти. Ты делаешь вид, что наслаждаешься ею. Но только это ложь.

— Иногда это все-таки бывает весело, — поморщился Ингвар, — Но в меру. Мелькать в обществе без реальной необходимости я не вижу никакого смысла.

Линетта отвернулась. Голос супруга звучал беззаботно, но только ложной была эта беззаботность. Слишком отчетливо принцесса чувствовала затаенную глубоко внутри боль.

И почему-то эта боль казалась ей знакомой. Как будто когда-то что-то подобное она уже слышала.

— Это несправедливо, — глухо сказала девушка, не глядя на него, — Ведь ты ничего плохого им не сделал. Так почему они к тебе так относятся?

На секунду она вспомнила, какой ужас сама испытала, увидев адово пламя в глазах своего жениха. В тот момент, казалось, не только собственный страх она чувствовала, но и всех тех, кто помнил Правление Зверя. Однако ей ведь хватило всего нескольких дней, чтобы понять, что за обликом демона скрывается благородный человек.

Так почему же асканийцы не могут этого понять за столько лет?

— Об этом мы уже говорили, — откликнулся кесер, — Жизнь не обязана быть справедливой. В конце концов, мне в любом случае повезло больше, чем, скажем, тем девушкам из «Пляшущей Форели».

Порывистым движением Линетта обернулась к нему:

— Но ведь они свою справедливость получили! От нас! От тебя в том числе! Ты сам помог мне восстановить справедливость в отношении них!

— Как будто у меня был выбор, — усмехнулся Ингвар.

Но она оставила этот комментарий без внимания. Тем более что комментарий глупый: никто не мешал ему ограничиться тем, чтобы спасти её саму.

Просто он слишком привык быть злодеем.

— Да и сам Данаан, — продолжала она, — Как будто я не понимаю, что вы могли бы просто продолжать войну до полного нашего уничтожения! Думаешь, я не догадываюсь, кто приложил руку к тому, что Аскания согласилась на мир? Да даже я…

В тот момент принцесса решила озвучить подозрения, что посещали её уже давно. Подозрения, которые лежали на поверхности, — но которым так сложно было поверить, глядя в демонские глаза и слушая рассказы о недостойном отродье Зверя.

— Разве не затем ты вызвался на этот брак, чтобы облегчить мою участь? Вот честно мне скажи, глядя в глаза!

— Согласиться на брак с первой красавицей Данаана? — усмехнулся Ингвар, — Страшная жертва, ничего не скажешь!

Линетта заливисто рассмеялась:

— Да не смеши меня! Ты меня до сих пор и пальцем не тронул!

Ингвар лукаво улыбнулся и вдруг коснулся ладонью её щеки, отчего девушка замерла, застигнутая врасплох неожиданной лаской.

— А кто сказал, что я не собираюсь? — проворковал мужчина.

К щекам принцессы прилила кровь, и она поспешила отстраниться, пока он не почувствовал, как откликнулось её тело, какую бурю вызвало в ней это прикосновение.

Пока не решил, что имеет над нею власть.

— Все равно, — упрямо заметила она, капризно надув губки, — В ту ночь ты почувствовал, что я напугана, и не стал меня трогать. Ты даже ранил себя, чтобы этого не делать. Ты поступил со мной справедливо. И ты поступил справедливо с теми девушками из трактира, когда согласился помочь им вернуться домой. Так почему ты не хочешь поступить справедливо с самим собой?

— И в чем это будет выражаться? — откликнулся Ингвар, — Мне пойти и говорить всем, что я не отродье Зверя? Или изображать праведника и святошу в надежде, что они оценят? Знаешь, когда-то я пробовал и то, и другое. Не помогает. Только хуже делает.

Линетта мотнула головой:

— Не надо ничего изображать. Просто будь собой. Общайся с людьми. И рано или поздно они разглядят тебя настоящего.

Ингвар грустно улыбнулся:

— Большинство людей видят лишь то, что хотят видеть. Увы, но это так.

Линетта дернула плечом, вновь отворачиваясь. В конце концов, она не нанималась уговаривать этого упрямого осла, что весь мир вовсе не желает ему зла. Она свое мнение высказала, остальное он сам поймет… Или не поймет.

Ей плевать. Нельзя помочь человеку, который не хочет помочь себе сам.

Вместо этого она сосредоточилась на набрасывании обновленной схемы покоев. Ингвар заверил её, что его демоническим слугам хватит и одного дня, чтобы полностью переделать помещение, разделив его хоть на три комнаты, хоть на шесть. Линетта, впрочем, подумав, предпочла обойтись двумя.

Вряд ли ей так уж понадобится приемная, — по крайней мере, пока не выправится общественное мнение о её супруге.

А это, что-то подсказывало, произойдет еще очень нескоро.

Изба-мазанка считалась крупной по деревенским меркам, но Ингвару, отличавшемуся высоким ростом, все равно пришлось пригибаться при входе. На секунду он остановился, давая глазам привыкнуть к смене освещения, но тут же посторонился, пропуская в помещение Линетту и Бардальфа.

Обстановка была минималистичной. Две комнаты, печка, стол, скамья и топчан в углу. Закрытые деревянные ставни. Несколько лучин едва разгоняли мрак, — или скорее держали отчаянную оборону, как последние солдаты разбитого войска.

Несмотря на это, можно было заметить, что владелец дома отнюдь не влачит жалкое существование. Глиняные стены были голыми, но почти не потрескались. Да и одежда хозяина была поношенной, но вполне добротной.

— Кто там еще? — гаркнул он из дальней комнаты, — Иду, чтоб вам пропасть!

Впрочем, он немедленно изменился в лице, увидев эдлинга и его гостей. Тяжело опершись на костыль, он склонился в глубоком поклоне.

— Простите меня, господин, я не узнал вас!

Это был сухощавый старик с острым, скуластым лицом и упрямо боровшимися за выживание остатками седых волос. На его правой руке недоставало двух пальцев, а левая нога практически не гнулась, из-за чего он не мог ходить быстро и с трудом ковылял, однако не жаловался.

— Поднимись! — приказал эдлинг.

После чего, обернувшись к своим гостям, сказал:

— Вот он, как я и говорил. Этот человек — отец Клейна.

Ингвар сделал шаг вперед, оглядывая потенциального свидетеля.

— Благодарю вас, эдлинг Бардальф, — не глядя на собеседника, сказал он, после чего обратился к простолюдину:

— Как твое имя?

— Бакли, господин кесер, — откликнулся старик.

Он говорил почтительно, но при этом с достоинством, что Ингвару, пожалуй, понравилось: среди простонародья такое редко встретишь.

А вот то, что он назвал его по титулу, хотя Бардальф его не представлял, — не особенно. Подозрительно это было.

— Ты знаешь меня? — приподнял бровь Ингвар.

— Вы едва ли меня помните, — откликнулся Бакли, — Но именно в день встречи с вами я стал таким, каков я сейчас.

Мысленно Ингвар вздохнул. Он действительно не помнил этого человека, но за свою недолгую жизнь участвовал во многих дуэлях, битвах и просто драках, так что не исключал, что мог действительно быть причастен к его ранам. А сейчас, когда ему нужна была информация, встреча с мстителем была крайне несвоевременна.

— Я не собираюсь драться с калекой, — с максимально возможным высокомерием сказал он, — К тому же я пришел по делу.

— Драться? — не понял старик, — Я хотел выразить вам свое почтение и благодарность. В тот день, когда проклятые данаанцы почти пробились в замок Мозаль, именно вы со своими черными всадниками прорвали кольцо осады. Все, кто стоял на стенах замка в тот день, обязаны вам своими жизнями.

Он вновь склонился в поясном поклоне.

Слышать подобную похвалу Ингвар не привык. Скорее напротив, на протяжении всей его жизни люди предпочитали не замечать его заслуг, — зато стоило ему сделать что-то не так, мигом видели в этом доказательство злокозненности его натуры. Чего уж греха таить, в первый момент, услышав слова старика, он почувствовал удовольствие.

В первый момент.

Потому что столь редко слышимая им похвала просто не могла не относиться к убийству данаанцев и при этом не звучать в присутствии данаанской принцессы!

Ингвар обернулся к Линетте и посмотрел ей в глаза. Казалось ему, что сейчас все то хрупкое доверие, что образовалось между ними в последнее время, порушится одним неосторожным напоминанием. На вид принцесса была спокойна.

Но что она чувствовала на самом деле?

— Я пришел сюда не из-за этого, — глухо сказал он, — Твой сын. Юный Клейн, служивший в замке Мозаль. Он ведь пропал недавно?

В мгновение ока в глазах старика появилась подозрительность, а в голосе осторожность.

— Да, — подтвердил он, — Говорят, что Клейн был замешан в каких-то преступлениях и сбежал от наказания. Но я не верю в это. Мой сын всегда был добрым юношей и мухи бы не обидел. Прошу вас, милорд, разберитесь в этом деле.

«Да, да, еще бы ты сказал что-то другое», — раздраженно подумал Ингвар.

На его памяти люди, слывшие «добрыми юношами, которые и мухи не обидят», охотнее всего присоединялись к травле тех, кого объявляли злодеем и врагом. С этой точки зрения мог без проблем юный Клейн присоединиться к заговору против принцессы «проклятых данаанцев».

Но прежде, чем он успел что-либо сказать, в разговор вмешалась Линетта:

— Я не сомневаюсь, что если Клейн и замешан в чем-то, то лишь потому что его втянули в это с помощью обмана и интриг. Я прошу рассказать все, что поможет выяснить истину, и обещаю, что мой муж будет справедлив и накажет истинного виновника.

Принцесса демонстративно прильнула к Ингвару, и почувствовав тепло её тела, он вмиг перестал раздражаться из-за того, что она обещает что-то от его имени.

— Я буду справедлив, — подтвердил он, — Но мне нужна информация. Скажи мне. В течение последней луны перед исчезновением твой сын говорил с кем-то из чужаков? С кем-то не из этой провинции?

Раньше встреча с демоном состояться никак не могла. Ингвар помнил, что на момент призыва колдун уже знал, что Линетта отправится в Асканию, и припас на её пути человека с реликварием. Брата он убедил в необходимости мирного договора лишь четыре недели назад, и почти половина этого времени ушла на переговоры с королем Риардайном. Саму переписку вел Этельберт, но Ингвару отводилась особая роль, — быстрыми неожиданными ударами демонского отряда он лишал противника иллюзий, что тому есть смысл продолжать борьбу.

Считая, что страх лучше смерти.

Была, конечно, вероятность, что колдун «на всякий случай» распределил реликварии по всем местам, где ему может когда-нибудь понадобиться демон. Но Ингвар находил это крайне маловероятным. Кровь девственницы — ресурс недешевый, а кристалл, не укрепленный демонской силой, чрезвычайно хрупок. Поэтому даже он никогда не делал много заготовок под реликварии «на всякий случай».

Поэтому кесер был уверен, что когда Клейн получил свой кристалл, колдун уже знал, что он будет с ним делать.

— Из чужаков? — не удержавшись, Бакли невесело хохотнул, — Мы люди маленькие, мой господин. Если кто-то приезжает в нашу провинцию, зачем ему общаться с такими, как мы?

— С тобой может быть, — подал голос Бардальф, — Но Клейн всегда занимался обустройством быта моих гостей. Если кто-то из тех, кто останавливался в моем замке, замышлял недоброе, то с Клейном он точно общался.

Ингвар немедленно развернулся к нему, досадуя, что этот дуболом не сказал об этом сразу.

— А теперь поподробнее, — кесер прищурился, как гончая, взявшая след, — Кто останавливался в вашем замке за последнюю луну?

— Принцесса Вин’Линетта, — сходу ответил Бардальф, — И вся объединенная армия королевства, включая вас, кесер.

— Это было почти полторы луны назад, — поморщился Ингвар, — А после? Когда в войне установилось затишье на время переговоров?

На этот раз эдлинг думал гораздо дольше. Ингвар уже решил было, что ничего от него не добьется, когда вдруг лицо посветлело:

— Эдлинг Бей’Вулфред. Он вел отряд в сто человек, не считая слуг и свиты, в освобожденный замок Кешел. Он был уверен, что Его Величество отдаст этот замок ему.

— …но брат побоялся усиления фракции вдовствующей королевы, — закончил за него Ингвар, — Поэтому отдал замок хеленду Ар’Седрику из фракции Первосвященника.

Бардальф тряхнул седой гривой:

— Мне неинтересны эти интриги, кесер Ар’Ингвар. Я знаю лишь, что услышав об этом, Вулфред развернул свой отряд на полпути и направился обратно в столицу.

Ингвар лишь пожал плечами. В то время в столице его не было: данаанские рииры оттеснили его в болота, где он пытался объяснить болотным комарам, что его кровь отравлена скверной Зверя, и пить её может быть вредно для здоровья и самой души.

Комары не верили.

— Так это может быть он? — нетерпеливо спросила Линетта, — Бей’Вулфред может быть тем, кто отправил ко мне демона-коршуна?

— Думайте что говорите! — возмутился Бардальф, — Бей’Вулфред — герой войны, и не данаанке…

— Это не может быть он, — перебил его Ингвар, — Вулфред молод, высок и статен. Но это не значит, что колдун не может скрываться среди его слуг. Я постараюсь выяснить это… Как только он вернется с гор.

Чем дольше он думал об этом, тем меньше казался ему шанс, что столь своевременная отправка главного подозреваемого на зачистку разбойных отрядов данаанцев была простым совпадением. Однако во время собрания малого тинга Вулфред не вызывался сам: его назначил на это задание Этельберт. Чем руководствовался брат?

А точнее, кто его надоумил?

На балах и приемах Линетта всегда чувствовала себя, как рыба в воде.

При королевском дворе и в замках вассалов, и даже во дворцах монархов дружественных держав, она всегда блистала, как яркая звезда. Не собиралась она отступать от своих привычек и в этот раз.

По её личному указанию демон-паучиха сплела роскошное платье с пышным подолом из нескольких слоев шелка разных оттенков лилового. Соединяясь вместе, эти слои на удивление напоминали формой цветок колокольчика, а пышностью своею оттеняли тонкую талию девушки. Корсета, принятого среди асканийских дам, Линетта не носила, полагая, что её фигура и так достаточно хороша, а вот вырез-«уголок», слишком смелый по асканийским меркам, прекрасно подчеркнул пышность груди. Привлекал к ней внимание и нежно-сиреневый шейный платок, завязанный кокетливым бантиком.

Голову девушки украшала изящная диадема, подаренная ей Ингваром. Кроме неё, из украшений принцесса надела лишь пару золотых браслетов: больше не требуется, слишком много украшений выглядит вульгарно.

Она желала вызвать восхищение, а не насмешки.

Достойную пару составлял ей и её супруг. Поверх небесно-голубой рубашки он надел камзол из черного бархата с искусной серебристой вышивкой, напоминавшей вьющиеся побеги плюща. На поясе его красовался длинный меч, — суровый боевой клинок, не раз побывавший в деле. Неизменные четки из красных кристаллов на этот раз надежно спрятались в рукаве, — но остаться без демонских союзников посреди диких человеческих джунглей Ингвара не заставила бы, наверное, никакая сила.

Хотя Линетту так и тянуло попробовать.

К королевскому дворцу их доставила карета, запряженная обычными лошадьми без капли демонических сил. Кучером, однако, выступил один из демонов, что служили Ингвару. В человеческом облике его суть определить было сложно, но шепотом Ингвар пояснил, что это демон-крыса.

И уже зная это, принцесса подумала, что было в этом слуге что-то крысиное.

Остановилась карета, и Ингвар безмолвно подал руку супруге, помогая ей спуститься. Очень кстати: в этом платье спускаться по ступенькам без посторонней помощи было довольно-таки неудобно.

Оно специально было так задумано, чтобы эту помощь получать.

Рука об руку принцесса и кесер вошли в зал, и на мгновение обилие блеска ослепило её. Зал освещался тысячами свечей, располагавшихся на восьми массивных золотых люстрах. Каждая такая люстра весила, наверное, больше самой Линетты, и страшно было представить, как их там вешали. Соединяли их длинные нити с кусочками граненого хрусталя, создававшими необычную игру света. Пол был отделан красным деревом, а роспись на стенах изображала знакомый сюжет свержения Зверя.

Линетте казалось, что в Аскании он будет преследовать её повсюду.

— Кесер Ар’Ингвар из Аскании, владетель Гиатана, и его супруга, принцесса Вин’Линетта из Данаана! — провозгласил распорядитель.

На несколько секунд воцарилась тишина. Во все глаза собравшаяся знать смотрела на прибывшую пару. И если Ингвар ощутимо напрягся, будто ждал, что на него сейчас набросятся с оружием, то Линетта улыбалась открыто.

Она не сомневалась в производимом впечатлении.

Не торопились дворяне к ним подходить, однако принцесса не беспокоилась об этом. Она знала, что это — своего рода проверка. Неуверенная в себе дебютантка начнет непременно метаться, заискивать, пытаться обратить на себя внимание.

А та, кто с детства вращается при дворе, прекрасно знает, что к ней подойдут непременно.

— Кесер Ингвар! Какая неожиданность встретить вас на этом балу!

Навстречу им шагнула пара, являвшая собой ярко выраженный контраст. Мужчина в ней был высок, голубоглаз и белокур; на нем был синий камзол, а поверх него — короткий белый плащ с золотой перевязью. Сопровождавшая его женщина была низкорослой и худенькой; черные кудри и смуглая кожа ассоциировались с южным Данааном, но характерные глаза и нос выдавали скорее примесь шайтарской крови.

— Эдлинг Иммед! — поклонился в ответ Ингвар, — Мы с вами не виделись с самой трагической смерти эдлинга Виртджорна. Леди Дарлин.

Он улыбнулся девушке, и та поспешила отвести глаза, спрятавшись за вуалью.

А кесер уже продолжал:

— Моя супруга, позвольте представить вам эдлинга Ар’Иммеда, некогда бывшего моим секундантом, и его жену, леди Ар’Дарлин. Господа, познакомьтесь с Её Высочеством, прекрасной леди Вин’Линеттой.

Говоря это, он условленным образом четыре раза сжал локоть принцессы, давая понять, что среди фракций асканийского двора Ар’Иммед принадлежал к числу «неопределившихся». А затем отпустил её, давая возможность протянуть руку для поцелуя.

— Очарован вами, — сообщил Иммед, чувственно прикладываясь губами к её запястью.

Как-то слишком уж чувственно, учитывая присутствие жены.

— Ваша красота достойна быть воспетой в стихах, Ваше Высочество, — добавил он.

Линетта улыбнулась, принимая комплимент, — но показательно не делая шага навстречу.

— Вы заставляете меня краснеть, милорд, — заметила она, — И мне приятна мысль, что чужая страна встречает меня подобным образом.

О, несомненно, он понял её намек. Как и она, долгие годы вертевшийся в свете, он прекрасно знал, как отличить любезность дамы, купающейся в мужском внимании, от действительного намерения совершить адьюлтер.

— В таком случае, желаю вам и впредь знать высшее общество Аскании лишь с самой лучшей стороны, — отклонился назад Иммед.

Больше всего Линетта опасалась, что Ингвар, будучи не слишком опытным в различении оттенков и полутонов, воспримет этот флирт серьезнее, чем следовало. Она, быть может, и была бы не против заставить мужа слегка ревновать, но совсем не хотела причинить ему боль. Однако искоса глянув на кесера, принцесса не заметила какой-то особой реакции с его стороны.

То ли он понял ситуацию, то ли просто не считал эдлинга Ар’Иммеда достойным соперником.

Между тем, незримая граница отчуждения, окружавшая кесера и принцессу, потихоньку давала трещины. Вот уже подошли к ним уже знакомый Линетте Эддиф в сопровождении какого-то своего старшего родственника.

— Приветствую вас, Ваше Высочество, — поклонился Голос Короля, — Позвольте представить вам моего старшего брата, патриция Бей’Кутреда из Фербрана, посланника Торгового Альянса при дворе Его Величества.

Однако если он рассчитывал, что она уже забыла его поведение в прошлую встречу, то глубоко ошибся. Линетта смерила эдлинга самым холодным взглядом, на какой только была способна.

— Насколько я помню, эдлинг Вин’Эддиф, мы с вами не были представлены по всей подобающей форме. Посему я питаю определенные сомнения, что с вашей стороны уместно быть посредником при моем знакомстве с благородным патрицием.

Эддиф побагровел от гнева, но заставил себя выдавить улыбку:

— Я полагаю, что наше с вами знакомство — достаточное основание, Ваше Высочество.

— Склонна с вами не согласиться, — пошла на принцип девушка.

Окружающие оборачивались в их сторону все больше, и дело пахло скандалом, чего Линетте, вообще-то, совсем не хотелось. Но просто отступить сейчас казалось ей унизительным, будто признание, что с ней можно вести себя так, как вел себя Вин’Эддиф при её приезде в столицу.

Зато кто явно не беспокоился об этом, так это Ингвар. Невозмутимо, как-то даже буднично он отметил:

— Моя супруга, если этот человек или кто-либо еще вел себя с вами недостойно, вам достаточно сказать об этом мне.

И улыбнулся. Без каких-либо попыток изобразить вежливость и дружелюбие. Улыбка колдуна вышла хищной настолько, что не по себе стало даже самой Линетте; а уж Эддиф и вовсе явственно побледнел.

Зато Кутред отреагировал на удивление спокойно:

— Ах, простите моего брата, Ваше Высочество. Молодость и власть дают в голову, как самое коварное вино. Вы не находите?

Почувствовав привкус ловушки, Линетта сочла за благо отступить:

— Несомненно, вы правы. Полагаю, что мне это известно ничуть не хуже. Разве не так?

И патриций охотно ухватился за протянутую нить.

— Вполне возможно, что вам известно это лучше, чем многим в этом зале, — согласился он, — Вы столь юны и прекрасны, а королевский дом Данаана славится своим величием.

— Хоть и проиграл войну, — не удержался от комментария Эддиф.

Однако ответ на это пришел с неожиданной стороны.

— Победителю должно проявлять великодушие к побежденным. Так учат заветы Эормуна.

Священник в алой мантии, некогда венчавший их в главном соборе, подошел неожиданно тихо. Его голос звучал скромно и вежливо, но по реакции собеседников Линетта поняла, что отец Бернар пользовался авторитетом. Сперва Кутред, а затем и Эддиф приложились губами к массивному перстню на его пальце.

А вот Ингвар протянутую руку демонстративно проигнорировал.

— Я бы не стал именовать победителем, — заметил он, — Того, кто ни разу не появился на поле боя.

Предстоятель эормингской Церкви по-отечески улыбнулся:

— Не стоит дробить народ на составляющие, кесер. Эта победа — наша общая заслуга. И каждый из нас делал свой вклад, приближая долгожданный день.

— И тем не менее, — не согласился Ингвар, — Этот вклад не дает никому из присутствующих права делать оскорбительные намеки в адрес моей жены.

— Претензия справедлива, — легко согласился отец Бернар, — Эдлинг Эддиф, не соблаговолите ли уделить мне немного времени для приватной беседы?..

Кутред проводил взглядом брата, удаляющегося вместе с первосвященником, и вновь посмотрел на Линетту.

— Я еще раз прошу вашего прощения, Ваше Высочество.

В ответ принцесса пожала плечами:

— Вам не следует этого делать, благородный патриций. Вы чисты передо мной. Пусть каждый несет ответственность за свои дела.

— Достойная позиция, миледи, — согласился Бей’Кутред.

На несколько секунд воцарилось молчание. Патриций не спешил заговаривать вновь, но и не уходил, давая тем самым понять окружающим, что внимание принцессы занято им.

И она сочла, что в этот раз должна сделать первый ход.

— Так почему вы искали встречи со мной?

Патриций кивнул:

— Я хотел бы выяснить, что вам известно о происшествии, где погиб один из моих людей.

Ингвар немедленно сделал шаг, загородив Линетту своим плечом.

— Я уже сказал вам, — холодно заметил он, — Ваш свидетель ошибся. Более того. Того, кто стоял за поджогом, я уже собственноручно схватил.

— Я ни в коей мере не подвергаю сомнению ваши слова, — тонко улыбнулся Кутред, — Но все-таки, мне хотелось бы проверить все до конца. Судя по… походке прекрасной госпожи, она уже оправилась от своего… недуга.

«Недуга»? На мгновение Линетта кинула подозрительный взгляд на мужа, но тут же поспешила скрыть свою реакцию.

Иногда выгоднее притвориться дурочкой.

— Простите… Я не понимаю, о чем вы говорите? — принцесса приоткрыла рот, но поняв, что переигрывает, поспешила прикрыться рукавом.

Ингвар охотно поддержал игру. Придвинувшись ближе к жене, он покровительственно обнял её за плечи.

— Не пугайте мою супругу, Бей’Кутред, — потребовал кесер, — По-вашему, благородной принцессе уместно слушать о поджогах и убийствах?

Кутред оказался первым на памяти Линетты, кого совершенно не испугал синий взгляд демонических глаз. Но тем не менее, торговец подался назад:

— Прошу меня простить, Ваше Высочество. Я перешел границы допустимого.

На вид он смешался. Но по сменившим друг друга за долю мгновения выражениям глаз Линетта поняла, что на самом деле он что-то обдумывал, — и более того, до чего-то додумался.

— В таком случае, не буду больше занимать ваше время, Ваше Высочество. Кесер Ингвар.

Поклонившись обоим, патриций направился прочь. И глядя ему вслед, Линетта негромко, но уверенно заметила:

— Он что-то замыслил. Недоброе.

Ингвар кивнул:

— Ворон. После бала проследи за Кутредом. Я хочу знать, куда он пойдет и с кем будет общаться.

— А с кем он говорит сейчас? — уточнила девушка.

Юноша, с которым пересекся патриций, был ей незнаком. Молодой, едва ли сильно старше её самой, он отличался огромным ростом и развитой мускулатурой, которую не мог скрыть коричневый жилет без рукавов. Волосы у него были светлые, соломенного оттенка, а глаза — светло-карие.

— Хеленд Ар’Леланд, — опознал его Ингвар, — Племянник Вулфреда, сирота. Как и его дядя, из фракции вдовствующей королевы.

— Он опасен? — спросила она.

— Он хороший воин, — ответил кесер, — Но для интриг слишком вспыльчив, легко ведется на провокации и не умеет владеть собой. Если Кутред и намерен использовать его, то «втемную».

Линетта задумчиво кивнула. После чего сказала:

— Кстати, ты можешь меня уже отпустить.

— Могу, — улыбнулся Ингвар, и эта улыбка была куда более человеческой, чем та, которой недавно удостоился Эддиф, — Но стоит ли?

И так тепло и уютно ей было в его объятиях, что Линетту так и подмывало ответить «Нет». Остаться в этом теплом уголке безопасности.

Так и подмывало.

Но все-таки она указала:

— На нас смотрит весь двор.

— Так пусть смотрит, — ответил Ингвар, — Мы с тобой женаты. Разве между нами может быть что-то неподобающее?

У принцессы перехватило дыхание, и она промедлила с ответом, — но уже мгновением позже раздался зычный голос герольда:

— Его Величество, король Аскании Бей’Этельберт!

Сопровождаемый свитой, король прошел к возвышению в дальней части зала. Хотя трона здесь и не стояло, территория, где полагалось находиться королю и его приближенным, была явным образом выделена. Что интересно, вдовствующая королева в число приближенных не входила: она, в окружении блистательных дам высшего света, расположилась в ажурном кресле далеко справа.

Сегодня Его Величество был одет в синюю мантию, подбитую горностаевым мехом. С подобающим поклоном принял он из рук отца Бернара серебряное копье, и наконечник сверкнул над его головой.

— Благородные лорды и очаровательные леди, — начал он свою речь, — Я приветствую вас здесь в этот вечер. Многие из вас верно служили мне долгие годы, иные же недавние гости в землях Эормуна.

На этих словах Линетта ощутила множество взглядов, скользнувших по ней. И против воли испытала она благодарность к Ингвару, все еще укрывавшему её в объятиях.

— Недавно, — продолжал король, — Мы одержали великую победу. Как в прежние века поразил Эормун Зверя своим копьем, так и мы, его потомки и верные последователи, одержали верх над слугами Тьмы.

Почему-то в тот момент показалось Линетте, что взгляды собравшихся устремляются к ней подобно стрелам.

Стрелам, от которых муж закрывает её своим телом.

— Шесть долгих лет длилась эта война, но вот, наконец-то она закончилась. Наконец-то на этих землях наступил мир. И да продлится он сотню веков!

Десятки восторженных голосов откликнулись, когда он воздел копье к небу. А затем предстоятель эормингской Церкви принял обратно священное оружие, и слуга-виночерпий подал вместо него чашу.

— Ешьте, — провозгласил король, — Пейте. Танцуйте. Празднуйте нашу победу. И пусть там, в Бездне, Семь Богов услышат наше торжество!

Пошли по залу слуги с подносами, накрывая столы вдоль стен. Те, кто несли напитки, напротив, направились непосредственно к гостям, предлагая им выпить за сто веков мира. А возле самых дверей выстраивались музыканты: арфист, флейтист, лютнист, барабанщик и трубач.

Ингвар опередил Линетту на полмгновения:

— Потанцуем, моя принцесса? — осведомился он.

В ответ принцесса улыбнулась:

— Почту за честь, кесер… Но вам придется выпустить меня из объятий.

— О, это тяжелая жертва, — согласился мужчина, — Но я пойду на неё.

В центре зала уже освобождалось пространство для танцующих. Двенадцать пар выстроились в две линии: дамы лицом ко входу, кавалеры — к королю. Асканийские танцы были строгими и суровыми, как и сами асканийцы, и предполагали минимум контакта.

Первые несколько тактов никто не двигался: даже если каждый участник знал мелодию с самых первых нот, неписанные правила приличия требовали дать дебютантам возможность уловить ритм. А затем…

Линетта смело посмотрела в демонские глаза супруга и чуть улыбнулась, — призывно и дразняще. Она знала, что асканийские нормы морали предписывали женщине быть скромной и поменьше поднимать ресницы.

Знала — и осознанно ходила по грани.

Шаг в сторону. Затем в другую. Кавалеры задавали ритм, и дамы следовали за ними, подобно тени. Но только это был обман.

И те, и другие подчинялись строгому узору танца.

Шаг вперед. Поворот корпуса. Руки тянутся друг к другу. Лишь на мгновение пальцы супруга касаются её запястья, — и от этого короткого касания по коже пробегает приятная дрожь.

Поворот. Новый шаг. Руки переплетаются локтями. Разворот кругом вокруг сцепленных рук. И вот уже дамы смотрят на короля, а кавалеры на двери зала.

Расплетаются руки, и пары делают шаг назад, разрывая контакт. Неуловимая нотка сожаления, когда симметрия нарушается. Разбиваются пары, когда меняются местами участники. Линетта видела, что Ингвар оказался в паре с полногрудой рыжеволосой красоткой, а место напротив неё занял Леланд.

Красив он был, несомненно, но слишком уж уверен в своей красоте. В его прикосновении не было трепета, не было аккуратности, а лишь уверенность, что дама должна немедленно растаять.

Линетта не растаяла. Не удостоила она его ни благосклонным взглядом, ни улыбкой. И на следующем круге без сожалений сменила на незнакомого эдлинга средних лет, чьи темные волосы уже тронула ранняя седина.

Начинающие танцоры всегда сменялись последовательно, двигаясь по линии слева направо. Но высшим мастерством было меняться хаотично, чтобы каждый не знал, кем будет его следующий партнер.

Не знал, но мог влиять на это. Рассчитывать, подобно ходам в игре.

Чтобы в решающий момент лишь одна смена отделяла его от желаемого.

Семь раз сменились партнеры. В один из кругов даже с Кутредом довелось ей потанцевать. Но вот, настал момент истины. На очередном круге Линетта поменялась местами с дамой слева.

Ингвар — с кавалером справа.

Последнее па они сделали так же, как первое — напротив друг друга. Вновь соприкоснулись их пальцы, — и вдруг легла ладонь её в руку мужу. Крепко, но мягко сжалась его ладонь, безмолвно давая понять, что он её не отпустит.

И так, рука в руке, они встретили последние ноты музыки.

Смотрела Линетта в демонские глаза — и чувствовала, что больше не боится. Такими смешными казались ей теперь её прежние страхи! Сейчас она знала точно: это адово пламя будет ей теплым очагом.

Ведь даже адский огонь может согревать.

— Браво, браво! — возглас Его Величества заставил Линетту оторвать взгляд от супруга.

Королю не подобало принимать участие в танцах, но наблюдал он за ними с удовольствием. В конце танца именно дамы стояли к нему лицом, так что глядя на Этельберта, Линетта видела его восторг и легкую зависть.

Как будто сейчас всесильный владыка Аскании хотел оказаться на месте одного из простых дворян.

Видела она и кое-что еще. Принцесса заметила, как к королю подошел Эддиф и, склонившись к его уху, что-то прошептал. Мигом посуровело лицо монарха: новости явно были не из приятных.

— Твои демоны смогут подслушать? — спросила девушка шепотом.

Ингвар обернулся якобы к стоявшему неподалеку хеленду, в действительности краем глаза поглядывая на брата.

— Не при таком количестве народу, — с сожалением сказал он.

После танца полагался небольшой перерыв, и линии участников постепенно распадались. Линетта заметила, что дамы в основном кучкуются вокруг вдовствующей королевы, и те, кому выделено одно из немногих кресел рядом с ней, пользуются всеобщим почетом и уважением. Что до мужчин, то их основными центрами сосредоточения были отец Бернар и сорокалетний светлоглазый аристократ, который, как припомнила девушка, был кесером из провинции Танварт.

— А к какой фракции принадлежит твой дядя? — поинтересовалась Линетта, вместе с Ингваром отходя в сторонку от центра зала.

— К религиозникам, — ответил Ингвар, — Намерение брата жениться на принцессе одного из королевских домов других государств давно и хорошо известно. И именно церковники, единственная из трех фракций, выступили против. Некоторые из них ведут речи о том, чтобы, буде у дяди появится новый наследник, передать престол ему как человеку, хранящему чистую кровь потомков Эормуна. Разумеется, к негодованию вдовствующей королевы.

— Но ведь они сами же провозглашают, что чужака следует привечать как брата! — недоуменно ответила принцесса.

Однако высказать свое мнение по этому вопросу он не успел. Получив указание короля, Эддиф направился к ним.

— Кесер Ар’Ингвар, — поклонился он, — По приказу Его Величества я обязан передать, что Его Величество требует вас к себе. Это дело касается государственной безопасности и не терпит отлагательств. Оно также, скорее всего, займет вас на продолжительный срок, посему мне приказано предложить свою помощь в сопровождении Её Высочества обратно в ваше поместье.

— Благодарю за предложение, эдлинг, — холодно ответила Линетта, — Но я останусь.

Ингвар посмотрел на неё и с легкой неохотой кивнул.

— Будь осторожна, хорошо? — сказал он.

А затем неожиданно приник к жене и крепко обнял её за плечи. Линетта замерла от неожиданности, удивленная странным поведением супруга, отнюдь не склонного к столь открытому проявлению нежности в присутствии толпы дворян.

Впрочем, уже через мгновение все встало на свои места.

— Я оставлю у тебя в кармане реликварий, — прошептал Ингвар ей на ухо, — Если тебе потребуется помощь, я узнаю. И приду.

Отстранившись, он уже громче добавил:

— Моя супруга, прошу вас дождаться меня и никуда не уходить. После того, как я разберусь с поручением Его Величества, мы вместе вернемся в поместье.

Оставшись в одиночестве, Линетта огляделась. С направлением движения она определилась сразу же: дама не будет признана при дворе, пока не примет её сообщество дам. Однако направиться сейчас к вдовствующей королеве — значит, поставить себя снизу, в положение просящего. Необходимо было предстать перед ней, — но это должна была быть лишь очередная встреча на сегодняшнем вечере.

Встреча равных.

Посему принцесса решила дать возможность кому-то из желающих её внимания подойти к ней. В Данаане непременно нашлось бы много молодых мужчин, решивших заигрывать с иностранной красавицей. Наличие мужа их не смутило бы: для данаанцев флирт — это искусство, ценное само по себе, даже если не имеет целью склонить благородную даму к супружеской измене.

Лучший способ воспеть женскую красоту.

В Аскании народ был явно осторожнее. Сторонились её и редко когда подходили, смотрели больше издалека. Как будто боялись подставить себя, сделав шаг навстречу. А уж среди комплиментов так и не прозвучало ничего, что Линетта могла бы назвать искусством.

Тем любопытнее, что человеком, который не постеснялся подойти к ней открыто, оказался никто иной как отец Бернар, предстоятель Церкви. Это было не совсем то, чего хотелось принцессе, но его смелость она оценила и решила уделить немного времени для беседы. Задумалась на секунду, не следует ли ей исполнить тот же церемонный жест, что ранее проделали в знак уважения Эддиф с Кутредом.

От сомнений её избавил сам отец Бернар:

— Вам не следует этого делать, — безошибочно определил он её намерения.

Линетта вспыхнула.

— Я и не собиралась! Я не принадлежу к эормингской Церкви. Если я буду повторять действия ваших прихожан, боюсь, это будет смотреться как глупое обезьянничание.

— Скорее напротив, — невозмутимо продолжил священник, — Это мне следует поклониться вам и выказать свое уважение.

И он действительно сделал это, повергнув тем самым принцессу в глубокий ступор.

— Я принимаю ваш поклон, — растерянно ответила она, — Но не вполне понимаю его причин.

— Я наблюдал за вами, Ваше Высочество, — ответил отец Бернар, — За вами и вашим супругом. И увиденное внушает мне надежду, что именно вы спасаете наш мир от Зла.

Спасти мир от Зла… Никогда в жизни Линетта не рассматривала то, что делала, таким образом. Но если так рассудить, то чем, как не величайшим Злом была эта война? Разве не спасли в каком-то смысле мир они с Ингваром тем, что прекратили её?

Однако священник поторопился опровергнуть её выводы:

— Я верю в то, что вы спасете душу вашего супруга, леди Вин’Линетта. И тем самым не позволите прийти к власти новому Карактаку.

— Душу Ингвара не требуется спасать, — уверенно ответила девушка.

— Это вы так думаете. Вам неизвестно, какое Зло скрывается в нем. Я боюсь его, Ваше Высочество, и вам тоже следует бояться.

Лишь на мгновение поколебалась девушка. А затем решительно мотнула головой:

— Нет. Я верю ему. Он не причинит мне зла.

Отец Бернар кивнул:

— Именно поэтому вы и внушаете мне столько надежд, миледи. Вы единственный человек на белом свете, к которому Ар’Ингвар Недостойный питает слабость. Но Зверю неугодна его слабость, вы должны понимать это. Именно поэтому возле замка Мозаль его слуги хотели убить вас.

— Вам что-то известно об этом? — немедленно подалась вперед Линетта.

Не до споров, когда есть шанс узнать что-то важное.

— Лишь то, что рассказал мне хеленд Бранд после возвращения в столицу, — ответил священник, — Я знаю, что проклятая тень напала на вас, приняв облик эдлинга Бардальфа. Бранд тогда защитил вас. Но наивно считать, что Зверь успокоится на этом. У него много орудий в этом мире, моя госпожа, и он непременно воспользуется любым из них, чтобы получить желаемое. Чтобы новый Карактак взошел на престол, и Правление Зверя продлилось еще тысячу лет.

— И вы думаете, что моя смерть этому поможет? — спросила Линетта первое, что пришло в голову.

Хотя уже мгновением позже с досадой подумала, что сказать нужно было совсем другое.

— Я знаю, что ваша смерть этому поможет, — поправил отец Бернар, — И глядя на то, как смотрит на вас ваш муж, утверждаюсь в этой мысли. Любовь к вам — единственное, что удерживает его от того, чтобы в полной мере принять свою демоническую природу.

«Да? Тогда почему я до сих пор девственница?» — мысленно возразила Линетта.

Но не озвучила, разумеется.

А священник тем временем продолжал свою речь:

— Понимает это и Зверь. Поэтому он не остановится, пока не уничтожит вас и не получит в свои когти душу кесера. И поэтому сейчас я должен отдать вам это.

Аккуратно, бережно, с величайшим почтением он извлек из-за пазухи старый платок когда-то насыщенно-красного цвета. Ткань казалась выцветшей от времени, но прикоснувшись к ней, Линетта не почувствовала ни следа ветхости. Напротив, платок был мягким и упругим, а еще приятно холодил кожу.

— Это обрывок мантии Эормуна, — пояснил отец Бернар с трепетом в голосе, — Мантии, что укрывала его в диких землях в первые годы войны со Зверем. Таких обрывков осталось всего четырнадцать, и все сочтены нашей Церковью. Повяжите его на запястье или лодыжку, Ваше Высочество, и он укроет вас от взора проклятых теней.

Принцесса взглянула на платок в своей руке с легким уважением.

— Он действительно так работает? В смысле… вы проверяли его на настоящих демонах?

Старик слегка поморщился, но не стал заострять внимание на вопросах веры.

— Не сомневайтесь, Ваше Высочество. Вас не увидят ни дикие демоны, ни те, которых ваш супруг наивно считает своими слугами.

Неуютно себя чувствовала Линетта, принимая столь драгоценный и уникальный подарок от священника чужой веры на глазах у множества людей, но все-таки старалась делать вид, что все нормально. Принимать подарки — особое искусство, которым должна владеть благородная леди.

А там уж было и самое время присоединиться к дамам высшего света.

— Ах, этот вечер немного утомил меня.

Наконец-то смогла она рассмотреть воочию главу всей женской части асканийского двора. Вин’Эдита, вдова покойного короля Беортхельма Сурового, была высокой и горделивой женщиной лет сорока. Черные локоны обрамляли округлое лицо, которое казалось бы добродушным, если бы не жесткий, колючий взгляд и высокомерно поджатые губы. Видно было, что некогда королева обладала великолепной фигурой, но в последние годы несколько располнела. Одета она была в закрытое темно-багряное платье с пышным подолом и высоким стоячим воротником; изобилие золотых украшений придавало её облику ощущение тяжеловесной роскоши, а туго зашнурованный корсет врезался в тело, насильно придавая ему форму песочных часов.

Вдовствующая королева окинула Линетту каким-то оценивающим взглядом. Она ничего не сказала.

Но в ее улыбке принцесса как будто услышала безмолвное «можно».

Демонстративно шарахнулась от нее высокая, худощавая блондинка слева от вдовствующей королевы и сотворила знак Копья:

— Да защитит нас Эормун от фанатиков Зверя!

— Пусть защитит, — склонила голову в ответ Линетта.

Её ответ блондинке явно не понравился.

— Да как ВЫ смеете это говорить?!

Растерялась на секунду принцесса, не понимая, что та имеет в виду, и этой паузой немедленно воспользовалась невысокая и плотная рыжеволосая девушка:

— Без своих дружков семибожники не такие смелые! Все, что они могут, это толпой сжигать беззащитных!

— При чем тут семибожники? — возмутилась Линетта, — Последнего семибожника казнили еще десять лет назад!

— Смотрите, как ей мозги промыли! — обличающим жестом указала на неё блондинка, — Не знает, что в собственной стране творится!

— Вам-то откуда знать? — возразила принцесса, — Вы «в моей стране» хоть раз были?

— Мой муж под Исценой погиб! — вмешалась еще одна дама, укрытая черным вдовьим покрывалом, — И если вы не поклоняетесь Зверю, то почему же вы его убили?!

— Может быть, потому что Исцена — данаанская земля, куда асканийцы пришли с войной?..

Уже говоря это, Линетта поняла, что допускает фатальную ошибку.

— Вы все слышали! Данаанцы говорят, что хотят мира, но сами претендуют на наши земли!

— Они ненавидят нас! Они хотят уничтожить веру в Эормуна!

— Всю историю они желали нам зла!

Дамы говорили, перебивая друг друга, и Линетта не могла даже вставить слова. Она быстро перестала понимать, кому конкретно принадлежала какая фраза.

— Даже сейчас, говоря, что желают мира, они готовят новую войну!

— Данаанцы никогда не желали войны! — отчаянно возразила принцесса.

— Тогда почему вы убили моего мужа? Почему вы его убили?!

К тому моменту скандал привлек внимание широкой толпы. Чуть улыбнувшись, вдовствующая королева повела рукой, спуская элитных гончих. Темноволосая красавица, сидевшая в кресле рядом с ней, подалась вперед:

— Семибожие у данаанцев в крови! Это вы создали Правление Зверя, и ничего странного, что вы мечтаете вернуть его.

— Она даже не понимает, что при Правлении Зверя ее саму принесли бы в жертву! — рассмеялась немолодая женщина в соседнем кресле, — Им ведь не рассказывают о рабстве Беев и смертях Винов! Они считают, что при Звере были бы высшей нацией.

— Возмутительно! Да примешь чужака как брата…

— Их нация неспособна это понять!

— Служение Зверю у них в крови!

— Да не поклоняемся мы Зверю! — в отчаянии Линетта повысила голос, — Мы поклоняемся ШЕСТИ Богам!

— Вы все слышали! Она пришла сюда, в сердце Эормуна, чтобы осуждать нашу веру!

— Данаанцы всегда хотели запретить веру в Эормуна!

— Они ненавидят нас!

— Они хотят заставить нас служить Зверю!

— Новое Правление…

Исполненные животной ненависти голоса сливались в единый неразличимый гул. Изо всех сил старалась Линетта сохранять видимое спокойствие и не затыкать уши. Но с каждой попыткой её объяснить, что в Данаане поклонение Зверю запрещено так же, как и в Аскании, её собеседники сами все больше походили на демонов.

Казалось, еще немного, и их глаза засветятся синим.

— Вы всю историю стараетесь забыть, что Эормун освободил вас от Зверя! — обличающе воскликнула брюнетка.

— Мы почитаем Эормуна как героя! — возразила Линетта.

И тут женщина с вдовьим покрывалом подошла ближе, так что Линетта почувствовала на себе брызги слюны, когда она почти прорычала:

— Тогда почему вы пришли в Исцену убивать наших мужей и сыновей?! Почему?! Разве не ради того, чтобы принести туда веру в Зверя и восстановить его правление?!

И тогда Линетта совершила еще одну роковую ошибку. Увидев перекошенное от священного гнева лицо в некомфортной близости от себя, она рефлекторно попыталась оттолкнуть женщину рукой.

Эффект превзошел все ожидания. Взвизгнув, вдова отшатнулась назад и рухнула на пятую точку.

— Она меня ударила! Вы все видели, она на меня напала!

— Данаанцы опять пришли, чтобы нападать на нас! — откликнулся кто-то.

— Кто поверит, что они не хотят войны?!

А между тем, к громогласным женщинам добавился другой фактор. Несколько хелендов протолкались вперед, заслонив собою упавшую вдову. Стоявший впереди Леланд грубо ухватил Линетту за плечо.

— Немедленно принесите даме извинения! — потребовал он.

— Извинения?! — возмутилась принцесса, — Меня здесь оскорбили, а не…

— Да она смеет оправдываться!

— Сама что о нас говорила!

— Твердила, что мы раненых добиваем…

И тут яростные речи асканийцев вдруг оборвал сильный мужской голос:

— Прочь с дороги!

Как будто тени зажили своей жизнью, шевелясь на грани восприятия. Неясный шепот внушал суеверный страх.

А народ уже расступался перед стремительно приближавшимся Ингваром. Синие демонские глаза, казалось, пылали от гнева. До побелевших костяшек сжалась рука на рукояти меча.

— Хеленд Ар’Леланд! Вы стоите неподобающе близко к тому, что принадлежит мне!

Медленно, демонстративно рыцарь выпустил Линетту, и принцесса поспешила шмыгнуть за спину мужу. В иной ситуации она непременно высказалась бы по поводу «того, что принадлежит».

В иной ситуации.

А Ингвар между тем продолжал:

— Вы оскорбили мою супругу, и это оскорбление смоет лишь кровь.

И здесь, впервые за весь разговор, вдовствующая королева подала голос:

— Я не позволю. Все видели: отважный Леланд защищал жизнь дамы. Повода для дуэли нет!

Но даже она запнулась, взглянув в бешеные демонские глаза.

— Это не вам решать, — припечатал кесер.

— Это не ваш дворец, кесер Ингвар Недостойный, — возразила Вин’Эдита, — Ваше Величество, не позвольте свершиться беззаконию!

Только подошедший король молчал несколько секунд и, кажется, мысленно проклинал тот момент, когда оказался меж двух огней. Затем негромко заговорил:

— Ингвар. Успокойся. Это лишь недоразумение.

Ответная улыбка кесера походила на звериный оскал:

— Недоразумение? Если ты так считаешь, брат, то я заранее сочувствую будущей королеве Бей’Ханне!

Отвернувшись от него, он вновь обратился к Леланду:

— Вам придется держать ответ за свои действия, хеленд. Как дворянину или как трусу.

— Ингвар! — Этельберт повысил голос, — Я запрещаю! Я твой король, Зверь побери, и я приказываю тебе оставить это дело!

— Ты мой король, брат, — согласился Ингвар, не оборачиваясь, — И я готов понести наказание за неподчинение. Но король не вправе заставить вассала отказаться от чести.

Леланд побледнел от гнева.

— Защищать даму — обязанность хеленда, — сказал он. И чуть помедлив, добавил:

— …но защищать супругу — обязанность мужа. Поэтому конфликт неизбежен, и я заранее прошу прощения Вашего Величества, что обязан принять этот вызов. Поединок здесь и сейчас. До первой крови из торса.

И почему-то от улыбки Ингвара Линетте стало жутко.

— Как пожелаете, милорд. Как пожелаете.

Вновь, как перед танцем, очистила толпа пространство в центре зала, — но на этот раз её ждало зрелище гораздо интереснее. Ибо во все времена ни одно зрелище не могло удержать внимание публики сильнее, чем льющаяся кровь.

Не желая стоять рядом с теми, кто только что оскорблял её, Линетта нагло заняла место между королем и первосвященником, — и никто не остановил её.

Всеобщее внимание было приковано к дуэлянтам.

Леланд вышел на середину площадки, обнажил свой меч и отсалютовал противнику. Никакой дополнительной подготовки ему не потребовалось: он явно был готов к дуэли. Ингвару потребовалось больше времени.

Он начал раздеваться.

С совершенно невозмутимым видом слуга-крыса принимал из рук хозяина камзол, затем рубашку и штаны. В первый раз Линетта видела собственного мужа голым, и несмотря на пережитый только что ужас, с интересом изучала литую, крепкую мускулатуру и семь застарелых шрамов, — два на груди и пять на спине. Отметила она и небольшую родинку рядом с левым соском, — наверняка в глазах асканийцев напоминавшую формой что-то максимально зловещее, но на её взгляд — просто круглую.

А затем принцесса опустила взгляд ниже и глубоко задумалась.

Но в силу стеснительности биографов и вездесущих правил приличия, ни детали увиденного ею, ни мысли её на сей счет в историю не попали.

— Сражаться с голым человеком, — хмыкнул Леланд, кидая взгляд ниже пояса, — Боюсь, что потомки сочтут эту дуэль за курьез.

— Не думайте, что в летописи попадает каждый мерзавец, тянущий руки к чужой жене, — хмыкнул в ответ Ингвар, беря меч в левую руку и круговым движением разминая запястье.

— Опустим формальности с предложением примириться. Я отказываюсь.

В следующее мгновение Леланд атаковал. Молниеносно сократив дистанцию, он обрушил на своего противника град ударов. Светловолосый рыцарь был крайне силен, и после каждого удара клинок почти сразу выходил на новый замах.

Однако и Ингвар был не лыком шит. Отступая назад, он вертел мечом, вновь и вновь отводя удары в стороны. Вот Леланд допустил ошибку, слишком увлекшись наступлением, — и клинок кесера прочертил длинную алую полосу по его предплечью.

— Не из торса, — Ингвар улыбнулся волчьей ухмылкой.

Глухо зарычав от боли и гнева, Леланд усилил натиск. Все быстрее хеленд наносил удары, — и все больше совершал при этом ошибок. Вскоре к одной ране на руке добавилась вторая, а затем клинок рухнул на пол вместе с отрубленным пальцем.

— Поднимите меч, хеленд Леланд, — сказал Ингвар, — Попробуйте левой рукой.

Все больше он ухмылялся, и злая это была ухмылка. Рыцарь взял меч в левую руку, но теперь его движения замедлились, и настиск вышел слабым. Не составило труда кесеру перехватить инициативу.

Теперь уже он наступал. Движения кесера были не столь быстры, но техничны и выверены. Наблюдая за ними, Линетта поймала себя на мысли, что будто смотрит на танец.

Вот только танец этот был кровавым.

Пробив парирование, клинок Ингвара пропорол щеку юного хеленда. Следующий удар отсек кончик носа. Кровь заливала лицо, мешая смотреть, и лишь на чистом упрямстве Леланд продолжал держать меч.

— Хватит! — потребовала вдовствующая королева, — Поединок окончен!

— Объявлен бой до первой крови из торса, — азартно улыбнулся кесер, следующим ударом оставляя глубокую рану на бедре.

Не устояв на ногах, светловолосый рыцарь рухнул на пол. На секунду замер его противник с занесенным мечом.

— Ингвар, — подал голос Этельберт, — Хватит.

Поймала себя и Линетта на том, что уже не испытывает злорадства при виде поверженного обидчика, при знании о том, что красоту, которой так гордился, хеленд Леланд утратил навсегда.

И будто в ответ на ее мысли, Ингвар вдруг резко успокоился. Подойдя к распластавшемуся рыцарю, он демонстративно ткнул мечом в плечо.

И отошел.

— Поединок окончен, — сказал кесер, — И я полагаю, что хеленд Леланд достойно заплатил за оскорбление моей супруги. Что до остальных…

Он огляделся, и синие глаза полыхнули адовым пламенем.

— Если кто-то из вас желает оскорбить мою супругу, пусть не медлит и выходит против меня прямо сейчас. Я с радостью отправлю его следом за этим человеком. Если же того желает кто-то из дам…

Кесер выразительно посмотрел на вдовствующую королеву.

— …тогда за неё сможет ответить её муж, или сын, или брат. Но пусть слышат все, пусть слышат Эормун и Семь Богов, я никому не спущу обиды, нанесенной ей.

— Даже мне? — подал голос король.

— Даже тебе, брат, — серьезно ответил Ингвар.

После чего, сделав шаг навстречу, положил меч к его ногам и опустился на колени.

— Но если ты хочешь наказать меня за неподчинение… Я готов принять любое наказание, Ваше Величество.

Линетта смотрела на него, не зная, что делать. Если он сейчас примет наказание за неё… За то, что защищал её… Принцессе казалось, что в этом случае её вера в справедливость мира рухнет окончательно. Казалось ей, что она должна что-то сделать, но она не представляла, что. Высказаться в его защиту? Ну да, её прямо так слушали, так слушали… Пригрозить влиянием своего отца? Сейчас, когда многие из присутствующих искали повод обвинить Данаан в агрессии, самое время. Не на женские чары же полагаться…

А пока она рассуждала, вперед неожиданно выступил отец Бернар:

— Ваше Величество, позвольте скромному пастырю высказать свое суждение.

Хмурый и мрачный, король Этельберт бросил взгляд на него и неохотно кивнул:

— Говорите.

Откашлявшись, предстоятель заговорил:

— Кесер Ар’Ингвар проявил жестокость, коей всегда был печально известен. Однако мы все должны помнить, что он связан клятвой. Он клялся перед ликом Эормуна быть ей путеводной звездой, защищать её и оберегать. В одном кесер прав: никто не вправе требовать от рыцаря пожертвовать честью.

— И какая честь в том, чтобы предать свою страну? — возмутилась вдовствующая королева, — Чтобы предать свою родину ради иноземной шлюхи?!

Священник добродушно улыбнулся в седую бородку:

— Ваше Величество, вы же видите, что кесер принимает волю Его Величества не ропща. Я не сомневаюсь, что буде встанет вопрос между верностью клятве и верностью стране, он сделает единственно-верный третий выбор.

И с этими словами он выразительно кивнул на меч, лежащий у ног короля.

Этельберт же воспользовался возможностью сменить фокус разговора.

— Матушка, — сказал он, — Пожалуйста, извинитесь перед Её Высочеством за «шлюху». Иначе следующим, кому придется скрестить клинки с кесером Ингваром, стану я.

— Что?.. — не веря своим ушам, переспросила вдовствующая королева.

— Король отвечает за себя и за других. Вы сами меня этому учили. Если мой брат следует правилам чести, даже когда это может стоить ему головы, неужели вы думаете, что я неспособен на то же самое?

Несколько раз вдовствующая королева переводила взгляд с сына на пасынка и обратно. Видно было, что больше всего ей хочется сейчас всыпать розог непокорному мальчишке. Но только не было у нее сейчас такой возможности.

Король все-таки.

И тогда, воспользовавшись помощью одного из хелендов, Вин’Эдита неторопливо подошла. В ее глазах горела безумная ненависть, но улыбка была лилейно-вежливой и сладкой, как мед.

— Я глубоко извиняюсь перед вами за свои слова, принцесса Вин’Линетта. Боюсь, мой рассудок помутился от горя за всех погибших и искалеченных в этой войне, поэтому я не сдержала неподобающей резкости.

— Я принимаю ваши извинения, Ваше Величество, — ответила Линетта.

Хотя ни на секунду не чувствовала, чтобы от них стало немного легче.

— Ты повел себя, как полный кретин.

Это было первое, что Этельберт сказал Ингвару после того, как основная толпа разошлась, и им все-таки удалось поговорить наедине. Линетта ушла одной из первых, предпочтя дождаться его в карете. Она ничего не сказала, но сейчас Ингвару очень хотелось закончить дела с королем поскорее.

— Не прошло ведь и луны с прошлого удара по фракции матушки! — продолжал возмущаться король, — Ты не должен был бить по ней снова. Сейчас баланс нарушен, и все по твоей вине!

— Это не был удар по фракции, — невозмутимо пожал плечами кесер, — Может, ты забыл, братец, но помимо твоих дел у меня есть еще и собственные интересы.

— Не был удар по фракции? — переспросил Этельберт, — А что, по-твоему это было? Как будто ты не знал, что хеленд Леланд не только сам защитник матушки, но и любовник леди Ар’Челсеи!

Ингвар осклабился:

— О, я это прекрасно знаю! А еще я знаю, что Челсея была в числе первых, кто стал участвовать в унижении Линетты! А знаешь, что самое забавное?..

Когда он улыбался так, даже брат испытывал подсознательный страх.

— Самое забавное то, что Челсея спит с ним по приказу вдовствующей королевы и просто не посмеет бросить его без её разрешения. Так что теперь каждый раз, целуя это изуродованное лицо, она будет внутренне содрогаться от отвращения. Женщины не отвечают за свои слова на дуэлях, братец, но это не значит, что я не могу наказать её так, чтобы она сожалела о своем поступке еще долго.

Этельберт отвернулся:

— Ты жесток, брат. Слишком жесток. После этого тебя удивляет, что тебя считают новым Карактаком?

Ингвар лишь дернул плечом:

— Когда-то меня это удивляло.

Воцарилось молчание, но лишь ненадолго.

На сегодня кесер Ар’Ингвар исчерпал свои запасы терпения.

— Давай поскорее к делу, пока не случилось еще что-нибудь. Итак, Элле попал в передрягу?

Этельберт не удержался от ворчания:

— Я мог бы уже все рассказать, если бы ты не сбежал. Ты представляешь себе, что бы сделал отец с вассалом, который посреди важного разговора с ним вдруг убегает по своим делам?!

Ингвар прищурился, как довольный кот:

— Если этот вассал единственный, кто может малой кровью разрешить сложившуюся проблему…

— Понял, — отмахнулся король, — В общем, да, Элле попал в передрягу. Согласно последнему донесению, отдалившись от осадного лагеря, он попал в окружение живых мертвецов. Твоя змея помогла ему сбежать, но он потерял пятнадцать человек убитыми, а моральный дух армии упал настолько, что он опасается дезертирства.

— Интересно, — усмехнулся кесер.

— Рад за тебя, — почти рыкнул король, — Думаю, тебе будет еще интереснее, если узнаешь вот это. Эту информацию мне передал король Риардайн. Ознакомься.

Взяв протянутый свиток с королевской печатью, Ингвар быстро проглядел его. Пропустив заверения в вечной дружбе и прочие словоблудия, он наконец дошел до главного.

— Данаанцы отловили у себя культистов Зверя, — задумчиво сказал он, — Не стоит говорить об этом двору: эти идиоты мигом станут твердить, что культисты Зверя там при власти. Даже после того, как их казнят.

— Я, знаешь ли, не глупее тебя, — поморщился Этельберт, — Меня другое беспокоит.

— То, что они заменили одного из не сложивших оружие рыцарей на демона в человеческом обличье? — уточнил кесер, — Я учту это. Не беспокойся, брат. С демоном я справлюсь.

— Надеюсь на это.

Король отвернулся, глядя на запад. И казалось в этот момент, что взор его достигает тех земель, где эдлинги Вин’Элле и Ар’Освир столкнулись с силой, что за пределами человеческого понимания. С силой, что внушает глубинный, неосознанный ужас со времен Правления Зверя.

— Ты должен отправиться сегодня же, — сказал он наконец, — Возвращайся с победой. А я тем временем постараюсь сгладить все то, что ты натворил.

— Если таково твое желание, — медленно ответил кесер, — То я отправлюсь. Но у меня будет просьба к тебе.

Этельберт обернулся и в упор посмотрел на него:

— Ты смеешь ставить условия своему королю?

— Нет, — легко ответил Ингвар, — Я лишь прошу о помощи своего брата.

Казалось, что король пробует на вкус эти слова. Но вот, наконец, он кивнул:

— Что тебе нужно?

— Линетта, — ответил Ингвар, — Я хочу, чтобы ты позаботился о ней в мое отсутствие. Её жизни все еще угрожают, и я беспокоюсь, что мои слуги не смогут защитить её. Кроме того, вдовствующая королева наверняка захочет поквитаться. Я хочу, чтобы ты приложил все усилия, чтобы защитить её и от того, и от другого.

— Не волнуйся, брат, — ответил Этельберт, — Отправляйся смело и не беспокойся за свою жену.

Он явно был доволен, что удалось обойтись малой кровью. Не знал он еще, как сильно недооценивает способность Линетты найти неприятности на свою прелестную попку…

За несколько дней Бранд приучил себя не хвататься за кинжал каждый раз, когда в помещение входил очередной демон. Многократно напоминал себе хеленд, что если бы кесер Ингвар собирался скормить его проклятым теням, давно бы уже скормил.

И несмотря на это, едва его состояние улучшилось до того, чтобы иметь возможность подняться с кровати, Бранд постарался поменьше оставаться в комнатах прислуги. Тяжело ковыляя, опираясь на меч в ножнах, он выбирался из комнаты. От исцеляющего колдовства адского кота он также отказался, хотя эликсир для выведения демонического яда, скрепя сердце и скрипя зубами, продолжал принимать.

Он вздохнул с облегчением, узнав от Линетты, что как раз накануне его первого выхода за пределы комнаты кесер покинул поместье, направившись в земли Вин’Элле на карательную операцию против разбойничающих семибожников.

А вот что не понравилось Бранду, так это голос принцессы. Когда она упоминала имя своего супруга, ее голос как будто становился выше, и неуловимый оттенок нежности слышался в нем. Нежности, которая была бы приятна любому мужчине, но которая была слишком опасным знаком в нынешней ситуации.

— Вы посмотрели ему в глаза? — с тихим отчаянием спросил рыцарь, страшась услышать ответ.

— И не раз, — радостно закивала девушка, — Вы можете не бояться так, риир Бранд. Рассказы про подчинение воли — вымысел. Я полностью в своем уме и отдаю себе отчет в своих чувствах.

Хеленд приподнял брови, но воздержался от комментария. Что он хотел сказать, и так было ясно им обоим.

Что человек с промытыми мозгами всегда считает, что видит все четко и ясно.

— В любом случае, я хотела с вами поговорить, — махнула рукой принцесса, — Пойдем в гостиную, я поставила там удобные диванчики.

Появившаяся по её сигналу женщина со светящимися синими глазами попыталась подставить свое плечо в качестве опоры, но Бранд шарахнулся от неё, как от чумы.

— Я не прикоснусь к проклятой тени! — решительно заявил он.

Линетта тяжело вздохнула и жестом отпустила демоницу.

— Тогда обопритесь на меня, — разрешила она.

Бранд уставился на неё ошарашенным взглядом, но сориентировался быстро.

Тонкое платье голубого шелка было лишь чисто формальной преградой, и опершись рукой на её плечо, Бранд ощутил тепло тела принцессы. Он почувствовал, как слегка дрогнула она от его прикосновения. Как прилил жар к её коже.

И против своей воли ощутил он досаду и обиду на то, что он не на месте Ингвара. Что он — лишь рыцарь с нечистой кровью, что никогда бы не мог претендовать на такую девушку, как Линетта.

Что все, что ему остается, это смотреть и украдкой прикасаться.

— Не нужно так бояться демонов, — будто назло ему говорила принцесса, пока они направлялись к господским покоям, — Мой муж надежно их контролирует. Они не причинят вреда ни вам, ни мне. Я уже освоилась и теперь командую ими без проблем.

— До тех пор, пока ваш муж не желает, чтобы они причинили вам вред, — не удержался от ответа хеленд.

Господские покои представляли собой две комнаты, разделенные стеной из красного дерева. Деталей спальни Бранд, разумеется, не видел, но гостиная изрядно изумляла. Совершенно не так представлял он себе покои отродья Зверя.

Дверные проемы и оконные рамы были украшены сплетенными из белых и алых лент гирляндами, изображающими цветочный узор. Занавеси и портьеры имели нежно-бежевый оттенок и слегка просвечивали, так что солнечные лучи, проходя через них, красиво преломлялись, играя на серебряных узорах, украшавших стены. Пол был устлан белым ковром, и к счастью, Бранд без подсказки догадался скинуть обувь.

— Красиво, правда? — похвасталась Линетта, — Я сама составила образ. Скоро еще должны картины подготовить, они станут завершающим штрихом.

Говоря это, она подвела раненого к двум диванчикам, обитым красным бархатом и образовывавшим уголок вокруг столика с закусками. Не привык аскетичный рыцарь к настолько мягкой мебели, но не мог не признать, что это ощущение, неуловимо напоминавшее объятие, было именно тем, что нужно телу, измученному демонским ядом.

Сгрузив свою ношу, Линетта устроилась рядом. Легкое сожаление почувствовал Бранд, отпуская её плечо, но нарушать правила приличия, прикасаясь к принцессе без необходимости, разумеется, не рискнул. А она как будто бы вообще не обращала внимания, какую бурю чувств будило в нем ее прикосновение. Взяв с блюда булочку-бриошь, она весело щебетала:

— Когда я рассмотрела покои Ингвара, меня прямо тоска взяла. Он как будто вообще не думал ни о красоте, ни об элементарном комфорте! Как будто у него чувствительность в этом плане совсем убитая. А потом я подумала: да какого Зверя! Я хозяйка в это доме, так почему бы не перестроить все так, как мне нравится?..

— И он позволил? — спросил Бранд скорее просто для поддержания разговора.

Ему было приятно смотреть на веселую Линетту и слушать ее голосок, но когда она поминала супруга, что-то болезненное отзывалось в его сердце.

Наверное, остатки демонического яда.

— По-моему, ему даже понравилось, — ответила девушка, — Так, ладно, я вас не за этим сюда позвала. Многое случилось, пока вы были без сознания, и я бы хотела об этом поговорить.

— Я слушаю.

Хеленд склонил голову, и она тут же закружилась.

— Для начала скажите, риир Бранд. Это правда, что знать Аскании делится на три фракции, соперничающие за влияние на короля?

— Я хеленд, — поправил Бранд первым делом.

Вопрос показался ему проверкой, но он ответил четко:

— Это правда. Фракция отца Бернара, фракция Её Величества и фракция эдлинга Эддифа.

Линетта кивнула, принимая информацию к сведению:

— А к какой из них принадлежите вы?..

— Я? — рыцарь горько рассмеялся, — С моей стороны самонадеянно будет говорить, что я принадлежу к одной из фракций. Во мне кровь чужака, Ваше Высочество. Кровь врага. Такое не забывается легко. Но сам я поддерживаю отца Бернара, ибо верю, что лишь мудрость Эормуна может осветить путь нашей страны и лишь в истинной вере лежит спасение заблудших душ.

— Тогда скажите мне, — продолжила наседать принцесса, — Вы знакомы с эдлингом Бей’Вулфредом?

— Знаком, — легко согласился Бранд, радуясь, что разговор ушел от болезненной темы, — Я сражался под его началом во время войны. Это отважный и благородный человек, отличный полководец, верующий эорминг и истинный патриот.

— Вы все это повторяете, как по написанному! — воскликнула Линетта, — А можете вы что-нибудь сказать о нем самом? В смысле, о человеке, а не о живом знамени?

Тот пренебрежительный тон, с которым она отозвалась о качествах эдлинга Вулфреда, неприятно резанул по уху.

— Вера и патриотизм — важнейшие качества человека, — возразил рыцарь, — Тот, у кого нет ни бога в душе, ни отечества в сердце, это уже и не человек по сути. Но почему вы спросили?

— Я уже не уверена, что мне следует спрашивать, — призналась девушка, — Но все-таки. Он мог стоять за попыткой убить меня?

Хеленд Бранд решительно покачал головой:

— Нет, Ваше Высочество. Нет. Простите, но в это я не поверю никогда. Это просто нелепо и невозможно. Эдлинг Вулфред никогда бы так не поступил.

— А кто поступил бы? — настойчиво спросила Линетта, — Вы знаете такого человека?

Предугадывая напрашивающийся ответ, она предостерегающе подняла руку:

— Помимо моего мужа. Вы должны знать, риир Бранд, что пока вы выздоравливали, мы посетили замок Мозаль. Слуга, который хранил реликварий демона, пропал, и единственным, кто посещал замок намедни, был эдлинг Вулфред. И вот, теперь он так «удачно» уехал в горы, так что мы не можем расспросить его самого.

— А даже если бы он был в столице, — возразил рыцарь, — Что тогда? Вы предъявили бы ему обвинения? На каком основании? Кто бы прислушался к вам, а не к нему? Эдлинг Вулфред — герой войны, Ваше Высочество. А вы? Вы чужеземка. Я сын семибожника. Ваш муж и вовсе — новый Карактак.

— Даже если так, я бы хотя бы попыталась! — почти выкрикнула Линетта, — Сделала хоть что-нибудь. Постаралась бы что-то выяснить. А уже определив истину, стала бы искать какие-то доказательства.

Бранд снова покачал головой. Он не знал сам, следует ли ему восхищаться её решимостью или поражаться её наивности.

Но чего он точно не хотел, так это чтобы эта беспокойная девчонка наломала новых дров и пострадала из-за этого.

— Возможно, вам стоит начать с его свиты, — предложил он, — Немыслимо, чтобы эдлинг Вулфред обратился к колдовству; однако среди его окружения есть подлые люди, которые более уязвимы к искушениям Зверя. Возможно, в действительности за покушением на вас стоял кто-то из них.

Линетта охотно закивала:

— Да, я тоже об этом думала. Когда вы служили под его началом, вы познакомились с кем-то из его приближенных?

— Я знаю не так уж многих, — развел руками Бранд, — К сожалению, меня сложно назвать душой компании. Однако помнится, мы неплохо сдружились с Крайтоном и Дюрваром.

Принцесса приподняла брови, безмолвно требуя пояснений.

— Ар’Крайтон — оруженосец эдлинга Вулфреда, — пояснил рыцарь, — Думаю, после возвращения с гор он уже вполне сможет претендовать на посвящение в хеленды, если, конечно, Вулфред найдет к тому времени кого-то вместо него. А Дюрвар — духовник Вулфреда. К нему вообще-то положено обращаться «отец Дюрвар», но мне всегда было сложно называть отцом человека всего на год старше меня.

— Как же он может быть духовником в таком возрасте? — удивилась девушка, — Разве жрец… В смысле, священник… Не должен быть человеком, прожившим много лет и многое видевшим? Тем, кто может наставить младшее поколение и передать мудрость десятилетий?

На то, что она приравнивала эормингских священников к языческим жрецам, Бранд предпочел закрыть глаза.

— Дюрвар очень талантлив, — вступился он за друга, — Он окончил семинарию досрочно и с отличием, и сам отец Бернар рекомендовал его!

Увы, этого довода не хватило, чтобы изгнать скепсис из небесных глаз принцессы. Лишь на секунду она задумалась, прикидывая возможные варианты.

— Влиятельные родственники? — предположила она.

И вздохнув, Бранд вынужден был признать:

— Дюрвар единокровный брат леди Ар’Челсеи, близкой подруги Её Величества. Но он незаконорожденный и не может претендовать на титул.

Что-то в сказанном им принцессе явно не понравилось. Невооруженным взглядом было видно, как помрачнела она и посмурнела. Будто солнце скрылось за тучами.

Кажется, хоть и пытался он говорить по делу, каким-то своим необдуманным словом Бранд угодил в извечный капкан женского настроения.

— Я чем-то обидел вас? — спросил рыцарь.

— Что?.. Нет.

Линетта мотнула головой.

— Так, а кто-нибудь постарше в его свите есть? Или одна молодежь? Я имею в виду, среди тех, кого вы знаете.

Бранд задумался.

— Думаю, под то, о чем вы спрашиваете, лучше всего подходит Родни. Он вообще-то простой крестьянин. Но он многое повидал, был не в одной кампании и остался в живых. Он неграмотен и необразован, но обладает простой житейской мудростью.

— …и конечно же, эдлинг Вулфред взял его с собой в горы, — усмехнулась девушка.

Ему ничего не оставалось, как молча кивнуть. Вспоминая Родни, этого мудрого и чуть ироничного старика, Бранд никак не мог сопоставить его с образом колдуна и заговорщика. С другой стороны, те, в ком колдуна опознать было легко, в Аскании долго не жили.

Как правило.

— Когда они вернутся, — продолжила принцесса, — Я хочу, чтобы вы представили его мне. Желательно втайне от его хозяина. Сможете?

— Думаю, да. По крайней мере, если буду к тому времени на ногах.

Ему очень хотелось заверить ее, что он скоро поправится и сможет защищать её, быть ей полезным. Надеялся Бранд, что в ответ на эти слова она улыбнется. Но к сожалению, пока что выздоровление проходило тяжело. Демонический яд уже не вызывал изматывающей, опустошающей боли во всем теле, но рыцарь все еще был очень слаб. Да и ранение в легкое, несмотря на исцеляющую магию проклятой тени, пока что давало о себе знать.

— Еще кого-нибудь знаете? — уточнила Линетта.

— Разве что Кайлу. Она не всегда с ним, но порой эдлинг Вулфред брал её с собой и в военные походы.

— В военные походы? — удивилась принцесса, — Женщину?

Бранд кивнул:

— Официально она всего лишь служанка в его поместье. Но я знаю, что на самом деле…

Он замялся, не зная, как озвучить это при даме.

Дама озвучила сама:

— На самом деле он с ней спит. Вы это хотели сказать?

Бранд снова молча кивнул.

Несколько секунд Линетта внимательно смотрела на него. А потом вдруг воскликнула:

— Шестеро и Седьмой, риир Бранд, ну нельзя же так! Вы так стыдитесь упоминать о близости между мужчиной и женщиной, что можно подумать, в Аскании люди размножаются непорочным зачатием!

Рыцарь отвернулся, чувствуя, как краска приливает к лицу.

— Близость между мужчиной и женщиной необходима для зачатия, но она должна оставаться за закрытыми дверями спален. Поймите, Ваше Высочество, что Зверь неустанно стремится совратить человечество на путь греха. И каждый, кто поддается слабости плоти, животной жажде удовольствия, тем самым льет воду на его мельницу. Мы не животные, Ваше Высочество. Не звери.

Слушала его Линетта и хмурилась. Она явно не была с ним согласна.

— У нас считают иначе, — заметила она, — Совсем иначе.

— Это не удивляет, — ответил Бранд, — Разумеется, в стране, где поклоняются Семи Богам, нравы гораздо более… вольные.

Что-то он явно сказал не так.

— Опять! — почти взвыла принцесса, — Риир Бранд, ну хоть вы меня наконец послушайте! В Данаане поклоняются ШЕСТИ Богам! Шести! Шесть, семь, разницу видите?!

Ошеломленный такой вспышкой, рыцарь замешкался с ответом, а принцесса не стала его дожидаться:

— Мы не поклоняемся Зверю! У нас есть секты зверопоклонников, но они вне закона так же, как и у вас! Наше верховное божество — это Незыблемый, Нерушимый Закон Мироздания! Бог Земли и Порядка! И асканийцам мы никогда не желали зла, — до тех пор, пока они сами не вторглись на наши земли!

Она остановилась, чтобы перевести дух. Лицо её раскраснелось от пылкой речи, в глазах сверкали искры, а грудь тяжело вздымалась под шелковым платьем, изрядно отвлекая от смысла её слов.

И все-таки Бранд не мог смолчать. Даже зная, что допускает ошибку, споря с фанатиками:

— Вы сами не знаете, что происходит в вашей стране! Не слышали той ненависти, с которой данаанцы говорят о нас. Это семибожники развязали эту войну, миледи. Мы лишь защищались.

— А вы-то где её слышали?! — возразила принцесса, — От отца?

Эти слова прозвучали подобно грому. От отца… Данаанка нашла его уязвимое место. Место, которое он, дурак, сам раскрыл ей. Нечистокровный. Сын данаанского семибожника. Это клеймо было с ним с рождения, возводило незримую стену между ним и чистокровными асканийцами.

Но только никогда не думал Бранд, что даже Линетта, принцесса того самого Данаана, не преминет ткнуть в него.

Как и каждый, кто о нем знал.

— Прошу прощения, Ваше Высочество, — склонил голову рыцарь, — Я забыл свое место. Простите мне мои дерзкие слова.

— Дерзкие слова? — переспросила Линетта, — Риир Бранд, я думала, что мы с вами друзья.

— Если так пожелает Ваше Высочество.

Принцесса раздраженно закатила глаза.

— Включил жертву, понятно… Думаю, сейчас продолжать этот разговор бессмысленно. Гитара!

Вновь соткалась из теней смуглая женщина в одеждах служанки, чьи глаза горели синим адовым пламенем.

— Отведи нашего гостя обратно в выделенную ему комнату, — распорядилась принцесса, — И на этот раз, риир Бранд, вы воспользуетесь помощью проклятой тени. Потому что сама я подставляю плечо друзьям, а не тем, кто помнит свое место.

Входя во дворец, против своей воли Линетта дрожала. Казалось ей, что сейчас пережитый недавно кошмар повторится, — но на этот раз её будет некому защитить. Без Ингвара, без его надежного плеча и пугающего взгляда, заставлявшего местных задир отводить глаза, девушка чувствовала себя непередаваемо слабой и беззащитной. Казалось ей, что теперь, в отсутствие Ингвара, все, кто не рисковал ссориться с колдуном, воспользуются моментом, чтобы отыграться.

Пока что, однако, обходилось. Вдовствующая королева скользнула по ней безразличным взглядом — и отвернулась, будто не было в данаанской принцессе ничего, что заслуживало бы её внимания.

И, наверное, в первый раз в жизни Линетта была рада такому отношению.

А вот худощавая блондинка, в прошлый раз заговорившая первой, такого самообладания не проявила. Постаралась она остаться спокойной, но при взгляде на принцессу ее лицо откровенно перекосило, отчего оно враз потеряло треть своей красоты.

Она даже сделала шаг ей навстречу, но тут между девушками как будто случайно оказался Эддиф.

— Ваше Высочество, вам ведь вчера не представили по всей форме леди Ар’Челсею из Ангальта. Его Величество питает надежду, что вы станете добрыми друзьями.

Блондинка бросила на Голос Короля испепеляющий взгляд, но все-таки сделала подобающий книксен и фальшиво-лилейным голосом заверила:

— Для меня честь познакомиться с вами, принцесса Вин’Линетта.

Секунды ушли у Линетты на то, чтобы вспомнить, что она о ней слышала.

На то, чтобы вспомнить о разумной осторожности, времени уже не оставалось.

— Леди Челсея, я слышала ваше имя, — улыбнулась она самой вежливой из своих улыбок, — Говорят, что вы близко знакомы с хелендом Ар’Леландом. Прошу вас, скажите нам, как он? Его раны после поединка выглядели так страшно, у меня сердце перехватывает от беспокойства за его здоровье.

Породистое лицо аристократки побледнело от гнева. На шепотки за спиной «Она пришла в нашу страну, и теперь издевается над нами» принцесса внимания не обратила.

Сочла ниже своего достоинства.

— Благодарю, Ваше Высочество, — сказала леди Челсея, — Его жизнь вне опасности, он передвигается без посторонней помощи, и он все еще способен держать меч. А шрамы… шрамы лишь украшают мужчин.

Вот только не хватило ей самообладания, чтобы эти слова прозвучали искренне, и Линетта не отказала себе в удовольствии немного дожать:

— Пожалуй, это дело вкуса. Я всегда любила гладкую кожу. Когда мой супруг целует меня, я на седьмом небе от счастья. И мне страшно представить, если бы его лицо было обезображено грубыми шрамами.

И как назло, от этих слов перед мысленным взором и вправду встала такая картина. Сможет она принять это? Линетта с трудом удержалась, чтобы не мотнуть головой, отгоняя эти мысли.

Тем более что её натиск остановил спокойный голос вдовствующей королевы:

— Несомненно, красота тела важна. Однако в мире все стремится к равновесию. Кто-то изуродован телом, кто-то же изуродован душой. Как вы полагаете, Ваше Высочество?

Линетта улыбнулась в ответ, давая понять, что намек свекрови прошел мимо цели:

— Я полностью согласна с вами, Ваше Величество. Вы даже не представляете себе, насколько.

Возможно, Вин’Эдита и нанесла бы новый удар, — тонко, хитро, так, что не подкопаешься, — но в этот момент вновь заговорил Голос Короля:

— Ваше Высочество, позвольте мне передать вам послание от Его Величества.

С максимально беззаботным и легкомысленным видом Линетта повернулась боком, подставляя ему свое ухо. И склонившись к ней, Вин’Эддиф прошептал:

— Его Величество приказал мне по возможности не допустить конфронтации между вами и свитой вдовствующей королевы. Прошу вас, миледи, не усложняйте мне работу.

Принцесса покосилась на него, но решила, что личная неприязнь не стоит того, чтобы отказываться от поддержки представителя короля.

Тем более что поддержка оказалась вполне действенной. Вдовствующая королева на неё не смотрела вовсе, и свита знала свое место, как собаки на невидимой цепи. Леди Челсея смотрела зверем, но изо всех сил держала себя в руках.

А одна из девушек в свите, симпатичная полногрудая шатенка с вдовьим покрывалом на голове, даже не погнушалась встать рядом с Линеттой.

Будто, в отличие от остальных, не боялась заразиться от неё скверной Зверя.

Тронный зал постепенно заполнялся народом, и дворцовые слуги аккуратно направляли собравшихся к подобающим им местам. Как члены королевской семьи, Линетта и Эдита должны были располагаться поблизости от трона, — а значит, и друг от друга. Сам трон пока пустовал: по традиции король должен появиться в зале последним.

После почетной гостьи.

— Принцесса Трирская Бей’Ханна, дочь короля Ар’Зигфрида Непоколебимого, и сопровождающие её лица!

Бей’Ханна получила то, в чем Линетте было отказано: торжественную, праздничную встречу. Линетта помнила, что её саму встречал лишь Голос Короля, милостиво разрешивший остаться во дворце до свадьбы; Ханну же встречала целая делегация из высшего общества Аскании. И сопровождала её отнюдь не только охрана да пара служанок.

Первыми в зал вошли шестеро слуг-вольноотпущенников с обритыми головами. До недавнего времени Трир был одним из немногих цивилизованных королевств, где все еще сохранялось рабство. Не так давно по настоящию Аскании все рабы в королевстве получили свободу — в соответствии с Заветами Эормуна. На практике, однако, большинство бывших рабов продолжали служить своим хозяевам — уже как слуги-вольноотпущенники.

За ними последовали стражники. Личные телохранители трирской принцессы сверкали позолоченными кольчугами и стучали об пол древками алебард. Линетта не знала, на что они способны в настоящем бою, но выглядели они впечатляюще, особенно если учесть, что трирцы в среднем отличались высоким ростом, — а в телохранители явно отбирали людей рослых даже по трирским меркам.

И лишь следом за ними, в сопровождении стайки служанок, в зал вошла сама принцесса. На удивление, как раз Бей’Ханна высоким ростом не обладала: по трирским меркам она тянула бы даже на карлицу. Впрочем, она была еще молода, моложе даже Линетты; её фигура все еще оставалась по-подростковому угловатой, лицо девчоночьи округлым, а грудь под платьем скорее предполагалась, чем сколько-нибудь угадывалась.

В довершение, хоть большая часть Трира и располагалась на севере, принцесса отличалась смуглой кожей: как знала Линетта, их позапрошлая королева происходила из южного Данаана и передала потомкам соответствующую наследственность.

И можно было надеяться, что помня свою бабку, Ханна не сочтет всех данаанцев чудовищами во плоти.

Каштановые кудри были завиты и уложены в две спирали. Золотая диадема и воротник-горжетка из соболиного меха придавали облику роскошь, но слишком было заметно, что пышное платье из темного бархата ей слишком тяжело носить. Собственно, и шла принцесса, пользуясь помощью служанок, поддерживавших её под руки и несших подол.

Если Линетта пришла во дворец как смиренная полонянка, то Ханну явно прислали как знак величия Трира и его короля.

Когда принцесса подошла, Вин’Эддиф склонился в глубоком поклоне, а парой мгновений позже собравшиеся дамы исполнили синхронный реверанс. Тем самым Эдита и Линетта сразу выделили себя как членов королевской семьи: они приседали как равные, а все прочие — как нижестоящие.

— Поднимитесь, прошу вас, — голосок у Ханны был тихий и тонкий, и хоть и старалась она держать себя в руках, несложно было заметить, что в центре всеобщего внимания она чувствует себя некомфортно.

— Приветствую будущую свекровь, — поклонилась она в пояс вдовствующей королеве.

— Ах, оставьте эти формальности, — откликнулась та, — Я надеюсь, леди Ханна, что в скором времени вы станете мне настоящей дочерью.

— Это будет радостью для меня, матушка, — заверила Ханна, — Прошу вас, позаботьтесь обо мне.

Она перевела взгляд на Линетту, и задумчивость отразилась на её лице. Кажется, она не вспомнила сходу, кто перед ней, и данаанка решила прийти ей на помощь:

— Я рада приветствовать вас здесь, леди Бей’Ханна, и как прибывшая на несколько дней раньше, с удовольствием помогу вам освоиться. Я принцесса Вин’Линетта, дочь короля Ар’Риардайна из Данаана, и ваша ятровка.

— Ятровка? — бровки Ханны изогнулись в непонимании, — Простите мне мое невежество, я, наверное, недостаточно хорошо знаю ваш язык, и это слово мне незнакомо.

— Жена брата мужа, — пояснила Линетта, досадуя на себя за глупое стремление щегольнуть знанием, — Мой супруг — кесер Ар’Ингвар, старший брат вашего жениха, короля Бей’Этельберта.

— Признанный Его покойным Величеством недостойным трона, — веско прокомментировала вдовствующая королева.

Ответить на этот выпад принцесса не успела, ибо её прервал зычный голос герольда:

— Его Величество король Бей’Этельберт Милосердный и сопровождающие его лица!

Сегодня король превзошел самого себя в роскоши и стиле. Одетый в синий бархат с серебряной вышивкой, он производил невольное впечатление сошедшего на землю небожителя. Длинные пепельные волосы были распущены, а в зеленых глазах отражалась какая-то неземная мудрость и достоинство.

Он вышел из-за двери позади трона, сопровождаемый лишь отцом Бернаром и парой слуг, и не обращая внимания на расступившихся придворных остановился перед невестой. Секунды правитель Аскании смотрел ей в глаза, а затем изящным движением опустился на одно колено:

— Вы обворожительны, миледи, — чувственно произнес король.

«Ты спер эту интонацию у брата», — подумала Линетта.

Но не озвучила, разумеется.

— Вы льстите мне, Ваше Величество, — потупила глазки Ханна, — Прошу вас, встаньте, я не заслуживаю того, чтобы вы стояли передо мной на коленях.

Изо всех сил старалась она продемонстрировать, что перед ним она не будущая властная королева, а покорная и покладистая невеста. И подумалось Линетте, что с её собственной стороны, со стороны принцессы поверженной страны, нечто подобное было бы еще более уместно. Но только не в её это было характере.

И почему-то подумала она, что и Ингвар бы вряд ли такое оценил.

— В ней тоже нет самоуважения, — тихо сказала шатенка рядом с ней.

Линетта украдкой бросила удивленный взгляд, стараясь не слишком привлекать внимание.

— Да и о каком самоуважении может идти речь? — поймав ее взгляд, спросила шатенка, — Женщину с детства готовят служить мужчине, так как мужчина может требовать, чтобы она уважала себя?

Линетта посмотрела на то, как поднимается с колен всесильный король Аскании, и подумала, что её соседка ошиблась. Ханна не собиралась служить.

Она просто знала, что к власти ведут разные пути. Можно быть жесткой и величественной, как вдовствующая королева, которую никто и никогда не заподозрит во взгляде снизу вверх на кого бы то ни было. Но подчиняясь, тоже можно подчинять.

Вполне возможно, что пройдет лишь несколько лет, и вокруг этой малолетки соберется собственная фракция.

— Да слышат все присутствующие! — возвысил голос Его Величество, — Что наш брак с прекрасной леди Бей’Ханной станет залогом тысячелетнего союза между нашими великими державами.

Огляделась трирская принцесса, ловя реакции собравшихся дворян. Поймала взгляд отца Бернара, и от Линетты не укрылся его короткий кивок.

— Ваше Величество, моя любовь к вам безгранична, — заговорила Ханна, — И более всего на свете я желаю быть вашей тенью, смотреть на мир вашими глазами и верить в то, что верите вы. В тот день, когда мы станем мужем и женой, я официально приму эормингскую веру, отринув ложных богов, которых все еще помнят в моей стране.

В ответ на эти слова толпа почти что взорвалась восторженными криками. Асканийцы радостно приветствовали и восхваляли новую сестру по вере.

И в этом хоре восхвалений нет-нет, да и улавливала Линетта косые взгляды в адрес себя. В адрес той, кто осталась в вере в Шестерых Богов.

Точнее, в их глазах — в Семерых.

— Ваше желание разделить нашу веру наполняет мое сердце Светом, — заверил Этельберт, — Я буду счастлив наставить вас на путях святого Эормуна, прекрасная Бей’Ханна.

Подоспевший слуга поднес ему ларец, отделанный золотом, тем самым плавно подводя к следующему этапу представления, но тут в отлаженный сценарий внесли коррективы непредвиденные обстоятельства.

— Срочное донесение для Его Величества!

Вошедший в тронный зал молодой гонец был весь покрыт дорожной пылью, но в целом, не выглядел настолько измученным, как это бывало с гонцами, доставлявшими по-настоящему срочные донесения, не спавшими сутками, загонявшими лошадей и менявшими их на каждой станции, лишь бы успеть сегодня быть там, где нужно было быть еще вчера.

За время войны Линетта видела таких не раз.

Этот же гонец спешил, меняя лошадей и преодолевая сотни километров в день, но все-таки делал остановки на еду и сон. Он шел самостоятельно и лишь слегка шатался, не без труда удерживаясь от того, чтобы оскорбить благородный взор придворных открытым потиранием отбитых скачкой мест.

Дворцовый слуга принял из рук гонца запечатанное письмо и с подобающим поклоном передал его Вин’Эддифу. В свою очередь, уже Голос Короля вскрыл конверт, тщательно проверив на отсутствие ядов и других неприятных сюрпризов.

И лишь после этого передал письмо Этельберту.

— Господа, — король пробежал текст глазами, и его лицо озарилось радостной улыбкой.

— Сегодня у нас двойной повод для торжества. Только что я получил послание от блистательного эдлинга Бей’Вулфреда. Наш доблестный вассал пишет, что одержал полную и окончательную победу над разбойными отрядами семибожников в северных горах. Во время битвы у перевала Тейн-Бирг он сошелся в поединке с рииром Ар’Кормаком и поразил его копьем в его черное сердце. Уцелевшие семибожники захвачены в плен и в скором времени будут привезены в столицу в кандалах и ошейниках.

Линетта отвернулась, стараясь не выдать смятения, что её охватило. Судя по холодным улыбкам дам, выходило у неё слабо. Она не была близка с рииром Ар’Кормаком, хотя пару раз отмечала его мастерство на рыцарских турнирах и однажды приняла из его рук венок королевы любви и красоты. Но все-таки другом он ей не был.

Однако он был её соотечественником. Отважным рыцарем Данаана, не сдавшимся даже тогда, когда война проиграна. И крайне странно было сейчас находиться среди тех, кто радовался его смерти. Находиться — и ни словом не возражать им, не защищать своих.

Что-то внутри девушки как будто твердило ей, что это предательство. И как ни старалась она напоминать себе, что Кормак действовал вопреки приказам своего короля, закончившего войну, никак не удавалось ей заглушить этот голос полностью.

А остальные? Дружинники Кормака, ополчение с его земель? Ведь все эти люди и вовсе не имели никакого выбора. Они просто шли за своим сюзереном, — на войну, которую развязали асканийцы и которую Кормак продолжил собственной волей. Простой крестьянин не смог бы пойти против воли риира.

И вот теперь за эту волю им придется расплатиться жизнью и свободой.

— В ближайшие два дня, — продолжал король, — Эдлинг Бей’Вулфред вернется в столицу, чтобы справить свой триумф. После чего будет присутствовать на свадебной церемонии, как почетный гость. Как герой, что защищает нашу страну от Тьмы.

«А еще тот, кто возможно стоял за покушением на меня», — подумала Линетта.

Асканийский этикет не допускал возможности покинуть церемонию приветствия, не оскорбив при этом короля, так что Линетте пришлось достоять до конца. Слушала она, однако, все меньше. Какие-то ключевые детали она улавливала, но в основном была погружена в собственные мысли.

Мысли о том, насколько в последние дни неблагосклонна к ней Судьбоносная.

После окончания церемонии Линетта заметила, что та шатенка с вдовьим покрывалом, что не боялась стоять рядом с ней, ищет с ней беседы. Однако сейчас… принцесса ясно почувствовала, что не в силах эту беседу ей дать.

Сейчас ей стоило вернуться домой как можно скорее.

Лишь плотно задернув шторы кареты, принцесса смогла вздохнуть свободнее. Казалось ей, что Судьбоносная затягивает вокруг её шеи невидимую петлю.

Чтобы в скором времени передать Провожающей.

— Что мне делать, Ворон? — спросила она вслух, — Я одна. У меня нет сил. Но я должна действовать.

Сидевший в её поясной сумочке демон счел вопрос риторическим. А может, просто не знал, что ей посоветовать. Хоть и говаривали, что проклятые тени — лукавые советчики, но ни разу до сих пор они не пытались склонить Линетту к каким-либо действиям. Они были исполнительными слугами, но инициативу не проявляли.

Ей нужны были люди. Но на кого она могла положиться? Гленна и Брайан были такими же чужаками здесь, как и она сама. Даже более того: они не имели даже её статуса, не могли войти в королевский дворец или Великий Собор Эормуна. Ингвар уехал, и едва ли мог вернуться раньше Вулфреда. Бранд до сих пор не оправился от ранения.

Она была одна.

Но она должна была действовать.

— Передай послание моему мужу, — распорядилась принцесса, — Скажи, что скоро эдлинг Бей’Вулфред вернется с победой. И когда это случится, я добьюсь от него ответов.

Хотя всю дорогу из столицы Ингвар наслаждался ясной и солнечной погодой, где-то за милю от замка Шербур ситуация менялась буквально на глазах. Все небо было затянуто темными, тяжелыми тучами, нависающими так низко, что казалось, до них можно если и не дотянуться рукой, то уж точно попасть из лука. Ингвар не сомневался, что их согнали сюда колдовством: хотя вопреки народному поверью, прямой солнечный свет не уничтожал живых мертвецов, он делал их слабее и уязвимее.

Об этой маленькой детали рассказывала ему Змея, вместе с которой он изучал добычу первого сражения. Сейчас демоница приняла свою животную форму и сидела у него на плече диковинным шарфом, и этот вид явно пугал не привыкших к таким вещам Ар’Освира и Вин’Элле.

И это притом, что к удивлению Ингвара, на человеческую форму демонессы Ар’Освир посматривал с недвусмысленным интересом.

— Ш-ш-ш-ша!

Пригвожденный колом к земле, немертвый солдат рванулся, пытаясь дотянуться до вожделенной живой плоти, но к счастью, Ингвар и его товарищи стояли достаточно далеко. Судя по иссохшей плоти, умер этот человек где-то недели четыре назад, а значит, его Джейлес привел с собой, когда захватил замок Шербур.

Ногти мертвеца загнулись и напоминали звериные когти. Он скреб ими по земле, оставляя глубокие борозды. Лицо его исказилось подобно чудовищной маске, но все же в нем еще узнавались характерные черты северной Аскании.

В свою армию мертвецов Ар’Джейлес набирал убитых врагов.

— Вы что-нибудь узнали? — нетерпеливо спросил Освир, пряча нервозность за суровостью.

Нервозность царила во всем осадном лагере. Дружины эдлингов шли на осаду, убежденные в том, что их численное превосходство даст решающее преимущество. Многие считали, что увидев, какие силы привел законный хозяин этих земель, вражеский отряд утратит боевой дух и при первой возможности сложит оружие.

Столкновение со сверхъестественным явилось для них неожиданностью. Мертвецы не знали ни страха, ни усталости, не нуждались в сне и пище. А главное — убитые пополняли армию врага. Очень быстро Элле сообразил отдать приказ кремировать тела умерших, — но теперь его собственные солдаты роптали, что погибнув в этой осаде, не получат даже подобающих похорон, и души их пойдут на корм проклятым теням Бездны.

В свете этого положение осаждавших было настолько отчаянным, что даже верующий эорминг Освир не стал возражать против помощи «темного колдуна», когда Ингвар вмешался во время ночной вылазки.

Он все еще недолюбливал кесера, но по крайней мере признавал его полезность.

— Пока что я узнал, что сила проклятых теней способна разрушить чары Провожающей, что приводят тела в движение, — ответил Ингвар, двигаясь боком и следя за тем, как меняется направление взгляда мертвеца.

Тот явно определил его как приоритетную цель. Но к счастью, сорваться с пробившего грудь кола пока что не мог.

— Пораженные демоническим оружием, они превращаются обратно в обычные трупы.

— Надеетесь убить их всех в одиночку? — хмыкнул Освир, — Их там около трех тысяч.

— Меня другое беспокоит, — подал голос Элле, — Не узнает ли Джейлес обо всем, что мы говорим в присутствии его слуги?

— Скорее всего, узнает, — сообщил Ингвар, — Так что пусть заранее боится. А по-настоящему важную информацию мы будем обсуждать, конечно, не при нем.

Говоря это, он попробовал поводить рукой по воздуху возле мертвеца. Затем сменил позицию и повторил свои действия, прислушиваясь к токам энергий. Казались они ему знакомыми и неуловимо напоминали те, что он испытывал, входя в Бездну на местах сражений и казней.

— Господин, — шепнула ему на ухо Змея, — Ваша сила иной природы. Вы не сможете поглотить энергию Провожающей.

Между тем, он нащупал призрачную нить. Лишь хорошенько присмотревшись, можно было разглядеть едва уловимое марево теней в воздухе: похожее Ингвар замечал, когда впускал в себя демонические сущности, но сейчас оно было тоньше настолько же, насколько паучий шелк тоньше камня крепостной стены. И все-таки энергия была. Подставив под неё ладонь, колдун попытался впитать её, и мертвец забился яростнее.

Однако почти сразу же энергия вновь потекла в мертвое тело. Казалось Ингвару, что он пытался удержать в ладони струйку воды.

И вода вытекала между пальцев.

Он вынужден был признать, что демонесса была права: он не сможет впитать и поглотить силы Провожающей. Единственное, на что было способно горевшее в нем адское пламя, это разрушать и уничтожать.

— Меч!

Зазмеилось, соткалось из теней длинное лезвие темного металла, раздваивавшееся на конце, как змеиный язык. Верный демонской клинок привычной тяжестью лег в руки.

А затем разрубил воздух в добром метре от головы мертвеца. Даже краешком не задел он немертвой плоти, — но стоило демонической силе рассечь призрачную нить, и заклятье пало.

Мертвец затих.

— Пойдем в шатер, — сказал Ингвар, — Я узнал все, что мне было нужно.

На этой свадьбе Линетта была лишь гостьей, причем со стороны жениха. Поэтому в числе асканийских придворных она прибыла в собор одной из первых и теперь дожидалась, когда Бей’Ханна завершит свое праздничное шествие по улицам столицы. У неё самой некогда такого шествия толком не было: принцессу еще недавно враждебной страны предпочитали не показывать толпе.

В любом случае, сейчас её это устраивало. В числе гостей был и Бей’Вулфред со слугами и свитой. И Линетта считала это идеальной возможностью встретиться с ним и немного побеседовать.

Стоит отметить, что Вулфреду его имя подходило прекрасно. Узкое, вытянутое лицо с выпирающими скулами и крупным носом действительно немного напоминало волчью морду. Усиливалось впечатление ранней сединой, посеребрившей когда-то черные волосы. Хотя эдлингу Бей’Вулфреду было едва за тридцать, он явно многое повидал за время войны.

Даже победителям война оставляет шрамы на душах.

Голубовато-серые глаза смотрели холодно и без особой приязни, но и агрессии с его стороны Линетта не считывала.

— Ваше Высочество, — коротко поклонился эдлинг.

Одетый в темно-вишневое сюрко, он составлял занятный контраст с небесно-голубым платьем Линетты. На поясе его красовался длинный рыцарский меч, как будто он был готов прямо со свадьбы вновь отправляться в бой. Вооружена была и сопровождавшая его свита, среди которой Линетта выделила предполагаемых Крайтона и Родни.

— Эдлинг Бей’Вулфред, — принцесса сделала книксен, — Мой супруг рассказывал мне о вас. Вы ведь сражались с ним бок о бок в минувшую войну.

Не то чтобы Ингвар часто делился с нею воспоминаниями о войне: он прекрасно понимал, что для данаанки они будут скорее страшными, чем захватывающими. Но она сочла, что ничего не теряет, начав разговор таким образом.

Эдлинг ответил после небольшой паузы.

— Да, — кивнул он, — Ваш супруг достойный товарищ по оружию. И я безмерно рад, что ему повезло с такой красавицей женой.

Принцесса улыбнулась, делая вид, что польщена комплиментом.

— Ах, вы льстите мне, милорд! Ведь мы оба знаем, что при всей красоте у меня ужасный характер и репутация. Так стоит лишь считать это везением?

Она капризно надула губки.

— Особенно зная, сколько проблем я создаю. Вы ведь слышали о недавнем покушении на мою жизнь?

Питала она надежду, что если собеседнику что-то об этом известно, он как-либо выдаст себя. Но Вулфред остался невозмутим.

— Мы живем в жестоком мире, миледи, — откликнулся он, — Каждому из нас в любой момент может грозить опасность. Вашему ли супругу этого не знать?

— Пожалуй, вы правы, — согласилась принцесса, — Но все-таки замок Мозаль казался мне таким безопасным местом. Я никак не ожидала, что там мне может что-то угрожать. Вы ведь были там недавно, милорд? Какие впечатления оставило у вас это место?

И снова в речи эдлинга появилась небольшая заминка.

— Разве упомнишь все места, где я мог побывать, Ваше Высочество? — развел руками он, — Я и мои люди всегда на войне. Всегда в дороге.

— Вы в дурных отношениях с эдлингом Бардальфом? — приподняла брови Линетта.

— Скажем так, мы никогда не были близки.

Этот ответ показался ей слишком уклончивым.

— А вы были когда-нибудь во владениях хеленда Ар’Седрика? — осведомилась она, — Мой муж рассказывал мне, что там очень красиво.

— Полагаю, у вас нет причин не верить вашему мужу, — откликнулся Вулфред, — Но к сожалению, за время сражений в северных горах я немного удалился от политики и не могу припомнить сходу, где находятся владения хеленда Ар’Седрика. Когда я в последний раз слышал это имя, он был лишь безземельным рыцарем на службе ордена Эормуна.

— Понимаю, эдлинг Бей’Вулфред, — поклонилась девушка, — Прошу меня простить.

Раскланявшись с собеседником, Линетта несколько секунд металась, переводя взгляд между дверями собора и дальней частью зала, где в отдалении от остальных располагался король со свитой. К сожалению, двери были закрыты в ожидании прибытия невесты; наверное, по требованию принцессы их открыли бы, но это привлекло бы к ней излишнее внимание.

Поэтому сперва она решила отправиться к королю.

Почти треть зала преодолела она спокойно. Периодически приходилось здороваться с попадавшимися гостями, но от попыток втянуть себя в продолжительную беседу принцесса изящно уклонялась. Благо, сообщество местных дам, группировавшееся вокруг вдовствующей королевы, её по-прежнему по большей части подчеркнуто игнорировало.

Сейчас это её радовало.

А затем удача отвернулась от неё. Не опознала она сходу могучую фигуру и соломенную гриву, а мысль о том, что лишь один человек посмеет заявиться в собор Эормуна в железной маске-личине, пришла ей в голову слишком поздно.

— Ваше Высочество.

— Хеленд Леланд. Рада видеть вас в добром здравии.

Как бы невзначай попыталась Линетта обойти его, но рыцарь заступил ей дорогу.

— Полагаю, что наша прошлая встреча не завершилась должным образом, — сказал он.

— При всем уважении, хеленд, я склонна полагать напротив, — возразила Линетта, — В нашу прошлую встречу мой супруг привел наше общение к должному завершению, заставив вас ответить за неподобающее отношение к даме.

— Поединок, что состоялся на том балу, не был честным, — ответил Леланд, — Ваш супруг одолел меня лишь благодаря помощи демонических сил.

Линетта подумала, что если бы Ингвар использовал в дуэли демонской клинок, поединок закончился бы гораздо быстрее, и едва ли Леланд пережил бы его. Она посмеялась бы над его словами, если бы не серьезность ситуации.

— В таком случае, вам следует бросить это обвинение ему в лицо, — указала девушка, — Когда он вернется с поручения Его Величества, на котором рискует жизнью, пока вы тратите мое время.

Последние слова уже явно выходили за рамки элементарной вежливости, но только так Линетта могла прекратить затянувшуюся беседу с назойливым рыцарем.

К сожалению, слишком поздно.

Отворились двери собора, впуская невесту и её свиту. Как велели традиции эормингов, принцесса Бей’Ханна была одета в желтое — в цвет Солнца. Рукава и оборки её были настолько пышными, что само тело за ними практически терялось, а длинный подол несли сразу три служанки. Массивное золотое ожерелье напоминало ошейник, но несмотря на это, она улыбалась.

В отличие от Линетты, понимавшей, что не успеет сделать уже ничего.

Неспешным шагом трирская принцесса подплыла к алтарю, где ждал её одетый в белое жених. И разумеется, никто кроме невесты и первосвященника уже не мог подойти к королю, не нарушив протокол.

Как и покинуть церемонию.

— Я с нетерпением ждал нашей новой встречи, госпожа моего сердца, — чувственно заверил Этельберт, целуя протянутую руку Ханны.

Трирская принцесса улыбнулась в ответ и на секунду прикрыла глаза.

— Мое ожидание было столь же томительным, о мой король.

Линетта помнила, как сама во время собственной свадьбы чувствовала себя проданной в рабство. Ханна таких чувств не испытывала, — или не выдавала.

— В эту ночь миллиарды звезд будут светить лишь для нас двоих, — заявил король, — Отец Бернар, прошу вас. Свидетельствуйте наш союз.

И вновь, как и тогда, предстоятель начал свою речь. Он не отклонялся от неё ни в чем, говоря положенные слова и для короля, и для того, кого считал отродьем Зверя.

— Да будет явлен знак всем людям и богам! В этот час, под небесами Божьими и на земле Людской, мы собрались, чтобы свидетельствовать союз двух сердец.

Вновь вложили ему в руку скипетр, символизировавший копье Эормуна.

— Милостью Эормуна эти мужчина и женщина разделят отныне единый путь — на этом свете и за его гранью. И если кто-то из присутствующих желает оспорить этот союз, он вправе сделать это до того, как копье Эормуна опустится на землю в третий раз.

На этот раз, однако, уже после первого удара церемония пошла не по плану.

— Я желаю оспорить этот союз.

Неторопливым, уверенным шагом эдлинг Бей’Вулфред подошел к алтарю. Свита его не сопровождала, сейчас он был один. В левой руке он нес какой-то массивный предмет, укрытый черной тканью.

— Что это значит? — спросил Этельберт, обеспокоенно нахмурившись.

Отец Бернар же придерживался протокола:

— Скажи мне, сын мой, в чем же причина, по которой этот союз не может состояться.

Вулфред улыбнулся. И его глаза засветились синим адовым пламенем.

— Вот в чем.

Отбросил он ткань, открывая взглядам деревянную раму, внутри которой были подвешены тринадцать костяных колокольчиков. Линетта поняла, что это: жрица Провожающей рассказывала ей о древних легендах Данаана.

И она поняла, что сейчас случится.

— К оружию! — крикнула принцесса, — Защищайте короля!

Пользуясь статусом героя кампании в северных горах, Вулфред смог провести на церемонию почти три десятка человек свиты. Пока всеобщее внимание было приковано к невесте, эти тридцать человек распределились по периметру зала.

И едва колокольчики начали звенеть, все разом бросились в атаку.

Лишь меньшая часть присутствующих отреагировали вовремя на предупреждение Линетты. Лишь меньшая часть из них были вооружены.

Кое-где благородные хеленды встретили нежить сталью, но большинство — лишь паникой.

Оглушительно завизжали дамы. Бросился прочь помощник священника, — лишь чтобы через несколько шагов ему в горло вцепился зубами предполагаемый Родни. В мгновение ока пламя ритуальных свечей сменило цвет на синий — цвет колдовского пламени Зверя.

А Вулфред уже вытаскивал меч из ножен. Быстрый колющий удар должен был поразить Ханну, и запутавшись в платье, принцесса никак не могла увернуться.

Успел ли за пару встреч полюбить ее король Этельберт? Считал ли своим долгом вступиться за любую женщину в смертельной опасности? Или же просто не успел подумать?

Линетта не знала ответа. Но видела лишь, как бросившись наперерез чудовищу, правитель Аскании принял клинок под ребро.

Демон в обличье Вулфреда повернул клинок в ране, расширяя её, — и пинком отшвырнул короля прочь, к самому алтарю. Удлинившимся и по-змеиному раздвоенным языком облизал он кровь с лезвия, нехорошо улыбаясь запутавшейся в юбках принцессе.

А тем временем Линетта нащупала в поясной сумочке красный кристалл-реликварий. Всего один из них был у нее с собой, — тот, с которым она не расставалась, куда бы ни пошла.

— Сообщи Ингвару! — шепнула она.

Крупный черный ворон взлетел с её рук, устремившись прямиком к драгоценному витражу. Набрав большую скорость, он выбил бы стекло и вылетел бы на улицу.

Но в последний момент перед столкновением витражное окно вдруг закрыла завеса клубящихся теней. Вспыхнули черные перья, и демон-ворон исчез во вспышке синего пламени.

Вулфред обернулся.

— Лишь слабейшие становятся рабами, — пояснил он, — Ни один из них мне не ровня.

Иссиня-черный туман обхватил горло Линетты, как будто удавкой, и она ощутила, как неведомая сила поднимает её над землей. Как будто кролик перед удавом, смотрела она в кошмарные синие глаза.

Впрочем, видела она и кое-что еще. Воспользовавшись тем, что демон отвлекся, отец Бернар повернул еле заметный рычаг, и алтарь отъехал в сторону, открывая потайной вход в подвал. И в данный момент трое лидеров придворных фракций единым усилием затаскивали туда своего короля.

Но вот сама Линетта находилась слишком далеко.

— Ах, сколько силы в твоей крови, — пробормотал демон, не отрывая взгляд от принцессы.

И в этот момент помощь пришла с неожиданной стороны. Еще недавно жаждавший мести Линетте, сейчас хеленд Леланд встал на её защиту. Перехватив свой меч двумя руками, он обрушился на демона.

Дважды столкнулись клинки, и девушка почувствовала, что сковывающая её сила понемногу ослабевает. Вот яростный натиск рыцаря пробил парирование, — но рассекший сюрко клинок лишь бесполезно скользнул по кольчуге.

— Хочешь увидеть мою истинную силу? — хохотнул Вулфред.

И в тот же момент его облик изменился. В своей звериной форме проклятая тень напоминала нетопыря, — но огромного, размером с не самого маленького человека. Он уверенно стоял на двух ногах, как будто оставался человеком, и руки-крылья обращались с мечом с не меньшей ловкостью.

Два взмаха клинка, — и меч Леланда отлетел в сторону. И все это время костяные колокольчики продолжали звенеть.

— Беспомощно, — сделал вывод демон-нетопырь.

И глубоко вдохнув, выдул тугую струю иссиня-черного тумана.

Хеленд Леланд закричал от нестерпимой боли, когда все его тело охватил синий колдовской огонь. Пламя пожирало его на глазах. Одежду. Плоть. И даже кости.

Не прошло и пяти секунд, как тело его развеялось серым пеплом.

— На чем мы остановились? — ухмыльнулся Нетопырь, вновь оборачиваясь к Линетте.

Но она не собиралась ждать, пока он вспомнит. Пока противник был отвлечен, она вспомнила, что может ей помочь. Обмирая от страха, завязала она красный старый платок вокруг своего запястья.

И в тот момент, когда сила эормингской реликвии скрыла её от демонских глаз, колдовская удавка развеялась.

Пятнадцать лет прошло с того момента, как в последний раз Ингвар столь отчаянно бежал по темным лабиринтам Бездны.

Был шанс, что он ошибается. Был шанс, что даже если он прав, ситуация вовсе не столь остра, как кажется. Был шанс, что он успеет вернуться путями людей, до того, как Линетта попадет в беду.

Но если был хоть малейший шанс, что она в нем нуждалась, Ингвар должен был поспешить. Любыми средствами, какие были ему доступны.

В тот момент, когда Змея сказала, что Джейлес не был демоном и не имел костяных колокольчиков, детали мозаики сложились в его голове. По отдельности эти факты можно было объяснить. Колокольчики он мог спрятать. А сведения о демоне могли быть как ошибкой, так и намеренной дезинформацией.

Но вместе эти два факта могли означать лишь одно. Обман.

Тем демоном в человеческом обличье, о котором толковали семибожники, с самого начала был не Джейлес, а Кормак. Вот почему нежить в замке Шербур действовала столь глупо, не подстраивала тактику под изменения обстановки и не извлекала максимума из преимуществ согласованности единого организма. Она просто следовала тем указаниям, что дал ей Кормак, отправляя в помощь союзнику.

При всем своем уважении к воинским талантам эдлинга Вулфреда, слабо верил Ингвар в его возможность победить столь могущественного демона, способного контролировать тысячи живых мертвецов. Но даже если эдлинг и смог бы совершить такой подвиг, неужто не постарался бы он раструбить об этом на каждом углу? Неужто не упомянул бы в депеше о своей победе, над КЕМ одержал её?

А это значит, что депеша была ложью. В битве у перевала Тейн-Бирг победителем вышел не Вулфред, а демон. И теперь, приняв новое обличье, он вернулся в столицу праздновать триумф над самим собой.

И именно с ним сегодня должна встретиться Линетта.

И вот, теперь Ингвар бежал, выбиваясь из сил, по синим пустошам Бездны. Путями, что недоступны людям, он прорывался через искажения пространства, ища выход у городской площади.

К сожалению, демон-конь, развоплощенный стрелами в битве, не мог помочь ему в пути. Не мог помочь и демон-ворон, бывший его проводником: его Ингвар оставил с Линеттой. Единственный, кто мог помочь ему, это он сам.

В странном лабиринте Бездны пять шагов могли перенести за двунадесять миль, а получасовой бег — оставить в том же положении, что и в начале пути. Опыт и неясное чутье помогали Ингвару находить путь, — но к сожалению, неидеально.

Залитые солнцем пустыни Шайтара. Мрачные каменные крепости Трира. Какая-то пирамида посреди джунглей.

Не то, все не то!

— Не беги так. В этом мире неважно, как быстро ты бежишь: это не поможет тебе быстрее достигнуть цели.

Ингвар бросил косой взгляд на говорившего. Сейчас он не испытывал ни благоговения, ни священного трепета, ни ужаса и ненависти. Лишь раздражение от того, что кто-то говорит ему под руку, когда он спешит по срочным делам. Подумав, однако, кесер все же замедлился и отвесил нежданному собеседнику уважительный поклон.

Бог все-таки.

Не в первый раз в жизни Ингвар видел перед собой бога Хаоса и знал, что слишком пристально смотреть на него опасно для рассудка. Мозг рисковал расплавиться в попытке уловить момент, когда одно обличье сменяется другим.

Вот скалит зубы ярко-черная птица.

А вот разминает пальцы темно-белая змея.

А вот уже гладкий матовый шар нестерпимо сверкает острыми гранями.

Наблюдая за этим, было слишком легко сойти с ума.

А сейчас это было бы крайне несвоевременно.

— Это ты сбил меня с пути? — осведомился Ингвар.

— За кого ты меня принимаешь? — оскорбился Зверь, — Я не занимаюсь столь мелкими пакостями. Только крупными. Ты сам виноват. Утратил хладнокровие и внутреннюю стабильность, вот твое чутье и сбоит. Что, так боишься за неё?

— А нет причины? — спросил кесер.

За такой издевательский вопрос хотелось начистить спрашивающему физиономию, да вот беда, как раз в данный момент у бога Хаоса физиономии не было.

— Есть, — беззаботно откликнулся Зверь, — Как раз в этот самый момент тысячелетний демон-нетопырь прибивает её к кресту. Если хочешь, твой папа сообщит тебе подробности. Он все видел.

Над его ладонью заклубился темный туман. Сущность проклятой тени, пораженной в бою и утратившей на время физическое воплощение. На фоне приснопамятного демона-коршуна, сохранившего в Бездне часть своих сил, верный Ворон казался особенно маленьким и слабым.

А тысячелетний демон-нетопырь, как он подозревал, будет еще могущественнее.

— Если тебе больше нечего сказать, — холодно ответил Ингвар, впитывая воспоминания верного слуги, — То не трать мое время.

— Тю, как разговариваешь с богом? — рассмеялся Зверь, — Не торопись, малыш. Я к тебе с деловым предложением.

— Что бы ты ни предлагал, сразу нет.

Ингвар развернулся, чтобы уйти. Кажется, он засек нужное направление.

— И ты готов пожертвовать Линеттой? — донеслось ему вслед.

И против своей воли Ингвар замедлил шаг.

— Если ты сейчас просто ворвешься в собор, — продолжал Зверь, — Очень скоро тебя убьют. Линетту заберут и даже мне страшно представить, что с ней сделают.

Ингвар посмотрел на него скептически.

— Что? — развел щупальцами бог Хаоса, — Я серьезно говорю! У вас, людей, бывает нездоровая фантазия даже по моим меркам. Но ты все еще можешь принять мое предложение. Стань моим Мессией, и раскроешь в себе силу, что сокрушит не только этого выскочку Нетопыря, но и того, кто призвал его в ваш мир. Силу, что бросит к твоим ногам всю Асканию, да что там — все царства земные!

— Что начнет новое Правление Зверя, — указал Ингвар.

Моллюск кивнул развесистой кроной.

— Правление, во главе которого встанете вы с Линеттой. Как вечные Король и Королева этого мира. Разве не о том ты мечтал?

Как наяву перед глазами кесера встала рисуемая картина. Соблазнительная картина, чего уж греха таить.

Но все-таки он покачал головой:

— Я мечтал. А она нет. Поэтому я спасу её без твоей помощи.

Бог Хаоса склонил головы навстречу друг другу.

— Думаешь, сможешь?..

— Ты ведь так и не сказал прямо, что я этого не смогу, — ответил Ингвар, — Так что, думаю, да. Смогу. В выборе между возлюбленной и миром я предпочту выбрать и то, и другое.

Не дожидаясь ответа, он вновь двинулся прочь.

И вслед ему донеслось:

— Десять шагов вперед. Затем три шага вправо. Один шаг назад. Два вперед. И тогда выход будет прямо перед тобой.

Когда просыпаешься в незнакомой комнате, на незнакомой кровати, от саднящей боли в запястьях, что может хоть немного смягчить впечатления от пробуждения?

Пожалуй, разве что одно. Увидеть перед собой знакомое лицо. Лицо близкого человека, которому хоть немного доверяешь.

— Госпожа, вы проснулись! — обрадовалась Гленна.

Линетта попыталась приподняться на кровати, но её руки пронзило нестерпимой болью при попытке на них опереться.

— Давайте я помогу вам, — засуетилась Гленна, — Вы серьезно пострадали вчера.

Поддерживая принцессу за спину, камеристка усадила её, подложив пышную подушку. Теперь, оглядевшись, Линетта могла немного оценить обстановку.

Это были жилые покои, обставленные со сдержанной роскошью. Стены из мореного дуба, расписанные узорами в жемчужно-серых тонах. Светлые, холодных оттенков портьеры предохраняли от сквозняков, а полупрозрачная занавесь закрывала входную дверь. Сквозь крупные окна лился яркий солнечный свет, падавший на кровать и пару кресел.

— Где мы? — спросила Линетта.

Бросив взгляд на себя, она тут же добавила:

— Меня кто-то раздевал?

— Вы во дворце короля Этельберта, в покоях для почетных гостей, — ответила камеристка, — Королевский лекарь осматривал ваши раны после резни в Великом Соборе.

И после этих слов на Линетту накатили воспоминания о произошедшем. Попытки успеть предупредить короля… Слишком поздно… Мертвые, нападавшие на живых. Уродливый образ демона, что притворялся Бей’Вулфредом… Кошмарная смерть хеленда Ар’Леланда; при всех их конфликтах, ТАКОГО принцесса не желала никому. Предательство Челсеи, отчаяние и бессилие. Ужасная боль, когда гвозди пробили её руки…

И перекрывавший все это страх за любимого человека. Сковывающий сердце ледяными тисками ужас, когда Ингвара накрыли чары проклятых теней.

— Мы победили, — рассказывала тем временем Гленна, — Кесер Ингвар сразил демона, отправив его назад в Бездну. Риир Брайан получил несколько ран, но ушел на своих ногах. Вас серьезно ранили, но придворный лекарь сказал, что ваши раны заживут, и руки полностью восстановятся.

— А сам Ингвар? — спросила Линетта, — Что с ним?

И будто гора с её плеч упала, когда она услышала в ответ:

— Он жив, но потерял много крови. Его Величество приказал разместить вас в соседних покоях.

Жив! Он жив! Линетта смутно помнила, что лишилась чувств в тот момент, когда Ингвара накрыл поток темного тумана. Она не видела, как он схлынул. Но воображение успело нарисовать ей образ того, как в жутких муках умирал Леланд, — и того, как Ингвар бы разделил его судьбу.

Но все обошлось. Он остался в живых, — и Линетта со всей отчетливостью почувствовала, что он не оставит её.

Что он сдержит свое обещание.

— Придворный лекарь сказал, — продолжала Гленна, — Дать вам это сразу же, как вы проснетесь.

Не нагружая раненные руки, камеристка поднесла к её губам массивный кубок, и принцесса осторожно отпила, чувствуя вкус подогретого красного вина и каких-то трав. Точнее, наверняка не «каких-то», — она почти не сомневалась, что эти травы ей знакомы, — но в этот момент все то, чему когда-то учил её жрец Встречающего, выветрилось из памяти.

Её волновало другое.

— Мне нужно к нему. Отведи меня в покои Ингвара.

Хоть и не допускала она мысли, что Гленна обманывала её, но… сердцем она все равно чувствовала, что только увидев его собственными глазами, сможет быть по-настоящему спокойна.

— Госпожа, куда же вы сейчас пойдете? — всплеснула руками камеристка, благоразумно поставив кубок, — Вы еще слабы после пережитого. Вам нужно лежать и отдыхать.

— Поэтому я и говорю, что мне понадобится твоя помощь, — ответила Линетта, — Я не смогу дойти сама, но ты сможешь меня отвести.

— Но госпожа! — отчаянно воскликнула Гленна, — На вас сейчас даже не получится надеть платье! Подождите хоть, пока сможете твердо стоять на ногах!

— Так отведи меня прямо так! — разозлилась принцесса, — Ты думаешь, меня так сильно волнует, что увидят пара-тройка слуг?

Какие мелочи, право. Тем более что по асканийским меркам её любимые платья и так открывали больше, чем полагалось почтенной замужней даме.

Гленна лишь вздохнула. Не первый год знавшая свою госпожу, она не надеялась её переспорить.

— Допейте хотя бы лекарство, — попросила камеристка.

Стражники у дверей вылупились на неё настолько круглыми глазами, будто впервые в жизни видели женщину в одной нижней рубашке. Да и что они могли рассмотреть? Учитывая, что чтобы не тревожить раненные запястья, ей пришлось упереться в спину Гленны, опершись локтями на ее плечи.

Хотя вот уже глядя ей вслед… кое-что они видеть все-таки могли.

Но ей было все равно.

Покои, где разместили Ингвара, располагались прямо напротив и в принципе, казались зеркальным отражением. Разве что вместо серых тонов местное убранство было выдержано в зеленоватых.

Но это все сейчас было неважно.

Ингвар лежал на спине, бледный как молоко, и сложенные на груди руки вызывали безотчетную и пугающую ассоциацию с покойником в гробу. Однако к счастью, едва дверь отворилась, он открыл глаза, мгновенно разрушая это впечатление. И хоть блеклым было их свечение, кесер слабо улыбнулся:

— Лин…

— Ингвар! — Линетта обрадовалась настолько, что смогла приблизиться без помощи Гленны, — Ты в порядке?..

— Что со мной сделается…

Но скривившееся лицо выдало его, наглядно дав понять, что бравада эта была во многом ложной.

— Зачем ты пришла? — спросил он, — Тебе нужно отдыхать. Восстанавливаться после ран.

Линетта аж обиделась от такого вопроса. Всю дорогу от одних покоев до других она обмирала от страха, что сейчас все окажется ложью, представляла себе, что сейчас увидит сожженный скелет или не увидит вообще ничего, а он… Заявляет ей, что она зря пришла?!

— В смысле, «зачем»? — возмутилась она, — Мне нужно было увидеть, что ты жив. Что меня не обманывают. Что ты не сгорел в адовом пламени.

— Ты… беспокоилась за меня?

И столько искреннего недоумения было в этом вопросе, что она аж запнулась, и резкие слова застряли у неё в горле.

— А что, по-твоему не должна была? — с не меньшим удивлением спросила принцесса.

— Не то чтобы…

Ингвар перевел взгляд на потолок, и почему-то Линетте показалось, что он смущен.

— Просто это странно. И непривычно. Обо мне никогда… не беспокоились. Я имею в виду, сердцем.

— Ингвар…

Чувствуя, что не может долго стоять, Линетта присела на край кровати. Рефлекторно она попыталась взять мужа за руку, но он не коснулся её. Да и она мгновенно почувствовала, что раненные руки категорически против таких издевательств.

— Я не могу тебя коснуться… — растерянно проговорила она, — Хочу, но не могу…

— Вообще, можешь, — хмыкнул Ингвар, — Необязательно делать это руками.

Чуть повернувшись, он откинул одеяло. Линетта увидела, что набедренная повязка на нем все-таки есть, — но и только. Да и шрамов на теле с приснопамятной дуэли немного прибавилось.

— Иди ко мне.

— Если ты намекаешь на мое обещание… — начала было девушка, но он тихо рассмеялся:

— Я бы и рад. Но как бы ни стыдно было признаваться, сейчас я и сам был бы не в состоянии. Наверное, какая-то высшая сила категорически против. Но это же не повод сторониться друг друга. Я просто хочу почувствовать тебя. Твое тепло… Твою любовь.

Против этого желания Линетта устоять не могла. Мягко скользнула она под одеяло, прильнув всем телом к теплому боку мужчины и чувствуя, что тонкая нижняя рубашка создает лишь иллюзорную преграду между ними. Ингвар приобнял её за плечи, прижимая к себе, и как-то вдруг почувствовала Линетта, насколько смешны и нелепы были её страхи. Что здесь, в этих объятиях, она в полной безопасности.

Укрыта от всего зла мира.

— Госпожа, если я вам пока не нужна, то я буду снаружи, — понятливо сообщила Гленна.

И лишь оставшись наедине с мужем, Линетта наконец дала волю слезам.

— Ингвар, я боялась! Я так боялась! Я… Я…

Будто рухнула невидимая плотина, сдерживавшая поток её эмоций. Принцесса говорила, — сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказывала она, что чувствовала, когда поняла, что Вулфред — не тот, за кого себя выдает. Как пыталась предупредить короля и как понимала, что не успеет. Как пряталась от нежити и молилась Шести Богам, чтобы Челсея не выдала её. Как страшно ей было смотреть в лицо проклятой тени и как больно, когда прибивали к кресту. Как страдала она, зная, что спасения нет. Как воспряла она духом, увидев его на пороге, — и как рухнула душа в пятки, когда она думала, что потеряла его навсегда.

Ингвар слушал её сбивчивый рассказ. Молча слушал, мягко поглаживая её по спине. Может быть, не знал, что сказать, как справиться с потоком.

А может быть, знал, что иногда выговориться — это все, что нам нужно.

Выговориться — и знать, что тебя принимают и любят.

В скором времени, утомленная разговором, она просто прикрыла глаза, растворившись в уюте ласковых объятий. Отступили, поблекли пережитые ужасы. И даже боль в запястьях как будто стала слабее. Все, что осталось, это биение двух сердец и тепло надежных рук.

Наверное, в какой-то момент Линетта задремала, положив голову на плечо супруга. Проснулась она от громкого голоса слуги за дверью, возвестившего:

— Его Величество король Бей’Этельберт Милосердный!

Этельберт вошел в покои сразу после доклада, не давая времени отреагировать, так что Линетта немедленно заметалась, не зная, что хуже, — нагло лежать в присутствии короля или вылезти из-под одеяла и предстать перед ним в неподобающем виде.

Впрочем, увидев её, король смутился кабы не сильнее её самой.

— Простите, миледи, я не ожидал, что вы будете здесь! — заявил он, торопливо отворачиваясь. Бросив взгляд на Ингвара, он добавил:

— Ты не перестаешь удивлять меня, брат.

— Знаешь, любому из твоих подданных я бы посоветовал научиться стучаться, — недружелюбно заметил кесер.

— Ты видел хоть раз, чтобы король стучался в собственном дворце? — возмутился Этельберт.

— Ни разу, — согласился Ингвар, — И уже хотя бы поэтому было бы крайне любопытно посмотреть.

Странно было видеть, как правитель целой страны, человек, что когда-то сокрушил её отца в войне, разговаривает, как обычный человек. Почему-то почувствовала Линетта, что сейчас Этельберт и Ингвар общаются не как король и подданный, а просто как младший и старший брат. Но странным было, что они разговаривали так при ней.

Значило ли это, что они ей доверяли? Что её приняли в семью?

Странно было об этом думать.

— Я так понимаю, спрашивать тебя о самочувствии бесполезно, — хмыкнул тем временем король, — Чтобы ты признался, что тебе плохо, тебе нужно как минимум что-то отрезать.

Ингвар криво ухмыльнулся:

— В присутствии дамы, дорогой братец, не поможет даже это.

— Можете не обсуждать это при мне? — не выдержала Линетта, — Может быть вам это и привычно, но мне страшно.

И крепче прижалась к мужу.

— Извини, — неловко ответил он, обнимая её за плечи.

— Впервые вижу Ингвара смущенным, — усмехнулся Этельберт, — Прошу прощения, миледи. Я не думал, что женщину, что столь отважно вела себя перед проклятой тенью, могут испугать такие разговоры.

Он мотнул головой.

— Ладно, к делу. Ингвар, когда тебе станет лучше, ты должен будешь предстать перед дворянским собранием по поводу произошедшего в Великом Соборе.

Кесер скривился, как от зубной боли.

— Понял. Можешь им ответить, что я предоставлю им удовлетворение по очереди? Думаю, завтра я уже буду в состоянии сражаться.

И тут Линетта поняла, что король едва сдерживает смех.

Точнее, даже скорее ржач.

— Тебе не придется ни с кем сражаться! — заверил он, — Ты герой, если ты еще не понял. Сам отец Бернар сегодня произнес речь о том, что ты спас нас всех. Что твое появление — это благословение Эормуна.

Глядя на то, как вытянулось лицо мужа, Линетта не удержалась и тоже прыснула от смеха. Тут же устыдилась и слегка потерлась об его плечо, понимая, что на самом деле в его ошеломлении нет ничего смешного.

Это скорее грустно, когда благодарность тех, кому ты спас жизнь, не кажется чем-то само собой разумеющимся.

— В общем, ты должен будешь выйти к толпе, чтобы справить свой триумф, — продолжил Этельберт, — И будет лучше, если ты сделаешь это до того, как возвращаться в свое поместье: я уже получил весточку из Данаана, что кто-то пустил слух, что на самом деле ты мертв. Не знаю уж, чего они хотят этим добиться, но лучше пресечь слухи в зародыше.

— В чем подвох? — спросил наконец Ингвар.

Этельберт тяжело вздохнул:

— Ингвар. Нет никакого подвоха. Просто твои усилия наконец дали плоды. Ведь именно об этом ты мечтал всю жизнь. Чтобы тебя судили по твоим поступкам, а не потому что у тебя светятся глаза. Так почему теперь, когда ты добился своего, тебе так сложно в это поверить?

— Наверное, ты прав, — прикрыл глаза кесер, — Для меня это… непривычно.

Но впоследствии, когда король ушел, он мрачно сообщил:

— И все-таки там есть подвох.

Хотя в несколько минувших ночей он озаботился тем, чтобы опробовать в деле чудодейственную реликвию, сейчас, выходя в коридор поместья, он очень нервничал. У него был лишь один шанс, и нельзя было провалиться. Всего одна ночь разделяла момент, после которого можно было начать действовать, — и момент, когда возможность пропадет навсегда.

Его последняя ночь в этом поместье.

Ар’Ингвар Недостойный не держал в поместье обычной стражи. Никто не дежурил в коридоре по ночам, но это вовсе не значило, что злоумышленник, которому достало бы смелости войти в этот мрачный особняк, мог бы ходить по нему спокойно. Ведь проклятые тени не нуждались во сне и могли наблюдать за местностью прямо из своих колдовских кристаллов, наполненных кровью невинных.

Выйдя в коридор, Бранд затаился, прислушиваясь. Из-за поворота он слышал шорох кошачьих лапок. Демон-кот важно прошествовал по своим делам. Менее чем в метре прошел он от гостя, но не заметил его.

Покров Эормуна укрывал его надежно.

В ночной темноте он мог различить лишь контуры предметов, но он не рисковал зажигать огонь. Он не знал, укроет ли пламя сила реликвии, и проверить это не было никакой возможности.

По крайней мере, так, чтобы не выдать себя.

Очень осторожно, чтобы не выдать себя ни малейшим скрипом, Бранд отворил дверь. Отличавшийся хорошей памятью, он помнил, где и что располагалось, еще с тех пор, как Линетта хвасталась ему сделанными перестановками.

Как будто Бездна, украшенная цветами, перестанет быть Бездной.

Белый ковер на полу играл ему на руку. Мягко пружиня под ногами, он превосходно глушил звук шагов. На этот раз Бранд не стал снимать обувь, и против воли в этом виделся определенный символизм.

В прошлый раз он пришел как друг, а сейчас как враг.

По крайней мере, так будет считать Линетта.

Отодвинув в сторону полог ткани, рыцарь прокрался в господскую спальню. Сюда принцесса не приглашала его, но возможности оценить обстановку у него сейчас не было. Самое главное он видел.

Он видел два тела, распластавшихся по освещенной лунным светом кровати с балдахином.

Сверкнула серебряная полоса на лезвии кинжала, появившегося в его руке. С этим кинжалом Бранд не расставался на протяжении всего пребывания в поместье и даже клал его по ночам под подушку. Линетта полагала, что дело лишь в том, что его пугают проклятые тени, с которыми приходилось контактировать каждодневно.

Но на самом деле он готовился к этой ночи.

Почувствовав руку на своей шее, Ингвар успел распахнуть синие демонские глаза. В последние мгновения во взгляде кесера отразилось осознание.

А затем кинжал вонзился в его горло по самую рукоять.

Захрипело отродье Зверя. Напряглись его мышцы, силясь сбросить врага, — но тут же расслабились в бессилии смерти. Бранд наносил удар за ударом, не зная точно, как много требуется, чтобы окончательно добить полукровку.

Ему доводилось сражаться с людьми и с демонами, но в первый раз убивал он того, кто был и тем, и другим.

Наконец, Ингвар затих. Странно, но крови было немного. Как будто адское пламя внутри него выжигало её изнутри. Но так или иначе, дело было сделано.

Точнее, половина дела.

Резко проснувшись, Линетта попыталась было закричать, но Бранд зажал ей рот ладонью. Все, что смогла издать принцесса, это сдавленное, неразборчивое мычание.

— Не дергайся, — шепотом сказал мужчина, — Я не хочу причинять тебе боли.

Но несмотря на его просьбы, девушка продолжала сопротивляться. Сил ей недоставало, но упорства было не занимать. Она дергалась в его руках, пытаясь вырваться, и в какой-то момент её пинок почти достиг наиболее чувствительных мест.

Почти.

Несмотря на отчаянное сопротивление, Бранд сумел завернуть ей руки за спину и связать веревкой. На секунду почувствовал он укол совести, когда лицо принцессы сморщилось от боли.

Но тут же сказал:

— Вставай. Выберемся в безопасное место, там поговорим.

Впотьмах и через сопротивление не было и речи о том, чтобы надеть на неё сейчас что-то кроме той нижней рубашки, что уже была на ней. Бранд ограничился тем, что завернул девушку в свой плащ.

А также — потратил пару минут на то, чтобы отыскать её фрагмент покрова Эормуна.

Подталкиваемая в спину, Линетта оглядывалась по сторонам, неразборчивым мычанием пытаясь привлечь внимание демонов-слуг. Однако крепко прижимал ее Бранд к себе, и покров Эормуна укрывал их обоих.

Демоны не слышали их и не видели, — хоть попытайся он атаковать, ситуация и изменилась бы в момент.

В первый раз за последнюю неделю кожи Бранда коснулся прохладный ночной ветерок. Наверное, это было приятно. Но сейчас ему было не до того. Больше всего он опасался, что кто-то из проклятых теней заметил его подготовку. Что взнузданный конь не будет ждать его у конюшни.

Однако обошлось. Демон-крыса, занимавшийся в том числе и работой конюха, в эту ночь был занят чем-то другим. Оставался последний штрих.

Отстранившись на время от Линетты, Бранд ловко разжег огонь. Через силу, скрепя сердце, подпалил он бесценную реликвию. Фрагмент одеяния Эормуна, что отец Бернар при всем честном народе отдал в ведение данаанской принцессы, должен был хорошо обгореть, но все же остаться узнаваемым.

Чтобы глядя на его останки, никто не усомнился, что реликвия возгорелась, не выдержав чудовищного предательства, для которого её использовали.

Почуяв свободу, Линетта немедленно попыталась воспользоваться шансом. Быстро пнув похитителя по ноге, она стремглав бросилась бежать.

— Слуги, на помощь!

Зашевелились тени, и дом осветили синие огни. Собирались демоны на зов своей госпожи.

Но слишком поздно.

Вскочив в седло, Бранд подхватил Линетту. Слишком слаба она была, чтобы сопротивляться, когда он перекинул ее через седло впереди себя. Перемахнув через символическую ограду, гнедой рысак уносил их в ночь, — и фрагмент покрова Эормуна, повязанный на запястье рыцаря, не давал демонам идти по следу.

Все прошло по плану.

Торопясь уйти подальше от проклятого поместья, Бранд гнал коня во весь опор, но минуты три спустя все-таки вынужден был сбросить скорость, чтобы не загнать животное. Напряженно всмотрелся он в ночное небо, но так и не увидел круживших над ним проклятых теней.

Погоня не могла преодолеть покров Эормуна, — а значит, скоро он будет достаточно далеко, чтобы его след уже не могли взять. Не сдерживаясь, Бранд рассмеялся.

Все получилось!

Стон Линетты вернул его в реальность, и пока конь переводил дух, рыцарь счел за благо усадить пленницу поудобнее. Сейчас, когда не было постоянной угрозы попасться проклятым теням, от каждого прикосновения к её телу бросало в жар.

«Зверь, следовало хоть какую-то одежду ей найти», — подумал рыцарь.

Впрочем, взгляд, что кинула на него девушка, мог заморозить даже это пламя.

— Риир Бранд, что вы натворили?! — напустилась она на него, — Как вы… Что вы…

— Я сделал то, что должен был, — ответил Бранд, пуская коня рысью, — Скоро вы поймете, что так будет лучше для всех.

— Лучше? — на секунду принцесса утратила дар речи от возмущения, — Вы УБИЛИ моего мужа! Человека, который спас вашу жизнь!

— Это была необходимая жертва, — убежденно ответил он, — Ради всей Аскании. Ради всего мира.

Она не понимала. Глупая девочка с промытыми семибожниками мозгами. Она не видела всей картины!

Не видела, ради чего он пожертвовал собственной рыцарской честью.

— Какая польза Аскании от того, что вы убили героя, спасшего её короля?! — возразила Линетта.

Бранд выдохнул. Но все-таки счел, что нужно раз и навсегда расставить точки.

— Не я, Ваше Величество. Вы. Вы втерлись в доверие к брату короля. Обманом выманили у отца Бернара чудотворную реликвию. И с её помощью предательски вонзили кинжал в горло спящему мужу. Во имя Зверя.

Больно ему было видеть, как меняется на этих словах лицо принцессы. Она не заслужила этого, не заслужила той судьбы, что ей досталась.

Она не выбирала родиться в Данаане.

— Если асканийцы решат, что все так и было, — медленно сказала она, — Новая война будет неизбежна.

— Последняя война, — поправил Бранд, — Война, в которой зверопоклонники будут уничтожены раз и навсегда. Война, после которой в новых войнах не будет нужны. После которой воцарится мир — мир, о котором мечтал Эормун. Навечно.

Не знал точно Бранд, как она отреагирует. Лелеял он надежду, что она проникнется его правотой. Но допускал и то, что, слепо веря жрецам Данаана, она упрется и откажется его слушать. Что кинется в слезы, искренние или с целью разжалобить. Что накричит на него, проклянет.

Но меньше всего он ожидал, что она горько, невесело рассмеется:

— До чего же вы наивны, хеленд Бранд.

И никогда не думал он, что слово «хеленд», почетный титул рыцаря Эормуна, может прозвучать так пренебрежительно.

— Последняя война? Не смешите меня. Такие, как вы, не могут закончить войны. Не станет Данаана, вы найдете зверопоклонников в Трире. Не станет Трира — вы найдете зверопоклонников в Шайтаре или даже дальше, в тех землях, где про Зверя вообще никогда не слышали. О, вы объясните им. ВЫ сделаете из них зверопоклонников, — чтобы было с кем воевать. И знаете, почему?..

Такой напор звучал в словах принцессы, что Бранд не вспомнил даже сперва, что она его пленница.

А она между тем продолжала:

— Потому что не мир вам нужен. Вы славите Эормуна за то, что сокрушил Правление Зверя, но каждый раз, как вы это делаете, какой-то червяк внутри вас нашептывает: почему он, а не я? Вы завидуете собственному богу, в этом вся истина. Вы не почитаете его, вы хотите быть вместо него. И потому вам НЕОБХОДИМА новая победа над Правлением Зверя! А для этого… для этого вам необходим Зверь.

Она вновь рассмеялась:

— Единственные зверопоклонники здесь — это вы. Эорминги. Те, кто посвятил свою жизнь борьбе с ним. Видите иронию, хеленд Бранд?

Бранд мотнул головой:

— Вы просто в бреду, Ваше Высочество. Вы слепо повторяете то, что вам внушили жрецы-семибожники в вашей стране. Опасную ложь. Но не бойтесь. Я обязался защищать вас. И я сделаю это.

— Защищать меня? — переспросила девушка, — Вы подставили меня под лживое обвинение в убийстве! Вы напали на меня и похитили!

— Ради вашего же блага! — возразил рыцарь, — Я вывезу вас… Я вывезу ТЕБЯ в безопасное место! Когда начнется война, никто ни с одной стороны не тронет тебя! Ты сможешь жить мирной, спокойной жизнью, вдали от политики, от долга и опасностей. Со мной.

— Жить как кто? — спросила в ответ Линетта, — Как служанка? Как рабыня?

Вот в чем была проблема. На душе стало немного легче.

— Если тебя это так волнует, — откликнулся Бранд, — С этим я тоже разберусь. Ты получишь новое имя, и я возьму тебя в жены. Отец Бернар поможет мне с этим. В знак признания моих заслуг перед Асканией и Эормуном.

— Да каких заслуг! — данаанка явно всплеснула бы руками, не будь те связаны за спиной, — Вы всего лишь пес, который сыграл свою роль. Вы всерьез считаете, что вас будут уважать за предательство?

Бранд скрипнул зубами. Всего лишь пес… Тот, кого никогда не признают за своего, только потому что в нем течет данаанская кровь. Она не знала, каково это.

Она не знала!

— Я заслужил почет и уважение, — твердо ответил он, — Я пожертвовал ради Аскании большим, чем кто бы то ни было. Я заслужил признание, даже если я…

— …Данаанец? — безжалостно закончила за него принцесса.

Бранд выдохнул.

— Даже если мой отец семибожник, я не он. И я доказал это тысячу раз.

— Ведь в том и смысл, разве нет? — тут же подхватила Линетта, — Доказать, что вы другой. Не семибожник. И это доказательство — единственное, что вас волнует на самом деле. Не мир во всем мире, не торжество Эормуна. Просто дистанцироваться от своего отца. Просто быть принятым теми, кто унижал вас за ваше происхождение.

Рыцарь глухо зарычал, и принцесса охнула, когда его пальцы больно впились в её тело.

— Ты не смеешь говорить мне такого! Ты не знаешь, через что я прошел! Никто из вас не знает!

Линетта попыталась ответить, но в его медвежьей хватке могла лишь что-то сдавленно пробормотать.

— Я больше не собираюсь вести споров с семибожницей! У тебя больше нет выбора, кроме одного! Ты дашь мне позаботиться о тебе, — или сдохнешь в придорожной канаве!

Чуть опомнившись, он ослабил хватку. Он не собирался говорить этого. Когда он планировал свои действия, то был уверен, что Линетта останется жива. Он хотел приложить все усилия, чтобы убедить её стать его женой. Или хотя бы любовницей.

Чтобы убедить её остаться с ним. В безопасности.

— Мне не нужна ваша забота, — твердо ответила девушка, — Вы обещаете мне спокойную жизнь? Я верю вам. Но только я никогда этого не хотела! Я принцесса Данаана, хеленд Бранд, и я рождена не для спокойной жизни. Все, что мне нужно, это по-настоящему делать мир лучше, и по-настоящему стремиться закончить войны.

Несколько секунд она молчала, глядя ему в глаза. А затем вдруг спросила:

— Вы слышите, хеленд Бранд? Прислушайтесь.

И лишь теперь обратил он внимание на звук, который до этого слышал лишь где-то на фоне. Отдаленный стук копыт.

Который приближался.

— Но как? — недоуменно спросил Бранд, — Ведь покров Эормуна укрывает нас!

Однако говоря это, он не забыл пришпорить коня. Рано, слишком рано снова переходить в галоп. Но и позволить догнать себя он не мог.

— Вас преследуют не демоны, хеленд Бранд, — пояснила девушка, — А люди. Взгляните правде в глаза. На усталом коне с двумя седоками вам не уйти.

И действительно, медленно, но верно стук копыт приближался. Погоня была все ближе. Рыцарь подгонял коня, но принцесса была права: с двумя седоками даже лучший конь не разовьет полную скорость.

— Хочешь, чтобы я убил тебя? — почти прорычал мужчина.

По уму это было самым простым и правильным решением. Ночные дороги опасны. Кто знает, на кого могла нарваться одинокая девушка, сбежав из поместья, где совершила убийство. Нашли бы её в канаве с перерезанным горлом, — и сказали бы лишь, что Эормун наказал её за предательство, а Зверь оставил, как делает это всегда.

Но почему-то не хотелось ему так поступать. Какая-то упрямая частичка верила, что Линетта не окончательно пропала.

Что её еще можно спасти.

— А что? — продолжала издеваться она, — Ради своего эго вы готовы убить тысячи, а то и миллионы людей. Чем я отличаюсь от них? Только тем, что вы хотите меня трахнуть?

— Перестань так говорить! — одернул её он.

— Ой, оставьте это эормингское ханжество хоть сейчас, — поморщилась Линетта, — Трахнуть-трахнуть-трахнуть!

Она говорила все громче, и с запозданием Бранд понял, что голос её слышен издалека. Что он помогает преследователям ориентироваться в ночи.

К сожалению, заткнуть ей рот, удерживая поводья, ему было решительно нечем.

— Замолчи! — потребовал Бранд без особой надежды, что она прислушается.

В одном она была права: оторваться от погони не выйдет. К счастью, еще до того, как подкинуть Линетте идею пойти в «Пляшущую Форель», он внимательно изучил пути к отступлению.

И знал, куда направиться.

Свернув с дороги, Бранд направил коня на поляну, где узловатые корни деревьев образовывали невидимые в темноте переплетения. Если не знать досконально, куда ступать, то любой лошади легко было бы переломать здесь ноги.

Лучшее место, чтобы держать оборону.

Выведя коня в центр поляны, чтобы своим храпом привлекал внимание, Бранд грубо стащил Линетту на землю. Спутал ноги, как лошади, и оставил лежать.

— Хоть одно слово, — предупредил он, — И видит Эормун, я засуну тебе кляп в рот.

— Риир Брайан, тут корни! — крикнула в ответ Линетта.

Хеленд зажал ей рот, но было уже поздно. Топот копыт остановился в небольшом отдалении от поляны, и Бранд услышал, как спешивается всадник. Риир Брайан, значит…

Когда Бранд обещал, что он падет от его меча, то не думал, что это случится так скоро.

В темноте данаанский рыцарь выглядел как едва различимый силуэт. Перехватив меч двумя руками, он атаковал, — решительно, размашисто. Первый удар Бранд пропустил мимо себя. Ко второму выставил меч на жесткий блок. К сожалению, не было у него сейчас при себе щита, — но асканиец умел владеть мечом и кинжалом одновременно.

Вновь столкнулись мечи, высекая искры. Сократив дистанцию, Бранд ударил, метя в сердце, но кинжал лишь скользнул по кольчуге.

Старик явно пришел подготовленным.

И вновь размашистые удары. Техника боя риира Очищающего чем-то походила на лесной пожар. Наступательная, экспансивная, она вынуждала противника поддаваться её натиску.

Однако тело Брайана было уже не столь быстро, как прежде, и два клинка в руках Бранда составляли ему достойный противовес. То уклоняясь, то парируя удары, асканиец успешно держался, компенсируя отсутствие доспехов, — и медленно, но верно изматывая врага.

Он знал, что старик ослабеет первым. И тогда он нанесет один точный удар.

В неверном свете луны сражавшиеся бойцы казались лишь силуэтами, но ударе на десятом Бранд вдруг осознал, что становится светлее. Кольцо синего пламени окружило поляну, наполняя окрестности призрачным, потусторонним светом. И в этом свете хеленд увидел темные силуэты всадников.

Проклятые тени пришли следом за проклятым семибожником!

Опасался Бранд, что сейчас они всем скопом обрушатся на него, — и тогда он не сможет одолеть всех в одиночку. Но видимо, не оставил его Эормун, и покров Его продолжал укрывать, защищая от демонских глаз.

Вновь столкнулись мечи. Крутанув оружие в ладони, Бранд прошел совсем близко к противнику, и на этот раз его клинок окрасился кровью. В странном синем свете красная кровь казалась пурпурной.

— Сдавайтесь, риир Брайан, — посоветовал хеленд, — Может, лет десять назад вы и могли победить меня, но не теперь.

В потустороннем свете демонских огней семибожник лишь криво осклабился:

— Вы правы, мне не победить. Но я выиграл время, и этого достаточно.

И в этот момент через полог колдовского пламени переступил еще один человек. Человек, которого Бранд меньше всего ожидал здесь увидеть.

Человек, которого он сам убил не более чем полчаса назад.

Метавшиеся по кругу проклятые тени как-то вдруг организовались, собравшись вокруг своего господина. Ингвар оглядел округу, и меч в его руках указал на Бранда, подобно железному пальцу.

— Вот он!

И будто наяву почувствовал асканиец, как прекращает укрывать его покров священной реликвии. Все разом, сколько их ни было, набросились на него проклятые тени, и не успел он даже разу взмахнуть мечом.

Обезоруженный, скрученный и поставленный на колени, Бранд мог лишь в бессилии наблюдать, как рушатся все планы. Вот Ингвар Недостойный, — живой, возмутительно живой! — подходит к лежащей девушке и одним движением клинка освобождает её от пут. Она пытается броситься ему на шею, но он отстраняет её, напоминая про раненные руки. Сам прижимает её к груди, — и прикрывает она глаза, тихонько всхлипывая.

Отвернулся Бранд, не желая видеть этой картины.

Не желая видеть, что даже отродие Зверя предпочли ему, полукровке.

— Как ты выжил? — окликнул кесера рыцарь, — Что за колдовство защитило тебя? Ведь я сам вонзил клинок в твое горло. Я уверен в этом. Ты не мог выжить.

— Правильно уверен.

Ингвар ухмыльнулся. Жест, которым он обнимал Линетту, прижимая её к себе, казался сейчас настолько хозяйским и собственническим, что доведись Бранду увидеть такое в иной ситуации, он счел бы это поводом для вызова на дуэль.

Принцесса же как будто не обращала внимания.

— Удар, что ты нанес, был просто изумителен. Вот только в одном ты не удостоверился. Что тот, кому ты его нанес, действительно я.

Повинуясь жесту кесера, один из черных всадников снял с головы закрытый шлем, — демонстрируя лицо, практически ничем не отличавшееся от лица его господина. Сейчас, когда они стояли рядом, можно было заметить мельчайшие отличия: чуть более бледную кожу, чуть более яркое свечение проклятых демонских глаз.

Но тогда, в полумраке покоев, разглядеть это не было никакой возможности.

— Видишь ли, мы догадывались, что в происходящем что-то нечисто, — продолжал Ингвар, — Что не мог высший свет Аскании просто вдруг увидеть во мне героя после очередной победы. Мою репутацию раскармливали намеренно. Вопрос был лишь, для чего.

— Мы поняли, что сторонникам войны нужнее не герой, а мертвый герой, — подала голос Линетта, — В чьей смерти обвинят меня и, как следствие, Данаан. Тогда и то, что отец Бернар привлекал внимание к тому, что отдал мне реликвию, ложилось в общую картину. Однако я… до последнего не верила, что вы в этом замешаны, хеленд Бранд.

— Еще бы немного, и мы бы из-за вас могли поругаться, — хохотнул Ингвар.

Но видя тот нежный взгляд, что он бросил на жену, сложно было поверить.

— …однако к счастью, мы нашли способ проверить вас. Заранее сообщив, что завтра вам придется покинуть поместье, мы спровоцировали вас на действие. Все, что оставалось, это положить в постель вместо меня демона-крысу в моем обличье. И предупредить риира Брайана, чтобы держался поблизости и увидев вас, пустился в погоню, приведя нас к вам.

Рассказывая о том, как обыграли его, Ингвар и Линетта до странного походили на двух детей, хвастающихся поделкой. А Бранд слушал их, и горькая обида разливалась в его сердце. Подвел… Он подвел тех, кто рассчитывал на него.

Попался, как дурак.

— Мне не следовало доверять вам, — с болью в голосе заметил он, — Ваше Высочество, когда вы называли меня другом… Вы уже тогда подозревали меня?

— Вот только не надо сейчас строить из себя жертву! — возмутилась Линетта, — Вы меня предали, хеленд Бранд, не наоборот. Но если так хотите знать… Нет. Тогда я еще верила, что все, что вы говорили мне и делали для меня, было искренне. Но теперь все кончено.

— Нет! — возразил Бранд, — Еще ничего не кончено!

Без страха он посмотрел в синие демонские глаза.

— Кесер Ар’Ингвар Недостойный! Я обвиняю вас в том, что вы колдовством приворожили эту женщину, и вызываю вас на поединок до смерти здесь и сейчас! Как рыцарь Святого Эормуна, я имею на это право.

Однако Ингвар… просто улыбнулся.

— В вас не осталось ничего от рыцаря, Ар’Бранд из Везира. За эту ночь вы трижды нарушили кодекс чести. Поэтому для меня вы лишь разбойник, попавшийся на попытке убийства и похищения.

И когда демонские глаза полыхнули ярче, холодок пробежал по телу Бранда.

— Так давайте сразу перейдем к тому месту, где вы сдаете своих подельников.

Эффектное появление — бесценно.

С юных лет любивший театр, Ингвар считал это правило непреложной истиной. Разумеется, вопреки слухам, он не мог просто возникнуть где угодно в вихре адского пламени или рое летучих мышей. Все, что ему было доступно, это тщательный выбор времени и места, в чем прекрасно помогали демоны с достаточно компактными и незаметными звериными обличьями: Крыса и Змея.

Вот и сейчас, свернувшись средь лепнин под самым потолком, верная служанка подслушивала разговор в коридорах дворца.

— …я тоже был изрядно удивлен, когда услышал это, — признавался отец Бернар, — Но слова кесера Ингвара имеют смысл. Всем известно, что в походе, из которого вместо него вернулся демон, эдлинг Вулфред должен был сражаться с данаанскими семибожниками. Возможно, что демон и вправду ждал своего часа в их рядах. Но обвиняя весь Данаан, я полагаю, кесер Ингвар все-таки перегибает палку. Ведь известно, что действия рииров Кормака и Джейлеса шли вразрез с планами королевской семьи.

— По крайней мере, так утверждает сама королевская семья, — прокомментировал кесер Эсквин.

Будучи родней асканийского короля, он мог себе позволить большую смелость в высказываниях.

— Как бы то ни было, эти слова меня тоже удивляют, — заметил Иммед, — Супруга кесера почти что вьет из неё веревки. Неужто он высказался бы против неё?

— О, в его любви к ней я не сомневаюсь, — ответил отец Бернар, — И хоть и не принадлежит она к нашей вере, я полагаю, что принцесса Вин’Линетта лишь заблуждается. В сердце же своем она остается достойным человеком и своим существованием доказывает, что и среди данаанцев есть те, кто заслуживает шанса на спасение…

Не сказать чтобы эти слова были приняты собеседниками, но сверх недовольного гула возражать главе Церкви никто не посмел.

— Поэтому вы отдали ей фрагмент покрова Эормуна? — спросил темноволосый молодой хеленд, чьего имени Ингвар не помнил.

— Этот дар — выражение нашей надежды, — ответил первосвященник, — Надежды, что мы и данаанцы сможем мирно сосуществовать. Однако, когда я говорил с кесером Ингваром, он выразил сомнение. Хотя он доверяет своей супруге, он говорил о том, что необходимо тщательно расследовать, кто мог стоять за подменой эдлинга Вульфреда проклятой тенью…

И вот здесь Ингвар решил вмешаться. Не сказать чтобы это был идеальный момент. Он рассчитывал на что-то более… ироничное.

Но вот с детства ненавидел он, когда ему приписывали чужие слова, ибо случалось это до отвращения часто.

— Необходимо, это верно, — громко сказал он, — Но только я вам об этом не говорил!

Выйдя из-за угла, он стремительным шагом направился к говорящим. Взгляды всех присутствующих, как Бернара и его собеседников, так и случайных зевак, обратились к нему.

Хорошо. Чем больше аудитория, тем сложнее скрыть предъявленные доказательства.

— Возможно, я не вполне точно передал ваши слова, кесер Ингвар. Прошу меня простить.

Слова предстоятеля эормингской Церкви звучали безукоризненно вежливо, но на целых две секунды на его лице отразилось ошеломление и отчаянные метания. Он не ожидал его появления.

Не ожидал, что он еще жив.

Удивлен был и Эсквин, но кажется, все-таки не настолько.

— Племянник, мне не доложили, что ты прибыл во дворец.

— О, я пробрался иным путем, — пояснил Ингвар, — Как раз для того, чтобы всех удивить. И вижу, что прибыл я как раз вовремя, чтобы опровергнуть ваши слова.

— Помилуйте, кесер, — развел руками Иммед, — Зачем бы вам их опровергать? Неужто в словах о необходимости расследования есть что-то порочащее вас?

— Меня?

Ингвар приподнял бровь.

— О, нет, совсем нет. Я склонен полагать, что единственный, кого может опорочить ложь, это тот, кто её произносит.

— Племянник! — предостерегающе строгим тоном сказал Эсквин, — Следи за тем, что и кому ты говоришь. Подобные обвинения неприемлемы.

В ответ на это Ингвар осклабился. Это была как раз та самая улыбка, что в сочетании с потусторонним сиянием глаз заставляла многих неосознанно отступать назад.

— Я не обвиняю, дядя. ПОКА не обвиняю. Пока что я лишь констатирую факт. С того момента, когда пал от моей руки демон-нетопырь, я сказал отцу Бернару лишь четыре фразы. Все четыре — в вашем присутствии. Вы можете вспомнить, что это были за фразы?

Впрочем, к тому моменту священник уже справился с удивлением, и весь вид его отражал лишь смирение и благочестивую отрешенность.

— В общих чертах, — признал Эсквин, — Но если даже там не звучало этих слов, это не дает тебе права проявлять неуважение к главе Церкви. Боюсь, что слава победителя демона слишком вскружила тебе голову, племянник.

— Полагаю, мне вскружило голову нечто иное, — не согласился Ингвар.

Он промедлил, якобы делая паузу перед пояснением, — а на самом деле дожидаясь недостающих участников представления. Толпа вокруг становилась все гуще и плотнее, но особого гостя не могли не пропустить.

— Что здесь происходит? Из-за чего ссора?

Король Этельберт подошел стремительным шагом, сопровождаемый Вин’Эддифом и вдовствующей королевой. Как раз очень удачно. Все в сборе.

— А, вот и ты, брат. Я как раз ждал тебя. Дорогая мачеха, на этот раз я рад видеть и вас. В вашем присутствии я хотел бы задать вопрос святому отцу.

Жестом фокусника Ингвар извлек из рукава старый отрез когда-то красной ткани.

— Вы знаете, что это за вещь?

Отец Бернар нахмурился.

— Это фрагмент одеяния Святого Эормуна. Отданный мною вашей супруге ради того, чтобы она своим светом озаряла путь вашей душе. Насколько могу судить, вам известно об этом не хуже, чем мне.

Ингвар укоризненно цокнул языком.

— Эх, отец Бернар, отец Бернар. К столь драгоценной вещи вы могли бы присматриваться тщательнее. Вот тот фрагмент, что вы подарили Линетте.

Из того же рукава он извлек маленький кусочек обгоревшей ткани.

И толпа взорвалась гулом возмущения.

— Что это значит? — воскликнул отец Бернар, впервые за долгое время демонстрируя видимый гнев, — Вы осмелились осквернить святую реликвию Эормуна?!

— Объяснись, брат, — поддержал его Этельберт.

Ингвар широко улыбнулся, оглядываясь вокруг и убеждаясь, что завладел вниманием аудитории.

— Большой вопрос, святой отец, какая из реликвий осквернена сильнее. Та, что пострадала от огня… Или та, которая как раз уцелела. Потому что второй фрагмент покрова Эормуна я забрал у недостойного рыцаря, подосланного в мое поместье, чтобы убить меня.

Он больше не улыбался. Взгляд его, холодный и жесткий, был нацелен на священника, как острие стрелы, и адово пламя разгоралось в глазах все ярче.

Пламя, что казалось, готов было испепелить обидчика на месте.

— И вот теперь я вас обвиняю. Это вы отдали ему реликвию. Вы подослали его ко мне, чтобы убить меня и моей смертью развязать войну.

— Вы бредите, кесер, — спокойно ответил отец Бернар, — Любовь к семибожникам ослепила ваш разум. Если какой-то хеленд и пытался убить вас, не стоит связывать это с Церковью.

— Полагаю, мой племянник выпил лишку, — предположил Эсквин, — Простите его, святой отец. Не сомневаюсь, что немного проспавшись, он принесет вам свои извинения.

Ингвар прикрыл глаза:

— Занятная деталь. Я не говорил вам, что это был хеленд. С вашей стороны, как правоверного эорминга, логичнее было бы подумать, что это был риир. Значит, вы все-таки помните, кому и для чего отдали реликвию?

Зрители наблюдали за словесным поединком, переводя взгляд с одного участника на другого. Отец Бернар же недовольно нахмурился:

— Помню, конечно. Один из фрагментов покрова Эормуна я вручил молодому хеленду Ар’Бранду после того, как он рассказал, что столкнулся с демоном близ замка Мозаль. Я сделал это, чтобы ему сподручнее было защищать вашу супругу, но я никак не ожидал, что в нем взыграет данаанская кровь и побудит его использовать священную реликвию для предательства.

— Складно звучит, — ответил Ингвар, — И напоминает мне еще об одной вещи. Пожалуйста, отец Бернар, вытяните руки перед собой.

Предстоятель эормингской Церкви подозрительно смотрел на него, не спеша выполнять указание. Явно ничего хорошего он от этого не ждал.

Однако король Этельберт предпочел вмешаться:

— Действуйте, отец Бернар. Не бойтесь.

Осторожно, будто в пасть льву, священник протянул старческие, узловатые руки. Несколько секунд Ингвар внимательно изучал их…

А потом резким движением сорвал со среднего пальца церемониальный перстень. Символ статуса предстоятеля эормингской Церкви.

Реакция не заставила себя ждать, причем со всех сторон сразу.

— Что вы себе позволяете!

— Племянник!

— Да как вы смеете!

— Объяснись!

— Святотатство…

Ингвар же слушал хор возмущенных голосов, и легкая довольная улыбка играла на его губах. Он привык к возмущению, привык к обвинениям. Привык быть чудовищем в глазах людей.

И может быть, поэтому именно ему пришла в голову мысль, чудовищная и кощунственная для любого правоверного эорминга.

— Вы довольно редко бываете на солнце, отец Бернар, — заметил он, — Но когда бываете, на вас всегда этот перстень, символ вашего статуса.

Небрежно подбросив на ладони церковную регалию, он продолжил:

— Вы носили её столь долго, что на вашем пальце остался след, полоска незагорелой кожи. Но придя в столь небогоугодное место, как «Пляшущая Форель», вы, разумеется, не могли выдать себя столь приметной вещью. Хоть покойный Хорса и хвалился тем, что не выдает тайн своих посетителей, никто не гарантировал, что какой-нибудь случайный свидетель не опознает кольцо. А опознав — не пустит слух, что предстоятель нашей Церкви приходил в бандитский притон, чтобы уединиться в дальней комнате с тремя малолетними данаанскими проститутками.

— Я должен выслушивать этот поклеп? — вопросил побагровевший от гнева первосвященник.

Король задумчиво кивнул:

— Брат. Остановись. Ты переходишь границы.

— Перехожу границы?..

Ингвар недобро усмехнулся.

— Нет, Ваше Величество. Границы здесь перешел не я. Вы допустили серьезную ошибку, отец Бернар. Именно на эту руку приземлялся демон-коршун, которого призвали, чтобы убить мою жену. Приземлившись на неё, он ясно видел след от перстня на пальце колдуна. А я впитал его воспоминания, — и со всей ответственностью заявляю, что этот след до мельчайших деталей идентичен тому, что оставил на вашем пальце церемониальный перстень первосвященника. Поэтому сейчас… При всех присутствующих, включая потомка и наместника самого Эормуна…

Короткий поклон в сторону Этельберта.

— …я предъявляю вам обвинение в черном колдовстве.

И стало тихо.

— Ты перешел границы, племянник, — подал голос Эсквин, — Тебе многое сходило с рук, но не подобное.

— Как мы все знаем, вы и есть единственный в стране практик черной магии, — указал Бернар, — И вы полагаете, что подобное обвинение от вас будет иметь вес?

Ингвар лишь пожал плечами:

— Я лишь привожу факты. И предлагаю Его Величеству рассмотреть их.

Этельберт хмуро смотрел на брата. В его взгляде так и читалось «Обязательно было делать это именно так?».

Но что-то подсказывало, что по-другому и вправду было нельзя.

— Отец Бернар, — сказал он, — Кесер Ингвар. Мы с вами продолжим этот разговор в моем кабинете. Без свидетелей.

— Ты уверена, что хочешь туда пойти?

Раны на руках Линетты наконец-то зажили настолько, чтобы на них не требовалось накладывать новую повязку, и теперь, когда Ингвар снял старую, девушка усиленно разрабатывала запястья. Хотя присмотревшись, пятна загрубевшей кожи все еще можно было заметить, волшебное мурлыкание демона-кота делало свое дело.

Была надежда, что в скором времени от шрамов, обезображивающих ее руки, не останется и следа.

Со шрамом на душе, увы, справляться тяжелее.

— А что? — шутливо прищурилась принцесса, — Ты стесняешься появиться в моем обществе?

Против её воли ехидный ответ прозвучал откровенно игриво. Её ранение до сих пор делало болезненной нагрузку на руки, что лишало их многих приятных возможностей и в частности, так и не позволяло им перейти к долгожданной обоими супружеской близости. Но Ингвар не был бы собой, если бы упускал возможность поддразнить её. Вот и сейчас, стоило дуновению воздуха похолодить взопревшие под бинтами запястья, как пальцы мужчины мягко прошлись по освобожденной коже, лаская и чуть щекоча.

И Линетта мгновенно почувствовала, как приятная дрожь пробежала по всему её телу. Как будто все её женское естество вопрошало: «Ну когда же? Когда?».

— А что, похоже? — ухмыльнулся кесер.

Впрочем, он почти сразу же стал серьезным. Хоть и не прекращал он ласкать нежный шелк её кожи, в голосе мужчины звучало лишь искреннее беспокойство:

— Просто я подумал, что тебе это может быть неприятно. Когда человек умирает в огне, это страшно. Я знаю.

— Охотно верю, — откликнулась Линетта, — Но кем я буду, если теперь, после всей этой истории, струшу и не решусь увидеть все до конца?

— Ты вправе струсить, — не согласился Ингвар, — От женщины не требуется быть отважной и не дрогнув смотреть на страдания и смерть. Встречать их — обязанность мужчин.

— От женщины не требуется. Но требуется от принцессы.

Она замолчала, прикрыв глаза и наслаждаясь ощущениями. Присев на подлокотник её диванчика, Ингвар мягко массировал её руки, — аккуратно, чтобы не потревожить едва зажившие раны. Под его прикосновением Линетта ощущала себя особенно хрупкой. Казалось ей, что стоит ему приложить немного усилия, и её тонкие кости сломаются в его привыкших к мечу и убийству руках.

Но откуда-то она точно знала, что он будет с ней осторожен.

— Госпожа, ваше платье готово, — нарушил идиллию голос служанки.

Пока Линетта миловалась с мужем, демон-паучиха нечеловечески быстрыми стежками шила для неё наряд, на котором принцесса должна будет появиться на казни хеленда Ар’Бранда.

На казни человека, которого некогда звала другом.

Само платье было подчеркнуто сдержанным, закрытым. Оно надежно скрывало плечи и грудь, хотя все еще подчеркивало талию. Умеренно-пышный подол расширялся книзу, как пирамидка, а по краям черный шелк сменялся темно-багряной бахромой. Украшения на этот раз Линетта предпочла свести к минимуму, ограничившись парой золотых сережек.

Все-таки казнь не была для неё праздником.

Не без сожаления Ингвар остановил массаж и одним движением спрыгнул с подлокотника. Поддержав её под локоть, помог Линетте подняться на ноги. После чего неторопливо развязал полы её домашнего халата. Когда он был рядом, то помогать ей с переодеваниями предпочитал сам, не передоверяя это прислуге.

Забавно, но то, что для служанки было обязанностью, для мужчины было привилегией.

Линетта замерла, ощутив на обнажившейся груди его горячее дыхание. Странное, неуместное, иррациональное смущение захлестнуло её от мысли, что сейчас он невооруженным взглядом видит горящее в ней желание. В какой-то момент она, к своему удивлению, испугалась: не решит ли он, что все, теперь она у него в руках?

Не решит ли, что её желание делает её рабыней.

Ингвар поймал её взгляд, и не только страсть увидела Линетта в демонских глазах, но и понимание. Он чувствовал её страх. Он понимал её страх и не пытался на неё давить.

— Не бойся, — прошептал кесер, — Мое желание ничуть не меньше, чем твое.

После чего, осторожно взяв её руку, мягко уложил на наглядное доказательство своих слов.

Только вот если страх это заставило отступить, то смущение стало сильнее на порядки. Порозовев, как цветок наперстянки, принцесса поспешила слегка отстраниться.

— Мы на казнь собирались, — как бы извиняясь, сказала она.

И казалось ей, что её слова перебивает оглушительный стук её сердца.

— Может быть, я просто хочу уравновесить предстоящее чем-то более приятным? — улыбнулся Ингвар.

Но платье из рук служанки все-таки принял. И даже, помогая Линетте надеть его, почти не распускал руки.

Почти.

«Что происходит?»

«Как такое возможно?»

«Почему?»

Все это вопросы, которыми лучше задаваться в тишине и покое. Усесться у камина, налеть себе хорошего вина и задумчиво размышлять в тиши кабинета.

В тот же момент, когда волшебное, мистическое сияние превращается во взвесь золотых искр, когда эта взвесь сжимается, подобно змее перед броском, а затем обрушивается на все вокруг ударной волной, — в этот момент место размышления должно занимать действие.

В мгновение ока в руках Ингвара зазмеилось черное лезвие демонического клинка. Сделал он шаг вперед, заслоняя собой брата и жену, — и быстрым взмахом рассек воздух перед собой.

Сила столкнулась с силой, когда взвесь золотых искр обрушилась на окутывавшее лезвие синее пламя. И несмотря на столь разный облик, казалась ему эта сила схожей, чувствовал он резонанс.

Как будто сейчас отражал он атаку могущественного демона.

Рассеялись искры, позволяя вновь видеть происходящее. Тут и там лежали отброшенные волной стражники: кто-то стонал, а кто-то и пугающе молчал. Баюкал поврежденную руку дядя Эсквин.

А золотистое сияние сформировалось в образ длинного копья с широким наконечником из сверкающего белого металла. Оно повисло прямо в воздухе, острием вверх, и как раз в этот момент к нему протягивал руку освободившийся Бранд. Остатки белого балахона-санбенито уже догорали, но на теле рыцаря не осталось ни единого ожога, как будто колдовская сила исцелила его на месте.

И в тот момент, когда пальцы сомкнулись на древке, трубный голос разнесся над площадью:

— Эормун избрал тебя!

Дожидаться реакции толпы Ингвар не стал. В тот момент самым важным было перехватить инициативу.

— Преступник освободился! Защищайте короля!

Крикнув это, кесер резко бросился вперед, на ходу отдавая команду демону-мечу. Десять призрачных клинков возникли над его головой, устремившись в атаку вперед него.

И Бранд отбил их все.

Вертелось в его руках магическое копье, и в воздухе перед ним формировался золотистый купол щита. Достигая его, призрачные лезвия рассеивались во вспышке синего пламени. Мгновение, и Ингвар преодолел незримую границу.

И показалось ему, что он вдруг оказался в Бездне.

Меч и копье столкнулись, высекая искры, — синие искры демонских чар и золотые — той странной энергии, что использовал Бранд. Ингвар наседал, обрушивая удары со всех сторон, но постоянно отступая, Бранд удерживал его на расстоянии. Пользуясь преимуществом длины копья, он пресекал любые попытки кесера приблизиться.

В скором времени Ингвар был вынужден остановить натиск, чтобы немного отдышаться. Секунды вынужденной передышки он употребил на то, чтобы оглядеться и оценить обстановку.

Линетта и Этельберт были целы и невредимы, — это хорошая новость. Увы, на этом хорошие новости заканчивались. Деморализованные услышанным и увиденным, многие стражники не спешили что-то предпринимать. Среди тех немногих, кто остался боеспособен, половина выполняли приказ защищать короля самым очевидным и буквальным способом — выстроившись между ним и источником угрозы, выставив щиты и уперев копья в землю. Другие силились навести порядок в толпе горожан.

Что, пожалуй, было необходимо, поскольку толпа бесновалась все больше.

А между тем, передышка закончилась. Припав на секунду к земле, Бранд сделал далекий выпад копьем, и теперь уже Ингвар вынужден был отступать, парируя как сам удар, так и сопровождавшую его вспышку колдовской энергии. Сила сталкивалась с силой, но не успел пока демонской клинок накопить её достаточно после схватки с демоном-нетопырем.

Раскручиваясь в руках рыцаря, копье походило на длинный столп сияющего золотого света. Силу его, казалось, мог ощутить даже простой человек, наблюдавший за схваткой.

Но едва ли простой человек мог понять, что это была за сила.

Синее пламя демонских чар лишь едва уловимо оттенило золотой свет колдовского копья, но этого хватило, чтобы рассеять ударную волну и сохранить жизнь и здоровье. Отброшенный назад, Ингвар почувствовал, как ноги его скользят по мостовой. Дистанция вновь разорвалась, и самое время было менять тактику.

— Волк!

Проклятая тень покинула кристалл в его четках, незримо скользнув вправо. Одновременно с этим Ингвар начал неторопливо двигаться вокруг противника, обходя его слева. Постепенно стражники начинали приходить в себя, и скоро к нему должно было подойти подкрепление…

Если раньше на него не кинется толпа.

Сгустилась проклятая тень, воплощаясь в форме черного волка с синими глазами. Глухо зарычав, демон бросился на Бранда, и тот сделал ровно то, что сделал бы любой опытный охотник на его месте: упер копье в землю, давая зверю самому насадить себя на острие за счет инерции движения.

В то же самое мгновение Ингвар атаковал. Пока копье Бранда было сковано телом Волка, кесер сократил дистанцию. Одним прыжком перемахнув через древко, он обрушил на противника удар меча…

И в этот момент пространство вокруг как будто подернулось рябью.

Летнее солнце обжигало кожу, но несмотря на это, все тело Бранда сотрясала мелкая дрожь. Казалось, тысячи мельчайших игл вонзились ему под кожу, — слишком мелкие, чтобы отворить кровь, они раздражали и причиняли боль. Мышцы одеревенели, как после ночевки на голой земле, а сердце билось подобно зайцу, угодившему в силки.

От первобытного ужаса перед той Бездной, через которую он только что прошел.

Прохладная волна периодически накрывала его ноги, чтобы затем отступить вновь. Сейчас Бранд лежал на морском побережье, у самой линии прибоя. Он понял это еще до того, как зрение вернулось к нему, позволив оценить окружающую местность.

Место, где он оказался, показалось ему смутно знакомым. Безлюдный берег плавно переходил в песчаный пляж. С другой стороны располагалась небольшая кипарисовая роща, каковые были характерны для южных территорий. Да и учитывая высоту солнца, похоже было, что время близилось к полудню, и находился он на южном побережье.

Поднявшись на ноги, Бранд побрел вдоль берега. Смутная догадка стучалась в его голову, наполняя сердце каким-то лихорадочным волнением.

И он почти не удивился, увидев небольшой деревянный домик у моря с побеленной крышей.

Неведомая сила, спасшая его с костра предателей, перенесла его прямиком в Везир.

Первые шаги Ар’Бранд делал спокойно. Даже медленно. Но постепенно, все тяжелее ему было сдерживаться, и в конечном счете он и вовсе перешел на бег.

К порогу родного дома.

Несмотря на рыцарское звание, старик Майрин не получил от Аскании собственного лена, перейдя на службу к королю Беортхельму Суровому. Небольшой участок земли на самом юге королевства, в отдалении от крупных поселений, — вот и все, чем он довольствовался. Однако, жил он неплохо, имел хозяйство, выращивал капусту и редьку. Отойдя от дел, он практически никогда не появлялся в столице, а жители Везира постепенно к нему привыкли и ладили с ним, невзирая на войну.

Вот только никогда Бранд не желал, как он, загнивать в безвестности в этом захолустье.

Уже подбегая к дверям отцовского дома, хеленд замедлил шаг. С запозданием пришли мысли о том, как может он объяснить отцу происходящее.

Во-первых, он должен был быть на службе в столице.

Во-вторых, до Везира могла уже дойти весть о том, что он обвинен в измене и приговорен к казни.

В-третьих, он был совершенно голый.

И будто в ответ на эти мысли он вдруг почувствовал, как нагревается граненый золотой кристалл, что он до сих пор сжимал в ладони. Кристалл, что вдруг лег ему в руку, когда взорвался порох в мешочке на его шее.

Кристалл, что спас его жизнь.

«Негоже представать перед отцом в столь неподобающем виде»

Мягкий, торжественный и какой-то неуловимо-чистый голос звучал, казалось, прямо в его голове.

«Даже если отец семибожник, сын должен сохранять почтительность. Позови меня. И я помогу тебе.»

— Кто ты? — вслух спросил Бранд.

И тут же понял, что сделал это зря. Из дома послышался шум; когда живешь на отшибе, нельзя позволить себе роскошь игнорировать голоса на улице.

«Ты знаешь ответ. В глубине сердца ты его знаешь»

Времени оставалось все меньше.

«Избранный…»

Как будто наяву воскресло в памяти ощущение небесного, нечеловеческого величия, охватившее его, стоило сомкнуть пальцы на священном копье.

Провидение спасло его тогда, — и Провидение не оставило его сейчас.

— Помоги мне, — попросил Бранд.

«Ты был мертв и предан огню», — откликнулся голос, — «Но из пламени ты возродился в новом величии».

Казалось, теплый летний ветер обдул его тело. Бранд не ощутил прикосновения материальной ткани, — но опустив глаза вниз, увидел укрывшие его тело великолепные ало-золотые одеяния.

Одеяния, подобные покрову Эормуна.

Именно они первыми бросились в глаза старику Майрину. Застыл на секунды старый рыцарь, не зная, как реагировать на разнаряженного гостя, но увесистый короткий топорик, равно пригодный и для заготовки дров, и для рукопашной, продолжал он сжимать в руках.

Впрочем, уже через секунды старик узнал сына.

— Бранд? — его глаза удивленно расширились, — Это ты? Что ты здесь делаешь? Почему ты так одет?

Тем не менее, не увидев страха на его лице, Бранд понял, что новость о его осуждении казни еще не достигла этих земель.

— Здравствуй, отец, — склонил голову он, — Прости, что я не смог сообщить о своем прибытии заранее. Я оказался в этих местах из-за тайного задания Церкви Эормуна.

Строго говоря, он даже не соврал. Именно выполняя тайное задание Церкви Эормуна, ради того, чтобы спасти Аскании от унизительного мира с данаанскими семибожниками, он и вступил в тот заговор, за который был приговорен к казни.

Разве виноват он в том, что недостойный король предал своих верных слуг?..

— Ты не будешь против, если я переночую в твоем доме? — спросил рыцарь.

Глянув вниз, на иллюзорные одеяния, он добавил:

— И переоденусь во что-то не столь приметное. Извини, это долгая история, которую я не вправе рассказать во всех деталях. Но с рассветом я снова отправлюсь в путь.

«Куда-нибудь, где меня не будут искать», — мысленно добавил он.

Но не стал озвучивать.

«Прости, отец. Я должен обмануть тебя. Ради Аскании.»

Этого он тоже не сказал.

— Бранд, ты можешь не задавать такой вопрос, — мотнул головой старый Майрин, — Разумеется, в этом доме тебе будут рады всегда.

И стало на душе от этих слов одновременно тепло и неуловимо горько.

Услышав об устройстве замка Звездный Венец, Линетта не могла сходу определиться, считать ли его создателя гением или безумцем. К концу пути она определилась.

Это был законченный психопат, садист и мучитель.

Ингвар лишь разводил руками и клятвенно заверял, что он тут не при чем. Когда он родился, замок уже был таким. Да и отец его, король Беортхельм Суровый, не строил его, а отбил у мятежного вассала Ар’Одоакра.

Звездный Венец охранял единственный удобный перевал, ведущий в окруженную горами долину Гиатан. На перевале располагались массивные, величественные ворота, украшенные по бокам двумя огромными статуями древних воинов; огороженные стеной, к ним примыкали конюшня и небольшой гарнизон.

Однако основная часть замка располагалась выше. Оставив лошадей в конюшне, путники должны были пешком подняться по извилистой горной тропе, чтобы попасть к основным постройкам. Наверное, с точки зрения возможности оборонять замок против наступающего врага это было разумно.

Но по отношению к ногам гостей — вопиюще немилосердно.

На протяжении пути вверх по горе Ингвар поддерживал Линетту под руку; но к концу не хватило и этого. Через второе кольцо крепостных стен кесер вносил супругу на руках, как полонянку.

И именно в таком несолидном виде она предстала перед подданными.

— Господин, — худощавый и какой-то скользкий мужчина средних лет, одетый в характерную ливрею управляющего, преклонил колено.

— Мы ждали вашего прибытия.

Ингвар ответил надменным кивком.

— Встань, Анлих, ты знаешь, что я этого не люблю, — сказал он.

Управляющий с готовностью поднялся.

— Отчет по финансам подготовлен к вашему прибытию, — он кивнул на папку, которую прижимал к груди, с таким видом, будто ждал, что приехавший господин прямо с дороги станет изучать его отчет.

А потом, прикинув характер мужа, Линетта поняла, что ведь и правда стал бы.

Ингвар бывал милосерден к чужим слабостям, но не к своим собственным.

— Представишь мне его утром, — приказал Ингвар, — Мы с супругой устали с дороги. Надеюсь, покои как следует натоплены?

— Да, господин, — торопливо закивал Анлих, — Прислуга сделала все в лучшем виде.

— В твоих интересах, чтобы было так, — откликнулся кесер, — Пока свободен. Подготовь все к завтрашнему смотру.

Когда Анлих покинул их, Линетта тихонько шепнула на ухо мужу:

— Он мне не нравится.

Ингвар кивнул:

— Мне тоже. Но он хорошо справляется со своими обязанностями. И ворует вполне умеренно.

— Но все-таки ворует?..

Легкая улыбка тронула губы мужчины.

— Лучше знать, что у тебя воруют, чем не знать об этом. Особенно когда на протяжении многих лун не появляешься в своих землях и не можешь держать ситуацию под полным контролем. И в любом случае, от его действий я теряю меньше, чем потерял бы из-за неэффективного управления.

Донжон Звездного Венца был невысоким, приземистым и уходил большей частью в толщу скалы. Жить там постоянно Линетта точно не хотела бы: напоминал он скорее старую гробницу, чем жилое помещение. К счастью, думала так не одна она: прямо над ним был построен палас; деревянное трехэтажное здание с обширными окнами, прихотливыми скатами крыш и искусно расписанными стенами. В случае, если наступавшие враги прорвались бы за внутреннюю стену, его не предполагалось защищать: в этом случае оборонявшиеся организованно спустились бы в донжон, оставив палас на разграбление.

Палас был домом для мирного времени.

— Я завтра же прикажу подновить роспись, — пообещал Ингвар, не дожидаясь комментария супруги.

Потихоньку он привыкал к тому, что ее не устраивало безразличие, которое он проявлял к эстетической стороне своего дома.

Жарко пылал растопленный камин, окрашивая мрачноватый интерьер господской спальни множеством багряных бликов. По приказу Ингвара демон-волк подтащил поближе небольшой диванчик, обитый красным войлоком, и уложенная на него, чувствовала Линетта, как проникает тепло в вытянутые к огню гудящие от усталости ноги.

Лишь на несколько секунд отошел Ингвар, чтобы отложить четки с реликвариями демонов и раздать необходимые приказы. Человеческая свита Линетты не отправилась с ними в Гиатан: Брайан и Гленна должны были помочь хоть как-то держать под наблюдением ситуацию с столице. Но вот демонов кесер предпочел не оставлять без присмотра.

Потрескивание огня в камине и разливавшаяся по телу тяжесть усталости убаюкивали, не хотелось шевелиться. Хотелось просто расслабиться и лежать без движения, прикрыв глаза и отдыхая, — на самой границе между сном и явью.

Сквозь усталую дремоту почувствовала принцесса, как Ингвар снимает туфельки с её ног. Когда же он начал стягивать с неё чулки, Линетта неловко дернулась, чувствуя, как краска приливает к коже.

— Не надо, — пробормотала она, — Я с дороги, наверное… Неприятно пахну…

Она не смотрела на мужа, боясь увидеть насмешку в его глазах, но почему-то почувствовала, что он улыбается.

— Для меня ты всегда пахнешь возбуждающе, — сообщил он.

Слегка щекочущим касанием пройдясь по её ступне, Ингвар чуть надавил двумя пальцами в самый центр. Круговыми движениями он массировал усталые ноги, слегка смещаясь каждые несколько секунд.

В могучих, привыкших к мечу ладонях кесера крошечная ножка принцессы казалась хрупкой, будто цветок, что легко сломается в грубой хватке. Однако каким-то шестым чувством Линетта знала, что никогда он не причинит ей боли. Что все его прикосновения, одновременно сильные и бесконечно нежные, будут служить единственной цели — изгнать усталость и напряжение из её тела.

Не сдержавшись, Линетта слегка застонала. Никогда не задумалась бы она об этом.

Но после дневного перехода массаж ног был именно тем, в чем она нуждалась сильнее всего.

Минуло бесчисленное множество вечностей, когда к прикосновениям пальцев добавилось что-то еще. Иное прикосновение, уже не столько расслаблявшее, сколько будоражившее, возбуждавшее…

— Разве подобает кесеру целовать кому-то ноги? — нашла в себе силы спросить Линетта.

И снова скорее почувствовала она, чем увидела улыбку мужа.

— Любимой женщине — подобает, и еще как, — убежденно ответил Ингвар.

И вновь приложился губами к её ступне.

Теперь за прикоснованиями пальцев неизбежно следовали прикосновения губ. Массаж расслаблял её, но поцелуи не давали погрузиться в сон. Постепенно Ингвар позволял себе все больше. Не глядя вниз, Линетта ощутила, как он касается языком чувствительной кожи между пальцами.

И в этот момент она почувствовала, как внутри неё разгорается пожар.

Стон, что издала принцесса, показался пошлым ей самой. И будто в ответ на это Ингвар стал продвигаться. Аккуратно массируя её икры, он вновь и вновь целовал её, с каждым разом все выше и выше. Против своей воли Линетта согнула ноги в коленях — и не воспротивилась, когда супруг осторожно развел их в стороны.

И покраснела она, понимая, какое наводнение он там сейчас обнаружит.

Из-за подола платья Линетта не могла увидеть, что он делает, но почувствовала в полной мере. Нижняя рубашка, служившая бельем благородной даме, не могла защитить её от наглых, бесцеремонных, но настолько приятных прикосновений.

Сильные мужские руки гладили её бедра, а губы уже приникали к самому потаенному месту её тела. Жадный и долгий поцелуй казался невыразимо пошлым, но ни за что на свете Линетта не попросила бы прекратить.

Она не увидела, но почувствовала, как его язык проникает в её любовную пещерку. Умелыми, уверенными движениями он выводил прихотливые узоры по её внутренним стенкам.

И она принимала эту ласку без остатка.

Линетта стонала уже не переставая. Кажется, иногда она даже кричала, — но поручиться в том не могла. Ощущение какой-то нереальности происходящего заставляло её терять чувство времени. Казалось, что она не видела и не слышала ничего вокруг, казалось, в мире не осталось ничего, кроме болезненно-сладкой ласки где-то там, внизу.

Потому и не успела она заметить, как он вновь изменил положение. Лишь бессознательно отвечая на страстный, жадный поцелуй, она ощутила на языке солоноватый привкус, — и где-то на задворках восприятия мелькнула отстраненная мысль, что это её собственный вкус, вкус её женственности, её желания и её удовольствия.

Вкус, которым наслаждался её мужчина.

Сейчас уже все тело принцессы, казалось, пылало изнутри, бессознательно пытаясь податься навстречу. Развязанное, но так и не снятое до конца платье казалось нелепой, до странности неуместной преградой между двух огней. В какой-то момент пожелала Линетта, чтобы оно просто исчезло.

Впрочем, задранный подол не защищал её ниже. Там, где средоточие его желания пристроилось к её призывно приоткрытым лепесткам.

И от осознания, что сейчас случится, от мысли, что наступил момент, что являлся ей и в мечтах, и в кошмарах, по всему телу пробежала сладкая дрожь.

— Не бойся, — шепнул Ингвар, обдавая жарким дыханием её ушко, — Будет немножко больно. Но это быстро пройдет.

И он соврал, — в первый и последний раз он соврал ей.

Боли не было.

Древние говорили, что лишь тот побеждает в войне, кто в ней не участвует.

Глядя на живописные пейзажи Гиатана, легко было с этим согласиться. Восемь лет войны, разорившей как Данаан, так и Асканию, для этого края прошли где-то в отдалении. На призыв короля Ингвар являлся с дюжиной демонов, пока его крестьяне и ремесленники продолжали свой каждодневный мирный труд.

И пусть этот труд был тяжелым, местами грязным, порой неблагодарным, — но это была мирная жизнь, которая вела провинцию к процветанию.

Та жизнь, о которой разоренные войной провинции могли только мечтать.

Деревня Купель располагалась полумесяцем на берегах озера Скиавар, в водах которого по легенде Эормун закалил свое копье, не дав ему расплавиться в драконьем огне (каким образом он запихнул плавящееся копье в воду, легенда умалчивала). Точнее, формально это были две деревни: Большая Купель и Малая Купель; однако с годами они разрослись до такой степени, что ныне их околицы располагались в шаговой доступности, и жители обеих деревень ходили друг к другу в гости, как к соседям. Большая Купель была одной из житниц северной Аскании; пшеницы и сахарного тростника, что здесь выращивали, хватало как для нужд Гиатана, так и для торговли с тремя соседними провинциями. Малая Купель была в первую очередь поселением кузнецов и рудокопов: отсюда было рукой подать до горного карьера, где добывали железо, медь и другие металлы. За глаза жители Большой Купели называли жителей Малой «дятлами» (ибо долбят камни, как дятел дерево), а те их — «землеройками» (ибо копаются в земле), но при этом для всех остальных они были одной единой Купелью.

Разумеется, не представлялось возможным собрать вместе всех жителей обеих Купелей: крестьянский труд не терпит праздности, и в каждый момент времени изрядная часть деревни была занята своим каждодневным трудом. Однако по приказу Ингвара Ферн озаботился тем, чтобы на торговую площадь Большой Купели пришло хотя бы по одному человеку от каждого двора обеих деревень.

Столько же, сколько при ином правлении ушло бы на войну.

Ингвар окинул взглядом собравшуюся толпу, безотчетно подумав, насколько привык за время мотаний по приграничью и жизни в столице видеть преобладание женщин и детей над мужчинами. Здесь, в мирном Гиатане, такого не было: сейчас среди собравшейся толпы если и было женщин и детей немного больше, то лишь потому что мужчины в большинстве трудились в полях и забоях. И с непривычки это смотрелось немного странно.

Хоть и было абсолютно правильно.

— Я не буду произносить долгих речей, — начал Ингвар, — Как знают большинство из вас, я не особенно их люблю.

Народ безмолвствовал. В юности недостойный кесер пробовал завоевать сердца людей, но так у него ничего и не вышло.

Ни мудрое правление (а он без ложной скромности считал свое правление мудрым), ни щедрость, милостивость и целенаправленная работа над своим образом не могли перебить эффекта от потустороннего сияния синих глаз.

Родившийся чудовищем чудовищем и умрет.

— Ближайшую луну я проведу с вами, — продолжал Ингвар, — И надеюсь, что в это время не случится никаких… эксцессов вроде тех, которые мой верный Анлих покрывал в своих отчетах в столицу.

Он коротко кивнул в сторону управляющего.

— Кроме того, — продолжил он, — Я хочу представить вам свою супругу, принцессу Вин’Линетту. Я не приказываю вам любить её: если в вас есть хоть капля здоровой оценки действительности, то вы полюбите её и без моего приказа. Но я приказываю вам подчиняться ей и проявлять к ней уважение. Как к единственной и полновластной госпоже этих земель.

Он не ожидал, что его слова немедленно поставят под сомнение, — но как ни странно, это случилось.

— Цена предательства! — раздался выкрик из толпы.

Ингвар не стал приказывать что-либо: ему хватило легкого изменения взгляда, чтобы собравшиеся крестьяне торопливо расступились, отшатываясь, как от чумного, от смельчака. Оставшись без прикрытия толпы, тот изрядно струхнул, но все же посмотрел в демонские глаза.

Это был худощавый светловолосый юноша лет пятнадцати, с выраженными острыми скулами и довольно красивым лицом. Достаточно новая, искусно вышитая одежда выдавала в нем выходца из довольно зажиточной семьи, но кисть правой руки отсутствовала, — насколько помнил Ингвар, еще семь лет назад юный Бей’Эдрик лишился её, отдавив тележным колесом. Из-за этого он был практически непригоден к физической работе, но обладал редким для деревни умением читать, потому бесполезным нахлебником ни в коем случае не считался.

— Пока наши воины сражались в Данаане, — продолжил он, — Вы все прятались, как трусы! Вы сидели в безопасности, пока наши братья проливали кровь! Так мало того! Наш господин вел переговоры с врагом! Он убедил короля заключить мир, предав нашу страну, нашу святую веру, ради женской…

Договорить ему не дали. Повинуясь жесту Ингвара, Ферн собственноручно заткнул ему рот. Не обращая внимания на возмущенное мычание, кесер ответил:

— Любой мужчина, что высказался бы в таком тоне о моей супруге, получил бы от меня немедленный вызов на дуэль. Любой мужчина, что призывал бы к войне, в которой ему заведомо не придется участвовать, заслужил бы мое презрение и насмешки.

Он бросил взгляд сверху вниз на затихшего Эдрика.

— Но сейчас я не вижу перед собой мужчину. Я вижу глупого и дурно воспитанного мальчишку. Поэтому Бей’Ферн, будьте любезны преподать ему урок.

Толпа ворчала и роптала на жестокость, которую кесер проявлял к невинному ребенку, но шериф выполнял приказ без колебаний. По его указанию один из стражников протянул розги, пока другой прижимал дерзкого юнца к деревянной колоде.

— Подождите! — сказала вдруг Линетта.

Все взгляды обратились к ней. Явно играя на публику, принцесса чуть поклонилась мужу, выражая демонстративную покорность, какой никогда не проявляла наедине.

Для всех она просила о милости, — хотя оба знали, что он будет счастлив исполнить её желание.

— Подождите, — повторила она, — Мой супруг, вы правы. Это всего лишь дурно воспитанный мальчишка. Однако, мне кажется, он совсем не глуп, и из него может выйти толк.

Ингвар скептически бросил взгляд на Эдрика. Не казалось ему, что этот юнец хотя бы хочет, чтобы из него вышел толк.

— Ты так считаешь?..

— Мне так кажется, — поправила принцесса, — В любом случае, что я теряю? Разве ваша охрана не защитит меня от однорукого калеки? И разве не стоит дать шанс каждому? Привечая чужака как брата, как велят то Заветы Эормуна?

— И ты предлагаешь оставить без наказания того, кто оскорбил тебя?

От синего пламени демонских глаз мальчишка задрожал против воли. Можно сколько угодно проявлять юношескую храбрость и дерзость, страх перед этим сиянием уходил корнями во времена Правления Зверя.

— Я прошу вас дать его мне в услужение, — пропела девушка, входя в роль покорной супруги, — Поверьте мне, я не дам ему спуску.

Какое-то время Ингвар смотрел на неё. Он не понимал её задумки. С его точки зрения жестоко наказать того, кто оскорбил его женщину, было совершенно естественным решением. Тьма внутри него буквально требовала этого, и он чувствовал, что после последнего разговора со Зверем её влияние на него неуловимо усилилось.

Сейчас он был полностью убежден в том, что проявил неоценимое милосердие уже в том, что не убил наглеца и не покалечил.

Однако небесные глаза Линетты говорили четко: она всем сердцем хочет, чтобы он принял иное решение. Она верит в то, что сможет достучаться до мальчишки, не прибегая к насилию. Рано или поздно он будет служить ей не за страх, а на совесть.

Она верила в это.

И хоть сомневался в этом Ингвар, не мог он помыслить о том, чтобы эту веру разрушить.

Слишком хрупка была она и слишком драгоценна.

— Анлих, — не оборачиваясь, бросил кесер, — Прикажи выдать ему ливрею замкового слуги. И пусть ему объяснят правила.

В глазах мальчишки плескалась искренняя ненависть, но даже когда Ферн отпустил его, он не посмел более дерзить. Казалось, заготовленные слова застряли у него в горле.

— Ты должен быть благодарен прекрасной Вин’Линетте, — заметил Ингвар, — За её милосердие и за то, что сдерживает мою темную натуру.

Судя по гордой позе новоявленного слуги, намека он не понял.

— На колени! — повысил голос кесер.

И сверля господ ненавидящим взглядом, юный Эдрик повиновался.

Этельберт чуть помедлил. Он оставался невозмутимым и держался спокойно и величаво. Но если бы нашелся тот, кто заглянул бы в тот момент в голову королю, тем, что он почувствовал бы, оказался бы дикий страх.

Король боялся. Всегда, что бы он ни делал, за ним стоял кто-то другой. Кто-то сильный, надежный, на кого можно опереться.

Отец.

Мать.

Брат.

Но нынешний бой был должен принять один.

— Господа, — начал он, — Прошу вашего внимания. Уже давно по нашему королевству ходят тревожащие меня слухи, и сейчас, я полагаю, самое время расставить точки.

Сегодня в тронном зале собрались практически все придворные, включая как министров, так и свиту Вдовствующей Королевы. Здесь же была и церковная верхушка во главе с предстоятелем, и почти полный тинг.

Из всех тингванов не было разве что Ингвара.

Как бы ни был ему благодарен за все Этельберт, нельзя было позволить этой ситуации превратиться в настоящий бой. Есть люди для войны, и есть люди для мира. И к сожалению, старший брат принадлежал именно к числу первых. Находил в этом король определенную горькую иронию. Долгие годы и массу усилий положил Ар’Ингвар Недостойный на то, чтобы прекратить войну и добиться прочного мира между Асканией и Данааном.

Лишь в самые темные ночи наедине с собой безмолвно признавая то, что в мире, что он создавал, самому ему места нет.

— Здесь, перед всем цветом знати Аскании и перед ликом Эормуна, я объявляю, что мятежник Ар’Бранд не имеет никаких прав на престол. Он также не имеет отношения к святой церкви Эормуна; он является ересиархом, и вся его колдовская мощь — от Зверя. Если кто-то из присутствующих желает оспорить сказанное, у него есть возможность сделать это здесь и сейчас.

Знать переглядывалась, и хоть знал Этельберт, что многие из присутствующих прислушивались к словам мятежников, выйти и высказать свое мнение открыто никто не рисковал.

И потому он продолжил:

— В таком случае я оглашаю указ. Всякий, кто повторяет слова мятежников и сомневается в божественном праве потомков Эормуна, да будет обвинен в семибожии и казнен, как демонопоклонник. Пусть пламя Эормуна очистит его душу. Я сказал.

Он сказал. Этельберт старался вложить в свою речь все то величие, что когда-то придавало словам отца такой вес, что люди подчинялись ему даже без стражи и палачей.

Только вот почему, говоря это, он сам чувствовал себя не всесильным королем, а лишь напуганным маленьким мальчиком?

— Я полагаю, что ни у кого из присутствующих нет в этом сомнений, — первым нашелся, что сказать, отец Бернар, — Народ Аскании избран Эормуном. И пока им правят Его потомки, Тьме не суждено одержать верх. В каком бы обличье она ни воплощалась.

На фоне живописных пейзажей долины Гиатан, залитых солнечным светом, среди пения птиц и журчания горных ручьев, повешенный на суку разлагающийся труп смотрелся до крайности неуместно.

— Многие назвали бы чудовищным то, как вы поступили, — отметил Ар’Освир, откидывая капюшон.

Как и просил Ингвар в своем письме, он прибыл переодетым, не объявляя о своем путешествии и взяв с собой лишь небольшую свиту, без которой никогда не рискнул бы отправиться в логово отродья Зверя.

— Если бы так поступил кто-то другой, — парировал Ингвар, — Это назвали бы правосудием.

При нем самом свиты не было вовсе. Хотя руку его по-прежнему украшали четки из демонских кристаллов, на перекресток дорог у подъема на перевал кесер пришел в одиночку.

Как и обещал в письме.

Тем временем подъехав к висельнику, Освир всмотрелся в мертвое лицо.

— Я помню этого человека. Во время битвы за Туаммон он был в числе тех, кто первыми прорвались на городские улицы. В том бою его тесак был весь красен от данаанской крови.

— Да, — согласился Ингвар, — А затем война закончилась. И приобретенные там привычки он перенес в мирную жизнь.

Освир вопросительно посмотрел на кесера, и тот с охотой пояснил:

— После того, как война закончилась, этот человек пришел к девице Алконте из деревни Малая Купель. Он сватался к ней, но она ему отказала. Возмутившись высказанным ей пренебрежением к его боевой славе, он попытался взять её силой, и когда её братья выдворяли его из дома, убил одного из них и ранил другого.

— И вы не проявили снисхождения.

По голосу Освира не было понятно, как он относится к такому решению.

— Не проявил, — согласился Ингвар, — Знаете, эдлинг, в годы войны… Каждый раз, отправляясь в бой, я мечтал о том, чтобы война закончилась. Чтобы каждый из нас мог вернуться к мирной жизни.

Он перевел взгляд на повешенный труп.

— Но со временем я понял, что не каждый хочет этого. Для некоторых война — это источник, из которого они питаются. Источник наживы. Удовольствий плоти. И самое главное — источник права чувствовать свою значимость. Костыль для хромой души, что отчаянно завидует душам, способным бегать.

Кесер посмотрел в глаза своему гостю, с удивлением отметив, что тот как будто уже не боится смотреть на демонское пламя.

Не боится вглядываться в Бездну.

И не боится, что Бездна посмотрит в него.

— Эта война для меня — не война Аскании с Данааном, эдлинг Освир. Это война тех, кто хочет мира, против тех, кто желает, чтобы война продолжалась вечно. Сейчас расклад изменился. Изменилось соотношение сил.

— Кесер Эсквин уехал в свою резиденцию, — вдруг без видимого перехода сказал Освир, — Официально это самый обыкновенный объезд своих владений. Но неофициально я знаю, что он собирает войска.

Ингвар кивнул:

— Вопрос в том, кого эти войска поддержат. Короля или мятежников.

— Пока что он выжидает. Злые языки говорят, что… он ждет того, как сложится исход первых масштабных столкновений, чтобы определиться со своей стороной.

Ар’Ингвар вдруг засмеялся:

— Как забавно… Еще совсем недавно вы бы костьми легли, но не позволили звучать подозрениям в его адрес в моем присутствии. Что же случилось с вами?

— Шербур, — коротко ответил Освир, — А затем Великий Собор. Ваше черное колдовство вызывает у меня отвращение, кесер Ингвар, но я умею ценить то, что спасает жизни моих людей и моего короля. И напротив, пусть оружие Ар’Бранда и ПОХОЖЕ на Копье Эормуна, оно обращалось против невиновных. Я не могу это игнорировать.

— Если бы больше людей рассуждали так же, как вы, — вздохнул Ингвар.

После этих слов воцарилось недолгое молчание.

— Так чего же вы хотели, кесер Ингвар? — первым спросил гость.

— Мой брат дал мне обещание, что позволит мне действовать любыми средствами после праздника святого Бартоломью, — издалека начал тот.

Освир ничем не выдал какой-либо реакции на эти слова. Молча, невозмутимо он ожидал продолжения.

— …и поэтому я почти уверен, что действовать понадобится раньше, — закончил Ингвар, — Этельберт не переживет праздник святого Бартоломью. Или вовсе не доживет до него. Тот, кто стоит за нашествием нежити в южных землях, позаботится об этом.

— Вы говорите опасные вещи, кесер Ингвар, — указал Освир, — Кто-то иной мог бы воспринять ваши слова как подстрекательство к измене.

Ингвар искоса посмотрел на него.

— Не сомневаюсь в этом, эдлинг Освир. Но после сказанного вами я полагаю, что вы готовы меня выслушать, и я могу говорить с вами более-менее свободно. У нас с братом было немало разногласий, но я все еще люблю его и не желаю его смерти. Однако сейчас, будучи сосланным в Гиатан, я не могу защитить его. Поэтому я обратился к вам. Я хочу, чтобы вы держали ухо востро. Увеличьте присутствие своих войск в столице, и пусть они все время будут настороже.

— И под каким предлогом я сделаю это, кесер Ингвар? — спросил Освир, — Сейчас все мы ждем указания созвать знамена и выдвинуться на юг. Если сейчас я начну наращивать присутствие в столице, это будет выглядеть как-то, что я пытаюсь воспользоваться ситуацией в своих интересах.

— Я понимаю ваши опасения. Но к сожалению, я не вижу другого пути решения. Мы не знаем, кто участвует в заговоре. Откуда будет нанесен удар и каким образом. Змея полагает, что это будут глобальные беспорядки по всему городу, вызванные трениями между эормингами и шестибожниками, но основания её… не то чтобы жидки, но опираются на странные для человека материи.

— Что вы имеете в виду? — подался вперед Освир.

Ингвар не мог не заметить, что упоминание прекрасной демонессы вызвало у него живой интерес, который праведный эорминг, впрочем, безуспешно пытался скрыть.

— Она объясняет это через множественность миров, — ответил кесер, — И некий «резонанс», связанный с этим праздником. Но её объяснение мне не вполне понятно. Если хотите, спросите у нее сами. Я отправлю её с вами, чтобы она помогла обеспечить безопасность моего брата.

— Мне следует понимать это как намек с вашей стороны? — нахмурился эдлинг.

— А у вас есть такое желание?

Ничего не ответил Освир, лишь отвернулся и покачал головой.

— Вы знаете, кесер Ингвар, общаясь с вами, я все чаще чувствую, что подписываю договор с демоном.

В ответ кесер Ар’Ингвар лишь поморщился:

— Я не прошу вас ничего подписывать, эдлинг Освир. Я лишь предупреждаю вас о событиях, которым вы и сами не захотели бы дать осуществиться.

Руки демона-паучихи были необычайно холодными; холоднее, чем у обычных людей. Вполне возможно, что в этом была еще одна причина, по которой в переодеваниях Линетта предпочитала пользоваться помощью мужа, чем служанки.

Помимо очевидных.

Сейчас, однако, у нее были иные планы. Слушая рассказы служанки о странных мирах, что ведомы демонам, вдохновилась принцесса сделать сюрприз для Ингвара, когда он вернется. И сейчас паучиха, чьему ткаческому искусству по ее уверениям завидовали даже боги, тщательно подгоняла обновку под параметры своей госпожи.

Тонкое почти до прозрачности белое кружево мягко накрыло девичьи формы. Немного скрывая, немного подчеркивая, достигая идеального баланса между притягательностью тайны и чарующей откровенностью. Шелковые ленты, соединявшие вместе кружева, завязывались кокетливым бантиком, безмолвно призывавшим его развязать.

В отличие от привычной нижней рубашки, такое белье прикрывало лишь самые сокровенные места, оставляя открытыми живот, спину и даже ягодицы. До подобного фасона не додумались не то что в «целомудренной» Аскании, а даже и в «развратном» Данаане.

И именно в этом виде принцесса хотела сегодня предстать перед мужем.

— Ему должно понравиться, — решила она, осматривая обновку перед зеркалом.

Демон-паучиха слегка поправила ленты, при этом холодные руки её скользнули по плечам девушки.

— Ему несомненно понравится, — пообещала она, — Госпожа, господину очень повезло с вами.

Линетта слегка улыбнулась. В мотивах демонов она так и не смогла разобраться до конца. Часто ей казалось, что служат они не за страх, а на совесть. Что проклятые тени искренне любят своего господина, — а вслед за ним и её.

Но только не настолько глупа она была, чтобы доверять впечатлению, создаваемому мастерами обмана. Знала она, что Ингвар неустанно поддерживает тонкую паутину заклятий, подчиняющую демонских слуг его воле.

И что если однажды он допустит ошибку, это может стоить ему жизни.

— Скажи, — вновь подала голос принцесса, — Кто я для вас? Для демонов? Сейчас вы все называете меня госпожой. Но помнится, Кот говорил, что у него один господин.

— Противоречие кажущееся, госпожа, — ответила паучиха, — Наш господин — ваш супруг. Но муж и жена — единая плоть, так ведь говорят люди? Пока вы часть его судьбы, вам суждено нами править. Владыка — это не один человек, госпожа Вин’Линетта. Это вы вместе.

— Владыка, — повторила Линетта, — Новый Карактак?

В отражении в зеркале она увидела, как демоница моргнула, как будто сперва одной парой век, а потом другой. Выглядело это слегка пугающе.

По крайней мере, нечеловечески.

— Люди слишком много внимания уделяют словам и именам, — ответила она, — Причем настолько много, что слова и имена лишаются всякого смысла. Карактак был лишь один. Ингвар лишь один. Бранд лишь один. Но люди так любят знакомые имена, что хотят думать, будто это не так.

— При чем тут Бранд? — нахмурилась Линетта.

Воспоминание о друге, предавшем её, до сих пор отзывалось болью в сердце.

А мысли о том, что этот бывший друг может сейчас готовить в южных землях, сковывали сердце ужасом.

— Этот человек может стать Владыкой Демонов, как и господин Ингвар, — пояснила демонесса, — Бог Хаоса хитер, моя госпожа. Он не выбирает лучший путь, как это делают люди. Вместо этого Он поступает так, чтобы какой путь вы ни выбрали, в итоге он приведет вас в Его руки.

— А как поступаете вы сами? — спросила Линетта, — Если Бранд победит, что станет с тобой, Котом, Вороном и остальными?

Демон-Паучиха пожала плечами и просто ответила:

— Бездна не слышит молитв проигравших.

Шелковый халат насыщенно-синего цвета скрыл «сюрприз» до поры. Только после этого Линетта позволила слуге Бей’Эдрику зайти в её будуар.

— Госпожа, — поклонился он, не поднимая глаз.

Будучи взятым в замок, он больше не позволял себе смелых, крамольных речей, как перед толпой. Была слабенькая надежда на то, что он начал понимать, что ошибался в данаанской принцессе.

Но скорее просто понимал, что здесь за него заступиться некому. Стоит ей пожелать, и не сносить ему головы.

— Подними глаза, — приказала Вин’Линетта.

Несмотря на всю свою ненависть, не мог слуга удержаться от вполне естественного мужского интереса при взгляде на облегавший ее плечи тонкий шелк. Принцесса чуть улыбнулась, давая понять, что его реакция эта не осталась незамеченной, — но пока он не переходит границ дозволенного, она не имеет ничего против.

— Через час вернется мой супруг, — сказала она, — К тому моменту спальня должна быть в идеальном состоянии, чисто убрана, а камин хорошо натоплен. И чтобы не чадил, как с утра, за этим проследи особенно. Кроме того, расставь заблаговременно ароматические свечи, зажжешь, когда прикажу. И еще, не позволяй остыть воде вон в том кувшине. Если остынет, замени.

— Я все сделаю, госпожа, — заверил слуга.

И лишь напряженная поза выдавала его ненависть.

— Я верю, — ответила Линетта, величаво прошествовав мимо.

Не заметив при этом, как длинная пола халата смахнула со столика на пол незапечатанное письмо.

— Сейчас я выйду на балкон подышать свежим воздухом. Начни тем временем с уборки. Когда придет мой супруг, не беспокой нас.

Вечерний ветерок задувал под тонкий халат, заставляя нежную кожу покрываться мурашками. Опершись об перила балкона, Линетта наблюдала, как живет своей нехитрой жизнью вечерний Гиатан.

Земля, которой правил её супруг.

— Госпожа, этот слуга подслушивал наш разговор, — шепнула ей на ухо Паучиха, неслышно подкравшись сзади.

В этот раз принцесса не дрогнула. К пугающим местами привычкам проклятых теней она успела за последнее время привыкнуть.

В минуты особенно хулиганского настроения представляя себя Владычицей демонов.

— Да, я знаю, — сказала она, — Хотя будь его воля, он наверняка предпочел бы подглядеть.

Она улыбнулась.

Демонесса же какое-то время осмысливала сказанное — и увиденное.

— Госпожа, — сказала она несмело, — Если вы позволите недостойной рабыне задать вопрос…

— Говори уже без этого, — поморщилась Линетта.

Этих демонов порой кидало то в дерзость, то в подобострастие, и лишь немногим удавалось найти золотой баланс.

— Что было в том письме, что вы сбросили со стола?

Довольная собой, принцесса хихикнула:

— Как что? Зловещие планы, конечно!

Вновь и вновь армии восставших мертвецов бросались на ряды еретиков эдлинга Ар’Кенвала. И если сперва Бранд еще пытался держать их в узде, взывать к дисциплине и использовать тактические ходы, то со временем он понял, что это было бесполезно. Священная ярость охватывала жертв войны, стоило им завидеть врага.

Завидеть тех, кто исказил и извратил учение Эормуна.

К счастью, после каждой битвы сил у армии Избранного лишь прибавлялось. Даже врагам, сраженным солдатами истинной веры, в прозрении смерти открывалась Истина. И когда свет священного Копья давал им второй шанс, поднимались они и обращались против бывших товарищей, что до сих пор сражались под знаменами темной ереси.

Вот и сейчас неустанный натиск восставших сломал строй копьеносцев, открывая дорогу самому Бранду. Восседающий на священном единороге, ворвался он в ряды врагов, поразив священным копьем сразу пятерых. Золотое пламя Эормуна сияло у него в руках, и казалось, никто не может ему противостоять.

— Не отступать! — кричал Ар’Кенвал, — Держать строй! Биться до последнего!

Но слишком явственно слышалась паника в его голосе. Бранд знал этого человека: он был хорошим воином.

Но против воли самого Эормуна он был бессилен.

Два всадника схлестнулись на поле у верескового холма. Одетый в великолепную бригантину, Кенвал имел явное преимущество перед бездоспешным Брандом, но несмотря на это, испытывал явный страх.

Может быть, потому что отчетливо видел он золотое пламя. Пламя, что готово испепелить недостойных.

К чести Кенвала, первую сшибку он успешно пережил. Не надеясь, что доспехи уберегут его от священного пламени, он отклонился немного в сторону, копье Эормуна прошло рядом с телом. Проскочив мимо противника, эдлинг заложил крутой вираж, выходя на разгон для новой сшибки.

Однако Бранд не собирался давать ему такой возможности. Его единорог, священный скакун, посланный ему самим Эормуном, казалось, презирал ограничения обычных лошадей. Будто не ведая инерции, он сделал резкий разворот, взмахом рога рассыпая золотые искры. Конвульсивно дернулась, заржав от боли, лошадь эдлинга Кенвала.

И пока тот пытался удержаться в седле, Бранд нанес решающий удар.

Король Этельберт сидел в своем кабинете, уронив голову на руки. Стучала в его голове мысль, что решение нужно принимать срочно, что промедлив, он потеряет все. Однако волны отчаяния захлестывали его, и тексты трех документов, лежавших перед ним на столе, расплывались перед глазами.

Трех документов, загонявших его в западню.

«Не смей плакать, щенок», — звучал в его голове голос отца, короля Беортхельма Сурового, — «Не смей плакать! Слезы — удел простонародья. Удел слабаков. Ты будущий король! Ты должен быть сильным — всегда! Проявишь слабость, и тебя просто сожрут. Тебя и твою страну!»

Да. Не сметь плакать. Быть сильным. Демонстрировать всем и каждому, что в любой ситуации ты можешь найти выход.

Если бы еще это как-то помогало и вправду это сделать!

На левом краю стола лежало официальное послание от короля Трирского Ар’Зигфрида Непоколебимого. В этом послании король решительно осуждал агрессию Аскании в адрес Данаана, многочисленные жертвы среди мирного населения при захвате Исцены и в ходе рейдов по столице, нарушения договоренностей и атаки во время перемирий в священные дни. В то время, когда Аскания была сильна, когда по всей стране праздновали победу над Данааном, Трир не смел высказывать что-то подобное. Победителей не судят. Ради Истинной Веры, ради победы над семибожниками допустимы любые средства.

Но сейчас ситуация изменилась, и добрые соседи более не желали знаться с завоевателем, утратившим силу. Как по волшебству благородная решимость обратилась звериной жестокостью, а военная хитрость и стратегический ум — немыслимой, шокирующей подлостью.

Причину тому описывал документ, лежавший по центру стола. Эдлинг Ар’Иммед, владетель Тивона, рассказывал о разгроме войск маршала Ар’Кенвала, о предательстве кесера Ар’Эсквина, — и о том, что его собственный замок взят в осаду многотысячной армией мятежников. В своей депеше эдлинг заверял Этельберта в своей решимости сражаться до последнего вздоха, но между строк так и сквозило понимание безнадежности этой борьбы. Бессмысленно держать оборону, когда каждый убитый пополняет армию врага. С каждым сражением, независимо от исхода, победа мятежников приближалась, если только не уничтожить их всех одним ударом. Сил же на это Иммеду бы совершенно точно не хватило. Именно поэтому он просил короля о спасении. Он просил созвать знамена и бросить на подавление мятежа объединенную армию королевства.

И вот здесь взгляд короля падал на третий документ. Официальное прошение королю, первому среди равных, заверенное печатями тридцати четырех из сорока шести владетелей исконных земель. Высшая знать Аскании, её основа и костяк, просила призвать к ответу кесера Ар’Ингвара Недостойного, лишить его земель, заключить в темницу и предать справедливому суду за его преступления.

И хоть звучало это как нижайшая просьба, но между строк читал Этельберт:

«Если вы не выполните наши требования, то войск для борьбы с мятежниками мы не дадим».

Королевский домен и те из феодалов, кто не поставили свою печать на прошении, в общей сложности могли выставить на поле боя едва ли шесть тысяч человек. Один из трех маршалов страны уже пал в сражении, а другой перешел на сторону мятежников, оставшийся же эдлинг Вин’Элле уступал им и в опыте, и в мастерстве, но даже командуй армией Аскании Святой Эормун собственной персоной, расклад был бы аховый.

И вывод из этого получался печально очевидный.

«Жизнь?» — звучало в голове его отцовское напутствие, — «Ты говоришь о жизни? Простые люди ценят жизнь, Этельберт, но для короля она ничего не стоит. Король должен стоять выше жизней отдельных людей. Он должен быть готов казнить неугодных. Избавляться от опасных. Готов развязать войну, где люди будут гибнуть тысячами, и готов бросать на прорыв самых верных своих солдат, зная, что почти все они погибнут. Он должен быть готов к тому, что жена его умрет родами, — и если она подарит ему наследника, то он должен считать это выгодным разменом. Он должен быть готов узнать, что даже родной брат однажды может позариться на его корону, — и тогда один из них должен будет умереть, дабы другой мог править. Если ты не можешь помыслить о чем-то из этого, то какое право ты имеешь звать себя королем?!»

Этельберт тяжело вздохнул. Уроки отца, жестокие, безжалостные, но столь правдивые, плотно отпечатались в его памяти. Он знал, что нужно делать. Знал, как поступить правильно.

Но это не значило, что так поступить легко.

От тяжких раздумий его оторвал голос слуги:

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред просит вас о неофициальной аудиенции.

Король почувствовал, что ему хочется высказаться совершенно несоответствующе дипломатическому протоколу. Как наяву увидел он ехидную ухмылку брата, предлагающего подсказать подходящие слова.

Возможно, в последний раз в жизни.

— Передайте ему, что я занят государственными делами и не могу уделить ему время, — сказал он вместо этого.

Однако вернуться к своим делам надолго ему так и не удалось. Посетитель оказался на удивление упорным.

— Ваше Величество, патриций Бей’Кутред утверждает, что вы захотите его выслушать. Он говорит, что его дело касается дипломатических взаимоотношений Аскании с Торговым Альянсом и возможного решения ваших проблем.

Подобные слова совсем не внушали ни доверия, ни оптимизма. И все-таки…

— Пригласите его, — вздохнул король.

Надо хотя бы выслушать.

Едва Кутред вошел в кабинет, как Этельберт ощутил исходящую от него неуловимую ауру уверенности. Что-то изменилось в том, как патриций держался, как говорил. То тонкое ощущение, что сопровождает людей, знающих, что полностью контролируют ситуацию. Что у них на руках все козыри.

На этом фоне то, что он осмелился не снять шляпу перед королем, как-то даже немного терялось.

— Ваше Величество, — поклонился патриций.

— Давайте пропустим церемонии, — поморщился Этельберт, — Если вам есть что сказать по делу, говорите сразу.

— Я вижу, вы опечалены, Ваше Величество.

Только вот по легкой улыбке патриция совершенно невозможно было даже на секунду предположить, что королевские печали его хоть сколько-нибудь расстраивают.

— Я могу понять вас, Ваше Величество. Ваше положение действительно… крайне тяжело.

Кутред выразительно покосился на три государственных документа на столе. Несомненно, приходя сюда, он уже знал содержание всех трех.

В конце концов, Голос Короля был его младшим братом. Кстати, даже странно, что его печать не стояла на прошении дворян.

И король Этельберт не испытывал по этому поводу ложного оптимизма.

— Если вы пришли, чтобы выразить сочувствие, вы можете сделать это в письменном виде, — холодно ответил он, — И не тратить ни мое, ни ваше время.

— Ну что вы, Ваше Величество! — взмахнул руками патриций, — Я ни за что не посмел бы тратить ваше время на подобную ерунду. Я пришел с чем-то более… материальным.

Он вновь посмотрел на прошение дворян и депешу от Ар’Иммеда.

— Вы ведь разрываетесь, правда? Вы не можете сделать выбор. Не знаете, как поступить правильно. Страх потерять поддержку знати и страх осудить человека без должных оснований вступают в конфликт, заставляя вас колебаться.

Такая постановка вопроса показалась немного нетипичной, но странно успокаивающей.

— Допустим, — ответил Этельберт, — А теперь вы постараетесь склонить мое мнение в сторону выгодного вам варианта? Не так ли?

— Склонить?..

Бей’Кутред задумался.

— В каком-то смысле, и да, и нет. Я не собираюсь убеждать вас в чем-либо, Ваше Величество; хоть Торговый Альянс и заинтересован в исходе борьбы за власть в Аскании, но официально я не уполномочен влиять на внутреннюю политику чужого для меня государства. Однако что я намерен сделать, так это представить вам кое-какие детали головоломки, которые вам необходимо увидеть для правильного её решения.

— Вы говорите загадками, — поморщился Этельберт, как будто от речей патриция у него заболели зубы.

— Ах, простите. Торговля вырабатывает привычку к определенной деликатности, которой не приемлет война. Вот. Взгляните.

Жестом фокусника достав из широкого рукава небольшой розовый камень, Бей’Кутред положил его на стол перед королем.

— Что это? — любопытство пересилило осторожность, и король склонился над диковинкой.

— Чудотворная реликвия, принадлежавшая когда-то самому Эормуну, — пояснил Бей’Кутред, — Некогда покойный отец Бернар вел с нами переговоры о передаче этой реликвии асканийской Церкви; однако все, до чего ему удалось договориться и сойтись в цене, это временная аренда. Этот камень был при нем в момент его смерти. Он хранит в себе картины… Образы… Воспоминания…

— Откуда он у вас? — спросил Этельберт несмелым голосом мальчишки, завороженного сказкой.

За последнее время он слишком много видел чудес от Зверя, чудес демонского колдовства.

И очень хотел поверить, что в мире есть и светлые чудеса.

— Позвольте мне не раскрывать всех секретов того, как Торговый Альянс добывает уникальные находки, — тонко улыбнулся Кутред, — Скажу лишь, что за полторы сотни лет, прошедшие со времен Правления Зверя, эта реликвия проделала долгое и причудливое путешествие, сменив множество хозяев, прежде чем оказаться в наших руках.

Молчал Бей’Этельберт, глядя на вещь, принадлежавшую его предку. Его богу.

И гадая, считать ли её появление сейчас милостью Эормуна или же проклятьем, которое разрушит все окончательно, ввергнув его королевство во мрак.

— Возьмите этот камень, Ваше Величество, — сказал Кутред, — Он принадлежит вам по праву, как единственному истинному потомку Эормуна.

— Я не единственный, — вяло возразил король, — Священная кровь Эормуна течет также в моем дяде и старшем брате.

— Ваше Величество… — мягко ответил патриций, — При всем моем несомненном уважении к асканийской знати… Не может зваться потомком бога тот, кто рушит его наследие. Примкнув к мятежникам, желающим уничтожить Асканию, Ар’Эсквин отрекся от своей божественной крови. И когда его голову насадят на пику, это не будет голова потомка Эормуна или особы королевского рода. Это будет просто голова еще одного мятежника.

Этельберт постарался не выдать, насколько четко патриций попал в то, что он хотел услышать. Против своей воли король слегка смягчился, — но разумом понимал, что опытный в интригах собеседник мог не думать искренне того, что говорил от расчета.

Тех слов, что были ключиком к нехитрому замку его души.

— А что же Ингвар? — спросил он.

В ответ Бей’Кутред печально улыбнулся:

— Сожмите этот камень в ладони, Ваше Величество. И сами получите все вожделенные ответы.

И чуть помедлив, король так и сделал.

Золотистое сияние, озарившее полумрак кабинета, неприятно напомнило о происшествии на казни Ар’Бранда. Прекрасное, величественное, оно казалось каким-то странно теплым. Оно побуждало довериться ему — и в то же время покориться ему.

А затем оно будто раскрылось, открывая глазу картины совершенно иного помещения. Келья в одном из храмов Эормуна; по мелким деталям Этельберт мог понять, что принадлежит она священнику высокого ранга, — впрочем, имеющему определенный стыд и не предающему обеты нестяжательства открыто.

Когда изображение немного сфокусировалось, Этельберт увидел двух человек. В одном из них несомненно узнавался бесследно исчезнувший недавно отец Бернар. Второй стоял к нему спиной и был одет в поношенную мантию священника с капюшоном…

Но почему-то глядя на него, король терзался самыми недобрыми предчувствиями.

К сожалению, камень передавал лишь образы, но не звук, и о чем говорили Бернар с темным гостем, разобрать не представлялось возможным. Однако глядя на кинжал, приставленный к горлу предстоятеля, сложно было предположить, что они заняты светской беседой.

Вскоре кадр сменился. Перешагнув порог кельи, предстоятель и его гость оказались в совершенно незнакомом королю месте.

Месте, один взгляд на которое наводил ужас.

Бескрайние синие пустоши. Темное небо, на котором не светит Солнце, — и почему-то Этельберт точно знал, что никогда оно там не светило. Вихри темного дыма, кружащиеся вокруг, искажая перспективу.

И явно намеренно собирающиеся вокруг смертной плоти.

Темный гость уже не держал кинжал у горла отца Бернара, но кажется, слова его причиняли ему не меньше боли. Старик вцепился обеими руками в свою голову, и из-под ногтей потекли струйки крови. Казалось, эта кровь привлекает темный туман еще сильнее; в его извивах можно было различить омерзительные щупальца и алчущие пасти проклятых теней.

Проклятых теней, которых что-то не подпускало к святому отцу.

— Что вы показываете мне, Бей’Кутред? — хрипло спросил Этельберт, — Что вы хотите, чтобы я увидел во всем этом?

Но в глубине души он уже знал ответ.

Знал, но не хотел признаваться в этом даже самому себе.

— Терпение, Ваше Величество, — улыбнулся патриций, и как он ни старался сделать эту улыбку мягкой и доброжелательной, в голосе слышались победные нотки, — Скоро вы все увидите. Скоро все станет кристалльно ясно.

Отец Бернар и его гость продолжали разговор, и впервые в жизни Этельберт пожалел, что не умеет читать по губам.

Может быть, понимание, о чем они говорят и что происходит, сделало бы не таким мучительным ожидание неизбежного финала.

Вот поднял глаза предстоятель эормингской Церкви, и огонь отчаянной решимости отразился в них. Смотрел он на собеседника, и не был это взгляд человека, верящего в божественную защиту, человека, убежденного в своей победе.

Это был взгляд человека, готового умереть за то, во что верит.

Сверкнуло в его ладони лезвие клинка, до поры до времени прятавшееся в рукаве, и король понял, что сейчас произойдет, за мгновение до того, как предстоятель эормингской Церкви вонзил кинжал себе в грудь. И тут же как будто взбесились проклятые тени. Со всей отчаянной, истинно демонической яростью и жаждой крови обрушивались они на барьер, окружавший двух людей, сошедших в Бездну.

Их становилось все больше, и очень скоро барьер не выдержал. Проклятые тени хлынули сквозь него неостановимым потоком. Они обрушивались на еще теплое тело, из которого изливалась столь желанная ими смертная кровь. Это было ужасное зрелище.

Но только Этельберт смотрел отнюдь не на него. В тот момент, когда демонов стало слишком много, не сумевший остановить их лжесвященник, жестокий безумец, что осмелился притащить живого человека за грань Бездны, не удержал слетевший капюшон. С болезненной четкостью священная реликвия отражала его лицо.

Знакомое лицо.

Слишком хорошо знакомое лицо.

— Что же ты наделал, брат… — прошептал Этельберт, чувствуя, как рвется последняя ниточка надежды.

Ниточка надежды, разрубленная демонским клинком.

Закончилось видение, наведенной священным камнем Эормуна. Развеялся божественный золотой свет. А король все так же невидящим взглядом смотрел перед собой.

Как будто часть его надеялась, что сейчас бог-предок Эормун лично явится и скажет: «Я пошутил».

— Надеюсь, теперь вы все понимаете, Ваше Величество, — подал голос Кутред, — Я понимаю, как вам тяжело, мне не хуже вас известно, что такое братская любовь. Я знаю, что такое боль потери. Но у короля есть долг, и вам придется исполнить его до конца.

— Не забывайтесь, Бей’Кутред, — холодно ответил Этельберт, — Не вам говорить мне о долге короля. Не вам.

— Простите, Ваше Величество, я забылся, — склонил голову патриций, — Просто среди знати давно ходят слухи… что ваше попустительство к действиям вашего брата выходит за рамки допустимого. Что вы не в силах контролировать его. Я никогда не верил этим слухам, Ваше Величество. Вы сильнее, чем думают ваши придворные. Я верю в вас.

— Я поступлю так, как сам сочту правильным, — процедил король, — И не нуждаюсь в советах Торгового Альянса, как мне править моей страной.

«Я поступлю правильно», — мысленно повторил он, — «Как бы ни было больно».

— В таком случае, не смею больше отнимать ваше время, Ваше Величество, — ответил патриций, — Я оставлю вас наедине с вашими думами.

Он спрятал священный камень обратно в рукав, и в этом жесте Этельберт уловил еще один намек. Хотя это видение они смотрели наедине, он не был единственным, кто его видел. Наверняка он не был даже первым. Даже если прямо сейчас он набросится на патриция вопреки законам гостеприимства и отберет реликвию, это ничего не изменит.

Разговоры о том, как Ингвар затащил отца Бернара в Бездну и там скормил демонам, будут множиться и распространяться, обрастая все новыми и новыми подробностями. И попытки пресечь их, объявить их ложью, будут смотреться нелепо и жалко.

В этот раз брат пересек черту.

— Что же ты наделал, Ингвар… — повторил Этельберт.

В иной ситуации можно было бы выкрутиться. Они бы вместе подумали, как решить проблему.

Но не сейчас. Сейчас и время, и обстоятельства загоняли их в западню.

Выход из которой был лишь один.

— Приказ короля. Немедленно отправьте людей в Гиатан. И арестуйте кесера Ар’Ингвара Недостойного.

Представая перед королем Ар’Риардайном, Ингвар не чувствовал себя, как дворянин перед монархом чужой страны.

Он не чувствовал себя, как победитель в войне перед проигравшим.

Он даже не чувствовал себя, как верный союзник, принесший бесценные сведения.

А чувствовал он себя, как зять перед тестем; как человек, который предстал перед отцом своей жены.

И сейчас испытывает инстинктивный трепет, выработанный поколениями предков.

— Встань, дорогой зять. Не к лицу герою преклонять колена.

Непривычно для уха Ингвара было то, что его вдруг назвали героем. С запозданием догадался кесер, что о его роли в окончании войны Линетта наверняка написала отцу. Да только знал он людскую натуру и сильно сомневался, что для кого-либо такая мелочь, как спасение всей страны, могла значить больше, чем демонское пламя в его глазах.

— Ваше Величество, — ответил Ингвар, поднимаясь, — Я прибыл к вашему двору не как зять и не как герой. Я прибыл как союзник, что разоблачил змеиное гнездо под самым вашим носом.

Он повел рукой в сторону, и трое пленных у него за спиной как по команде заговорили:

— Ваше Величество, мы невиновны!

— Это интрига асканийцев!

— Я клянусь Шестью Богами!

— Тихо! — перебил их всех король Риардайн.

После чего вновь перевел взгляд на зятя.

— Объяснитесь, кесер.

Ингвар чуть кивнул и начал рассказывать:

— Мне удалось узнать, что культ Седьмого, недавно уже подменивший риира Ар’Джейлеса тысячелетним демоном-нетопырем, продолжал свою деятельность на территории Аскании. Он направил своего шпиона в провинцию Гиатан, что находится под моей рукой. Вместе с вашей дочерью мы использовали этого шпиона для отправки дезинформации — и проследили, куда она попадет. Расследование привело меня на тайное собрание. Перед вами — трое выживших его участников: эдлинг Ар’Ниалл, риир Ар’Руари и риир Ар’Десун. Ваше Величество, я прошу вас допросить их.

— Ваше Величество, это клевета! — вновь подал голос Ниалл.

— Это демонское отродье ворвалось на нашу встречу и убило наших друзей! — нашелся Руари, — Прошу вас о правосудии!

Король Риардайн оглядел Ингвара, затем пленников, и сделал знак придворным:

— Оставьте нас.

Наедине с зятем он немного расслабился.

— Вы поставили меня в неудобное положение, кесер Ингвар. Многие из моих подданных недовольны условиями мира с Асканией. Они полагают, что мне следовало бороться до конца. Если сейчас я пойду у вас на поводу, это даст им повод говорить о том, что я испытываю страх перед асканийцами.

Он бросил мимолетный взгляд на пленных.

— Не сомневаюсь, что и здесь мы имеем дело с той же категорией людей.

— Ваше Величество, это все ложь! — почти что хором вскричали Ниалл и Руари, — Мы верны вам!

А вот Десун поднял на правителя гордый взгляд:

— Это правда, Ваше Величество. И ваши предположения о наших мотивах — тоже правда. Мирный договор с Асканией был позором. Позором для всей нашей великой страны. Сотни поколений предков стенают в могилах, глядя на то, каких трусов они породили!

Ингвар хмыкнул:

— И вы решили, что лучший способ проявить храбрость — это подставить других под удар.

Взгляды всех четверых устремились на него.

— Объяснитесь, кесер.

— В замке Шербур, — продолжил асканиец, — Я не видел никого из этой святой троицы. Я также не видел и никого из тех, кого убил на собрании. Нежить пожирала людей, — пожирала по вашей вине. А вы сидели себе в безопасности и ждали результатов.

— Не людей, — не глядя на него, сказал Ниалл, — Асканийцев.

В ответ на это кесер Ар’Ингвар искренне рассмеялся.

— О Шестеро и Седьмой, как это очаровательно! Поставить бы вас перед фанатиками-эормингами и заглушить чем-нибудь пару слов. Найдет ли тогда хоть кто-нибудь разницу в ваших речах?

— Да как вы!..

— Тихо!

В первый раз король Риардайн повысил голос.

— Риир Ар’Десун. Раз уж вы решили ответить за свои поступки, как подобает рыцарю, я предлагаю вам шанс объясниться. Может быть, вы сумеете убедить меня в справедливости вашей позиции. А если нет, то по крайней мере, представ перед Провожающей, сможете гордо сказать, что умерли с честью. Итак?

Несколько раз данаанский рыцарь сглотнул, собираясь с решимостью. Был это высокий, начинающий уже седеть мужчина средних лет с висячими усами и породистым лицом. Когда Ингвар пришел на их собрание, он отчаяннее всех пытался остановить его.

Но перед демоническим клинком был бессилен.

— Тысячи людей, — начал он, — Тысячи людей погибли от рук асканийских ублюдков. Все эти годы, что шла война. Они убивали нас без счета. Они забивали нас, как скот! Охотились на нас, как на диких зверей! И теперь мы должны простить их?! Забыть всю пролитую кровь?!

— Нет, конечно же, нужно пролить еще больше, — прокомментировал Ингвар.

Десун перевел взгляд на него, и презрительная усмешка искривила губы рыцаря:

— Вам не понять этого. Для вас, асканийцев, нет ничего дороже собственной жизни. Вы не знаете, что такое честь! Вы пришли на нашу землю грабить, насиловать и убивать. И теперь вы вдруг захотели мира?!

— Только вот жизни, которые спасает этот мир, отнюдь не наши, — возразил кесер, — Заключив мир, мы спасаем жизни вашего же народа. Так кто же сейчас убивает их? Я, что пытаюсь сохранить мир, или вы, что его расшатываете?

Рефлекторно риир положил руку на рукоять меча, но обнажить его не посмел. Клятва не обнажать оружие удерживала урожденного дворянина надежнее, чем самые крепкие оковы.

— Вы столь пренебрежительно смотрите на наш народ? — спросил он, — Вы полагаете, мы неспособны защищаться?

— Десун! — подал голос король, — Ты знаешь не хуже меня. Война с Асканией была проиграна. Все, что мы могли…

— Это было не все, что мы могли! — вскричал рыцарь, — Не все! Как вы не понимаете, Ваше Величество?! У нас был шанс! Шанс, который вы… побоялись использовать!

На несколько секунд воцарилась ошеломленная тишина. И в этой тишине присвист Ингвара прозвучал как-то даже неуместно.

Сказать такое в лицо своему королю — это даже для него было смело.

— И что же это за шанс?..

По голосу короля Риардайна было заметно, что он прекрасно знает, что услышит.

Но предпочел бы ошибиться.

— Асканийцы говорят, что все данаанцы служат Зверю, — в глазах рыцаря горел яростный огонь.

Безо всякого волшебства похожий на адово пламя.

— …так почему бы не дать им то, чего они так хотят? Если мы прислужники Зверя, то пусть так! Пусть они и вправду столкнутся с колдовством Зверя, с которым столь «героически» сражаются!

— И тем оправдать их войну? — спросил Риардайн.

— Они УЖЕ считают её оправданной! Они УЖЕ считают нас абсолютным злом! И как бы вы ни старались, этого не изменишь! Вы купили нам несколько лет мира, продав свою дочь асканийскому отродью, но рано или поздно кого-то из них не станет, и этот мир подойдет к концу. И что будет тогда?

Король отвернулся.

— Я не знаю, — признался он, — Я не знаю, как гарантировать мир на долгие века.

— А я знаю, — настаивал Десун, — Необходимо уничтожить Асканию. Уничтожить культ Эормуна. Только тогда мы сможем чувствовать себя в безопасности.

— И точно так же, — хмыкнул Ингвар, — Точно так же считают и фанатики-эорминги. Они считают, что Аскания сможет чувствовать себя в безопасности, только уничтожив Данаан и веру Шести Богов… которую они, в силу прискорбного знания математики, не отличают от семибожия, но не суть. В общем, они хотят уничтожить вас, вы хотите уничтожить их, а тем временем некто третий смеется над идиотами с обеих сторон и собирает все сливки. Вопрос, кто.

Риардайн в упор посмотрел на него.

— Вы полагаете, что кто-то подстегивает обе стороны?

— Я уверен в этом, — поправил Ингвар, — И теперь я уверен в этом вдвойне. Именно поэтому я хотел бы, чтобы вы задали вопрос этим троим… Откуда они узнали о ритуалах Седьмого?

Наверное, минуты пленные переглядывались между собой. Король Риардайн не звал палача, но едва ли кто-то сомневался, что рано или поздно он это сделает.

И Руари не выдержал первым.

— Это был Вин’Конхобар, — отвел глаза он, — Посланник от Торгового Альянса при дворе Вашего Величества.

— Снова Торговый Альянс, — задумчиво отметил Ингвар.

Риардайн кивнул.

— Ваш брат должен узнать об этом. Прошу вас, кесер, вернитесь в Асканию как можно скорее. Я опасаюсь, что они могут попытаться сыграть на опережение.

— Что вы будете делать с полученной информацией? — осведомился асканиец.

— Сейчас, когда страна слаба, все, что я могу, это выразить им свой протест. Влияние Альянса сильно возросло в годы войны; корона не в состоянии противостоять ему. Однако в ближайшие дни я спишусь с королем Этельбертом. И я надеюсь на вашу помощь, дорогой зять.

— Вы можете на неё рассчитывать, — заверил Ингвар, — Я даю слово: я сделаю все возможное, чтобы убедить брата. Однако у меня будет к вам просьба. Вы знаете о восстании на юге Аскании. Его ведет человек, пытавшийся похитить вашу дочь.

— Мою дочь?..

Король Риардайн как будто окаменел.

— Она не писала ничего об этом.

— Возможно, что она не сочла необходимым беспокоить вас, — предположил Ингвар, — Поскольку мне удалось помешать ему, это не стало угрозой. Однако сейчас ситуация изменилась. Ар’Бранд силен, Ваше Величество. Ему помогают демоны, и он уже разгромил одного из маршалов Аскании. После праздника Святого Бартоломью Этельберт даст мне разрешение направить свои войска на подавление мятежа. И я прошу вас оказать мне помощь в этом деле.

— Вы полагаете, что не справитесь сами? — приподнял брови данаанец.

Несомненно, оба прекрасно помнили, с каким ужасом его солдаты рассказывали истории об Ар’Ингваре Недостойном и его дюжине черных всадников.

— Нет, — ответил Ингвар, — Но я хочу создать прецедент. Я хочу, чтобы Аскания и Данаан сражались бок о бок.

«Не плакать… Во имя святого Эормуна, только не плакать! Не должны видеть плачущим!»

Снова и снова повторял себе эти слова Этельберт. Не может полководец, ведущий в поход многотысячное войско, рыдать, как девчонка.

Не может король плакать над смертью государственного преступника. Не может наследник святого Эормуна рыдать над смертью отродья Зверя.

И никому нет дела, что он не только полководец, не только потомок бога, не только король, но еще и брат, потерявший брата.

Что он, Зверь побери, всего лишь человек!

«Не плакать! Не плакать! Что бы ни случилось, не плакать!»

В пути у него совершенно не было возможности остаться наедине с собой. Наедине с собой он мог бы выплакаться. Но приходилось демонстрировать уверенность. Приходилось произносить заученно возвышенные речи, вздымать над головой священное копье и провозглашать фамильные девизы перед толпой солдат и праздными зеваками. Приходилось вести светские беседы с вассалами, слушать их похвальбы, бравады и насквозь лицемерные заверения в их неизбывной преданности.

«Если вы такие верные, то почему же не готовы были предоставить войска без условий? Почему готовы были оставить меня один на один с мятежниками?»

Король Этельберт слегка улыбнулся, отдавая должное шутке эдлинга Ар’Кенвала, и улыбаться оказалось почти физически больно. Как будто выдавливал он из своего лица улыбку в то время, как больше всего хотелось рыдать.

Оплакивать брата, сослужившего последнюю службу своей стране.

И никто вокруг не замечал его боли. Они торжествовали. Они готовились покрыть себя неувядаемой славой в битве с демонами.

Как будто эта слава была для них всем.

Как будто этого хотел божественный прародитель: вечной войны без начала, конца и смысла.

— Эормун с нами, Ваше Величество! Не сомневайтесь, нечестивцам-семибожникам и данаанскому полукровке не по силам противостоять нам! Мы поднимем Асканию с колен и сделаем её вновь великой!

Соединенная в единый кулак, армия Аскании составляла чуть больше восемнадцати тысяч человек, среди которых почти тысяча конных. В сравнении с теми силами, что водил в бой Этельберт во время войны с Данааном, это была лишь жалкая горстка, но чтобы набрать больше войск, потребовалось бы время, — за которое мятежники подошли бы еще ближе к столице и набрали бы в свои ряды еще больше живых мертвецов.

Этельберт не мог этого допустить. У него была лишь одна попытка, одна возможность победить. Необходимо было как можно быстрее навязать предателю Ар’Бранду генеральное сражение — и обезглавить восставших одним ударом. Очистить скверну мятежа раз и навсегда.

Только тогда он сможет сказать, что Ингвар погиб не напрасно.

Еще десять тысяч человек должны будут присоединиться у самых полей Леован. В последнем письме король Ар’Риардайн Данаанский обещал по просьбе зятя и в знак вечной дружбы прислать подкрепление, что поможет одолеть золотых демонов, общего врага обоих королевств. И хоть роптала асканийская знать, роптали верующие эорминги, но Этельберт своей властью решил, что ему понадобится любая помощь, какую он только сможет заполучить.

И грызла сердце бритвенно-острая мысль.

«Даже в последний день своей жизни Ингвар сделал все, чтобы помочь тебе удержаться на троне»

И казалось ему в тот момент, что стоило лишь чуть повернуть голову, и он бы увидел Ингвара едущим бок о бок с ним. Живой и здоровый, старший брат улыбнулся бы своей непередаваемо-нахальной самоуверенной улыбкой и философски заметил, попивая любимое красное вино:

— Любой танец однажды заканчивается. И иногда все, что мы можем, это выбрать, под чьи фанфары нам умирать. Я выбрал твои, так что не подведи меня, братец.

Но разумеется, оглянувшись, Этельберт наткнулся лишь на пустоту.

Он остался один. Один против всех.

И казалось, смеялся ехидно в фамильном склепе отец, прекрасно зная, что он не справится. Что идти против всех мог старший сын, но не младший. Старший, но не младший умел танцевать на лезвии, с улыбкой смакуя и кровь врагов, и яд предательства, и порчу Бездны.

Этельберт же никогда не оправдывал его ожиданий. В конечном счете, это он, а вовсе не Ингвар, был в действительности недостойным наследником. Именно его, а не Ингвара, следовало лишить трона и сослать в Гиатан. Почему же не сделал этого отец?

Почему же Ар’Беортхельм Суровый поверил злым слухам?

Почему они все верят слухам?

Почему ради этих слухов все они готовы убивать?

Вопросы стучали в голове, не получая ответа. Почему… Почему… Что толку от всех этих «почему»? Все, что мог сейчас делать Бей’Этельберт, это плыть по течению, идти на поводу у знати, чтобы не обречь королевство на гибель. Вновь и вновь ублажать чужую жажду крови, чтобы следующей кровью не стала его собственная.

Его прозвали Милосердным, так почему же не дали ему шанса проявить милосердие к родному брату?

Измученный тяжелыми мыслями, король не смог сдержать вздоха облегчения, когда настало время останавливаться на ночлег. Поля Леован, столь ровные, открытые и удобные для тяжелой конницы, начинались в двадцати милях южнее. Завтра армии Аскании и Данаана достигнут их и соединятся между собой.

Завтра они вступят в решительный бой с мятежниками.

А пока настало время отдыхать. Им не приходилось разбивать лагерь и расправлять шатры: захолустная деревня стала им приютом. И хоть брошенная жителями, бежавшими в страхе перед живыми мертвецами, она казалась мертвой, пустые дома защищали и от холодного ветра, и от накрапывавшего унылого дождя.

От скупой слезы, что проливало Небо.

Скрывшись в самом большом доме, принадлежавшем наверняка деревенскому старосте, Этельберт отослал от себя всех слуг. Даже сейчас, наедине с собой, он не смел плакать. Нельзя. Вдруг кто-то войдет, придет со срочным делом или же с глупой попыткой завоевать его расположение. Вдруг кто-то услышит сдавленный звук рыданий. Вдруг заметит кто-то завтра его покрасневшие глаза.

В преддверие генерального сражения с лже-Избранным нельзя было допустить даже малейшего ослабления боевого духа, даже малейшей тени сомнения в душах верных асканийцев.

Потомок Эормуна должен был быть великим, непоколебимым героем. Даже когда сам он себя героем не чувствовал совсем.

Даже когда он был всего лишь человеком.

Послышались шаги в сенях. Кто-то пришел. Кто? Это точно не был Голос Короля: Вин’Эддиф прекрасно знал своего правителя и ни за что не посмел бы беспокоить его в такое время. Слишком хорошо он понимал, что любой, кто связан с Торговым Альянсом, поминутно рискует пробудить в Этельберте не короля, прозванного Милосердным, но истинного потомка Беортхельма Сурового.

Того, кто никогда не позволил бы посторонним обречь на смерть члена своей семьи.

Невысокий и субтильный воин был одет в зеленое сюрко, скрадывающее фигуру, и закрытый шлем с маской-личиной. Кто перед ним, Этельберт не знал, но не сомневался, что этот воин был очень молод, едва ли шестнадцати лет от роду.

Кто-то из вассалов не посмел явиться лично и прислал вместо себя оруженосца или пажа?

«Оруженосец» снял шлем, и со все возрастающим удивлением Этельберт увидел перед собой… собственную жену.

— Ханна? Что ты тут делаешь?

— Прости меня, Этельберт, — повинилась девушка, — Я не могла оставаться в стороне. Я должна была последовать за тобой.

Юноше лицо её было бледным, как мел, но в глазах пылала отчаянная решимость с легким оттенком безумия.

— Уходи, — немедленно откликнулся король, — Тебе не место на войне. Ты не должна рисковать собой.

— Мое место рядом с тобой, — серьезно возразила Ханна, — В жизни или в смерти, но я должна разделить твой путь.

Король покачал головой.

— Не надо, Ханна. Пожалуйста. Я не хочу чтобы еще кто-то умирал. И так слишком много…

Он замолчал, не в силах продолжать. Горло скрутило болезненным спазмом. И шагнув к нему ближе, королева положила руку ему на плечо. В мягком, ненавязчивом жесте нежности и поддержки.

— Ты скорбишь по нему.

Это был не вопрос, это было утверждение. Все-таки она понимала его лучше, чем кто бы то ни было в этом мире.

Лучше, чем кто-либо из оставшихся в живых.

— Скорблю, — послушно подтвердил Этельберт, — Он был моим братом. И моим другом. Он защищал меня всегда. А я… я не смог защитить его, когда ему потребовалась моя защита. Какой из меня король? Какой король, Ханна? Я слаб. Я слишком слаб. Поэтому уходи, Ханна. Пожалуйста. Я… я боюсь, что не смогу защитить тебя. Ингвар защищал Вин’Линетту даже перед всем двором. Но я не он.

Серьезно смотрела на него девушка.

— Ты боишься, что меня схватят мятежники? — спросила она наконец, — Или же боишься своих собственных людей?

Этельберт задумался над ответом. На вопрос, которым он не задавался толком, но который терзал его долгие годы.

Кто худший враг? Тот, кто потворствует демонам? Или тот, по чьей вине подобным демону становишься ты сам?

— И того, и другого, — признался он наконец, — Но больше всего я боюсь нашей судьбы. Предопределенности. Бессилия. Я боюсь, что уже не могу ни на что повлиять. Ни на мятежников. Ни на своих людей. Я не смогу удержать их в узде, контролировать их. И потому не смогу защитить тебя.

На какое-то время воцарилось неловкое молчание. За окном послышался раскат грома; мелкий моросящий дождь все-таки перешел в настоящую грозу.

Как будто предвещающую грядущие трагедии.

— Защитить меня, — повторила королева, невидящим взором глядя в стену, — А как насчет других? Ты король, Этельберт. В твоих руках абсолютная власть над всем твоим королевством. Только ты определяешь его будущее. Разве не так?

В ответ он лишь тяжело вздохнул. И признался:

— Не так. Совсем не так. Совершенно не так. Быть королем — не значит иметь абсолютную власть, Ханна. Это значит иметь сорок шесть человек, в девяносто две руки держащих удавку, обхватывающую мою шею. Сорок шесть человек, с которыми я вынужден постоянно считаться, чтобы сохранить стабильность королевства.

По лицу его все-таки скатилась одинокая слеза. Как ни пытался он сдержаться, но сил его уже не хватало.

Слишком тяжело дались ему события последних дней.

— Даже если они потребовали от меня принести в жертву их интересам собственного брата.

— Они все хотят новой войны, — сказала вдруг Ханна, заглядывая в глаза мужа, — Они ведь не удовлетворятся кровью Ар’Ингвара, верно? Они не удовлетворятся кровью мятежников. Их жажда, жажда войны ненасытна. И ты по-прежнему будешь с ними считаться, ведь так?..

Этельберт кивнул. Глупо было теперь пытаться казаться перед ней сильнее, чем он был на самом деле. Теперь, когда она видела его слабым.

Теперь, когда факты говорили яснее ясного, кто он есть.

— Да. Я ничего не могу с этим поделать. Я не могу изменить их. Я не могу подавить их. Все, что я могу, это балансировать на грани… пока хватает сил.

Ханна кивнула в ответ. С грустью, с печалью. С отчаянием.

Неожиданным порывистым жестом прильнула она к мужу, обнимая его так крепко, как только могло её слабое тело.

Как будто в последний раз.

— Я понимаю тебя. Пойми и ты меня… мой супруг. Пойми меня, пожалуйста, и прости.

— За что?..

Король Этельберт недоуменно посмотрел на неё, — и в следующее мгновение почувствовал, как острая сталь вонзилась в его тело. Глаза его расширились от боли и удивления.

А четырехгранный кинжал в изящной руке королевы повернулся, расширяя глубокую рану в его боку. Отворяя кровь и лишая жизни.

— Прости меня, мой супруг, — повторила Ханна, — Я почти полюбила тебя. Почти полюбила тебя, Этельберт. Но… это не имеет значения. Мы с тобой не люди, Этельберт. Мы король и королева. И мы с тобой обязаны приносить жертвы. Приносить на алтарь короны и других, и самих себя.

— По… почему? — с трудом выговорил король, чувствуя, как из уголка губ стекает струйка крови.

Он не сопротивлялся и не пытался даже дотянуться до меча, в последнем смертном порыве покарать своего убийцу. В глазах его не было гнева, лишь детская обида на преданное доверие.

Горечь предательства — и какое-то тихое смирение с его неизбежностью.

— Ради Трира, — печально ответила девушка, борясь с подступающими рыданиями, — Ради своего королевства. Ведь вы не остановились бы. Ты сам это сказал. Даже если и захотел бы ты остановить завоевания Аскании, ваша знать не позволила бы тебе этого. И ты, ты один не смог бы пойти против неё. Ты подчинился бы её воле, — как подчинился в этот раз. Поэтому после подавления мятежа… вашей следующей жертвой стала бы моя страна. Все то, что случилось в Данаане, повторилось бы и в Трире.

Ручьем стекали слезы по её юному лицу. Рыдания сотрясали её тело. Голос её дрожал, но все-таки, заставила себя королева смотреть не отрываясь, как постепенно покидает жизнь светло-зеленые глаза её супруга.

Глаза мужчины, которого она почти полюбила.

— Я надеялась. Я правда надеялась, Этельберт. Я мечтала, что мы, мы вместе, найдем выход. Но выхода нет. Ты сам это признал. Мы король и королева, Этельберт, и мы обязаны приносить жертвы.

Бей’Ханна склонилась к супругу, чувствуя, как постепенно затихает биение его сердца. Это было её первое убийство, — как до того это был её первый мужчина. Но она готовилась, тщательно готовилась и к тому, и к другому.

Она готовилась к тому, чтобы идеально исполнить свою роль.

Исполнить роль жены. Исполнить роль убийцы.

— Прости меня, мой супруг… Этельберт. Прости меня и прощай. Я хотела бы, чтобы мы встретились в других обстоятельствах. Чтобы мы были не королем и королевой, а просто мужчиной и женщиной. Тогда бы мы просто любили друг друга. Вдали от политики. От власти. От трижды проклятой войны. От жертв, что мы приносим, и от выбора, что мы делаем. Может быть, в другой жизни?..

Королева невесело рассмеялась, глядя в мертвое лицо. Казалось, что-то в ней погибло вместо с этим человеком.

— Если Провожающая позволит нам с тобой родиться опять. Если даст она нам второй шанс любить друг друга в новой жизни, примешь ли ты меня? Поверишь ли ты в то, что я тебя почти любила? Или неосознанно почувствуешь памятью прежних жизней, что я совершила в этой? Осудишь ли? Забудешь? Или простишь? Мне страшно проверять это. Мне страшно. Но я проверю.

Послышались за стенами шум и голоса, короля не оставляли одного надолго. И весть о странном госте, что пришел без доклада, давно уж разошлась среди тех, кто сам жаждал воспользоваться шансом укрепить свое положение. Разумеется, верные вассалы желали знать, кто пришел к нему в столь опасный час.

Жаль, что слишком поздно.

Отправляясь совершать цареубийство, Бей’Ханна не готовила путь к безопасному отступлению. Она не готовила план спасения. В этом просто не было никакого смысла.

Она знала заранее, чем все кончится.

Когда асканийские солдаты ворвались в дом, на секунды они опешили, увидев женщину над мертвым королем. Медленно, неспешно королева Бей’Ханна извлекла кинжал из постепенно остывавшего тела супруга. Искоса посмотрела на асканийцев, на тех, на чьих душах уже оставила свою метку война. Застав её в такой момент, лишенные сдерживающего приказа Этельберта, едва ли стали бы они проявлять рыцарское отношение к убийце. Едва ли могла она рассчитывать на благородный плен или хотя бы на быструю смерть без пыток.

Но это было уже неважно.

Все было неважно.

— Куда бы ты ни отправился, я пойду за тобой, мой супруг, — вслух сказала королева, глядя в его мертвые глаза, — Как и обещала тебе. Куда бы ты ни отправился. Даже в Ад.

И одним быстрым, решительным движением вонзила она кинжал себе в грудь по самую рукоять.

Отправляясь следом за мужем на суд Провожающей.

Эпического сражения не случилось.

Столь неожиданно лишившиеся своего короля, асканийские феодалы не знали, что им делать. Кому присягать. За кого сражаться.

Ведь не могло же быть так, что истинный король, потомок самого Эормуна, погиб позорной смертью, не достигнув даже поля боя.

Просто не могло.

Некоторые сохраняли верность погибшему королю, — даже зная, что род его прервался окончательно. Другие бежали, дезертировали, надеясь переждать бурю в своих владениях.

Но много было и тех, чьи глаза вдруг открылись. И когда пришла с Брандом армия посланников Небес, обратили они оружие на бывших товарищей.

В считанные минуты те, кто еще сражался, оказались смяты и пленены. А Бранд уже вел свою многократно увеличившуюся армию против настоящего врага.

Против данаанских семибожников, что вероломно перешли границу королевств.

Ар’Бранд не стал высылать парламентеров, не стал предлагать противникам разойтись миром. С семибожниками не может быть мира. На священном единороге он возглавил атакующий клин тяжелой конницы, и жаждущие славы рыцари Аскании следовали за ним.

Данаанцы сделали то, что и велела сделать военная наука: навстречу коннице они выставили плотные ряды ощетинившейся копьями пехоты. Принять кавалерийский натиск на лес копий, обернуть силу противника против него самого, — так поступил бы любой командир.

Так поступил и король Риардайн.

И в тот момент, когда Бранд смог разглядеть белки глаз воинов Зверя, обрушился на них с Небес величественный грифон. Волны золотого света распространялись от него, сбивая с ног язычников, ломая их строй, калеча и убивая.

А в образовавшиеся бреши врезалась конница асканийских рыцарей. Наконец-то хеленды Святого Эормуна исполняли цель своего существования. Не мириться с врагом.

Уничтожать его.

Бранд рвался вперед, и золотистое сияние священной силы сопровождало каждый его удар. Рог единорога, копье Эормуна, — наделенный этой мощью, он чувствовал себя непобедимым. Лишь на минуты завяз клин его конницы во вражеских рядах, — а затем данаанцы обратились в бегство.

Никакие демоны не помогли им.

Вот он! Король! Ар’Риардайн пытался организовать своих людей, навести порядок. За восемь лет войны Бранду так и не довелось столкнуться с ним лично на поле боя.

Сегодня он собирался это исправить.

Священный единорог развернулся на ходу, закладывая маневр, что никогда не смогла бы выполнить обычная лошадь. Разгон. Копье вниз. Одетый в лучшие доспехи, король несется навстречу. Сшибка. Миг столкновения.

И святое копье Эормуна проходит сквозь сталь, как горячий нож через масло.

После гибели короля боевой дух армии рассыпался окончательно. Уже некому было пытаться собрать разбегающуюся армию. Беспорядочно, отчаянно данаанские язычники бежали прочь перед воинами Света. И восставшие приверженцы Эормуна преследовали их; не ведающие усталости, они догоняли убегающих врагов.

Догоняли — и безжалостно уничтожали.

Развернув единорога, Бранд оглядел свое войско. Двенадцать асканийских феодалов со своими копьями ждали его приказы. Покрытые кровью врага, причащенные ею, они признавали его как Избранного Эормуна.

Они признавали его королем.

— Сегодня день нашей великой Победы!

Бранд начал свою речь, и святая сила небесного Копья доносила его голос до каждого уголка поля боя.

— Сегодня мы сделали то, о чем так мечтал Святой Эормун! Мы сделали то, чего одурманенный Зверем король Бей’Этельберт сделать так и не смог: мы поразили Тьму в самое её сердце! Скоро Данаан падет окончательно! Скоро чужаки будут полностью уничтожены, — как и велят заветы Эормуна!

И радостные овации встретили эти слова.

Ты верил в то, что поступал правильно. Ты верил в то, что допускал ошибки.

Ты верил в то, что знал, куда идешь.

И как бы ни называл ты себя злодеем. Как бы ни кичился своей репутацией. Как бы ни говорил о своей порочности, жестокости, опасности.

В душе своей ты всегда верил в то, что кто-то увидит в тебе добро.

Увидит — и оценит.

К чему это привело тебя, Ар’Ингвар Недостойный? Двадцать два года мы с тобой сражались, и к чему это привело? Я как был Князем Мира Сего… Не спрашивай, это из другого мира. Я как был Князем Мира Сего, так и остался. Ты же ныне в моих руках, скованный цепями из твоей же собственной души.

Навеки.

И вот, в моем мире те, кем ты быть не желал, подбирают тот дар, что ты с негодованием отверг. Ар’Бранд. Торговый Альянс. Кто из них подберет у ног своих все царства земные?

Кто из них станет тобой?

Да, друг мой, тобой. Тем, кем ты должен был стать. Для чего был рожден. Ты думал, что сражаясь против своего предназначения, изменишь судьбу. Но это невозможно. Судьбу не изменить, можно лишь направить по другому пути.

Но в конечном счете реки Судьбоносной все равно вольются в то русло, что предназначено им.

Ты удивлен? Ты удивлен, что я заговорил об этом? Ты удивлен, что я не проклинаю своих братьев и сестер? О нет, я люблю их. Я ненавижу их. Я завидую им. Я желаю им смерти. И я люблю их всем сердцем, искренне и бескорыстно.

Я Бог Хаоса, мне можно.

Потому что в конечном счете, дихотомия ненависти и любви — лишь человеческий концепт.

Богам она не нужна.

Мирозданию она не нужна.

Вы, люди, так желаете превратить все в людей. Вы говорите о том, что сердце вам подсказывает, — как будто орган может говорить! Вы говорите, что удача улыбается вам, — при том, что ей элементарно нечем!

И по иронии, вы привносите везде то, от чего сами хотели бы избавиться. Вы, люди, начали войну между богами, — наделив богов свойствами людей.

А в ответ боги наделили людей свойствами богов, начав войну между людьми. Где было начало? Где будет конец?

Это не имеет значения.

Ты не понимаешь? Неудивительно. Даже сейчас ты отчаянно цепляешься за логику тварного мира. Ты цепляешься за свою человечность, как будто принесла она тебе что-то кроме боли и ненависти. Ты, рожденный править, выбрал служить.

Ты был верен своему брату, слабому и безвольному человеку, и что за награду ты получил?

Осуждение. Предательство. Презрение. Смерть. Всего этого можно было избежать, если бы ты сделал то, чего ждали от тебя. Если бы взял то, что предназначалось тебе. Если бы вместо своего ослиного упрямства ты сделал то, к чему толкало тебя буквально все.

Может, сделать из тебя демона-осла? Я могу.

Кстати, это очень смешная шутка — учитывая то, что я задумал для твоей души. Не старайся понять её. Ты не поймешь. Даже когда будущее сложится так, как я его спланировал, тебе все равно не хватит знаний других миров. Зачем же я это тебе говорю? Так я не для тебя. Я для них.

Но — ты прав. Продолжим нашу беседу?

Как будто у тебя есть выбор.

Как будто можешь ты не услышать меня здесь, в Бездне.

На чем мы остановились? Ах, да.

Ты желал позаботиться о своей супруге. Так мило защищал ты её чувства, когда я предлагал тебе принять мой дар. Так боялся ты её разочаровать.

И что в итоге? Она убита горем. Да, мой брат защищает её… до поры. Потому что скоро она уже не будет твоей. Ты знал? Ты знал, что скоро твоей женщиной будет обладать другой мужчина? Без меня ты оказался слишком слаб, чтобы защитить её.

И время пожинать плоды.

Это ведь основа работы тварного мира, разве не так? Карма, так это иногда называют. Ты принимаешь решение. Ошибаешься, как правило. И пожинаешь плоды. Иногда ты принимаешь верное решение и тоже пожинаешь плоды, но это не так интересно.

Вся соль — в ошибках.

Ты никогда не задумывался об этом? Никогда не задумывался, почему людей никогда не устраивает белое и чистое? Их волнует смерть, разрушение. Болезнь и страдания. Обман и предательство. Они могут говорить о том, что ненавидят это, но в действительности они все это обожают.

Именно тем и сделали они меня тем, кто я есть сейчас.

Ты удивлен? Ведь Хаос — это не зло, мой дорогой друг. Добро и Зло — понятия людские, лишь вы назначили их богам. Хаос — это возможности. Так чья же вина в том, что любое богатство возможностей человек всегда рассматривает с позиции возможностей для зла, страдания и смерти? Чья вина, что даже то, что не было оружием, вы обращаете против друг друга?

Сделал ли ты что-то правильно, Ар’Ингвар? О, сделал. По иронии, именно решения, что ты сам почитал недостойными, могут стать искуплением этого мира. Это смешно, разве нет? О, тебе, разумеется, не смешно. В Бездне нельзя смеяться, — по крайней мере, пока ты её пленник.

Мне можно.

Я Бог Хаоса.

Так, о чем мы говорили? Ах, да. Бей’Сина. Помнишь это имя? Имя-то ты, конечно, помнишь, но помнишь ли ты саму эту женщину? Жертву твоих чар. Ой, не надо про ложность слухов. Магия или нет, — на самом деле разница исключительно человеческая. Нет разницы, сразил ты врага мечом или испепелил синим адовым пламенем. Нет разницы, ведешь ли ты в бой армию кровожадных мертвецов или людей, одержимых высокой идеей.

Идея, что ведет на войну, даже живого человека сделает подобным мертвецу.

И точно так же, нет разницы, пали её бастионы перед колдовским пламенем синих глаз — или просто пред взглядом, под которым она чувствовала себя желанной. Чары демона или чары мужчины — результат один.

Бастионы ее веры пали пред тобой.

И вот, сейчас та, кто истово верила в Эормуна, приехала в Гиатан. Знаешь, зачем? Прослышала о святилище, что ты построил. Смешно, правда? Не знаю, мне смешно. Пока такие, как она, твердят о ненависти к Семи Богам, она молится Встречающему и Провожающей, — не зная точно, кто должен откликнуться на её молитву. Один встречает тех, кто приходит, другая провожает тех, кто уходит, — кто из них ей нужен, как сам думаешь?

А я скажу тебе, кто.

Я.

Очень скоро она обратится ко мне. Проклятые тени нашепчут ей, что делать. Да она и сама уже догадалась. Иначе не прихватила бы с собой простыню.

Что за простыня? А это еще одно решение, которым ты не гордился, — хотя будем честны, напрасно. Ты презирал себя за слабость, но будем честны, разве Линетте не понравилось? Вот то-то и оно.

И сейчас твое решение станет еще одним кусочком мозаики, еще одним камешком на дне рек Судьбоносной.

Смешно, но Сина была единственной, кто распознал твой обман. Как? Не поверишь.

По запаху.

Остался лишь последний шажочек, Ар’Ингвар Недостойный. Последний дар.

Мой дар — это жизнь за жизнь.

Оглушенная новостями последних дней, Линетта никак не могла поверить в случившееся.

Сперва муж.

Затем отец.

Казалось ей, что все это происходит не на самом деле. Казалось ей, что все это происходит не с ней.

Денно и нощно умоляла себя принцесса проснуться. Проснуться — и обнять Ингвара, прижаться к его груди, в уюте безопасности рассказывая о том, что видела во сне, и чувствуя, как нежные руки любящего мужчины изгоняют любой кошмар. Написать отцу, — написать, поделиться, какой нелепо-страшный сон приснился ей.

Вот только это был не сон.

И каждый раз, как она пыталась проснуться, жестокая реальность вставала перед ней во всей своей омерзительной красе.

Ингвар мертв.

Отец мертв.

Неспособная справиться с этими известиями, Линетта целыми днями сидела в своих покоях и бессмысленным, мутным взором смотрела в одну точку. Благо, верная Гленна все время была рядом с ней. Умывала её, одевала и даже кормила с ложечки. Все время приговаривала какие-то успокаивающие глупости о том, что все наладится.

Как будто хоть что-то еще могло наладиться!

Взгляд девушки все чаще падал на кинжал. С болезненной, какой-то одержимой ясностью смотрела она на холодную сталь с полосой серебра. Она не надеялась, что сможет убить Ар’Бранда: рыцарь на много порядков превосходил её в боевых навыках и все время был настороже. Но она могла…

Покончить навсегда с той болью, что терзала её сердце.

С жестокой пустотой, что терзает каждого, кто потерял любимых.

Что же остановило её тогда? Сперва — обыкновенный страх. Затем — едва уловимое чувство шевеления внутри.

Но окончательно в своих подозрениях она утвердилась после того, как знакомые, теплые энергии пришли ей на помощь против темного колдовства Бранда. Похожие одновременно на те, что исходили от Ингвара — и на те, что ощущала она в святилищах Встречающего.

Тогда, в святилище Шести Богов, что выстроил Ингвар на своих землях вопреки вере своих людей, им с мужем все-таки удалось открыть дорогу для новой жизни. И именно потому теперь Линетта должна была продолжать жить.

Чтобы сохранить последнее, что оставил после себя мужчина, которого она любила.

Принцесса знала, что когда её состояние станет заметно, её уже не должно быть здесь. Бранд никогда не позволит жить ребенку своего врага. Она должна была сбежать…

Но она не представляла, как.

Дни и ночи сливались воедино. Линетта не знала, сколько прошло времени, казалось ей, что время остановилось. Солнце восходило и заходило — сколько раз? Какая разница?

Что толку от дней и ночей, когда любимого человека нет ни в тех, ни в других?

В один из очередных безликих дней пришел Вин’Эддиф. Когда-то, как будто целую вечность назад, именно он сообщил ей в этом самом дворце, что предстоит ей выйти замуж за Ингвара. Тогда она была в ярости.

Сейчас сил на ярость ей не хватало.

— Приказ Его Величества, — сообщил Голос Короля, — Принцесса Вин’Линетта из Данаана, вам оказана великая честь стать супругой короля Аскании Ар’Бранда Эормуна. Свадьба состоится завтра в Великом Соборе. В связи с этим вам предписывается преждевременно завершить свой траур по вашему супругу кесеру Ар’Ингвару Недостойному.

Линетта бросила на него лишь короткий взгляд. Завершить траур… Можно прекратить носить черные одежды, но изгонит ли это пустоту из сердца?

Впрочем, секунды спустя она все-таки нашла в себе силы ответить. На мгновение её глаза блеснули дерзко, как встарь.

— Передайте Его Величеству, что я отказываюсь от этой чести.

Последние остатки благородного воспитания не позволили ей сказать прямо, куда Его Величество свою честь может засунуть.

— Боюсь, что вы не вполне поняли, Ваше Высочество, — ответил Эддиф, — Его Величество не делает вам предложений. Он уведомляет вас о вашем будущем. Вы не вправе отказаться. Помнится, когда-то вы сказали мне, что вас прислали в Асканию не как рабыню или пленницу. Полагаю, теперь, после предательства вашего отца, вы должны были избавиться от иллюзий на сей счет. Я неправ?..

Он посмотрел ей в глаза, как никогда не посмел бы смотреть при живом кесере. И против своей воли Линетта дрогнула.

— Вы правы, — холодно сказала она, — Я избавилась от иллюзий.

На белом священном единороге объехал Бранд ряды столбов, расположенные в шахматном порядке. Сто восемь человек. Меньше, чем он требовал. Необходимо будет разобраться с теми из вассалов, чья вера оказалась столь слаба, что они осмелились нарушить приказ наместника Небес.

Потом.

После того, как он навсегда покончит с семибожниками. Исполнит свое предназначение и спасет мир.

Сто восемь человек были привязаны к столбам на площади перед Великим Собором. Несмотря на то, что предстоящий им акт веры был высшим долгом любого праведного эорминга, многие из них боялись. Кто-то плакал. Кто-то просил о милосердии. Кто-то даже пытался вырваться. Малодушно сбежать от своей судьбы.

Но восставшие воины Эормуна, безмолвный и устрашающий почетный караул, легко пресекали их попытки.

— Люди Аскании, — провозгласил Бранд, и благодаря его священной силе голос его разносился над всей площадью, — Эорминги! Герои! Сегодня вам всем выпала честь совершить подвиг, достойный ваших великих предков. Предки ваши положили жизнь на то, чтобы спасти эту землю от Правления Зверя, — и теперь их память взывает к вам, призывая к той же жертве! Ибо гласит Завет Эормуна: до будешь ты готов принести любую жертву во имя торжества Света!

Казалось, слышал он, как бьются их сердца. Священное копье в его руке чувствовало, как по их жилам струится сила, — живая сила праведных людей, сила ста восьми душ, что способна превозмочь любое демонское колдовство.

Сила, что спасет мир.

Сила, что отправит проклятые тени назад в Преисподнюю.

Сила, что навсегда запечатает её врата.

Сила, что освободит Линетту от опутывающих разум чар Ингвара.

— Вам придется претерпеть боль. Вам придется пожертвовать своей жизнью. Но знайте, что ваша жертва не будет напрасна. Знайте, что вся Аскания, весь эормингский мир смотрит на вас. Что лишь вы способны спасти его от скверны Зверя. И я, Избранный Эормуна, воплощение Его, обещаю вам, клянусь вам своей душой: за вашу отвагу вы все попадете в Рай!

Взметнулось святое копье над головой короля, и грянула толпа одобрительным, восторженным гулом. Каждый из зрителей в тот момент был вместе со ста восемью героями, что готовы принять смерть за свою страну и свою веру.

Каждый чувствовал себя сопричастным жертве.

Сопричастным подвигу.

— Поджигайте, — коротко приказал Бранд.

Прошлись между столбами люди с факелами, — не профессиональные палачи, не поборники Правосудия, а лишь обычные люди, вызвавшиеся исполнить свой долг. И в их рвении, в их готовности разжечь пламя находил он подтверждение своей правоты, находил то, что развеивало его собственные сомнения, разрушало последнюю преграду перед принятием своей божественности.

Обычные люди верили в него.

И тем помогали поверить в себя.

— Того хочет Эормун! — закричал кто-то.

— Мы с вами!

— Вы герои!

— Все ради Аскании!

Восторженные возгласы толпы легко перекрыли крики боли и смертной агонии жертв. Сто восемь человек сгорали на кострах пред Великим Собором, — и в их предсмертных криках Ар’Бранд чувствовал силу. Первозданную духовную силу, что исполнит его мечты.

Эта сила струилась по воздуху, струилась по площади, стелилась, подобно утреннему туману, и сверкала как бриллиантовая пыль в лучах полуденного солнца. Вливалась она в древко священного копья, — а через него и в собственное тело Избранного. Золотое сияние уже заметно было невооруженным глазом.

Как и много веков назад, стоял пред толпой воплощенный бог, готовый сокрушить зверопоклонников. Дабы больше не пришлось простым людям жить в страхе перед пламенем жертвенников Зверя.

Дабы навсегда изгнать Тьму семибожия.

Немигающим взглядом смотрел Бранд на то, как догорали остатки тел ста восьми жертв. Как последние искры сгорающих душ вливались в священное копье. А затем…

А затем вдруг послышался смех.

Смех это был негромкий, горький, язвительный. По всем законам тварного мира должен он был потонуть в голосах толпы, как извечно тонет в толпе одинокий голос. Но не тонул; одинокий негромкий голос звучал вопреки всему.

Он был слышен повсюду, как будто смеявшийся стоял над самым ухом у всех и каждого одновременно.

Смотрел на их единство — и выносил им всем единый приговор.

— Кто это? Кто здесь?

Против своей воли Бранд почувствовал страх и беспокойство. Да и толпа вокруг враз перешла от экстатического восторга к откровенной нервозности. Оглядывались люди по сторонам, с подозрением посматривали на соседей, но вновь и вновь понимали они, что ни один из соседей не мог быть источником богохульного смеха.

— Посмотри вверх, риир Бранд. Я не настолько мал, чтобы меня можно было не заметить.

— Я хеленд, — машинально поправил Бранд, невольно подумав о той, кому отвечал так обычно.

Но неуместно-болезненная ассоциация вылетела у него из головы, когда темная тень накрыла храмовую площадь. Тень огромных кожистых крыльев, простиравшихся над столицей.

Темных крыльев беды.

Колоссальный, размерами с целый замок, черный дракон парил в вышине. Бранд не мог даже представить, как, каким образом такая громада могла подобраться незамеченной. Наверняка не обошлось здесь без какого-то темного колдовства.

Синее пламя глаз, выдававшее демона, не оставляло в том ни малейших сомнений.

— О, ты риир, — ухмылялся дракон, и почему-то казалась эта ухмылка странно знакомой, — Знаешь, в чем разница между хелендом и рииром?

Дракон сложил крылья, устраиваясь поудобнее на крышах четырех домов. Крошилась и рассыпалась черепица под могучими лапами, но его это, кажется, не волновало вовсе.

Что за дело демону до людского жилья.

Что за дело до людских жизней.

— Рииры служат Семи Богам, — пояснил он, — Каждый из них несет волю одного из семерки. И ты, риир Ар’Бранд, прекрасно исполнил волю Седьмого. Волю Зверя.

— Объяснись, — холодно потребовал Бранд, незаметно примериваясь для броска.

Бросать обычное копье с такого расстояния он даже не стал бы и пытаться: даже столь огромную цель оно, растеряв всю силу броска, не сумело бы поразить. Но священная реликвия Эормуна… она должна была уничтожить даже самого могущественного демона.

Она должна была!

Демон-Дракон не удостоил его ответных слов. Лишь чуть повел он кожистым крылом, — и будто слились воедино два пейзажа. Как будто проступили сквозь улицы города синие пустоши Бездны, что до сих пор являлись Бранду в кошмарах с того единственного раза, как довелось ему побывать там.

И будто не разделяла два мира завеса Эормуна, соткались из темного марева десятки, сотни, тысячи проклятых теней, окружая площадь. В обличье зверей или в человеческом обступали они собравшуюся толпу.

Бранд понял, что сейчас произойдет, за мгновения до того, как началась резня.

— К оружию! — закричал он, — Сомкнуть ряды! Сражайтесь…

Но голос его потонул в реве демонических тварей и исполненных ужаса криках людей. Немногие из асканийских рыцарей и солдат вняли его приказу; куда как больше было тех, кто при виде проклятых теней побросал клинки и обратился в беспорядочное бегство.

И демоны были безжалостны к тем, кто показывал им спину.

Посланники Небес и павшие герои, напротив, без малейших колебаний собрались вокруг Избранного. Как и тогда, в начале его восстания, они защищали его от любой угрозы, и только на них он мог положиться. Оружием и священной силой встречали они наступление Тьмы.

Демон-Дракон же, казалось, не обращал внимания. Не удостоив взглядом ту жуткую бойню, что прямо сейчас творили его демонские слуги, он перевел ненавидящий взгляд на Великий Собор.

И чудовищный поток ярко-синего пламени исторгся из его пасти. Пламя это пожирало камень стен, оплавляло его…

Изменяло. Преобразовывало.

Менялся на глазах священный собор, обращаясь своим искаженным подобием. Темные стены, неуловимо похожие на обугленную кость. Искаженные, неправильные формы. И даже барельефы, изображавшие ныне жертвенные костры, муки и страдания истязаемых грешников.

Как будто адово пламя смывало с Великого Собора образ всего божественного.

Сколько людей умирало там, в Соборе, — умирало страшной смертью, сгорая заживо в темном пламени! Бранд почувствовал, как гнев закипает в самом его сердце. Уже не сомневаясь, он взвесил на ладони копье Эормуна — и бросил в дракона, почти не целясь.

Презирая законы тварного мира, священное оружие взмыло в воздух по прихотливо изогнутому пути. Золотой молнией взмыв над городом, прямо в полете оно разделилось на шесть частей, обрушившихся на врага с шести разных сторон. Лишь в последний момент поднял голову дракон, — и темная энергия его мерзейшей мощи схлестнулась с божественной силой Эормуна. Тьма и Свет кружились единым сверкающим вихрем, и сквозь него не мог рассмотреть Бранд, достигли ли цели его атаки. Лишь грохот рушащихся строений давал понять, что проникло копье сквозь барьеры демонской силы.

А сражение на площади разгоралось все сильнее. Светлая сила посланников Небес схлестнулась с темной силой проклятых теней. Хоть сквозь разорванную завесу демоны и рвались неостановимым потоком, но павшие герои держали строй, — и каждый из погибших присоединялся к ним. Несмотря на отчаянное положение, Бранд был уверен в победе…

До поры. Ибо с очередной волной теней донес ветер размеренный звон костяных колокольчиков. Казалось, незримые нити оплетали павших воинов, захватывая их, искажая и извращая. Как обычная нежить, верные воины Эормуна обратились против бывших соратников, бросаясь на них, разрывая их когтями и пожирая.

В считанные секунды колдовство тысячелетнего демона-Нетопыря внесло хаос в ряды защитников.

Посланники Небес продолжали сражаться. Но мало их было, чудовищно мало. Демоны и живые мертвецы просто-напросто сминали их числом. Из воинов-людей сражаться продолжал, кажется, уже лишь сам Бранд; священный единорог и вернувшееся в руку копье Эормуна помогали ему держаться. Прочие же…

Преследуя разбегающихся людей, проклятые тени не делали различий между рыцарем и мирным горожанином.

Город пылал. Пылал колдовским, нечестивым синим огнем. Повсюду слышались крики боли и ужаса, сменявшиеся вскоре отвратительным чавканьем множества тварей, пировавших телами и душами жертв. Затихали без следа отголоски молитв, неслышимых безразличными Небесами. Некогда священный Великий Собор Эормуна возвышался ныне темной громадой, подобно цитадели Владыки Демонов, подобно символу нового Правления Зверя.

А из руин разрушенных домов уже поднимался чудовищный демон-Дракон.

На его чешуе, подобной доспеху, не осталось ни вмятины, ни трещины, ни скола. Лишь слегка закоптилась она, когда удар священной реликвии разрушил дома под его ногами. Теперь дракон стоял на мостовой, и улицы асканийской столицы были слишком тесными для его исполинского тела.

— Вам всем вынесен приговор, — провозгласил демон-Дракон, — Вы верили, что убивать за чужие грехи справедливо. Вы верили в сопричастность и к грехам, и к воздаянию. Что ж… Получайте же ныне по вере вашей. Платите вашу цену ненависти.

В синих пылающих глазах отражалось безумие сломленной души и Бездна нестерпимых адских мук.

Ведь в конечном счете, лишь из жертв рождаются палачи.

— Вы сами создали мир, что должен ныне закончиться так! Вы сами придумали страшный суд, что ныне должен вынести приговор вам всем!

Бранд понял, что у него есть всего один шанс. Сразить дракона. Обезглавить вражескую армию. Совершить подвиг, — даже ценой своей жизни. Вернется ли тогда орда демонов обратно в Бездну? Или же останется и разорвет его? Он не знал ответа.

Но другого выхода не было.

Одним могучим прыжком белый священный единорог перемахнул через ряды атаковавших проклятых теней. На секунды взвился он на дыбы, передними копытами рассыпая искры и расчищая путь. Отлетел куда-то в сторону демон-шакал, отброшенный ударом. Шарахнулись прочь сгустки темного дыма, будто уносимые ураганным ветром.

А Бранд уже несся вперед. Не обращая внимания на остальных врагов, он прильнул к шее своего скакуна, нацелив копье в грудь единственному противнику, — как будто на турнире. Он несся вперед с такой скоростью, какой никогда б не развил на обычном коне.

Демон-Дракон не стал уходить из-под удара. Поймав взгляд противника, он набрал в грудь воздуха, — и выпустил ему навстречу тугой поток синего пламени, смешанного с энергией Бездны.

Золотая энергия священного копья поднялась щитом, куполом, защищавшим Бранда от удара спереди. Щит Эормуна сталкивался с пламенем Зверя, — и казалось, что время замедлилось, что замерло мгновение равновесия двух предначальных сил.

И в это мгновение сознание Бранда как будто раздвоилось. Он продолжал прорываться сквозь драконий огонь, опираясь на силы копья и единорога. И в то же самое время там, в Бездне, сошелся он в поединке с врагом.

Поединке, который как будто не прекращался уже много дней, — с того самого момента, как ладонь его впервые коснулась священной реликвии.

Все так же прорывался всадник через синее драконье пламя, — и в то же самое время сражались в Бездне два непримиримых врага. Противник его, окутанный Тьмою, бился черным мечом, — тогда как Бранд все так же сжимал в руках золотое копье Эормуна. Шаг. Уклонение. Выпад. Темное пламя сталкивается с золотым сиянием Света.

Шаг назад по синим пустошам Бездны, попытка разорвать дистанцию, — одновременно с неуклонным сближением в тварном мире. Удар мечом по древку копья, — и сполох пламени, расплескавшегося по золотому куполу. Энергии сталкиваются, переплетаясь. Сливаясь воедино, смазывая различия.

Тьма. Свет. Зверь. Эормун.

Всего лишь две силы, что столкнулись между собой, две силы, что сплетались в единый вечный вихрь Хаоса и Войны.

Бранд мотнул головой, отгоняя неуместные мысли. Неважно! Ничто неважно, кроме победы! Убить врага, не дать ему убить тебя, — в этом суть любой войны!

Убить врага. Убить. Убить. Убить.

— Эормун!

В последнем, отчаянном рывке он бросился вперед. В тварном мире он прильнул к шее единорога и вонзил шпоры в его бока, отчаянно выжимая из него скорость, недоступную даже демону. В Бездне умелый удар отводит клинок дальше вверх, создавая брешь в обороне.

Копье почти что достигает груди дракона.

Копье почти что обходит защиту меча.

Бранд даже не понял в первый момент, что случилось. Проиграл ли он в Бездне — или в тварном мире? Рассыпалась ли священная защита под драконьим огнем, — или же могучий удар демонского меча расколол древко золотого копья? А может быть, не то и не другое?

Быть может, просто не хватило силы его веры, чтобы справиться с чудовищной силой демонской ярости? Быть может, миг сомнения стоил ему победы, — а проиграл ли он огню или мечу, уже не так важно?

Устремилось драконье пламя ему навстречу, уже не сдерживаемое щитом. Оставив его безоружным, черный клинок коротким, жалящим жестом вонзился в грудь рыцаря. Темная сила, лишившись противовеса, нахлынула на него, накрывая собой все, поглощая и подавляя, — как несметные орды проклятых теней накрыли собой людей асканийской столицы. Казалось, на мгновение развеялась завеса мрака, скрывавшая контуры его врага. Казалось, в чешуйчатой морде дракона вдруг на мгновение проступили черты человеческого лица.

Знакомого лица.

Ненавистного лица.

— Это не можешь быть ты… — прошептал Бранд, отчаянно не веря в то, кому проиграл.

— Судьбу не изменить… И твоя судьба завершается здесь.

Черный клинок повернулся в его сердце, и адское пламя, пламя Хаоса и пламя осознаний, поглотило его тело.

Поглотило его тело и его душу.

Вверяя их Седьмому Богу.

Ведь больше никому он не нужен.

Отряд, приведенный Ар’Освиром на освобождение Линетты, насчитывал всего сорок шесть человек, плюс еще десяток, приведенный рииром Брайаном. Однако к концу первого дня группа путешественников разрослась почти до трех сотен.

Причиной тому были многочисленные беженцы. Когда столица была разрушена колдовским огнем, немногие выжившие бежали прочь. Преследуемые проклятыми тенями, голодные, израненные, оборванные, — те, кому удавалось оторваться от погони, объединялись в группы, не обращая внимания ни на сословия, ни на нацию, ни на религию, ни на прошлые противоречия.

Страх перед демоном-Драконом уравнивал их всех.

Забавно, но во многом помогли организации выживших караваны, стараниями Ингвара регулярно курсировавшие между столицей и Гиатаном. Прежде вывозившие выкупленных и освобожденных рабов-данаанцев, сейчас они взяли под свою опеку всех, кто нуждался в ней.

Когда же хозяева караванов встречались с отрядом Освира, то не задумываясь склонялись перед вдовой своего господина.

Как узнала Линетта, подслушав один разговор, сами они за глаза называли свою работу «свадебным подарком» кесера данаанской принцессе.

Близился к закату второй день пути, когда в очередной вливавшейся в отряд группе беженцев Линетта вдруг заметила знакомое лицо. Знакомое, даже несмотря на непривычно-изможденный вид, на толстый слой дорожной грязи и на уродливый ожог на левой щеке.

— Хочешь посмеяться надо мной? — а вот стальной, властный тон её речи остался практически неизменным, несмотря ни на что.

— И в мыслях не было, — ответила Линетта, — Матушка.

Вдовствующая Королева Вин’Эдита с любопытством посмотрела на невестку. От некогда роскошного красного платья после двух суток пути через бездорожье остались лишь нищенские лохмотья, но даже в таком виде она сохраняла поистине королевское достоинство.

— Ты все еще зовешь меня так? — спросила она, — После всего, что случилось?

— А как же иначе? — пожала плечами принцесса, — Как бы вы ни относились к моему мужу, вы все еще часть его семьи. Последняя, кто остался после того, как…

Её голос все-таки дрогнул. Боль, что как будто бы улеглась в глубине сердца, по-прежнему поднималась от малейшего напоминания; не спала она там, а лишь дремала в полглаза, как будто зверь, готовый подкинуться на любой шорох.

И тогда Вин’Эдита сделала то, чего никто и никогда не стал бы ожидать от этой суровой и холодной женщины. Шагнув навстречу невестке, она заключила её в крепкие объятия.

— Не плачь, — шепнула она, — Держись. На тебя смотрят. На тебя надеются. Именно на тебя. Не на меня. Поэтому ты должна быть сильной. Или хотя бы выглядеть такой.

— Но почему? — протянула девушка, — Почему так? Почему я? Я не сильная. Я никогда не была сильной. Я не воин, не лидер. Так почему они надеются на меня?!

Эдита тяжело вздохнула:

— Я не знаю. Не знаю, почему так. Почему именно на наш век это выпало. Почему именно тебе уготована такая судьба. Но я знаю одно. Людям нужен символ. Я на эту роль не подхожу, уже давно не подхожу. Единственная, кто может повести их за собой… это ты.

«Никто из нас не выбирал, кем рождаться. Где рождаться. В какую эпоху», — вспомнились Линетте слова отца.

Слова, что сказал он ей в последние дни перед тем, как попрощаться, — как оказалось впоследствии, навсегда.

«Нам с тобой выпало ужасное время — и роли, в которых мы вынуждены нести ответственность не только за себя, но и за тысячи других людей.»

И только теперь поняла она в полной мере, что крылось за этими словами. В тот момент злилась она на него, что так легко решил распорядиться её судьбой.

И лишь теперь понимала, какой груз нес на себе король Ар’Риардайн.

Отец…

— Но как я могу повести их за собой? — спросила она, отчаянно силясь удержать слезы, — Как я могу, если я сама не знаю, куда идти?

— Никто не знает, — ответила Вдовствующая Королева, — Но кто-то должен. Сейчас им нужно идти хоть куда-то. Идти, просто чтобы не ждать, пока их настигнет смерть.

Им нужно идти хоть куда-то. Они, еще недавно видевшие в них чужеземку, трофей, врага, — надеялись на неё. Так легко было бы сейчас отвернуться. Бросить им, как кость, презрительные слова. Напомнить, как издевались они над ней, над её народом.

И стать тем самым не лучше их.

— Расскажите мне о драконе, — вдруг попросила девушка, — Ведь вы видели его, матушка. Ведь это он оставил вам этот след.

Вин’Эдита молчала, рассеянно поглаживая ожог, ныне уродовавший её лицо. Хоть и был в асканийском отряде лекарь не хуже, чем жрецы Встречающего, но…

Едва ли даже демон-Кот смог бы исцелить эту рану так, чтобы не осталось и следа.

— Я многое видела в своей жизни, — начала наконец женщина, — Много страшного. Ужасного. Чудовищного. Я видела войну с Данааном с самого её начала. Я видела, что осталось от человека, принесенного в жертву сектантами Зверя. Я видела, как мой супруг десятками казнил людей, сдирал с них кожу, варил в кипятке, сажал на кол и распиливал заживо. Я видела…

Она перевела дух. И показалось Линетте, что самой королеве почему-то важно высказать то, что терзало ее долгие годы.

— Я видела, как умирала королева Фридесвайд. Я ведь была её компаньонкой, Линетта. Её придворной дамой. Нас даже можно было назвать подругами; сейчас в это сложно поверить, но когда-то это было так. И когда-то я просила Беортхельма пощадить её. Он ведь любил её, — любил, как так и не смог полюбить меня. Но её измены он ей так и не простил. И когда она дала жизнь Ингвару, Беортхельм велел врачам не вмешиваться. Превратил её трудные роды в суд Эормуна. Суд, что приговорил её к смерти.

— Зачем вы мне все это рассказываете? — спросила принцесса, скривившись от отвращения.

Любил он, как же… Если бы любил, то не поступил бы так. В этом она была убеждена полностью. Когда любишь, то можешь злиться. Можешь ругаться. Можешь не простить. Можешь даже ненавидеть. Но если уж твоей любимой что-то угрожает, ты придешь ей на помощь, даже не прощая. Будешь ненавидеть её дальше, — но даже если так, позаботишься о том, чтобы тебе было кого ненавидеть. Оставишь эту ненависть между вами двоими и никому не позволишь вмешиваться в неё.

Король Беортхельм, отец Ингвара и Этельберта, не умел любить — по-настоящему любить, искренне и беззаветно. Как знать, быть может, именно это и искалечило жизни его сыновей. Быть может, именно это и привело ко всему, что произошло в итоге.

Быть может, что именно нелюбовь его приговорила весь этот мир.

— Я видела много ужасного, — повторила Вдовствующая Королева, — И вот когда я взглянула в глаза дракона, все эти картины как будто воскресли в моей памяти. И даже более того. Я как будто почувствовала боль каждого, кто умирал, — на войне ли или на плахе. Кто сгорал на костре или задыхался в петле. Я чувствовала боль, что испытывала Фридесвайд, когда демонской плод разрывал её чрево.

— Не говорите так об Ингваре, — попросила Линетта.

Но как-то отрешенно; слишком уж явственно она представила себе услышанное.

И к её удивлению, Вин’Эдита потупилась:

— Прости. Я… понимаю. Я знаю, что была несправедлива к сыну Фридесвайд. Он был достоин трона, — возможно, больше, чем Этельберт. Возможно, будь он здесь сейчас, он бы смог найти способ нас всех спасти.

От этих слов Линетту как будто прорвало. Горечь, боль, обида на несправедливость, — все это облеклось в столь дерзкие, грубые, неподобающие, — но такие правильные и необходимые слова:

— Да! Он мог бы вас спасти! Как он спасал вас все это время! Когда вы ненавидели его, презирали, клеймили демоном и предателем, считали Злом всего мира, — он до последнего делал все ради вашей гребанной страны! Пока вы разжигали войну, он её гасил! Пока вы призывали к убийствам, он спасал жизни! Пока вы строили новое Правление Зверя, он единственный был искуплением этого мира! И теперь, когда вы — вы все! — добились его смерти, вы хнычете, что вас некому спасти?! Что ваши поступки, — вот сюрприз-то! — имеют последствия, за которые вам же приходится отвечать?!

Она кричала на свекровь, уже не сдерживаясь. Слезы, что прятала она все эти дни, лились неприкрытым потоком. И Вдовствующая Королева смотрела на неё глазами, широко раскрытыми от изумления и легкого страха.

— Благородной даме не подобает выражаться подобным образом, — только и сказала она.

— Да мне плевать! — пуще прежнего разозлилась Линетта, — Неужели вы до сих пор не видите ситуации?! Бездна открыта! Аскания пала! Данаан пал! Весь этот гребанный мир скоро падет! А вас до сих пор волнуют правила этикета?!

Эдита выдохнула и отвернулась. Впервые на памяти любого из живущих эта женщина показала нечто похожее на стыд.

— Ты права, — глухо сказала Вдовствующая Королева, — И даже больше, чем ты думаешь. Демон-Дракон… Это вестник конца света, Линетта. Не больше и не меньше. Я смотрела в его глаза и видела лишь безумие Бездны и жажду крови. Он убивает. Он создан, чтобы убивать. Он не щадит ни сдающихся, ни раненых, ни молящих о пощаде. Тех, кто не успел сбежать из города, он испепелил. После разрушения столицы, я достоверно знаю, он напал на несколько близлежащих замков и деревень. И убивал там всех без разбора.

— Но все-таки вам удалось выжить, — отметила чуть успокоившаяся принцесса, — Как?

Но Эдита лишь помотала головой:

— Я не знаю. Поток его пламени прошел рядом с самым моим лицом. Но почему-то он не нацелил его прямо на меня. Мое лицо опалило горячим воздухом, и даже это изуродовало его навсегда. Коснись же я самого пламени, и сгорела бы насмерть на месте.

Линетта задумчиво кивнула. Вдовствующая Королева не сказала ей ничего полезного, — но сама она даже и придумать не могла, что могло бы быть полезно в их ситуации.

Что может спасти жизнь, когда умирает сам мир?

— Змея!

Глаза Вин’Эдиты гневно сузились, когда она подумала, что обращаются к ней. Однако уже через мгновение за левым плечом Линетты вырос силуэт рыжеволосой демоницы.

Почему из всех слуг мужа именно она продолжала помогать принцессе? Этого не могла объяснить даже сама Змея. В тот вечер, когда Ингвар погиб, Вин’Элле разбил браслет, составленный из кровавых кристаллов-реликвариев. После этого все демоны, что служили Ингвару, вернулись обратно в Бездну, и обещание, что он дал Линетте на случай своей смерти, ему не удалось сдержать. Сейчас, оглядываясь назад, Линетта понимала, что демон-Змея вернулась к ней сразу же, как завеса между тварным миром и Бездной начала ослабевать. За считанные минуты до того, как демон-Дракон явился, чтобы судить этот мир.

Она была не единственной, кто вернулся. От выживших до принцессы доходили рассказы о кровожадном демоне-Волке, что разрывал останки своих жертв. Верный оруженосец Ингвара ныне превратился в кровожадного хищника. В другой охотнице, рассказы о ком повторялись шепотом, Линетта опознала Паучиху, — и каждый раз, как слышала она о её «подвигах», сплетенная служанкой одежда начинала как будто физически обжигать тело. Рассказывали и о странной, нечеловеческой музыке, в которой Линетта подозревала стиль демона-Гитары.

— Госпожа, — поклонилась Змея.

— Ты можешь что-то сказать об этом? — поинтересовалась принцесса, — Матушка осталась в живых, потому что демон-Дракон промахнулся? Или же он намеренно сохранил ей жизнь?

— Он сохранил ей жизнь, — ответила демоница, — И промахнулся.

Линетта молча смотрела на служанку, ожидая, что та немного пояснит свою мысль.

— Демоны, моя госпожа, лишь отражение веры людской. Мы разумное воплощение безличного механизма мироздания. Такая роль отведена богу Хаоса с начала времен.

Краем глаза Линетта заметила, как Вдовствующая Королева украдкой сотворила знак Копья. Упоминание всуе Седьмого Бога беспокоило её, несмотря ни на что.

— …демон-Дракон родился потому, что цикл должен быть завершен. Когда-то, в Правление Зверя, предки нынешних данаанцев приносили жертвы Седьмому. Затем асканийцы приняли веру в то, что все данаанцы несут коллективную ответственность за грехи того времени. И тем самым приняли то, что сами несут такую же коллективную ответственность за каждого, кто убивал из этой веры. Демон-Дракон — лишь последнее звено; разумное воплощение воздаяния каждому по вере его.

Безразличие, с которым демон-Змея пожала плечами, странным образом дисгармонировало со смыслом её слов:

— И это воздаяние означает уничтожение всего мира.

— Я понимаю, — ответила Линетта, — Но это не отвечает на мой вопрос. Если демон-Дракон лишь исполняет функцию палача для всего человечества… то почему же он пощадил королеву Вин’Эдиту?

На этот вопрос ответить Змея не успела. Стоило ей раскрыть рот, как послышался звук рогов, и дозорный прокричал:

— Опасность с воздуха!

В первые разы, когда такое происходило, в лагере беженцев начиналась паника. Запуганные увиденным в столице, люди первым делом думали, что сам демон-Дракон прилетел по их души.

Однако человек привыкает ко всему. И ко второму дню путешествия в ответ на сигнал воздушной тревоги люди прятались по укрытиям уже хоть немного организованно. Когда в небе загорались синие огни проклятых теней, беженцы укрывались под навесами, не давая просто подхватить себя и унести.

Несколько горожан по крепче, включая и мужчин, и женщин, заняли свои позиции рядом с ведрами воды. Их задачей было тушить пожары, что разгорались тут и там, когда демоны обстреливали лагерь с воздуха.

Что до солдат, то следуя указаниям Ингвара, Освир заранее включил в свой отряд многочисленных лучников, вооруженных серебряными стрелами. Он готовил их к противостоянию золотым демонам Ар’Бранда, — и никак не ожидал, что истинная угроза, с которой они столкнутся, будет куда страшнее.

Первый залп серебряных стрел оказался выпущен слишком рано. Слишком велико было расстояние, и если кого-то из демонов и задело, то лишь слегка, на излете.

Против проклятых теней этого не было достаточно.

Зато уже второй залп отозвался криками боли и ревом адского пламени. Прячась под навесом, Линетта не могла видеть, скольких поразили серебряные стрелы, но каждый крик внушал ей надежды, что сейчас демоны отступят.

После следующего залпа. Или после еще одного.

Опустился до земли летучий отряд темных тварей, — прямо на копья солдат Ар’Освира. Кто-то сражался прямо в звериной форме, иные же обернулись людьми, вооруженные изогнутыми клинками, напоминающими лезвие косы.

Сейчас Линетта видела атаку, но в хаосе сражения, среди звона стали и криков умирающих, ориентироваться могла не лучше, чем безлунной ночью в темной могиле.

Тут и там солдаты, ломая строй, бросали копья и луки и брались за кинжалы. Тех, кто бросался в бегство, оставлял товарищей, почти уже не попадалось.

Трусы погибли в первый же день.

— Отступаем! Сюда!

Это значило, что укрытия уже неспособны выполнять свою функцию безопасного места. Под прикрытием солдат мирным жителям предстояло сбежать вниз, в долину, пользуясь тем, что проклятые тени уже не высматривали их с воздуха.

Вместе с Гленной и Эдитой Линетта бежала, выбиваясь из сил. У принцессы кололо в груди, но ни жаловаться не было смысла, ни замедлиться и остановиться она не могла себе позволить. Где-то справа спиной к спине сражались Ар’Освир и демон-Змея; эта парочка была сейчас их главной ударной силой.

Верующий эорминг и проклятая тень вдвоем брали на себя десятки врагов.

Вспыхивало синее пламя, когда колдовская энергия Змеи сталкивалась с энергиями наступавших демонов. Разносилась, не затихая, молитва рыцаря, укрепляя боевой дух солдат. Звучали отрывистые команды сержантов, организовывавших отступление беженцев. До сих пор прорезали вечернее небо серебрянные стрелы, вновь и вновь находя очередную цель.

А королева и принцесса бежали вниз по склону холма. Немного отделились они от основной группы, будто в неосознанности держась в отдалении. Вот скрылись за деревьями сполохи синего пламени.

А затем Вин’Эдита вдруг рухнула, споткнувшись об какой-то корень, и покатилась кубарем вниз по склону.

— Госпожа! Бегите, не останавливайтесь! — закричала Гленна.

Но Вин’Линетта подбежала к свекрови, склонившись над ней.

Даже помня, сколько зла причинила ей эта женщина, она не собиралась бросать ее на смерть.

— Беги, — подтвердила Вдовствующая Королева, — Вместе же погибнем.

— Значит, погибнем вместе, — упрямо мотнула головой принцесса.

Разорвав мешающий подол, она торопливо вспомнила все, чему когда-то учил её жрец Встречающего. Благо, травма оказалась легкой. Вдовствующая Королева подвернула ногу. Всего-то.

Только вот не бывает легких травм, когда тебя преследуют проклятые тени.

Огромный, окутанный синим адовым пламенем демон вырос будто из-под земли, едва лишь Линетта помогла подняться свекрови, подставляя плечо для опоры. Взметнулись копыта, молотя по воздуху и рассыпая искры. Жаркий воздух волной полыхнул в лицо девушки, и против воли она отстранилась.

Демон вновь опустился на четвереньки, и случайный взгляд на черную, лоснящуюся конскую морду пробудил, всколыхнул в сердце столь дорогие и столь болезненные образы. О том, как уютно и тепло было в вышине, несмотря на все ветра, что должны были продувать. Как простиралась далеко внизу чужая страна, — и казалось, что весь мир у её ног. Как смотрела она за горизонт, — исполненная надежд, всем сердцем верящая в то, что они построят новый, лучший мир.

Они с Ингваром.

«Наверное, умереть от копыт того, с кем связаны счастливые воспоминания, — не самая худшая смерть», — подумала вдруг Линетта.

И в этот самый момент демон-Конь отступил. Вновь взвившись на дыбы, он прыгнул вверх, — и взмыл в небеса, оставляя своих жертв живыми.

Покидая поле боя.

— Миледи, вы целы?..

Освир и Змея уже спешили на помощь. Рыцарь был ранен; рука его висела на перевязи. Демоница провожала взглядом улетающего собрата, — того, с кем вместе служила покойному господину.

И с кем нынче была по разные стороны баррикад.

— Её Величество ранена, — сообщила Линетта, — Со мной все в порядке.

И странное дело, из всех тех раз, что говорила она эти слова в последние дни, сегодня кривила она душой чуть меньше.

Тьма накрыла ненавидимый демоном город. Казалось, что краски дня погасли навсегда, сожранные, поглощенные властью Зверя и Избранного Его.

Тень исполинских крыльев простиралась, казалось, до горизонта, и каждого, кого она касалась, охватывала паника.

Охватывала паника, — а затем пожирали проклятые тени.

Когда в поединке пал Ар’Бранд, — неудавшийся Владыка Демонов, что больше не был нужен Седьмому Богу, — противостоять истинному Владыке Демонов не мог уже больше никто. Демон-Дракон гордо реял над своими несметными армиями, — и выносил приговоры тем, кто еще остался.

Ты дрожишь, эдлинг Вин’Элле? Ты всегда так робел перед теми, кто старше и выше по положению. Даже войдя в Совет Десяти Тингванов, ты всегда был ведомым, шел за другими, даже зная, что их путь неверен. Ты искал того, за кем можешь идти, не рассуждая и не выбирая.

И не остановился, когда этот человек привел тебя к предательству.

Ты предал того, кто звал тебя другом. Ты предал того, кого звал учителем. Зная о том, что твои действия лишь усугубят ситуацию, ты все равно совершил их. Ты приблизил поражение пред силами Бездны. Ты разбил реликварии, лишив женщину единственной защиты. Ты проявил малодушие и подлость. Ты виновен.

Приговор: смерть.

И синий поток демонского пламени поглотил рыцаря вместе со свитой. Никакая поставленная разведка, никакие хитрые планы не спасли его от мучительной смерти.

Хитрость беспомощна пред лицом Конца Времен.

Последний маршал Аскании пытался еще как-то сопротивляться. Продолжал сражаться, десятками убивая демонов. Пытался организовать вокруг себя людей, если и не удержать столицу против несметных полчищ теней, то хотя бы обеспечить себе безопасный коридор из города, отступить и перегруппироваться. Но все впустую.

Демон-Дракон приземлился прямо на его пути. Встретились глаза последнего потомка Эормуна с синими глазами отродия Зверя.

Ты боишься, кесер Ар’Эсквин? Ты был так горд еще недавно. Твои силы, твоя власть, — ты мог соперничать с самим королем. И лишь родственная любовь удерживала тебя, — до поры.

Потому что когда страну охватила смута войны, даже родственная любовь пала перед её омерзительным величием. Присягнув ложному Мессии, ты предал свою кровь. Ты объяснял себе, что сражаешься за веру, но это все было ложью. Ты сражался лишь за себя.

И предал племянника ради себя.

Приговор: смерть.

И десятки людей погибают в драконьем пламени, вместе с последним из несших в себе кровь Эормуна.

Последним наследием того, кто сверг Правление Зверя.

Кровь Эормуна… Как много значения придавали они ей. Вся Аскания была построена на этом. Проклятая страна. Страна, что возвела на знамя эормингскую веру, что посвятила себя борьбе со Зверем, — и тем самым возвеличила его.

Победитель дракона, что стал драконом, — и что погиб в драконьем пламени.

Невесело смеялся демон-Дракон над горькой иронией. Смеялся и плакал, глядя на Великий Собор, что ныне явил свой истинный облик цитадели Тьмы.

Оплакивал то, во что верил когда-то.

А могучие крылья уже несли его дальше. Он не сомневался. Он не сожалел. Его сожаления сгорели в адовом пламени, сожженные множеством вечностей мучений Бездны.

Отринутые одним-единственным «Да».

Новая жертва уже ждала его. Посольство Торгового Альянса казалось вымершим; его посланник пытался сбежать, переодетый в простое платье. Почти достиг он городских ворот.

Почти.

Демоны не делали различий между знатью и простонародьем; они убивали всех. Вновь горела возрожденная «Пляшущая Форель». Едва ли луна прошла с её нового открытия, и вот, пламя вновь пожирало её.

На этот раз — навсегда.

Ты боишься, патриций Бей’Кутред? Ты приложил столько усилий к тому, чтобы все сложилось именно так. Ты был ближе всего к роли Владыки Демонов, — ты, казалось бы простой торговец, был ближе к тому, чем все колдуны и оккультисты. Потому что не в ритуалах Правление Зверя, не в песнопениях, что призывают неназываемые имена.

Для вас Седьмой Бог был в звонкой монете.

Ради своей жажды наживы вы принесли тысячи жертв Войне. Используя как орудия и Асканию, и Данаан, вы разорвали завесу Бездны.

Приговор: смерть.

Смерть, смерть, смерть, смерть, смерть. Каждый в этом городе был виновен. Каждый в этой стране был виновен. Каждый в этом мире был виновен. Демон-Дракон вновь и вновь выносил приговор. Вновь и вновь приводил его в исполнении.

Обильно пировали проклятые тени, заживо пожирая народ, что слишком поверил в собственную святость.

Ты боишься, Аскания? Ты верила в то, что каждый несет ответственность не только за свои грехи, но и за чужие. Что за Правление Зверя можно и нужно убивать тех, кто к Правлению Зверя отношения никогда не имел. Убивать. Порабощать. Развязывать войны. Ненавидеть.

Плати цену ненависти, Аскания. Столкнись с изнанкой своей верой.

Прими тот приговор, что с такой легкостью выносила другим.

Приговор: смерть.

К удивлению Линетты, хоть никому она и не рассказывала свою историю, слухи о том, что демон-Конь пощадил её, стремительно распространились. Более того, в массовых пересказах перемешивались они с еще одной деталью, что интересовала людей даже больше.

Захватывая и опустошая Асканию, проклятые тени ни разу не атаковали Гиатан.

По мере того, как эта весть распространялась по разрушенным землям, все больше групп выживших стекались в горную долину. Асканийцы, данаанцы, трирцы и даже шайтарцы, — все искали убежища под крылом Вин’Линетты, во владениях её покойного мужа. Даже выходцам из вольных торговых городов не отказывала она: казалось, что сейчас все прежние грехи и вся вражда были забыты.

Сейчас речь пред нею были лишь люди.

Притом, что за пределами горной долины царило запустение, в самом Гиатане никогда не было столько людей, как сейчас. Полностью заполнены были и гостевые покои в паласе Звездного Венца, и убежище в донжоне, и бараки внешнего гарнизона. Практически каждая крестьянская семья в обеих Купелях принимала у себя кого-то из беженцев. Однако даже этого не хватало: пока что за околицей Большой Купели был разбит временный лагерь для тех, кому не нашлось жилья, но очевидно было, что это временное решение.

В этой ситуации из всех помощников Ингвара самым ценным оказался Даул. Знавший несколько языков, шайтарский раб прикладывал огромные усилия к тому, чтобы наладить контакт между выходцами из разных стран и культур.

А также передавать им приказы Вин’Линетты.

Внутренне девушка билась в истерике, вновь и вновь вопрошая себя, как может она командовать всем этим, как может сохранить под своим контролем последние остатки человеческой цивилизации. Но не позволяла она проявиться сомнениям, страхам и слабости на своем лице. Она должна была.

Принцесса Данаана.

Дочь короля Риардайна.

Жена кесера Ингвара.

Единственная госпожа этих мест.

Их последняя надежда.

К счастью, люди её мужа даже после его смерти продолжали служить ей, не ставя под сомнение её авторитет. Что до данаанцев, то с радостью в сердце узнала Линетта, что группу выживших ведет принц Бей’Коннор, её старший брат.

Он же привел ей и двух последних во всем мире обученных жрецов Встречающего.

— Поздравляю вас, Ваше Высочество, — дежурным тоном сказал старик, завершив осмотр.

— Плод развивается прекрасно; его и ваше здоровье вне опасности. Пока что срок еще слишком ранний, чтобы говорить с уверенностью, но четыре из пяти, что это будет мальчик.

Мальчик. Сын. Наследник. Наследник, которого его отец так и не увидит. До рождения которого его отец не дожил каких-то восьми лун.

На глаза навернулись слезы, но Линетта поспешила сморгнуть их.

— Спасибо. И… пожалуйста, не говорите пока никому об этом. Я не хочу, чтобы мой ребенок раньше времени оказался в центре интриг.

— Как пожелаете, Ваше Высочество, — поклонился жрец.

— И… если я… не переживу родов… Запишите, что я желаю, чтобы если у меня родится сын, его назвали Диармайд, а если дочь, то Сирше.

Оба имени, хоть и звучали по-разному, несли в себе одно и то же значение. Свобода — свобода от Тьмы, обид, горестей и сожалений. То, чего не хватало при жизни Ингвару, вечно несшему на себе бремя, данное ему рождением.

Обреченному с первых лет жизни вести бесконечную войну за собственную душу.

— Я непременно сохраню вашу волю, Ваше Высочество, — откликнулся жрец, — Но уверяю вас, этого не потребуется. Ваш организм силен, и родовых сил в вас много. Вы непременно успешно выносите и родите это дитя. Все, что вам требуется, это воздерживаться от стрессов и нагрузок.

Линетта не удержалась от истерического смешка, настолько нелепо звучали эти слова.

— Воздерживаться от стрессов? Серьезно? Вокруг происходит конец света! Человечество доживает последние дни! Вы серьезно думаете, что в этой ситуации я смогу воздерживаться от стрессов?..

Вопрос был риторический. Немного помолчав, принцесса спросила:

— Вам известно, что случилось с королевой Фридесвайд?

— Это известно всем, — ответил старик, — Королева Фридесвайд умерла, давая жизнь вашему супругу. Несмотря на то, что она слыла здоровой и сильной женщиной, роды были тяжелыми, и она не перенесла их. Одни называют причиной ненадлежащее исполнение придворными лекарями Аскании своих обязанностей. Другие же…

Он запнулся.

— Договаривайте, — повелела Линетта.

— Другие утверждают, что её тело не выдержало той колдовской силы, которой от рождения обладало её дитя.

— Той же силой будет обладать и мой ребенок, — ответила девушка, — Я не сомневаюсь в этом. Поэтому я должна позаботиться о том, что будет, если мое тело точно так же не выдержит её. Если это случится, вы обязаны найти ему наставника, — который не только научит его управлять своей силой, но и будет искренне уважать его; который покажет ему светлую сторону жизни и расскажет, как я и его отец всем сердцем любили друг друга.

Она посмотрела в глаза жреца с лихорадочной решимостью.

— Порочный круг должен быть разорван.

Когда, оправляя юбки, Линетта вышла из комнаты, выделенной жрецу Встречающего под лекарню, то почти сразу же столкнулась в коридоре со слугой Бей’Эдриком. Странное дело, только конец света позволил этому мальчишке избавиться от ненависти к данаанской принцессе.

Только осознание того, к чему привели в том числе и его собственные действия.

— Госпожа, — он поклонился, — Её Величество Вдовствующая Королева Вин’Эдита велела передать, что настоятельно просит вас явиться во внутренний двор по важному делу.

Внутренний двор Звездного Венца был вынужденно приспособлен для крупных собраний. К сожалению, у Ингвара не было настоящего тронного зала; большинство дел решалось в узком кругу в тиши кабинетов, но для глобальных вопросов Вдовствующая Королева предложила созывать по старой традиции полный тинг.

Линетта ненавидела это, но ничего лучшего предложить не могла.

Небольшое возвышение перед входом в палас служило в качестве своеобразной трибуны, где наиболее высокопоставленные лица вещали перед толпой. Толпа уже собралась; в её рядах были и местные жители, и беженцы. Кажется, по приказу Вин’Эдиты народ созвали со всей долины, оставив лишь стражу внешних гарнизонов, что бдительно высматривала передовые силы демонов.

Сама Вдовствующая Королева ожидала на возвышении. Сопровождали её Коннор, Освир, Бардальф, трирский хеленд Бей’Альбрехт и незнакомый Линетте молодой шайтарский эмир, не знавший языка и общавшийся с остальными через Даула. Были здесь и представители духовенства — составлявшие странный и немыслимый когда-то контраст верховный жрец Незыблемого и епископ, чудом выживший при сожжении Великого Собора Эормуна.

— Господа.

Принцесса сделала книксен, оглядывая собравшихся. Как правило, столько людей не созывалось в одном месте. В столь отчаянные времена решения должны были приниматься быстро, а обсуждение большой толпой без четкой иерархии неизбежно приводило к бардаку и затягиванию.

— Вы искали меня, матушка? — спросила Линетта официальным тоном.

— Невестка, — откликнулась Вдовствующая Королева, — Я говорила со всеми знатными лицами Гиатана. И мы пришли к единодушному решению.

— То есть, я в это число уже не вхожу? — не удержалась от вопроса девушка.

Что-то сомневалась она, что решение это ей понравится.

Вин’Эдита не стала отвечать на этот вопрос. Она просто привычным царственным жестом вытянула руку в сторону, и эдлинг Бардальф с поклоном вложил в нее массивную корону.

Точнее, как вдруг поняла Линетта, это были две короны, соединенные и спаянные воедино искусными руками кузнеца. Причем обе эти короны были ей хорошо знакомы. Золотой венец с изумрудом принадлежал её отцу: принцесса знала, что брат спас корону во время отступления из битвы с золотыми демонами.

Как последний символ величия королевского дома Данаана.

Что до более крупной, зубчатой и украшенной сапфирами, то эту корону она видела на официальных церемониях, — начиная с собственной свадьбы и после неё. Её всегда носил король Этельберт.

Как символ власти в Аскании.

— В этот день, — заговорила Эдита, — Человечество стоит на пороге уничтожения. Проклятые тени захватили эту землю, и мы, жители Данаана, Аскании, Трира и Шайтара, — последняя надежда, что этот мир останется миром людей. В этот день как никогда нам нужен тот, кто даст нам надежду.

Теперь Линетта уже не сомневалась, что решение ей не понравится.

— Пред ликом Зверя, — продолжала Вдовствующая Королева, — Пали все границы. Нет больше ни данаанца, ни асканийца, ни трирца, ни шайтарца, ни эорминга, ни шестибожника. Есть лишь люди. И если реки Судьбоносной приведут к того, что мы переживем нынешние долгие ночи…

Упоминание Судьбоносной в устах женщины, известной своей верой в Эормуна, впечатляло само по себе.

— …тогда все мы, выжившие и собравшиеся в Гиатане, вокруг священного озера Скиавар, станем началом нового королевства. Королевства, которым должен править единый король.

Линетта бросила взгляд на Коннора, но брат лишь покачал головой. Он никогда не готовился править: наследовать королю Риардайну должен был старший. Второй принц должен был командовать войсками, — и это получалось у него прекрасно.

Вот только третье дитя по традиции и вовсе жило свою жизнь в праздности и увеселениях.

До тех пор, пока в страну не пришла война.

— Вдовствующая Королева Вин’Линетта.

Девушка вздрогнула от непривычного титула.

Это когда это она стала Вдовствующей Королевой? Ингвар умер кесером, а не королем.

Однако сейчас, по-видимому, об этом решили забыть.

— Сейчас вы носите под сердцем единственного человека, что наследует королевским династиям как Аскании, так и Данаана. Единственного, в чьих жилах будет течь как священная кровь потомков Эормуна, так и древняя кровь данаанских королей Белого Золота.

«А что ж вы проклятую кровь Зверя не упомянули?» — негодующе подумала принцесса.

И будто желая добить её, Эдита продолжала:

— …сына героя, что умер ради нашего спасения…

«Вы хотите сказать, — которого ВЫ убили из страха за свои шкуры?!»

От возмущения принцесса даже и не подумала о том, что осматривавший её жрец Встречающего не исключал полностью возможности того, что родится девочка. На фоне сказанных слов казалось то сейчас совершенно незначительной мелочью.

А между тем, Вдовствующая Королева наконец перешла к сути:

— В эти темные дни мы полагаем, что лишь ваш ребенок может быть достоин править объединенным человечеством. Так решили первые люди всех четырех бывших королевств, и так решили представители обеих господствующих религий.

И по её сигналу жрец и епископ высказались почти что хором:

— Эормун благословил юного короля на царствие.

— Все стихии поют в унисон: сын принцессы Вин’Линетты — наша надежда на будущее.

Вин’Эдита довольно кивнула:

— Посему желание Неба ясно для нас. Ваш ребенок, невестка, станет нашим общим королем. Королем-Фениксом. И пусть под его владычеством человечество возродится, как феникс из пепла.

— Он еще не успел даже родиться… — медленно ответила Линетта, — А вы уже придумали, как использовать его?

Однако в ответе Вдовствующей Королевы не было и тени стыда:

— Такова судьба каждого, кто рождается в королевской семье.

Воцарилось молчание, но ненадолго.

— Общим решением малого тинга, — подал голос Коннор, — В который вошли я, эдлинг Ар’Освир, эдлинг Ар’Бардальф, хеленд Бей’Альбрехт, эмир Вин’Ибрагим, старейшина Конхобар и отец Эйзелстан…

«Когда вы успели сформировать тинг?..»

— …мы объявляем вас регентом вплоть до момента, когда Королю-Фениксу исполнится шестнадцать лет. Поздравляю, сестра.

То, что он воспользуется любой возможностью, чтобы увильнуть от обязанностей короля, сюрпризом, в общем-то, не стало. Но вот того, что другие поддержат подобное решение, Линетта никак не ожидала. Особенно от Вдовствующей Королевы, которая приложила столько усилить, чтобы сосредоточить власть над Асканией в своих руках.

Вот только сомнительное удовольствие — править страной, что находится на грани гибели.

Не нужно было и самой Линетте. И несмотря на это, без возражений она слегка присела, позволяя возложить двойную корону на свою голову.

И толпа взорвалась ликующими криками. Те, кто еще недавно презирал её как чужестранку из побежденной нации; клеймил семибожницей или по крайней мере боялся как женщину, что пользовалась фавором ужасного Ар’Ингвара Недостойного; все они ныне видели в ней почти что святую.

Свой символ надежды.

Один за другим преклонили колени уцелевшие дворяне четырех королевств. Рукоплескала, глядя на неё снизу вверх, толпа простонародья. Сплетались в причудливый, но странно гармоничный узор священные речи жреца-шестибожника и епископа-эорминга.

Не чувствовала удовольствия, упоения Линетта, купаясь в людском обожании. Мрачно смотрела она не людей и думала лишь о том, что когда-то, почти два столетия назад, то же самое чувствовал Эормун, провозглашаемый живым богом в час, когда Тьма сгущается над страной.

Цикл начинался снова. И думая об этом, могла она лишь надеяться, что спустя века её собственные слова, мечты и идеалы не обратят их полной противоположностью.

А еще — что у человечества будут эти века.

Шайтар горел.

Горел он в синем драконьем пламени с того самого момента, как пустынное войско уступило проклятым теням. Обычно, проигрывая сражения, шайтарцы отступали в пустыни, где легко изматывали одоспешенных жителей «зеленой земли».

Но демонам и мертвецам было все равно.

Их невозможно было измотать. От них нельзя было убежать.

Их нельзя было победить.

Горел Шайтар. Горел Трир. Горел Данаан. Горели земли, чьих имен демон-Дракон в своей смертной жизни даже не знал.

Но сейчас он знал достаточно. Ему не были важны их особенности, экзотические обычаи и даже названия стран.

Он знал их вину.

И выносил приговор.

Энергия сотен тысяч погубленных жизней кружилась все нарастающим ураганом, накрывающим весь мир. Но что же было в его сердце? Что за земля обетованная оставалась незатронутой ураганом разрушения мира? К своему удивлению, не раз и не два демон-Дракон ловил себя на мысли о том, что не помнил этого.

Не помнил, пока это знание само не вторглось в его разум.

Очередная горстка выживших собрала отряд, чтобы противостоять ему. Стояли они отважно, — но безнадежно. Он даже не стал бросать в бой пехоту: множество демонских клинков пронзили новоявленных спасителей мира подобно иголкам, и армия человечества рассеялась подобно лопнувшему мыльному пузырю.

Назвав этот сброд армией, демон-Дракон оказал ему последние почести.

Он вел все дальше свое войско проклятых теней, когда вдруг настиг его Зов. Этот Зов он не слышал ушами; он не видел его глазами и не читал в письме. Он просто чувствовал его, чувствовал чем-то глубже, чем дух, чем-то таким, чему нет названия ни в одном из языков тварного мира.

Он чувствовал, что по древнему закону должен откликнуться. Что сейчас ему нужно лететь совершенно в другую сторону. Что где-то там, вдалеке, круг собирается. Шесть жрецов, слуги шести богов, начали ритуал, произнеся слова, что не звучали под этим небом уже сто шестьдесят лет.

И он, Избранный Зверя, обязан был стать седьмым.

Зов не прекращался, осаждая его разум с тем упорством, с каким влюбленный юноша нарушает покой возлюбоенной. Этот Зов буквально принуждал Дракона развернуться и лететь, — но только куда? Эта мысль отозвалась раскалывающей болью в висках. Казалось, места, куда вел его Зов, просто не существовало, не существовало в его реальности.

Потому что что-то внутри демона-Дракона не желало его найти.

Противоречивые чувства, природы которых он не понимал, рвали его сознание на части. Вот пробилась сквозь черную броню демонского разума неостановимая сила колдовского Зова, — и на какие-то мгновения захлестнувший его поток образов и воспоминаний заставил демона-Дракона принять человеческий облик.

В то же самое мгновение он начал Видеть. Видения и образы, что накрыли его разум, не имели отношения к тому, что происходило сейчас вокруг него и даже что происходило в далеких землях. Откуда-то знал он несомненно: то, что он видит, это его будущее.

Его Судьба.

Демон-Дракон увидел черный собор, с которого все началось. С которого началось его возвращение. С которого началось его рождение.

С которого началась смерть этого мира, его Путь Всех Бедствий.

Кто-то из людей сказал бы, что это когда-то это был священный собор, который он осквернил своим пламенем и колдовской силой, изуродовав, исказив и обратив в пристанище Тьмы. Но только это была бы ложь. Собор стал таким задолго до него, в тот самый момент, когда первый эорминг пожелал воевать и убивать во славу того, кто боролся за мир. Столетие с тех пор под внешней святостью и величием Света зрела и крепла Тьма.

И пламя Дракона лишь придало Великому Собору его истинный облик.

Лишь вывело Истину на свет.

Ныне маски были сброшены. Ложная вера догорала углями священных росписей. И Собор Тьмы возвышался мрачной, гнетущей цитаделью, являвшей собой апофеоз мира, ныне принадлежавшего Седьмому Богу.

Ведь именно его, сами того не подозревая, славили в сердце своем эорминги последнего столетия.

В видении Дракона под сень Собора входил человек. И глядя на его оружие, с удивлением обратился Избранный Зверя к собственному клинку:

— Ты предашь меня? Обернешься против моей воли?

Это было невозможно. Все проклятые тени, все демоны, будь то синие или золотые, — все они были подвластны ему по своей природе. Ни одно существо не может противиться ей.

Они могли нарушить его приказ, но никто из них не мог и подумать нарушить его волю. Никто из них не смог бы предать его, даже если бы захотел.

И все-таки, он видел то, что видел. Человек, что входил в ворота Собора Тьмы, нес в руке его собственный демонской клинок. Пылало лезвие синим пламенем, и пламя мягким светом это разгоняло мрак.

И в том была определенная ирония.

Мрак Бездны разгоняло демонское пламя.

В видении своем демон-Дракон различил лицо странного гостя. Совсем еще мальчишка, лет шестнадцати, не более того, худощавый и смазливый, одетый в королевский плащ с гербом в виде феникса. У него были длинные волосы фамильного для данаанской королевской семьи цвета белого золота, но в глазах его билось синее демонское пламя.

Синее пламя, что было ему слишком хорошо знакомо.

Демон-Дракон смотрел в синие глаза юноши, и боль и ярость терзали его изнутри. Он вспоминал человека, которого не желал вспоминать, которого желал похоронить навсегда на самом дне первозданной пустоты забвения.

Слабого дурака, что желал в одиночку идти против человеческой природы.

Наивного героя, что обрек на смерть и самого себя, и всех тех, кого желал защитить.

Человека, который был рожден с предназначением, — и в итоге сам все разрушил!

Того, кого никогда не должно было существовать на свете.

Жалкого дурака, от которого не должно было остаться даже памяти!

Оглушительный рев боли и муки раздался над выжженной землей. Могучий удар демонского хвоста раздробил камни, из которых был выстроен старинный замок. Бились крылья, поднимая ураганный ветер, что будет уносить дома и распространять разрушение все дальше и дальше.

Но только разрушение не притупит надолго боль, что терзает изнутри почерневшее сердце.

Набрав воздуха в грудь, демон-Дракон выдохнул самую мощную струю огня, на какую только был он способен. Но только выдохнул он её внутрь себя самого. Это демоническое пламя не сжигало плоть, оно не сжигало дерево, оно не сжигало камни, оно не сжигало ничего в тварном мире.

Оно сжигало лишь воспоминания.

Сжигало все то, что Зверь приучил его снова и снова сжигать. Всю ту слабость, что держала его в пыточных Бездны крепче даже, чем цепи из собственной души. В тех пыточных, в которые угодил он по своей глупости.

Человеческое, слишком человеческое.

И в то же мгновение все вдруг стало просто. Всегда проще всего, когда есть враг, которого нужно уничтожить; для того ведь люди и вечно ищут или создают себе врагов. Беловолосый мальчишка с гербом в виде феникса не имел к нему отношения, определенно не имел. Он был ему чужим. Это был просто какой-то мальчишка.

Который, однако, может вырасти и стать однажды угрозой. К счастью, угрозу эту можно устранить в зародыше.

К тому ведь и вел его этот трижды распроклятый Зов.

Один за другим верховные жрецы Шести Богов исполняли свою часть ритуала и покидали святилище. Коннор отправился на внешние стены, где вскоре последним солдатам четырех королевств под его началом предстояло принять бой с полчищами проклятых теней. Жрец Встречающего должен был подготовить лекарню к приему раненых, а жрецам Провожающей предстояла особенно тяжелая и печальная работа, когда стены не смогут сдерживать натиск, и многие из защитников Гиатана погибнут. Свои обязанности в осажденной долине были и у жрецов Судьбоносной, Легкокрылой и Незыблемого: каждый из них исполнял свою роль, как исполнял её в Мироздании его бог.

Каждый из них делал все, что было в его силах, лишь ради того, чтобы человечество прожило еще один день.

В скором времени Линетта осталась одна в последнем святилище Шести Богов. Хоть и предлагали Гленна и демон-Змея остаться с ней, принцесса отослала их прочь; отослала она и стражей, приставленных Ферном, что должны были усилить внешние гарнизоны.

Предстоящая встреча была лишь между нею и демоном-Драконом.

В тяжелом, болезненном, томительном ожидании прохаживалась данаанка меж священных статуй. По единственному святилищу Шести Богов, выстроенному в Аскании со времен самого Эормуна. Выстроенному Ингваром специально ради неё одной, — и казалось, до сих пор хранившему в себе его душу.

Как материальное воплощение той любви и заботы, что при жизни чувствовал кесер к супруге-иноверке. Воплощение, что останется на руинах этого мира даже тогда, когда её собственный пепел смешают с землей.

Линетта вспоминала, как самозабвенно целовались они тогда под статуей Встречающего, — бога Рождения, благословляющего каждую новую жизнь. Возможно, что где-то здесь же, прямо в этом святилище, и был зачат их ребенок, — ребенок, который еще не родился, и которому уже предстояло быть королем оставшихся людей.

Как счастливы были они тогда, — и как изменилось все с той поры!

Как изменились с той поры они сами.

И казалось Линетте, что тень былого, тень светлых, счастливых воспоминаний безмолвно поддерживает её. Не давая рухнуть без сил, не давая впасть в отчаяние, не давая поддаться той Тьме, что поглощает ныне весь мир. Казалось ей, что в этот момент где-то рядом с нею стоит безмолвно её муж, — надежный, заботливый и вечно готовый защищать её от всего на свете.

Даже от того, кто всю жизнь был его самым страшным, самым жестоким, самым непримиримым, самым ненавидящим его врагом.

Самым жутким его кошмаром.

Со стороны могло показаться, что лунный свет скрылся за облаками, но Линетта прекрасно знала, что это не так. Не облака то были и не тучи, а темные крылья беды, крылья, что несли ныне лишь бедствия и погибель.

Ибо их обладатель просто не помнил о том, кем был он когда-то и что он нес в этот мир.

Демон-Дракон опустился на землю у входа в святилище, и от исторгнутого им смрадного, удушливого дыма принцесса почувствовала, как к горлу её подкатывает тошнота.

— Ты все-таки пришел, — сказала она, оборачиваясь к потустороннему гостю.

Все тело её дрожало от страха, но смотрела она, не отрываясь, в синие демонские глаза.

Так ведь уже было не так давно.

— Я верила, что ты придешь. Придешь на мой Зов. Я верила, что я права. Это ведь всегда было самой раздражающей моей чертой, ведь правда? Я всегда верила, что я права.

Не ответил демон-Дракон. Смотрел он на неё не мигая. Взгляд его гипнотизировал, — как гипнотизирует взгляд в бездонную пропасть, пробуждающую болезненное, неестественное желание прыгнуть вниз — и убедиться в последние мгновения жизни, что где-то за пределами видимого глазами там все-таки есть дно.

Что Бездна не бесконечна.

А в глубинах чудовищной пасти уже зарождалось синее адово пламя. Адово пламя, что было горячее самых яростных пожаров и самых свирепых вулканов, что могло в одно мгновение испепелить её плоть, даже краем не коснувшись кожи.

— Ты убьешь меня? — спросила Линетта прямо, и на удивление, её голос почти не дрожал, — Ты действительно сможешь меня убить?

Пересилив себя, она сделала шаг навстречу. Превозмогая страх, шагнула она навстречу чудовищу, демону, которому предрекали стать вестником Конца Времен.

Так ведь тоже уже было.

Не так уж давно.

— Ты сможешь убить меня…

Принцесса глубоко вздохнула, ставя все на кон, ставя всю судьбу самого человечества на одно-единственное произнесенное слово.

— …Ингвар?

В то же самое мгновение все тело Дракона содрогнулось в болезненном спазме. Услышанное им ненавистное имя эхом отдавалось во всем его теле, вонзалось в каждую его клетку десятками тысяч незримых кинжалов.

Ненавистное имя.

Человеческое имя.

Собственное имя.

Имя, которое он заставил себя забыть.

— Это ты…

На глазах Линетты выступили слезы. Боль и облегчение, отчаяние и надежда, горесть и радость — все перемешалось в её сердце невозможным, немыслимым ведьминским варевом. Мужчина, которого она любила всем сердцем, тот, по кому рыдала она темнейшими ночами, по кому до сих пор носила траур, — стоял сейчас перед ней.

В таком чудовищном обличье.

В такой чудовищной роли.

— Это правда ты!

Вновь и вновь содрогался Дракон, когда переполнявшая его темная сила Зверя сталкивалась с какой-то другой, неведомой богам силой, не имевшей никакого отношения к колдовству.

Не имевшей отношения к колдовству, но имевшей больше власти над ними, чем любой из Семи Богов.

А затем, оглушительно взревев от боли, демон-Дракон выдохнул тугой поток колдовского пламени. Закрыла глаза Линетта, зная, что не сможет она ни уклониться, ни защититься. Нестерпимый жар, от которого плавились камни и песок обращался в стекло, обрушился на принцессу, погребальным саваном окутывая её тело…

…и схлынул прочь, не причинив вреда. Тем самым окончательно подтверждая её догадку.

Ведь в какое бы чудовище он ни превратился, никогда бы Ингвар не причинил ей вреда.

Полумертвая от страха, выдохнула девушка. Посмотрела она на жалкие сгоревшие останки своего траурного одеяния, — на траур, что был ей более не нужен.

И вновь подала голос:

— Ты ведь помнишь меня. Пожалуйста, скажи мне, Ингвар. Скажи, что ты помнишь меня.

Еще шаг. Еще ближе. Даже если адское пламя вновь не тронет её, пред когтями и клыками девушка столь же бессильна. Да и будь она умелым воином, едва ли смогла бы она противостоять тому, кто был сотворен, чтобы разрушить этот мир. Даже будь она вооружена, не хватило бы ей сил даже ранить его.

И вместо того, чтобы бить, принцесса протянула к нему раскрытую ладонь.

Вновь разверзлась исполинская пасть. Сверкнули в лунном свете клыки, подобные десяткам мечей, окутанных темным пламенем. И низкий, рокочущий голос демона произнес всего одно слово:

— Линетта…

Как будто в одном этом слове было больше силы, чем во всех его колдовских заклятьях. Силы странной, непонятной даже Седьмому Богу, — но вместе с тем имевшей немыслимую власть над его судьбой. Незримая волна прошла через драконье тело.

И истерзанный всеми муками Ада обнаженный мужчина рухнул на колени пред входом в святилище. Иссиня-черные волосы скрыли лицо, но сквозь печать муки в демонских глазах мелькнула тень осознанности.

— Не подходи ко мне! — отчаянно предупредил Ингвар подхватившуюся девушку, — Я опасен! На этот раз по-настоящему опасен.

И грустная улыбка тронула её лицо.

— Ингвар, — ответила Линетта, — Я вспомнила.

Наперекор наказу мужа принцесса решительно шагнула вперед. И снова. И снова.

Все ближе и ближе к нему. К тому, кто гнал её прочь, — и кто в ней нуждался сейчас сильнее, чем когда бы то ни было.

Кто желал защитить её от всего, но сейчас сам нуждался в спасении.

— Я помню нашу первую встречу, — горячо рассказывала девушка, — Теперь я помню, что тогда… тогда ты сказал то же самое.

Принцесса смотрела, как все тело её мужа содрогается от боли во множестве вновь открывшихся ран и от едва удерживаемой внутри переполняющей колдовской мощи.

Разрушительной темной силы, адского пламени, что текло в его жилах с самого рождения — и стало лишь могущественнее после смерти.

— Тогда я не отвернулась от тебя и не испугалась. Не испугаюсь и сейчас. Я обещаю тебе.

Линетта протянула руку, но он отшатнулся.

— На нашей свадьбе я поклялась, что стану твоим Солнцем, — продолжала говорить она, — Что буду всегда и навеки освещать твою жизнь своим светом. Но я ведь была уже им все предшествующие пятнадцать лет. И буду впредь. Навечно. Навсегда.

— С тех пор все изменилось, — сдавленно ответил мужчина, — Я не смог… Не справился… Линетта, уходи, пожалуйста! Уходи, пока я могу это сдерживать. Я не могу… Я не хочу… Я не хочу причинить тебе вреда!

Однако девушка лишь мягко улыбнулась, — в первый раз за последние дни она улыбнулась искренне:

— Если не хочешь, то и не причинишь. Я ведь знаю тебя, Ингвар. Я знаю тебя лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю твою силу, твою настоящую силу. Не силу колдовства Зверя, не силу Владыки Демонов, не силу нового Карактака. А силу того, кто всегда был верен себе и заботился о других. Кто хранил в себе честь и совесть даже в окружении ненависти и войны.

Дрожь, сотрясавшая его тело, стала еще сильнее. Казалось, что ураган темных сил, окружавший долину, был лишь бледной тенью того, что терзает его изнутри.

— Это никому не нужно, — голос, что говорил из груди мужчины, казался чужим, — Я верил, что смогу. Смогу пойти против природы — своей и людской. Смогу изменить Судьбу — свою и мира. Но только все это с самого начала было никому не нужно. Человечество выбрало путь ненависти и войны. А я… мои идеалы с самого начала были пустыми. Лишними в этом мире. Глупым сном, что с рассветом развеялся, как дым.

— Ингвар…

Ладонь Линетты коснулась его щеки. Кожа Ингвара горела, как в лихорадке, но нежное прикосновение девушки успокаивало его.

Как всегда оно успокаивало Тьму, что его обуревала.

— Как минимум, в этом мире есть я. Мне нужны твои идеалы. Мне нужен ты. Мне нужно все, что ты делал, за что боролся и что оставил после себя. Мне это нужно. Разве этого мало?

Она вдруг поняла, что нашла правильные слова.

— Неважно, сколько людей, которым нужно то, что ты делаешь. Пока на свете существует хоть один, ты нужен в этом мире.

Склонившись ближе к Ингвару, Линетта прошептала:

— Ты нужен мне.

Нежным, ласковым жестом убрала она спутанные иссиня-черные волосы с его лица.

— Пятнадцать лет ты был добрым для себя… Как я тебя просила. Теперь же побудь еще немного для меня. Пожалуйста, Ингвар. Контролируй это. Ты ведь можешь. Я знаю.

Адово пламя глаз Ингвара встретилось с облачным небом глаз Линетты. Смотрели дракон и принцесса, не отрываясь, в глаза друг другу. И оба видели пред собою одно и то же, как будто разделенное мгновение взгляда соединяло их воедино.

Они оба видели, как боялась она его в первые дни. Как видела и чувствовала бившееся в нем безумие Бездны и каждое мгновение боялась, что обрушится оно на неё; что демонический супруг вот-вот сбросит маску и потребует свое.

А затем страх ушел. Поняла Линетта, первой из всех людей поняла, что не была Тьма Зверя его природой.

Что настоящим был тот Ингвар, что заботился о ней и её народе.

И верила, что и сейчас именно он остается настоящим.

— Я верю в тебя, Ингвар, — тихо прошептала Линетта, — Даже не так: я знаю, какой ты.

Пред их общим взглядом продолжали проноситься мгновения их прошлого. Абсурдная первая брачная ночь, блеск ножа в лунном свете. Темно-вишневая кровь на простыне. Их споры, противостояние, за которым скрывалась безмолвная благодарность. Колдовской взгляд, что пугал до дрожи — и неуклюжие извинения за свою природу. Столь смешное, столь нелепое смущение от того, что узнала она о том, как он спасал её народ.

Как будто именно это было тем, чего следовало стесняться. А вовсе не тем, что она полюбила.

Королевский бал и дуэль, где он бился за её честь. Неудержимая ярость в синих демонских глазах, его звериная, чудовищная жестокость, — но ярость и жестокость, контролируемые даже тогда. Направленные на то, чтобы защитить её от зла мира, — и ни на что больше.

Столь личный, столь интимный разговор в карете. Её обещание жить и бороться, если его не станет; тогда она даже подумать не смело, что однажды ей придется сдержать его. Однако все-таки сдержала, все-таки смогла она выжить и добраться до Гиатана.

Их первый настоящий поцелуй…

Её безоглядная вера в то, что как бы ни было страшно, он придет ей на помощь. Приключения, что пережили они вместе, порой опасные, порой мучительные, — но сейчас, оглядываясь назад, Линетта не отдала бы ни одного из этих мгновений. Даже когда её распинали на кресте, она все равно верила, что Ингвар придет ей на помощь, — и одна лишь эта вера озаряла воспоминание своим светом.

А затем было предательство Бранда, несправедливое обвинение и ссылка в Гиатан. Но даже тогда они были счастливы.

Здесь была их настоящая первая ночь…

И тот день, когда он подарил ей это святилище…

Одно за другим мгновения их счастья проносились пред их общим взором. Мгновения, которых было не так уж мало, — хоть и продлилась их история абсурдно, несправедливо мало.

Они ведь даже так и не закончили свою медовую луну…

— Ты помнишь то время, что мы были вместе, Ингвар? — прошептала Линетта, — Разве то время не оправдывает этот мир? Разве мир, где есть такие мгновения, не заслуживает спасения? Не заслуживает того, чтобы побороться еще немного? Еще немного побыть собой?

Молчал кесер, опьяненный отчаянным мгновением безумной надежды. И чувствовала принцесса, как гулко и часто бьется его сердце.

В едином неистовом ритме с её собственным.

— Заслуживает, — выдавил из себя мужчина, — Но я не знаю… Не знаю, хватит ли мне сил. Не знаю, как долго я смогу это контролировать.

— Хватит, — уверенно ответила Линетта, — Тебе на все хватит сил, Ингвар. Я знаю. Ты самый сильный человек из всех, кого я знала. А если ты вдруг почувствуешь, что сил тебе не хватает, чтобы сохранить все то, что я в тебе полюбила… Тогда просто возьми мои.

И почти физически ощутила она свою ошибку, ощутила, как что-то в её словах дало окрепнуть влиянию Зверя. Далекий раскат грома показался торжествующим смехом Седьмого Бога.

— Полюбила… — задумчиво повторил Ингвар, и голос его снова звучал чужим, — Как много осталось от того, что ты полюбила, Линетта? Ты полюбила того, кто заботился о твоем народе. Кто спасал жизни других. Кто заключил мир и кто освободил рабов. Но разве его ты видишь перед собой сейчас? Я уничтожил этот мир, Линетта. Я убил больше людей, чем когда-либо спас и когда-либо могу спасти. Я это сделал. И этого не изменить. Никак. Ничем.

Линетта вздрогнула, когда перед их общим взором кровавым парадом прошлись совсем другие образы. Люди. Тысячи, миллионы людей, погибших в драконьем пламени. Их мечты. Их желания. Их судьбы. Все, поглощенное им, все то, чему больше никогда не суждено быть в этом мире. Демон-Дракон помнил каждого из них, помнил каждого, кого он убил.

Помнил — и знал, что их не вернуть и вину его не искупить.

Ничем и никогда.

— Этого не изменить, Линетта, — повторил он, — И пока у меня хоть на какое-то время есть силы сопротивляться Тьме… ты можешь дать мне то, что я по-настоящему заслужил.

Направив переполнявшую его демонскую силу, Ингвар поднял руку, и в ладони его зазмеилось темное лезвие меча. Знакомый Линетте черный демонской клинок, раздвоенный, как змеиный язык, явился, как прежде, по зову своего хозяина, — но на этот раз Ингвар протянул его жене рукоятью вперед.

— Возьми его, — сказал кесер, — Этот меч знает, кто ты, знает твою руку, он помнит тебя, как свою госпожу. Ты сможешь использовать его силу. И её хватит, чтобы… проникнуть через защиту демона-Дракона.

И сердце принцессы пропустило удар, когда поняла она, о чем именно просит её супруг.

— Убей меня, Линетта, — попросил Ингвар, — И останови Конец Времен.

Будто в полусне девушка приняла клинок. С непривычки показался он ей невероятно тяжелым, — не потому что демонический меч и вправду весил больше обычного железа.

А потому что всегда тяжелое это бремя, — выбирать, кому жить, а кому умереть, выбирать между любимым человеком и всем человечеством.

Крепче сжала она рукоять меча, и синее демонское пламя пробежало по лезвию. Прежде, чтобы добиться такого эффекта, Ингвару приходилось поить его жертвенной кровью. Сейчас же, когда завеса Бездны пала, темная сила лилась бесконечным потоком.

— Ты никогда не выбирал что-то одно, — сказала вдруг девушка, — Ты никогда не выбирал между мной и другими. Ты заботился о моем народе. Ты заботился о своей стране. И ты заботился обо мне. Ты всегда находил путь, который позволял совместить все это.

Она опустила клинок, уперев острие в землю.

— И я тоже не собираюсь выбирать между тобой и человечеством, Ингвар. Ты говоришь, что твоим грехам нет искупления? Это так. Но Ингвар, которого я знаю, всегда стремился не к искуплению и не к мести. Не наказывать виновных он стремился, а защищать живых. Смотрел не в прошлое, а в будущее. Неважно, что было, Ингвар. Главное, что еще будет.

Повинуясь внезапному порыву, взяла она руку мужа и уверенным жестом положила на свой живот.

— Я отдам твой меч нашему ребенку, — пообещала Линетта, — Когда он подрастет и сможет обуздать его силу. Вот оно, будущее. Под твоей ладонью.

Не мог он почувствовать пока биение сердца ребенка: слишком ранним был еще срок. Но по посветлевшему лицу мужчины стало ясно: он понял.

— Я верю в то, что у нас есть надежда, — страстно шептала Линетта, — Вот она. Под твоей ладонью. Наш сын или дочь, Диармайд, или Сирше, продолжит все то, что мы строили. Оно не пропадет, понимаешь? Не пропадет. Наш ребенок построит лучший мир и принесет надежду людям.

Переведя дух, она вспомнила о том, что когда-то обсуждали они еще там, в столице. Когда-то она смеялась над этим.

Но теперь она поняла.

— Жрецы Встречающего говорили, что та, кто отдается герою, порождает героев. И этого ребенка я зачала и рожу от самого благородного, самого достойного героя, какого я только знала в своей жизни. От тебя, Ингвар. И вот это — то, чего по-настоящему не изменить. Твоей сущности. Твоей природы. Твоей души. Зверь мог использовать тебя, как оружие, но он никогда не изменит того, кто ты есть.

— Кто я есть…

Ингвар печально улыбнулся. Когда-то в сердцах он сказал, что она ничего не знает о его природе.

Но на самом деле, она была единственной, кто знал его по-настоящему.

— Я так хочу верить тебе, Линетта. Всегда хотел.

— Тогда верь мне, — ответила принцесса, — Ведь ты всегда делал то, что хотел. Ты хотел остановить войну. Ты хотел освободить рабов. Ты хотел жениться на мне. Ты хотел сохранить свою душу. И ты сделал все это.

Ингвар попытался было возразить, но она поднесла ладонь к его губам, безмолвно призывая молчать.

— Ты пытался сохранить свою душу. И ты сохранил её, несмотря ни на что. Только поэтому я до сих пор жива. Только поэтому демон-Дракон не убил меня. Я знаю это.

Казалось, что лунный свет стал ярче, как будто тепло её слов придавало ему сил, чтобы проникнуть сквозь ураганы Тьмы, чтобы пронзить удушливый мрак, окрасив мир волшебным серебром.

Чтобы вскоре настал новый рассвет. Чтобы Солнце всходило вновь.

— Так скажи мне, Ингвар. Ты хочешь, чтобы все закончилось здесь? Или же ты хочешь, чтобы наш ребенок унаследовал мир, где он сможет построить нашу мечту?

Она протянула демонской клинок обратно его хозяину. И все, что было в этом жесте, это безмолвная, безусловная вера в то, что он сделает правильный выбор.

— Ты мой муж. Мы одна плоть. И я отдаю тебе право решать. Как ты решишь, так и будет. Наши жизни в твоих руках.

Линетта смотрела не отрываясь, как напряжение и боль искажают лицо Ингвара. Как борется он с Тьмой в себе, с волей Зверя, что почти захватил контроль, с адовым пламенем, что проросло корнями до самого сердца.

И как побеждает он в этой борьбе. Как отступает прочь Тьма, отступает безумие, не выдержав союза сил и чувств, что неподвластны Зверю. Зная, что при его поражении неизбежно умрет, Линетта все же ни на секунду не сомневалась в исходе противостояния.

Ингвар ведь всегда побеждал. Иначе и быть не могло.

Не будь это так, как смог бы он завоевать её любовь?

— Отдай этот меч нашему сыну, — сказал мужчина, тяжело поднимаясь с колен, — Это будет именно сын. Я чувствую это. Я видел его. Как… ты говоришь, его зовут?

— Диармайд, — ответила Линетта сквозь слезы, — Свободный от зла.

— Это хорошее имя, — прикрыл Ингвар демонские глаза, — Спасибо. За все. Просто… Расскажи ему про меня. Пусть он видит меня твоими глазами. Пусть знает о том, кем его отец был для тебя.

Линетта кивнула. Она не просила его остаться с нею.

Она понимала.

А затем, повинуясь порыву, забыв обо всем на свете, принцесса прильнула к мужчине — и поцеловала его со всей страстью своей натуры. В одно мгновение поцелуя вкладывала она всю свою любовь и всю тоску, все сожаления и все надежды. Все прошлое, все будущее и все то, чему никогда уж не суждено случиться под этой луной.

В одном последнем прощальном поцелуе отдавала она всю себя.

Огромное полотно, висевшее на стене, являло собой идеальный образец работы с контрастами. Прекрасная и хрупкая светловолосая девушка казалась единственным светлым пятнышком посреди темного Ада. В своей красоте она была противопоставлена черному дракону, которого художник своим мастерством сумел сделать страшным, даже несмотря на не слишком-то реалистичный стиль средневекового Гиатана.

— Легенда гласит, — рассказывал экскурсовод, — Что когда принцесса Вин’Линетта предстала перед Владыкой Демонов, то столь чиста, столь исполнена невинности и непорочного света оказалась её душа, что даже он оказался тронут. Демон-Дракон так и не смог убить её и, сраженный её праведным сердцем, увел свои войска от тогдашних границ Гиатана. С того времени проклятые тени больше не порывались уничтожить остатки человечества.

Он поправил галстук и оглядел аудиторию. Большинство слушателей были студентами, и хоть какой-то интерес к рассказываемым историям у них был.

— Год спустя после этих событий был коронован юный Ар’Диармайд, первый Король-Феникс, отмеченный своим дважды августейшим происхождением. Так как на момент коронации ему не было еще и года, фактически в тот период за него правила его мать, та самая Вин’Линетта. Вот, кстати, и он.

Экскурсовод сделал несколько шагов к парадному портрету, и на этот раз картина в основном заинтересовала женскую часть аудитории. Король Диармайд при жизни слыл редким красавцем, являвшим экзотическое, но привлекательное сочетание данаанского изящества с асканийской мужественностью, и художник не пожалел сил, стараясь передать эти черты в портрете. А уж то, как удалось ему нарисовать магическое, неземное сияние синих глаз, перед которым, как считалось, не могла устоять ни одна женщина, и вовсе заслуживало всяческих похвал.

— Период регентства Вин’Линетты отметился стремительными темпами восстановления человеческой цивилизации в рамках Гиатана. Именно тогда был основан Город Единства, пригородом которого стали бывшие деревни Большая Купель и Малая Купель, что возле озера Скиавар. Активно развивалось сельское хозяйство и ремесла; под началом придворного историографа Вин’Даула началось сведение исторических хроник четырех королевств в единый корпус, который по сей день считается важнейшим источником сведений о прежней эпохе. Этот период также примечателен улучшением религиозной терпимости: после Расплаты, причиной которой называют религиозную вражду эормингов и шестибожников, многое было сделано для того, чтобы обе религии стремились к открытости и пониманию. Обе церкви почитали Вин’Линетту, как живую святую; она же провозгласила, что если любая из них начнет призывать к убийству во имя веры, то демон-Дракон пробудится вновь.

На этих словах несколько взглядов украдкой устремились к предыдущему полотну, — хотя едва ли кто-то из студентов, будучи спрошенным лично, признался бы, что верит старой легенде.

— Ко времени, когда Королю-Фениксу исполнилось шестнадцать, он был готов к тому, чтобы править самостоятельно. Едва официальный период регентства завершился, клика представителей знати и духовенства постаралась взять власть в свои руки. Тем не менее, в ходе серии ловких интриг Ар’Диармайд смог устранить внутреннюю угрозу, проведя ряд реформ по централизации, заложивших основы для превращения Гиатана в абсолютную монархию.

Экскурсовод перешел к следующей картины. Там тоже был изображен Король-Феникс, — но на этот раз в полный рост, на конец и на фоне мрачной громады черного храма среди руин бывшей асканийской столицы.

— В тот же год Вин’Линетта бесследно исчезла. Никто не знал, как это случилось, но в народе рассказывали, что повинен в том демон-Дракон. В стремлении вернуть свою мать Диармайд собрал отряд и предпринял первое со времен Расплаты путешествие дальше двух дневных переходов от Гиатана. Пройдя в самую глубь Аскании, Король-Феникс дошел до самого Собора Тьмы. С демоном-Драконом он встретился один на один.

Дальше по экспозиции следовало батальное полотно, — впрочем, значительно уступавшее картине с драконом и принцессой. В намеренном пренебрежении реализмом художник изобразил Владыку Демонов и Короля-Феникса практически одного роста, а Собор Тьмы располагался где-то на заднем плане.

— История не сохранила достоверных сведений о том, что произошло в Соборе, — продолжал экскурсовод, — Тем не менее, своей цели Диармайд не добился; демона-Дракона он не убил и мать не спас. Однако после его возвращения в Гиатан начался период экспансии человечества. Будто не боясь проклятых теней, гиатанцы расселялись по территориям, потерянным во время Расплаты, и демоны не препятствовали им в этом. Отстраивались новые города и страны. Тогда же появилась легенда о среброволосой повелительнице демонов, которая самим своим существованием научила их вид милосердию.

Экскурсовод кивнул на парный портрет кисти одного из величайших мастеров первого века после Расплаты. Странно, но не только среброволосая повелительница, но и Владыка Демонов был изображен на нем в человеческом обличье.

Говорили, что художник рисовал этот портрет с натуры, — другие же рассказывали, что темная чета явилась ему во сне.

— Постепенно территория разрослась настолько, что пятый Король-Феникс, Ар’Руэдре, вынужден был учредить институт вице-королей, назначив в отдаленные провинции наместников, номинально подчиненных Короне, но фактически обладавших практически суверенной властью. На протяжении истории подобная практика не раз и не два создавала серьезные проблемы метрополии. Тем не менее, когда в ходе Шайтарского Кризиса шестьсот семьдесят четвертого года от Расплаты дело практически дошло до полномасштабных боевых действий, вмешательство Владыки Демонов положило ситуации конец. Стало ясно, что Завет Святой Линетты был не просто религиозным поучением; он имел силу и до сих пор имеет.

Экскурсовод улыбнулся, как будто знал что-то, чего не знали другие.

— В будущем месяце празднуется ровно девятьсот лет с окончания последней войны. Что будет дальше… посмотрим.

Когда же зрители разошлись, он негромко добавил:

— Ведь игра должна продолжаться.

И глаза его сверкнули синим адовым пламенем.

Камера темницы, расположенной в городе Солен на юге Идаволла, была именно такой, какой вы обычно представляете себе камеру. Минимум света. Максимум сырости и грязи. Тяжелая, давящая атмосфера, как будто холодные каменные стены сейчас сдвинутся, погребая вас навечно. Где-то по углам иногда попискивали крысы, — но при приближении этого человека они мгновенно прятались.

Любое существо, претендующее на разумность, испугается тяжелой поступи инквизитора, а крысы очень умны.

Чего, по-видимому, нельзя было сказать о человеке в камере, — молодом, едва ли старше двадцати пяти лет, иллирийце, путешествовавшем через Солен и обвиненном в использовании черной магии.

— Уже? — с дерзостью в голосе спросил он, когда отец Теодор подошел к решетке, — Начнешь пытать или сперва прочитаешь проповедь?

— Я не стану тебя пытать, — ответил инквизитор, — Я не оскверню свои руки кровью. Этим займутся палачи.

Тонкая бровь юноши ехидно вздернулась.

— А, ну, прости. Это, конечно, совершенно меняет дело. Мне так гораздо легче, правда.

Суровое, будто высеченное из камня лицо священника даже не дрогнуло.

— Не ерничай, колдун.

Пленник покачал головой:

— Я не колдун. Я просто ученый.

— Все колдуны так говорят, — возразил отец Теодор, — Не пытайся обдурить меня. За короткое время пребывания в Солене ты выиграл в карты столько, сколько не каждый его житель видел за свою жизнь.

Иллириец пожал плечами:

— Я везучий... Ну, и, если совсем уж честно, немного жульничал. В этом раскаиваюсь, но и только. Инквизиция теперь занимается карточными шулерами?

— Твоя шпага разделяется на две!

— А тут и вовсе никакой магии, — с легким удивлением ответил юноша, — Заплати втридорога оружейнику, и он тебе сделает такую же.

Отец Теодор покачал головой и продемонстрировал вырванный лист бумаги:

— При тебе была найдена книга с неизвестными письменами. Несомненно, она хранит в себе колдовские тайны.

Юноша в гневе метнулся к решетке, ухватившись за нее руками и сверкая глазами на инквизитора.

— Эти письмена — всего лишь старый язык! До Заката Владык на нем говорили на половине света! Это не колдовство; это всего лишь история тех времен. Да проклятье, вы что, по обложке не видите?!

Священник рефлекторно отстранился, но тут же взял себя в руки. Сурово нахмурившись, он демонстративно подошел к решетке и приблизил лицо к гневным глазам обвиняемого.

— Ты можешь говорить все, что угодно, колдун, но ты не можешь ничем подтвердить свои слова. Я в последний раз предлагаю тебе покаяться. В противном случае этой ночью начнутся пытки. И если ты надеешься на договор с богомерзкой Иллирией, который в неведомом помутнении своего рассудка принял наш славный Герцог... То не надейся. У меня работают лучшие палачи всего Идаволла. Они выбьют из тебя признание раньше, чем договор вступит в силу.

— Так вы всегда и поступаете? — процедил сквозь зубы юноша, — Выбиваете признание? Неважно, виноват человек или нет, невиновные горят ничуть не хуже?

Вот теперь во взгляде инквизитора отразился гнев.

— Нет. Я защищаю Идаволл от таких, как ты, дольше, чем ты живешь на этом свете. Не тебе сомневаться в том, что я караю виновных.

Неожиданно обвиняемый рассмеялся.

— Да нет. Я не сомневаюсь. Сейчас я полностью уверен, что все, кого ты покарал, были невиновными.

— Почему ты так считаешь?

Иллириец выдержал драматическую паузу.

— Потому что если бы ты хоть раз имел дело с настоящим колдуном, ты ни за что не ухватился бы за решетку.

Инквизитор попытался поспешно отдернуть руки, но не смог этого сделать. Все его тело затрясло, лицо исказилось от боли. Пять болезненно-долгих секунд, — и тело отца Теодора рухнуло на пол. Стоило этому случиться, как колдун небрежно открыл дверь камеры.

— И проверял бы замок по три раза на дню.

— Как ты думаешь, какой он? — спросила Лейла, вертясь перед зеркалом.

Лана пожала плечами. Что она могла ответить? Будучи не только лекарем маркизы Леинары Иллирийской, но и ее подругой, она не могла сейчас испортить ей настроение дурными предположениями. Не могла она и обнадежить ее: так уж сложилось, что эжени Иоланта Д’Исса (или просто Лана, как она предпочитала, чтобы ее называли друзья) с недоверием относилась к мужчинам. О, нет, Лана отнюдь не считала, что среди мужчин вообще не бывает достойных. Скорее она полагала, что по каким-то причинам жизнь ставит в ее окружение лишь тех, кто может подтвердить такое мнение. Пустышек, лицемеров, лжецов и притворщиков. Хотелось бы считать, что жених ее подруги, которого та никогда не видела, окажется счастливым исключением.

Но, увы, слабо верилось.

— Я его никогда не видела. А сама ты как думаешь? — вывернулась чародейка.

— Я уверена, что он будет настоящим сказочным принцем, — томно прикрыла глаза маркиза.

Лейла была неисправимо романтична. Хотя она прекрасно знала, что её судьба как дочери Великого Герцога Иллирийского, — выйти замуж по расчету во имя интересов страны, юная маркиза зачитывалась романами и упрямо верила в Настоящую Любовь. Именно так, оба слова с большой буквы. Порой Лана одергивала подругу, слишком уж ушедшую в мечтания. Иногда же рука не поднималась. Вот, как сейчас, когда до встречи с женихом — сыном Герцога Идаволльского, по традиции владевшим титулом маркиза и землей на окраине страны, — Лейле оставались считанные часы.

Помимо отношения к мужчинам, две подруги были не слишком похожи и внешне. Несмотря на её полные девятнадцать лет, лицо Лейлы по-прежнему оставалось по-детски округлым. Светлые кудряшки и ясные голубые глаза придавали ей кукольный вид. Дополняла образ любовь к пышным подолам и широким рукавам, подчеркивавшая характерную для иллирийцев хрупкость телосложения.

Лана была всего на три года ее старше, но все же разительно отличалась. Увы, но на фоне блистательной маркизы она всегда казалась себе блеклой и невзрачной, лишенной того неуловимого изящества, что всегда привлекало к Лейле взгляды мужчин. К тому же на первый взгляд она могла показаться слишком сдержанной и даже холодной, хотя любой, кому доводилось с ней общаться хотя бы пять минут, видел переполнявшие ее эмоции, сменявшие друг друга со скоростью урагана, — что, увы, чаще пугало, чем привлекало. Да и черты её было в чем упрекнуть: слишком крупный нос был вечным поводом для её печали, а слегка капризные полные губы порой создавали неуместно-стервозное впечатление. Прямые рыжие, цвета выцветшей меди, волосы доходили практически до пояса, а взгляд светло-карих глаз проще всего было охарактеризовать как «нездешний».

Последнее было вообще характерно для всех эжени — мастеров Искусства. Чародеев, как их еще называли. Вопреки домыслам простонародья, магия была именно Искусством, а не тайным знанием и не демонским проклятьем. Хаотичное воплощение горевшего внутри мага невидимого огня вдохновения и творческой силы, — вот чем была настоящая магия. Считалось, что в дворянских родах Иллирии талант к Искусству передавался по наследству, — но даже несмотря на это, тех, кому действительно удавалось воплотить хотя бы одно заклинание, были считанные единицы, поэтому даже те чародеи, чей талант был не слишком практичен, пользовались огромным почетом. Что уж говорить о Лане, кому лучше всего удавалось использовать магию для лечения чужих душ и тел?

В Идаволле все было совсем по-другому. Идаволльцы не делали различия между светлым волшебством эжени и запретным колдовством, повинным в Закате Владык — катастрофе, тысячелетия назад разрушившей великие империи прошлого и отбросившей развитие человечества на много веков. В этой стране свирепствовала инквизиция, безжалостно уничтожая каждого, кто проявил талант к Искусству, — и даже тех, кого в этом лишь заподозрили.

И именно в том заключалась одна из причин, по которым нынешний союз между странами был так важен. Одним из его условий было прекращение «охоты на ведьм», что могло спасти сотни, а то и тысячи жизней. Упразднять инквизицию, разумеется, никто не собирался, слишком много власти она имела в нынешнем Идаволле. Но если все пройдет как задумано, ее деятельность ограничится бы теми, кто с помощью магии непосредственно причиняет зло людям. Бывали и такие, хотя Лана сомневалась, что человек, в котором нет созидательного начала, может достичь высот в Искусстве.

Не может творческий огонь гореть во зло.

Впрочем, даже безотносительно магии союз двух крупнейших государств полуострова должен был положить конец многим векам войн, что было не менее, а то и более важно. Тысячи людей смотрели на этот союз с надеждой. Надеждой, на фоне которой то, любят ли друг друга в действительности Лейла, наследница Герцога Иллирийского, и Амброус, сын Герцога Идаволльского, не имело особого значения.

— Ты смотри, — предупредила все же Лана, — Не забывай, что ты все же не в сказке.

Лейла весело и звонко засмеялась, явно не приняв всерьез её опасений.

— Ой, да ладно. Что я, совсем уж глупая, по-твоему?

— Ты не глупая, — серьезно ответила чародейка, — Но иногда не задумываешься вовремя.

Придумать подходящий ответ маркизе помешала внезапно открывшаяся дверь. Остановив беседу на полуслове, обе девушки, как по команде, обернулись на звук.

— Миледи, я прошу меня простить, — стоявшая на пороге молодая служанка сделала неловкий книксен, — Господин посол велел мне передать, чтобы эжени Иоланта зашла к нему как можно скорее. Он сказал, это дело государственной важности.

Иоланта кинула удивленный взгляд на служанку, а затем вопросительный — на маркизу. Наедине они общались на «ты», не как сюзерен и подчиненная, а как подруги детства. Но в присутствии посторонних необходимо было следовать протоколу.

— Миледи, вы позволите?..

— Конечно, эжени, идите, — величаво кивнула Лейла.

Несложно было понять, что в одиночестве подруга будет нервничать гораздо больше. Но не так была воспитана Леинара, чтобы ставить личные капризы выше интересов государства.

Последовав за служанкой, Лана пришла во временный кабинет посла. Да, была у него такая причуда: куда бы он ни приезжал, он настаивал, чтобы ему выделяли не только покои, но и рабочий кабинет. Который в скором времени приобретал неповторимую атмосферу строгости и деловитости, даже если хозяева, наслышанные о знаменитом гедонизме иллирийцев, предпринимали все усилия к обратному.

— Господин посол, меньше всего ожидала, что вам потребуется моя помощь, — не удержалась от шпильки Лана.

Не сказать чтобы между ними существовала какая-то вражда. Скорее правильно было бы сказать «непонимание». Их интересы и их взгляды на мир попросту не пересекались; его холодная рациональность плохо уживалась с её порывистой натурой.

Внешне посол Иллирии граф Роган Д’Висс неуловимо походил на хищную птицу. Цепкий, проницательный взгляд черных глаз. Острое лицо, загнутый вниз нос. Хотя он был уже немолод, практически лыс и немного полноват, безобидным его никто не назвал бы даже по ошибке.

Не выглядел безобидным и его спутник, Лане совершенно незнакомый. Мужчина лет тридцати пяти, одетый в винно-красный мундир идаволльской гвардии. Мощная мускулатура, тяжелая челюсть, спутанные темные волосы средней длины, трехдневная щетина, холодные серые глаза и сурово сжатые губы, для которых, как казалось, улыбка была чем-то из области мифологии. Это не был «парадный солдат», как многие из гвардейцев. Нет, это был опытный и умелый воин, прошедший не одну битву и готовый в любой момент пустить в ход полуторный меч за левым плечом. Или тяжелый пистолет на поясе.

— Эжени, рад, что вы прибыли при первой возможности, — вежливо кивнул посол, — Познакомьтесь с сэром Тэрлом Адильсом, по воле Герцога отвечающим за охрану молодого Амброуса.

— Очень приятно, — приветливо кивнула Лана, — Иоланта Д’Исса, лекарь маркизы Леинары.

— Я в курсе, — не особенно приветливо ответил Тэрл, окинув ее взглядом.

Не понравился ей этот взгляд. Под ним она почувствовала себя голой, но это полбеды. При этом никакого сексуального интереса во взгляде воина не отразилась. То есть, она почувствовала себя голой и при этом непривлекательной, а вот это уже наглость!

— Так зачем вы меня позвали? — уже гораздо холоднее осведомилась Лана.

На бесстрастном лице посла не отразилось никакой реакции по поводу этого безмолвного конфликта. Хотя он несомненно заметил его.

— Взгляните вот на это и выскажите свое мнение, — он протянул мятый лист бумаги, — Это мне доставила птица. И вела она себя… не как обычный почтовый голубь.

Лана хмыкнула, принимая письмо. Общение с животными выступало своего рода «азбукой» чародейства; большинство учеников начинали с этого. Она умела это еще в двенадцать лет; в юности хомяк и канарейка были ей более близкими друзьями, чем сверстники. Ее учитель мог общаться еще и с предметами, — человек невежественный сказал бы «неодушевленными», но любой эжен знал, что даже у этого письма есть своя душа. Но это было очень сложно и ей пока плохо давалось.

Письмо было написано убористым почерком, как будто второпях. Явно мужчиной: женщины почти никогда не пишут так… грубо, угловато, небрежно. Даже если у женщины некрасивый почерк, он все равно ощущается по-другому. Но тем не менее, автор письма был человеком несомненно образованным и, похоже, знающим другие языки с другими формами письменности. Возможно, даже мертвые.

Гласило же оно следующее:

«Граф Роган. Простите, что связываюсь с вами таким образом, но у меня нет времени, чтобы добиваться допуска в замок и преодолевать закономерные подозрения в свой адрес. Нужно, чтобы вы прислушались к моему предупреждению срочно. Нужно не мне, а вам. Сегодня вечером будет заключен договор между двумя странами и официально объявлено о помолвке Амброуса Идаволльского и Леинары Иллирийской. Сразу после этого на обоих будет совершено покушение. Это произойдет публично; тот, кто стоит за этим, желает продемонстрировать свою силу и возможности. Предупредите всех, кого сочтете нужным, чтобы защитить свою госпожу. И обязательно привлеките кого-то из мастеров Искусства: покушение будет совершено с помощью магии. Удачи вам.»

Подписи не было.

— Сложно поверить, что кто-то из магов стал бы рисковать миром между странами ради демонстрации силы, — покачала головой Лана.

— Ну, тут вы ошибаетесь, — заметил Роган, — Среди иллирийской знати есть сторонники войны с Идаволлом на уничтожение. В том числе и среди чародеев. Но чтобы покушение на маркизу? Это просто немыслимо.

— Неважно, что мыслимо, — резковато прервал его хмурый Тэрл, — Важно, что мы можем со всем этим сделать. Я утрою охрану. Ни одна муха не пролетит незамеченной мимо моих людей. Но я мало знаю о колдовстве. Какие заклятья чародеи могут использовать для покушения?

И Тэрл, и Роган уставились на Лану. В ответ на это девушка лишь недовольно поморщилась и развела руками:

— Боюсь, вы не понимаете, о чем спрашиваете, сэр Адильс. Магия — это не перечень готовых заклинаний. Это творчество, бесконечные искания. Даже у одного человека может быть предрасположенность, но она вовсе не значит, что в порыве вдохновения он не создаст что-то принципиально новое.

Воин продолжал сверлить ее недоверчивым взглядом, как будто считал её слова за глупое кокетство. А вот посол предпочел сменить тактику:

— А из известного вам? Все-таки хоть полный потенциал покрыть и невозможно, есть устоявшиеся, распространенные приемы…

— Распространенные приемы… — Лана задумалась, — Ну, я знаю, что некоторые маги способны выпускать силу в виде вспышек пламени или разрядов молний. Но если честно, я не сказала бы, что это настолько опаснее, чем обычное оружие, чтобы и вправду переломить ход событий.

— Сами вы на это неспособны? — спросил Тэрл, не отводя изучающего взгляда.

Девушке очень хотелось попросить его так не делать, но она постаралась не показывать слабости.

— Нет, — покачала головой она, — Я… дурно себя чувствую от мысли о том, чтобы причинить кому-то вред. А магию нельзя творить, переступая через себя. Не будет желания, не будет вдохновения. А не будет вдохновения, не будет энергии, и превращать в огонь и молнии будет просто нечего.

Воин кивнул, но непохоже было, чтобы он что-то понял.

— А из того, что не служит оружием само по себе? Что колдун может использовать, чтобы подобраться к ним?

Иоланта подумала, что стоит попробовать рассказать ему о самой основе Искусства — исполнении желания. О том, что самое простое и вместе с тем, самое могущественное волшебство — это просто загадать желание, чтобы сама жизнь потихоньку вела к его исполнению. Но чародейка четко поняла, что он все равно не поймет. Да и Роган тоже вряд ли.

Тот, кто мог это понять, причем понять не только разумом, но и сердцем, уже и так был наполовину магом.

— В первую очередь отведение глаз, — сказала она вместо этого, — Это умеют многие, в том числе и я. Маг, который использует это, воспринимается окружающими как элемент фона, менее интересный, чем что-либо еще. Существуют ли заклинания, наделяющие полноценной невидимостью, я не знаю. Но с помощью отведения глаза можно затеряться в толпе или в тенях. Однако в любом случае, это не работает, если мага целенаправленно ищут.

— Мои люди будут искать, — заверил гвардеец.

Удивленным он не выглядел и, похоже, о рассказанном ею уже знал, но внимания на этом Иоланта предпочла не заострять.

— Хорошо. Помимо этого, я знаю, что мой учитель, как и многие другие чародеи старшего поколения, умеет летать. Между прочим, почему бы вам не обратиться к нему?

Роган развел руками:

— Я отправил к нему голубя, но он точно не успеет прибыть сегодня. Откладывать же подписание договора категорически недопустимы. Пойдут разговоры…

— Полет тут не поможет, — прервал его Тэрл, — Замок старого образца, окна — бойницы, рассчитанные на оборону. Человек через них не пролезет. Да и охрана держит их под контролем. А как насчет способов попасть в замок? Могут ли колдуны проходить сквозь стены?

— Я не знаю ни одного, кто бы мог, — развела руками Лана, — Но это ничего не значит. Сейчас и телепортацией, насколько мне известно, никто не владеет, а ведь до Заката Владык это было распространенное умение.

Это было ее мечтой. Научиться телепортироваться. В мгновение ока перемещаться в другие города и страны. Днем ты на морском побережье, а к вечеру возвращаешься в столицу, — прекрасно же.

Она мечтала побывать в отдаленных землях, отсеченных от полуострова территорией Пустошей с их гибельной Порчей, найти другие города, пережившие Закат, познакомиться со странными и необычными народами и наладить с ними дружбу…

И может быть, найти там тех, кто поймет её и примет такой, какая она есть.

Увы, пока ключ к магии телепортации был утерян, мечта оставалась мечтой. Обжитые земли оставались крошечными на фоне масштабов старого мира. Корабли ходили разве что к необитаемым островам, называемым просто Архипелаг; большая же часть известных берегов была поражена Порчей, делавшей их непригодными для жизни.

А между тем, обсуждение продолжалось.

— Иными словами, кто-то может прийти незваным, несмотря на стены, — помрачнел посол.

— Это опаснее, чем если покушение совершит кто-то из гостей, — заметил воин, — Вы можете как-то предотвратить появление врагов на территории?

Лана покачала головой:

— Это невозможно. Тем более, не зная, кто и как собирается туда попасть.

— Тогда можете ли вы сделать хоть что-то?

Это «хоть что-то» ее неприятно задело, но чародейка сочла ниже своего достоинства скандалить по этому поводу.

— Следить. Если кто-то поблизости будет творить магию, я почувствую это раньше, чем увижу. Если что-то такое почувствую, подам сигнал.

— И на том спасибо.

Видно было, что по мнению Тэрла, этого было очень мало. Но Лана сочла, что это его проблемы.

Лана не помнила, сколько времени прошло. Девушка безотрывно сидела у постели лучшей подруги, периодически снова начиная чаровать, чтобы хотя бы не дать ей умереть сегодня. Медленно, но верно проклятье побеждало. Раз за разом ей приходилось отступать. Отступать на считанные миллиметры, но отступать. Отступать необратимо. Она не знала, сколько еще продержится: дни? Месяцы? Годы?

Сколько пройдет, прежде чем Лейла умрет.

Иоланта почувствовала, как она устала, только когда ощутила чужую силу, ненавязчиво забирающую у нее контроль. Знакомую, надежную силу.

— Учитель… — слабо улыбнулась она.

Эжен Нестор, ее наставник, был человеком очень маленького роста. Фактически, он был даже ниже ее, хотя она никогда не была великаншей. Годы рассыпали по его лицу морщины, придававшие ему лукавый вид. Бороды старый волшебник не носил, ограничиваясь пышными, лихо закрученными усами. Карие с прозеленью глаза смотрели ясно и молодо. Увы, тело его годы не пощадили, и теперь он тяжело опирался на резной посох.

— Я прибыл так быстро, как только смог, — сказал учитель, — Ты молодец.

— Я… не знаю, как снять проклятье, — призналась девушка.

— Ты и не можешь его снять. Я знаю эти чары. Проклятье Черного Аметиста. Безумное творение чародеев древних времен. Все, что мы можем сделать здесь — остановить развитие. А обратить эффект вспять может только разрушение амулета, осколки которого использовались, чтобы наложить его.

— И сколько у нас времени на поиски? — уныло спросила Лана.

Унывать было с чего. Если убийцы владели телепортацией, то могли прийти откуда угодно. А судя по их внешности и одежде, они были родом вообще не с Полуострова. Оставалось надеяться, что пленник что-нибудь расскажет.

— Достаточно. Это медленные чары. В естественном виде они убили бы ее за неделю. Но я смогу тормозить их развитие до полугода. Если амулет вообще возможно найти, я не сомневаюсь, что ты справишься.

Лана кивнула, в душе ужасаясь услышанному. Кто мог создать подобное? О, она не строила иллюзий насчет человечества. Она знала, что люди совершали ужасные вещи во имя власти, богатства, мести, гордыни. Но одно дело — сделать что-то от разума, и совсем другое — вложить в это свой творческий огонь, частичку своей души. Кто мог быть настолько извращен, чтобы не просто убить с помощью магии, — такое еще бывало, — а сделать это вот так вот, медленно и мучительно?

Чародейка торопливо одернула себя. Лейла еще жива. И будет жить, если она найдет способ спасти ее.

— Мы можем как-то определить местонахождение амулета? — спросила девушка.

— Я могу сделать «компас» за счет симпатической магии, — ответил Нестор, — Но он укажет только направление. Прежде чем от этого будет польза, нужно хотя бы определить район поисков.

Как по заказу, в комнату вошел Тэрл. Был он хмур и раздражен, что явно не наводило на позитивные мысли.

— Что это за язык? — не тратя времени на приветствия, спросил мужчина, после чего бросил на столик перед ними лист бумаги.

На котором, явно второпях и на весу, были написаны обычные буквы, но только складывались они в какую-то совершенную бессмыслицу. Лана сразу покачала головой. А вот Нестор надписью заинтересовался.

— Любопытно, любопытно… А ударение ставится вот здесь или вот здесь?..

— В конце, — так же хмуро ответил Тэрл, — Вы знаете этот язык?

— Не знаю, но узнаю, — поднял палец старик, — Это язык Дозакатных.

— Вы в состоянии переводить? — перефразировал вопрос воин.

— Разумеется, нет! — раздраженно ответил эжен, — Я никогда не изучал древние языки. И вообще, тут вам нужны не чародеи, а ученые.

Медленно соображая из-за недосыпа, девушка не успела понять, на что он намекает, но к счастью, Тэрл озвучил сам:

— Университет свободных наук…

— Именно, — охотно закивал старик, — Лана… сейчас поспи несколько часов, а то на тебя больно смотреть. А затем возьми коня и скачи в Спалат, что в тридцати километрах отсюда. Там иди в Университет свободных наук и найди мэтра Арнета. Он мой старый знакомый и не откажется помочь с переводом. Это ведь то, что сказал вам убийца?

— Да, — проворчал гвардеец, — Он ни говорит ни на идаволльском, ни на иллирийском. Эту фразу он регулярно повторяет. Я записал ее на слух.

— Хорошо. Значит, через переводчика с ним выйдет поговорить.

— Кили? Ты тут?

На протяжении всего времени с того момента, как он спас ее, Лана искала возможность поговорить наедине с ученым, оказавшимся ее собратом по Искусству. Но тот будто специально избегал ее. Она уже успела обидеться на такое пренебрежение, когда Нестор пояснил, что Килиан безвылазно сидит в башне, выделенной ему под лабораторию. Даже еду приносят туда.

И вот, когда Тэрл и Роган уединились с Герцогом в кабинете, Иоланта решила, что откладывать этот разговор больше нельзя. Почему-то заглядывая в лабораторию, она испытывала некий испуг, — хоть и не была настолько безграмотна, чтобы ожидать увидеть жертвенных девственниц или еще что-то подобное, что могло представить суеверное простонародье.

Девственниц не обнаружилось. Куртизанок, впрочем, тоже. Большую часть помещения занимал массивный каменный стол, на котором царил рабочий беспорядок. Хаотично разбросанные бумаги лежали вперемешку с остатками обеда, флакончиками с разноцветными жидкостями, коробками с порошками и какими-то механическими деталями. В некоторых местах на камне виднелись следы копоти. Было очень холодно; переведя взгляд на окна, Лана обнаружила, что они распахнуты настежь. Тем не менее, остаточный запах дыма еще ощущался.

— Кили? Я что, похож на гнома? — не отрываясь от своего занятия, хмыкнул Килиан.

В данный момент он ковырялся в потрохах какого-то устройства, в котором Лана не без труда опознала одно из тех орудий, которыми были вооружены чернокожие убийцы. Время от времени ученый вносил пометки на лист с чертежами и в лабораторный журнал. Шифровать написанное он не пытался, но навыки криптографии ему с лихвой заменял кошмарный почерк.

— Нет, — улыбнулась чародейка, — Но это звучит мило и не так угрожающе, как «Килиан».

Не желая затевать спор с упрямым юношей, она кивнула на его работу:

— Это оружие Дозакатных?

— Не совсем, — ответил ученый, — Это скорее современное подражание штурмовой винтовке Дозакатных. Некоторые из сопутствующих технологий невоспроизводимы в наше время. Особенно это касается металлургии. Тем не менее, тот, кто это спроектировал, смог адаптировать древнюю конструкцию под наш технологический уровень. Я бы не смог. Зато я смогу, если повезет, со временем скопировать уже готовый вариант.

— А кто мог это сделать? — полюбопытствовала девушка.

— Понятия не имею, — быстро ответил Килиан, — Но ты ведь пришла не потому что интересуешься оружием?

Вообще-то, хоть Лана и не была особо заинтересована в этих мужских игрушках, послушать про технологии Дозакатных ей было интересно. Но пришла она действительно не за этим.

— Ты прав. Я по поводу того, что случилось вчера…

— Ты уже сказала «спасибо», — прервал ее юноша, — Этого достаточно. Или ты хотела отблагодарить… наедине? Если что, я могу освободить стол.

Чародейка не сразу поняла, на что он намекал. А когда поняла, то почувствовала, как лицо её наливается краской смущения и возмущения.

— Вот еще! Ты… Да ты вообще в своем уме, такое про меня предполагать?!

Килиан спокойно пожал плечами:

— Нет так нет.

На Лану он по-прежнему не смотрел, но она четко почувствовала, что если бы заглянула в его глаза, увидела бы там сдерживаемый смех. Или даже уместнее выразиться некуртуазно: ржач.

— Дурак, — насупилась девушка, отвернувшись и скрестив руки на груди.

— Вот как? — усмехнулся парень, — В чем заключается принцип корпускулярно-волнового дуализма?

— Не знаю, и мне все равно, — отмахнулась Лана, — Можно много знать и при этом оставаться дураком.

Ученый всерьез задумался и через пару секунд неохотно кивнул:

— Возможно. Ты об этом хотела поговорить?

И тут чародейка почувствовала, что он давно уже догадался, о чем она хочет поговорить. И теперь, виляя и шутя, пытается оттянуть неизбежный момент перехода к этой опасной теме.

— Ты прекрасно знаешь, почему я пришла. Я хочу поговорить не о том, что ты меня спас, а о способе, которым ты это сделал. Ты эжен?

— Нет, я не эжен, — ответил ученый, — Но да, я владею кое-какими чарами.

— Как это? — не поняла Лана.

Килиан вздохнул, отложил разобранную винтовку и наконец поднял глаза на девушку.

— Моя магия отличается от вашей по своей сути. Для вас магия — это искусство. Для меня — наука. Такой подход также существовал во времена Дозакатных: используя псионический потенциал человеческого мозга и сочетая его со знаниями физики элементарных частиц, Дозакатные создали множество готовых заклинаний. Исследуя записи, сохранившиеся в Дозакатных руинах, я по крупицам нахожу их. После чего разбираюсь в принципе действия и воссоздаю. Вот, примерно как наши «друзья» воссоздали эту винтовку, — но если честно, лично мне магия дается лучше, чем технология.

Какое-то время Лана молчала, переваривая услышанное. Это настолько не вязалось с привычными ей основами мироздания… Что она поверила сразу.

— Чем ты питаешь свои заклятья? — спросила она, — Да, я слышала термин «псионический потенциал», но ведь это и есть энергия вдохновения! Без него, даже если знаешь принцип, заклинание останется безжизненным!

Килиан кивнул.

— Да, и это долгое время было проблемой с того момента, как я впервые нашел описание заклинания. Но к счастью, у неё тоже нашлось решение. Вдохновение — это энергия, ты права, но энергию получить можно разными путями. Благо, для этого Дозакатные тоже придумали средства: ритуалы, которые я зову Понижением и Повышением. Я творю их на каплях собственной жизненной энергии, но она тут же восполняется за счет энергии уничтоженного предмета. А остаток можно использовать для заклинаний.

— Уничтоженного предмета? — не поняла девушка.

— Ну да. Любая неживая материя, кроме железа. Если помнишь, то же самое делал колдун, нападавший на вас: уничтожал золото, оставляя иридиевую пыль и получая таким образом энергию для заклинаний. Золото — второй по эффективности для ритуала Повышения материал из доступных нам после свинца. Дозакатные знали и более эффективные, но при нашем технологическом уровне их невозможно получить. В любом случае, при каждом повторном использовании ритуала на одном предмете будет получаться все менее подходящий материал, пока не дойдет до обычного железа, находящегося в самом центре порядка атомной массы. Аналогично и с Понижением: водород в гелий, гелий в литий и так до железа.

— Иными словами, ты можешь превращать свинец в золото? — усмехнулась девушка.

Невеселая это была усмешка. От мысли о подобных преобразованиях веяло чем-то гадким и неестественным. Как если бы человека превратили в какое-то чудовище. Но она четко поняла, что этот чародей не откажется от могущества только потому что она об этом попросит.

— Могу, — усмехнулся в ответ Килиан, — Но не люблю это делать. У сборщиков налогов появляются вопросы, на которые я предпочитаю не отвечать.

— А как ты вообще до этого додумался? — полюбопытствовала чародейка.

— Если честно, я не додумался. Мне подсказали.

И что-то такое теплое ощущалось в этих словах. Определенно, подсказал это кто-то очень важный для молодого мага. Человек, одно воспоминание о ком способно согреть зимней ночью. И у Ланы попросту не повернулся язык спрашивать, кто это был. Это все равно что лезть в чужую душу в грязных сапогах.

— Ты сказал, что ты изучал заклинания, — заметила она вместо этого, — То есть, ты не можешь творить их по наитию?

— Да, — кивнул маг, — В этом слабость научного подхода. Со знаниями уровня Дозакатных маг способен создавать новые заклинания, но все, что доступно нам, это повторение уже придуманного в те времена.

— Например?..

Килиан ухмыльнулся.

— Ударная ионизация с образованием искрового разряда.

— А по-человечески? — поинтересовалась Лана, решив не поддерживать игру с попытками расшифровать его ребусы.

Чародей пожал плечами и коротко пояснил:

— Молния.

— Вот так бы и говорил! — воскликнула девушка, — А то «искровая ионизация», «ударный разряд»… Знаешь, быть умным и умничать — это разные вещи. Склонность давить непонятными собеседнику терминами никогда признаком интеллекта не была.

Ученый снова пожал плечами. Кажется, замечания про его интеллект были для него болезненны, но он не спорил об этом.

— Кроме того, мне хорошо дается манипулирование вероятностью.

— Я же просила не умничать? — вздохнула чародейка.

— Если бы я умничал, то сказал бы «коррекция цепочек квантовых взаимодействий», — усмехнулся Килиан.

Лана хмыкнула:

— Ну, спасибо, конечно, что так не сказал. Так что это?

— Грубо говоря, изменение случайных совпадений. Если есть случайная вероятность некоего события, то используя парадокс наблюдателя, чтобы направить взаимодействие частиц по цепочке наподобие принципа домино, я могу сделать, чтобы это событие или точно случилось, или точно не случилось.

Сперва Лане захотелось его все-таки стукнуть. Но потом речь ученого стала достаточно понятной.

— Это вроде исполнения желаний? — уточнила девушка.

— Отчасти, — кивнул Килиан, — Но не совсем. Исполнение желаний затрагивает абстракции и глобальную перспективу. Я же должен четко описать событие в ближайшем будущем. Если это окажется не то, что мне нужно на самом деле, то я сам себе злобный антропоморфный дендромутант.

Иоланта не знала, кто такой этот дендромутант, но сочла, что это некритично. Суть она поняла. Это заклятие отличалось от привычного исполнения желаний, так же, как различалась сама их магия. Ее магия работала от чувств. Его — от логики.

— Еще что-нибудь?

Чародей кивнул:

— Также я владею магнитокинезом.

— Это вроде телекинеза?

— Почти. Это манипуляция магнитными полями. В том числе позволяет перемещать металлические предметы, что интересно, при грамотном подходе даже из диамагнетиков. Ну, и во взаимодействии с молниями это тоже дает пару любопытных применений.

Что-то подсказало Лане, что если спросить ученого об этих применениях, он опять начнет умничать. И тогда она его все-таки стукнет.

— Это все? — спросила она вместо этого.

— Почти, — поморщился юноша, — Есть еще всякие мелочи: я могу общаться с животными, ускорять гомеостаз… Заговаривать кровь, — торопливо поправился он, увидев ее выражение лица, — И определять направление по симпатической магии. И немного отводить глаза, но это у меня пока плохо получается.

— Понятно…

Несколько секунд Лана колебалась, стоит ли говорить то, что она собиралась. Девушка боялась, что если окажется неправа, обидит его понапрасну своими подозрениями. Или еще хуже, выставит себя дурой.

Но в итоге все-таки решилась.

— Это ты отправил ту птицу с письмом для графа Рогана?

— Я, — легко согласился Килиан и быстро, прежде чем она успела задать следующий вопрос, перехватил инициативу:

— Откровенность за откровенность. Я верно предполагаю, что перед разговором со мной ты наложила заклинание, позволяющее тебе чувствовать ложь?

Тут он застал ее врасплох. Чародейка была уверена, что он не догадывается. Ну, и как теперь судить, говорил он правду, потому что был искренен, или всего лишь потому что знал о заклинании?..

— И как, я прошел проверку? — осведомился ученый, верно истолковав ее молчание.

— Ты соврал только один раз, — неохотно сказала Лана, после чего, в ответ на его удивленный взгляд, пояснила, — Ты сказал, что понятия не имеешь, кто мог восстановить технологию Дозакатных. Но это неправда.

Килиан задумался, а потом махнул рукой:

— Тут расхождение пониманий. Я не знаю, кто кому могло хватить знаний и мастерства, чтобы сделать это. Но у меня достаточно информации, чтобы высказать одно небольшое предположение… Которое я не стал озвучивать, потому что звучит оно совершенно безумно, и я побоялся, что ты мне попросту не поверишь.

Иоланта нахмурилась:

— Что же это за предположение?

Чародей выдержал драматическую паузу.

— Я думаю, что технологию этим людям дал никто иной как Лефевр собственной персоной.

— Владыка?! — воскликнула, всплеснув руками, Иоланта.

Она переключила внимание на это известие, отвлекшись от мотивов союзника.

— Ну да, — кивнул Килиан.

— Но ведь Владыки уничтожены! Они все погибли при Закате!

— Так считается, — поморщился ученый, — Но что там было в действительности, никто толком не знает. Ни тебя, ни меня тогда еще не было, а источники того времени по большей части обрывочны и к тому же пристрастны. Если допустить, что кто-то из Владык мог выжить… Правда, само по себе это не отвечает на вопрос, почему он проявился только сейчас.

— А что там за координаты искали убийцы? — вспомнила Лана, — Наверняка ключ именно в них.

О том, что они узнали от пленного, Тэрл ей рассказал. И название координат он упомянул, но его она забыла. Чародейка вообще запоминала в основном суть, а не детали.

— Гмундн, — подсказал ученый, — Так назвал их тот чернокожий. И знаешь… Есть у меня подозрение, что я знаю, кто в курсе об этих координатах.

Путешествие между городами — занятие крайне непростое и опасное. Как бы старательно герцогские патрули и дружины феодалов ни отгоняли тварей Порчи от основных дорог, все равно каждый год хотя бы несколько путников умирали страшной смертью, так и не добравшись до жилья и крова. Да и обычных разбойников тоже не стоило сбрасывать со счетов: хотя как раз стараниями тех же Тварей большинство из них предпочитало «работать» в черте города, всегда оставались те, кому излишняя известность эту дорогу закрывала.

В общем, для одних попытка добраться из одного города в другой была волнительным приключением, для других — самым страшным кошмаром. Но все это относилось к путешествию в одиночестве или в малой группе.

Путешествие с охраной герцога оказалось скучным и однообразным.

Не сказать, разумеется, чтобы Лана желала опасностей. Скорее напротив, перспектива встречи с Тварями или разбойниками пугала ее. Но это никак не отменяло того, что ей было ужасно скучно.

Спокойный, монотонный путь по дорогам страны гипнотизировал и почти убаюкивал. Красивые и живописные виды Идаволла перестали откликаться в сердце уже на второй день. В общем-то, терять к ним интерес Лана начала еще за время путешествия из Иллирии, но на этот раз все было еще хуже.

Потому что тогда с ней была Лейла. Единственная подруга, что скрашивала беспросветное одиночество. Теперь же поговорить в путешествии было попросту не с кем. Не с Тэрлом же, который был на службе и категорически не желал, чтобы его отвлекали.

С Килианом была другая проблема. Он никогда не заговаривал с ней первым. Ученый охотно поддерживал беседу, когда Лана задавала тему; порой он даже проявлял себя как интересный собеседник, но стоило ей перестать выжимать из себя инициативу, как юноша снова погружался в молчание. Порой девушка даже думала, что если она ничего не скажет, то Кили так и будет молчать весь день. Из-за этого она чувствовала себя лишней, ненужной, неинтересной и слишком уж навязчивой. Поэтому день на пятый их общение стало плавно сходить на нет.

Знакомиться же с солдатами у нее отпало всякое желание после того, как один из них во время привала начал грязно и открыто домогаться ее. К счастью, Килиан и Тэрл были поблизости и быстро объяснили ему, что к чему. А Лана чуть позже, немного успокоившись, исцелила его раны.

Графа Рогана как собеседника она не рассматривала еще с Иллирии. О том, чтобы набраться смелости надоедать Герцогу, не могло быть и речи. И даже холст в дорожных условиях не развернешь, тем более что путешествовать приходилось не в карете, а верхом. Все, буквально все вокруг было единодушно в том, чтобы уморить её скукой, тоской и бездельем.

Так что ничего удивительного, что когда впереди показался порт Патра, где они должны были сесть на корабль, чародейка почувствовала радость, близкую к оргазму.

Не говоря уж о том, что и сам по себе город был сказочно красив. К величественным горным склонам жались невысокие белокаменные домики. Над ними возвышался особняк губернатора, лишь чуть-чуть не дотягивающий до гордого звания дворца. Ощетинившиеся пушками городские стены были тяжелыми и серыми, но почему-то они не казались мрачными. Скорее крепкими и надежными, как та скала, с которой путешественники смотрели на город. Почему-то Лане подумалось, что именно такое ощущение, спокойной силы и уверенности, должно создавать плечо любимого мужчины, — хотя на ее опыте ни один из ее поклонников до этого образа не дотягивал. Может быть, потому что не было в них никакой силы: под маской взрослого и состоявшегося человека всегда скрывался истеричный и неуравновешенный мальчишка, в котором мужественности еще меньше, чем в ней самой.

Дальше к югу простиралась бескрайняя зеленовато-голубая морская гладь, сверкавшая в лучах солнца, как россыпь бриллиантов. На её волнах мерно и спокойно покачивались корабли. Крохотные, юркие рыбацкие лодчонки и гордые, величественные прогулочные яхты идаволльской знати; грозные, хищные боевые галеры и пузатые, солидные корабли торговцев. Под обычными белыми парусами и под изукрашенными в меру фантазии и чувства вкуса их обладателя; но даже самые кричащие, вычурные расцветки не раздражали глаз, а лишь добавляли свой колорит в образ этого порта, соединявшего обжитые земли с неизведанностью морских далей.

— Что это? — оторвал ее от получения эстетического наслаждения голос Тэрла.

Иоланта не сразу поняла, о чем идет речь, но уже через мгновение взгляд её выхватил из общей картины флаги над кораблями. Разумеется, над большинством из них реял флаг Идаволла — золотой желудь, захороненный в черной земле под алыми языками пламени, зерно нового мира в дни гибели мира старого. Были тут и немногочисленные пока торговцы под флагом Иллирии — серебряной стрелой на зеленом фоне; и несколько представителей вольных княжеств и республик.

А еще там были корабли под совершенно незнакомым ей флагом. Черный молот на оранжевом поле. С одной стороны он оканчивался плоской колотушкой, как у кузнечного молота, с другой — сходился на клин, как боевой. Из-под плоской стороны сыпались золотые искры, а боевая была обагрена, будто кровью.

И почему-то, даже не будучи выдающимся знатоком геральдики, чародейка не сомневалась, что этот знак не имеет отношения ни к одной из стран Полуострова.

Контуром и оснасткой корабли под флагом молота походили на идаволльские военные галеры, но были даже на вид заметно выше и тяжелее, и пушки у них располагались не в один ряд, а в два.

Всего Лана таких кораблей насчитала одиннадцать. Они держались редкой цепью в отдалении от крепостных стен. Чужаки не атаковали, — да и едва ли могли с такого расстояния, — но почему-то от них веяло угрозой.

— Похоже, что наши враги уже сделали новый ход, — хмыкнул Леандр, — Пойдемте. Для губернатора было бы лучше, чтобы он уже знал, что происходит.

Губернатор Иоланте не понравился. Сгорбленный от частых поклонов, весь какой-то скользкий, с лилейно-вкрадчивым голоском и бегающими глазками. Одет он был в просторную лиловую мантию, слегка скрадывавшую очертания тела, дряблого от малоподвижного образа жизни. Как и в Рогане, в нем чувствовалась хитрость царедворца, но если у посла она балансировалась достоинством, то этот человек вызывал неуловимую ассоциацию со слизняком.

— Мой господин, — склонился он в подобострастном поклоне, — Я счастлив видеть вас здесь. Ваша мудрость ведет нас, и ваше сияние озаряет нас…

— Короче, — брезгливо бросил Леандр, определенно разделяя впечатление девушки.

— Он уже здесь, мой господин. Он ждет вас.

«Кто — он?» — хотела переспросить Лана, но не стала перебивать Герцога.

— Почему он еще не в темнице? — коротко спросил Леандр и, не дожидаясь ответа, направился в особняк губернатора.

Вскоре, однако, причина стала очевидна. В приемной ожидал тот самый колдун, с которым Иоланта сражалась во время покушения. Теперь она могла рассмотреть его получше.

Как и пленный, он отличался от людей: та же коричневая кожа, тот же характерный нос… Но все-таки Лана решила, что он человек. Просто другой. В конце концов, люди Полуострова же могут иметь разный цвет волос или глаз, разный тип тела и форму лица, так почему бы жителям дальних земель не иметь и другой цвет кожи?..

Глаза у колдуна, кстати, оказались очень светлыми; не то серыми, не то голубыми. На вид ему можно было дать лет сорок с небольшим. Массивная квадратная челюсть придавала ему воинственный вид. Уши были прижаты к голове, что тоже намекало на обширный боевой опыт. Да и ростом он из присутствующих уступал только Тэрлу. Уничтоженный во время боя золотой браслет на запястье уже был заменен новым, но это не имело значения.

Потому что образ колдуна был полупрозрачным.

— Это нечто вроде иллюзии или голограммы, — сообщил Килиан, явно ожидая уточняющих вопросов от Герцога.

Но здесь его постигло разочарование.

— Я понял, — не отрывая взгляда от образа, коротко бросил Леандр, после чего добавил:

— Я буду говорить с тобой, когда ты придешь лично.

Колдун рассмеялся и ответил, слегка искажая непривычную ему идаволльскую речь:

— Для этого время еще не пришло. Однажды ты узришь мощь Лефевра и склонишься предо мной. Но это будет чуть позже. Я — халиф Мустафа ибн-Сараф, Первый адепт Владыки, избранный Им властитель Черного Континента, защитник веры, повелитель суши, морей и всего мира. Я держу в руках жизнь твоего сына и дочери твоего союзника. Пойдешь против меня — и они умрут.

— Ты блефуешь! — негодующе воскликнула Лана и хотела было добавить, что Амброус нужен ему, чтобы узнать координаты Гмундн, но наткнулась на предостерегающий жест Килиана.

Чародейка постаралась настроиться на волну его разума, чтобы узнать, в чем дело. Разум ученого походил на кристальный грот. Повторяющиеся, выверенные геометрические узоры, красивые, но холодные. Абсолютное торжество порядка над хаосом.

Лана знала, что ее собственный разум выглядел как цветущий сад.

«В чем дело?» — спросила она, — «Ему ведь нужны эти координаты. Значит, он не убьет пленника»

Против ее воли к мыслеречи добавилась эманация надежды. Да, она очень надеялась, что жизнь Амброуса вне опасности.

И может быть, эта надежда не позволяла ей держать слова об этом при себе.

«Я знаю», — ответил юноша, — «Но он не знает, что мы знаем. Он не знает, что нам успел рассказать его человек, прежде чем умереть. И пусть так и остается. Чем меньше он знает о нас, тем сложнее ему предсказывать наши действия»

Этот обмен репликами занял всего мгновение, на протяжении которого колдун смотрел на девушку с изумлением и негодованием. Кажется, если бы заговорила ближайшая стена, он и то был бы менее удивлен.

— Ты позволяешь своей женщине перебивать меня?! — воскликнул он, обращаясь к Герцогу, — Заткни ее. Немедленно. Или я сделаю это сам.

Ни один мускул не дрогнул на лице Леандра.

— Я буду поступать так, как решу сам… халиф. Мы здесь не для того, чтобы обсуждать, где чья женщина и кто имеет право говорить. Итак, чего ты хочешь взамен на возвращение моего сына?

Чернокожий, кажется, слегка успокоился.

— Мой флот контролирует все твои порты. До тех пор, пока я не разрешу, ни один из твоих кораблей не выйдет в море. В противном случае сперва умрет проклятая, а затем — твой сын.

— Ты просишь меня полностью прекратить морскую торговлю? — поднял бровь Леандр.

Любой из жителей Полуострова испугался бы этого простого жеста, но кажется, халиф Мустафа слишком хорошо знал, что через иллюзию его не достанут.

— Я не прошу, — поправил он, — Ты сделаешь это. Если не хочешь получить своего сына по частям.

Видимо, колдун сказал все, что хотел. Еще до того, как он закончил произносить последнее слово, образ растаял в воздухе. Секунды три Герцог еще смотрел на опустевшее пространство в центре приемной, а потом вздохнул:

— Неприятная ситуация. Ладно, пойдемте в кабинет. Поговорим без лишних ушей.

Всю оставшуюся дорогу до гор Тэрл неодобрительно поглядывал на Лану и Килиана. Будь они его солдатами, а не гражданскими, не миновать бы им серьезной такой взбучки за неприемлемое во время задания поведение.

Не сказать, конечно, чтобы командующий гвардией сам был поборником нравственности. Он был живым человеком и прекрасно понимал, что его солдаты тоже люди со своими… потребностями. Но, но все-таки он четко проводил границу между посещением борделя или поездкой к девушке в увольнительную — и неуставными отношениями во время боевого похода. Трата сил, отвлечение внимания, моральное разложение коллектива.

Особенно отвлечение внимания. После того случая в деревне Иоланта заметно смущалась и избегала встречаться взглядом с Килианом, определенно не следя в такие моменты за обстановкой. Да и сам Килиан был погружен в какие-то свои, невеселые мысли.

Тем не менее, через пару минут подъема в горы он вынырнул из них, — лишь для того, чтобы снять плащ и укутать им дрожащие плечи девушки. По мнению Тэрла, это было рыцарственно, но, как и многие рыцарские порывы юнцов, по сути бессмысленно. У солдат может быть разная способность выдерживать холод, но шанс, что из-за холода они заболеют и утратят боеспособность, различается незначительно. Потому и одежду стоит распределять равномерно, не обращая внимания на чей-либо жалобный вид.

Чем дальше продвигались путники, тем более дикие места им попадались. Идаволльцы, кроме столичных жителей, не селились высоко в горах: там слишком велик был шанс наткнуться на тварь Порчи, и в случае нападения помощь не подоспеет вовремя. На равнинах пусть ненамного, но безопаснее. Забавно, но именно по этой причине маленький отряд сейчас поднимался в горы.

Постоялые дворы уже не попадались на пути, и ночи путешественники проводили в палатках, а днем без остановок шли по продуваемым ветрами перевалам. Иоланте эти переходы давались тяжелее всех, но девушка упрямо сжимала зубы и не жаловалась. Хотя вряд ли даже Тэрл осудил бы её.

К счастью, по крайней мере сражаться после той небольшой стычки с разбойниками им больше не приходилось. Один раз наперерез отряду вылезла пара диких волкорысей, но сбежали они при первых же звуках выстрелов. Умные бестии. С какими-нибудь снежными червями пришлось бы драться до последнего.

Шел второй день подъема, когда Тэрл слез с коня и склонился над землей, изучая склон горы.

— Дальше лошади не пройдут. Только ноги поломают. С этого момента пойдем пешком. Но уже недалеко: если поторопимся, доберемся до места сегодня.

Иоланта и Килиан не сдержали единодушный стон. Оба они прекрасно поняли, что «торопиться» придется вверх по горному склону. И что поломать на нем ноги могут не только лошади.

— Родрик, возвращайся обратно. Дальше мы пойдем втроем.

— Так точно, сэр.

Мальчишка ответил архаично-чеканной фразой. От Килиана нахватался, что ли?.. Нормальные люди не говорили так с Дозакатных времен.

— Берите самый минимум вещей. На базе черных каждый лишний килограмм будет нас задерживать.

Увы, несмотря на все старания, к нужному месту они вышли только к полудню следующего дня.

— Это здесь, — сказал Тэрл, указывая на раздвоенный пик невысокой горы, напоминавший язык змеи. Почему-то виверны упрямо гнездились именно там, хотя их не раз и не два оттуда прогоняли.

— Вижу, — задумчиво кивнула Иоланта, — Подождите здесь. Я пойду и договорюсь.

Килиан покачал головой:

— Я с тобой. Прикрою, если что.

Ведьма посмотрела на него со странной смесью сомнения и благодарности. Но все же махнула рукой.

— Ладно. Пойдем.

Сознание возвращалось медленно, обрывками, и вместе с ним возвращались воспоминания о произошедшем. Лана смогла припомнить, как её куда-то тащили… Она упиралась, как могла, но силы были неравны. Кажется, она даже укусила одного из своих пленителей… А потом свет погас.

Девушка попыталась чуть приподняться, и ее желудок немедленно воспротивился подобному насилию. Застонав, она ощупала затылок. Так и есть: прикосновение отозвалось вспышкой боли, а на пальцах остался влажный след крови. След от тяжелого, безжалостного удара.

Уже не отрывая голову от земли, чародейка приоткрыла глаза, чтобы понять, где оказалась. Это был какой-то подвал размером где-то в три на четыре метра. Окон не было, но в самом потолке виднелось узенькое отверстие, куда едва ли проникла бы и кошка. Каменные стены (как только умудрились черные незаметно построить каменные сооружения рядом с территорией Полуострова?), железные решетки. Никакой мебели: Лана лежала на голом полу, и тело её успело продрогнуть. Самый минимум света: в камере его источников не было вовсе, но отблески факелов откуда-то из коридора позволяли хоть как-то разглядеть склонившегося над ней собрата по несчастью.

Это был Амброус. Иоланта опознала его сразу, несмотря на какие-то лохмотья вместо одежды, засохшую корочку крови на платиново-светлых волосах и уродливые ожоги на могучем теле. Маркиза пытали не один день, и от мысли об этом сердце чародейки сжалось болью.

— Я уж боялся, что вы не проснетесь, — заметил Амброус, — Ну, или быть может, в каком-то смысле надеялся на это.

— Надеялся? — с трудом разлепляя губы, переспросила девушка.

Нужно было что-то делать. В таком состоянии ей не хватит сил…

…а на что, собственно? Пока что не было идей. Но что-то делать нужно было.

— Мы в подвалах халифа, — пояснил юноша, — И рано или поздно нас снова потащат на пытку. Я знаю, на что способны его палачи, и мне совсем не хотелось бы видеть, как через то же самое пройдете вы. Вполне возможно, что быстрая смерть была бы куда милосерднее.

Нужно собраться. Нужно думать и планировать. Почему-то Лане почудился голос Килиана, твердящий это.

— Тогда почему же вы ещё живы? — осведомилась девушка.

Вопрос прозвучал очень грубо, но почему-то раздражали ее бесплодные рассуждения о самоубийстве. Хотя сама она в особо темные дни тоже бывала к такому склонна, но именно в мужчинах это казалось ей непередаваемо отвратительным. Особенно в таких, как Амброус — умных, сильных, благородных и в целом каких-то… достойных. Казалось, что таким поведением они жестоко унижают сами себя, — а Лана всегда ненавидела чье-либо унижение.

— Я пытался, — пожал плечами Амброус, после чего выразительно продемонстрировал запястье.

Где-то рядом с венами виднелись глубокие шрамы, похожие на следы человеческих зубов. Лана представила, как маркиз пытается перегрызть самому себе вены, и содрогнулась всем телом от этой картины.

— Здесь все просматривается и прослушивается с помощью магии, — пояснил мужчина, — Стоило мне попытаться покончить с собой, как халиф узнал об этом. Его охрана явилась раньше, чем я смог завершить начатое.

— То есть… сейчас он уже знает, что я очнулась, — поняла Лана.

Нет, нужно всё-таки собраться. Уже не пытаясь поднять голову, чародейка положила руки на виски, чувствуя, как по пальцами разливается приятное тепло, переходящее в колдовской жар. Она всегда ненавидела лечить себя. Невозможно сосредоточиться, когда боль отвлекает. Чтобы лечить, нужно настроиться на здоровую волну, а как на нее настроиться, если тело постоянно напоминает, что оно совершенно не здорово?

Чары сорвались, стоило нарушиться концентрации, но сдаваться Лана не собиралась. Сдаться сейчас — значило позволить черным делать с собой все что угодно. С сотрясением мозга она не сможет защитить себя даже в тех малых объемах, что ей доступны.

Глубоко вздохнув, чародейка начала заклинание заново. На этот раз дело пошло гораздо лучше. Камера темницы осветилась лазурным сиянием, исходящим от ее пальцев. Сперва прошла тошнота. Затем — головная боль. Сейчас сила текла спокойно и легко. Не развеивая исцеляющего сияния, Иоланта приподнялась и протянула руку к маркизу.

— Давайте, я помогу.

Исцелять других было гораздо проще. Раны Амброуса начали затягиваться на глазах, начиная с ожогов на груди. И несмотря на отчаянную ситуацию и ужасные условия, Лана почувствовала совершенно неуместно-сладкое томление от прикосновения к мужчине, который ей нравился.

Как будто до того ей сейчас было.

— Благодарю, эжени… — с лёгким удивлением в голосе ответил Амброус, и тень узнавания отразилась на его лице.

— А ведь я вас вспомнил. Вы лекарь моей невесты, благородная Иоланта Д’Исса. Мы с вами были представлены друг другу на балу в честь моей помолвки.

Лана приложила все силы, чтобы не показать, какую неуместную боль она испытала, как ранили ее эти вежливые слова. Амброус вспомнил ее только сейчас, да и то, наверное, лишь потому что она была единственной знакомой ему чародейкой. Конечно, кто она такая, чтобы хранить в памяти короткую встречу с ней? И неважно, что значила эта встреча для самой девушки. Неважно, как она думала о нем вечерами, вспоминая каждое слово, сказанное ими друг другу.

Все это неважно.

— Да, это я, — согласилась Лана, — А вы маркиз Амброус Идаволльский.

Он кивнул:

— К вашим услугам.

Иоланте хотелось рыдать, но она держалась. Хватит, достаточно опозорилась.

Дура влюбленная.

А ещё ей хотелось приободрить его, рассказать, что у них есть надежда. Лана не видела, чем кончился поединок Тэрла с командиром черных, но точно знала, что Килиана на месте боя не было. И она была совершенно уверена и в том, что он не бросит ее в беде, и в том, что этот хитрец непременно придумает умный и дерзкий план, как спасти их.

Однако понимала она и то, что если черные не знают о его существовании, то выдавать его нельзя ни в коем случае. Эффект неожиданности — преимущество, на которое Килиан, вполне вероятно, рассчитывает, и роковой ошибкой было бы его разрушить. Поэтому вместо слов поддержки девушка сказала совсем иное:

— Чего они от вас хотели? Они спрашивали о чем-то?

— Им нужны координаты Гмундн, — ответил маркиз, — Пока что я держусь; но я с ужасом представляю, что будет, когда они меня расколют. А это — всего лишь вопрос времени.

И снова пришлось ей сдержать порыв рассказать ему о том, что помощь уже близко. Нельзя. Разговоры прослушиваются.

— Что такого особенного в этих координатах? — спросила Лана, — На что они указывают?

— Я не знаю, — развел руками юноша, — Сами координаты передаются из поколения в поколение, но знание о том, что такое Гмундн, давно утеряно. Однако я сильно сомневаюсь, что халиф стал бы охотиться за чем-то незначительным и безопасным.

И почему-то Иоланте показалось, что он врёт. Или скорее, недоговаривает. Что-то он знал. Знал, но не желал говорить. Опасался прослушивания? Или просто не доверял человеку, которого видел второй раз в жизни? Очень разумно с его стороны. Лана решила, что в обоих случаях она не собирается настаивать.

По крайней мере, не здесь и не сейчас.

Несмотря на это, подобная неоткровенность лишила ее всякой охоты продолжать разговор. Теперь они молча сидели рядом. Все острее Лана чувстововала, как холодно в этом подземелье, все более крупная дрожь сотрясала её тело. Как бы невзначай она придвинулась поближе к Амброусу, чтобы хоть немного согреться. Он не отстранился, приобнял её и прижал к себе крепче, но ничего из того, о чем обычно думают мужчины, когда к ним прижимается девушка, маркиз себе не позволил.

И за это Лана была ему особенно благодарна.

Прошла, наверное, пара часов, прежде чем за ними пришли. Черные стражники, всего четверо; Иоланта подумала, что если бы она владела боевой магией, справилась бы с ними без труда. А может быть, и нет: ведь она не знала, сколько ещё охраны в коридоре и сколько сбежалось бы на шум. Да и самого халифа с его странным колдовством тоже не стоило недооценивать…

На этот раз чародейка не пыталась сопротивляться. Все равно все, чего она добилась бы, это очередной удар по голове, что лишил бы её возможности выжидать более подходящего момента. А вот Амброус, когда к нему подошли, вдруг попытался ударить одного из конвоиров по лицу. Судя по тому, как опешили они, в первый раз за долгое время. То ли исцеленные раны повлияли, то ли присутствие дамы, но в этот раз пленник оказался гораздо строптивее, чем они привыкли. Однако в конечном счёте этот бунт окончился ничем: ослабевшего и безоружного маркиза скрутили без особых проблем.

Амброуса и Лану привели в комнату, в которой несложно было опознать пыточную. Просторную такую пыточную, судя по длинному ряду кандалов на стене — на несколько человек. Весь центр комнаты занимал массивный деревянный стол из неструганных досок. Рядом с ним располагался еще один стол, поменьше, на котором были разложены устрашающего вида инструменты. По углам горели четыре жаровни, но в данный момент над ними, к счастью, ничего не накаливалось.

Пока что.

Семь человек уже ждали их, и снова лишь у одного из них лицо было открыто. Лана легко опознала его: перед ней стоял халиф Мустафа собственной персоной.

И он ее тоже узнал.

— А. Глупая женщина, думающая, что может дерзить мужчинам.

Бесцеремонно взяв ее за подбородок, колдун с недвусмысленным интересом оглядел лицо Ланы. Грубые пальцы болезненно сжимали кожу, но взгляд его, кажется, причинял даже больше боли.

— Настоящая красотка, — вынес свой вердикт халиф.

После чего, отпустив ее, распорядился:

— Вешайте его на его любимое место.

Стражники подтащили Амброуса к одной из пар кандалов, подвешивая его за руки. Как оказалось, расположены они были ровно на такой высоте, чтобы нельзя было нормально стоять: приходилось подниматься на носки, поневоле перенося существенную часть веса на прикованные руки.

— Итак, сын шакала, — сказал Мустафа, подходя к пленному, — Начинаем нашу беседу в очередной раз?

Его кулак с силой врезался в живот маркиза, и тот согнулся пополам, выкашливая кровь.

— Координаты Гмундн. Немедленно.

За первым ударом последовал второй — по лицу. И каждый удар, наносимый маркизу, отдавался во всем теле чародейки. Она чувстововала его боль, его бессилие как-то защитить себя. Снова и снова Лана вздрагивала, будто били её.

— Я… ничего… не скажу, — прохрипел Амброус, выплевывая осколки зубов, — Ты… зря… тратишь… силы.

Мустафа задумался над его словами.

— Знаешь, возможно, ты прав. Ты ведь у нас герой, верно? Будешь терпеть боль, пока не сдохнешь?

Он усмехнулся, и от улыбки этой вдруг стало жутко.

— Но любой ли боли это касается? Быть может, герои хорошо терпят только СВОЮ боль?

Колдун обернулся к Лане.

— Разоблачайте её.

Солдаты с готовностью, с радостью, с нетерпением бросились выполнять приказ. Никто из них не стал возиться с застёжками и шнуровками; напротив, они действовали быстро, грубо и жёстко. Один разорвал на ней блузу и колет, другой — штаны для верховой езды. Не пощадили даже нижнее белье. И даже прикрыться руками от похотливых Лана не могла: двое солдат по-прежнему удерживали её за руки.

На лице халифа появилась довольная улыбка, когда он оглядел открывшиеся картины. И ограничиваться взглядом он определенно не собирался. Неспешно подойдя к чародейке, он протянул руку и ухватился за ее грудь. Грубые пальцы болезненно впились в мягкую плоть. Лана не знала, куда деться от стыда и отвращения, когда колдун нагло ощупывал ее, теребил и выкручивал ее сосок, а потом стал спускаться ниже.

— Надо же, совершенно сухая, — провозгласил он, дойдя до самого сокровенного, — Совершенно не приучена к порядку. Ну что ж… так тебе будет еще больнее.

Грубые пальцы ощупывали девушку в отвратительной пародии на ласку. Лана сжималась, силясь не пустить захватчика, но её сопротивление, казалось, лишь подстегивало мужчину. Какое-то время колдун продолжал трогать её в неподобающих местах, а затем неохотно отнял руку.

— Роскошная девка. Даже жаль портить такую красоту. На стол ее.

Кожу болезненно саднило, когда Лану растянули звездой на неструганных досках и торопливо привязали к железным скобам. Поняв, что с ней собираются сделать, чародейка рванулась в бессильном порыве, но путы держали крепко.

— Вот так, — сказал Мустафа, — А теперь, сын шакала, я объясню тебе правила. Эта девка станет наградой для моих людей. Солдатской шлюхой, которую будут насиловать снова, и снова, и снова. И так по кругу, пока ты не скажешь координаты.

— Не трогайте её! — крикнул Амброус.

Он отчаянно бился в цепях, но это было бесполезно. Все, что мог сейчас маркиз, это беспомощно наблюдать, как окружают девушку похотливые чужаки.

— Ты знаешь, что нужно для этого, — припечатал халиф.

В этот момент в пыточную вошли ещё трое солдат с замотанными тканью лицами. Один из них начал что-то на своем языке торопливо докладывать, голос его срывался. Новости, похоже, были не из приятных. Халиф ответил резко и агрессивно; солдат втянул голову в плечи и стал говорить ещё что-то, будто оправдываясь. Тогда халиф указал на Лану, отдал какую-то команду и стремительным шагом вышел за дверь.

Увы, едва ли эта команда была «освободите ее». Один из солдат подошёл к столу, на ходу спуская широкие штаны. Не сказать, конечно, чтобы Лана в первый раз в жизни видела мужской орган; но только сейчас она в полной мере, всем своим нутром ощутила, насколько сильно отличаются друг от друга мужчина, с которым остаёшься наедине по взаимному интересу, и насильник, пытающийся взять желаемое через боль.

Лана закрыла глаза, пытаясь представить что-то не такое ужасное. Отстраниться, убедить себя, что это происходит не с ней.

И тут один из новоприбывших — не тот, что докладывал халифу, — подал голос. Почему-то в отличие от товарища, он говорил на языке Дозакатных — том самом, ради перевода с которого Иоланта, кажется, целую вечность назад обратилась к Килиану. Впрочем, этого языка чародейка точно так же не поняла. Зато насильник, кажется, замешкался и что-то ответил с гневно-удивленной интонацией. Новоприбывший сказал что-то ещё, упрямо не желая переходить на язык Черного Континента. Затем заговорили и остальные. Точнее, даже загомонили. В их голосах послышались спорящие нотки.

Приоткрыв глаза, Лана обнаружила, что они пытаются выстроиться в очередь, отталкивая друг друга и споря из-за каждого места.

«Да они же делят меня, как вещь!» — с ненавистью подумала Лана. Да. Она не была для них человеком. Вещью она для них была. Дыркой для самоудовлетворения.

— Стойте! — крикнул, на что-то решившись, Амброус, — Координаты Гмундн: четыре — семь — пять — пять — ноль — пять — один — три — четыре — семь — пять — восемь. Я сказал! Ну же! Я знаю, что ты прослушиваешь нас! Вернись и прикажи оставить её!

Впустую. Черные были слишком разгорячены и возбуждены, чтобы хотя бы прислушаться к нему. Медленно, но верно спор заканчивался, очередность установилась. И вот, первый солдат, — тот самый, уже успевший спустить штаны, — снова подступил к своей жертве. Лана закрыла глаза…

…и услышала странный звук. Свист рассекаемого воздуха, как от дюжины брошенных ножей, сменившийся через мгновение звоном сталкивающихся клинков и криками боли. А затем все стихло, и Лана почувствовала, как одна из стягивавших ее руки веревок ослабевает.

Открыв глаза, она увидела, что ситуация в пыточной изменилась кардинально. Из тринадцати солдат в строю остались трое. Причем несмотря на замотанные лица, почему-то Лана была уверена, что остались именно те, что пришли к халифу с новостями. Один из них в данный момент отвязывал ее от стола. Другой подходил к маркизу. Третий добивал раненых в чьих телах все еще торчали железные спицы, зазубренные ножи и прочие инструменты палача. С нечеловеческой силой что-то запустило их прицельно по десятку солдат, изготовившихся было исполнить жестокий приказ халифа. Лишь пара человек носили иные раны: сумев увернуться от первого залпа, они в считанные секунды уступили в бою на саблях.

— Ты не пострадала? — обеспокоенно спросил тот солдат, что отвязывал ее, — Они… ничего не успели сделать?

И на этот раз, стоило ему заговорить по-иллирийски, а не на языке Дозакатных, Лана узнала его голос.

— Кили?! — радостно воскликнула она, — Это правда ты?!

— Нет времени, — жёстко сказал тот, что освобождал маркиза, — Нам нужно уходить, пока не вернулся халиф!

— Их орудия совершеннее наших, — толковал граф Ольстен, министр морских дел, — Но вот мастерство их мореходов, по сведениям, оставляет желать лучшего. Их корабли велики и неповоротливы; такое сочетание имеет смысл для купеческих судов, которым нужен вместительный трюм. Для военных оно губительно. Стоит нам выйти из гавани, и преимущество окажется на нашей стороне.

— Вы правы, — согласился господин Фирс, глава разведки, — И даже более того. Мои осведомители донесли, что в их кораблях имеется конструктивный недостаток. Между зоной обстрела бортовых и кормовых пушек очень обширная «слепая зона». Корабль, удерживающийся в ней, для их орудий неуязвим.

Леандр кивнул, сдержанно и величаво. Глядя на него, никто и никогда не подумал бы, что под этой ледяной маской скрывается хоть малейшая частичка человеческих эмоций.

Никто и никогда не подумал бы о том, что он волнуется за сына.

Военный совет длился уже второй час. По всем расчетам выходило, что несмотря на значительное численное превосходство халифата, Идаволл и Иллирия все-таки имели неплохие шансы отвоевать море. И все-таки, пока не было вестей об успехах Тэрла и его группы, приказа к наступлению Герцог не давал.

Ведь поспешить — означало убить Амброуса.

— Только одно меня беспокоит, — продолжил Фирс, — Несколько раз я получал донесения о других кораблях. Более легкие, быстрые галеры, укомплектованные скелетным экипажем. Большая часть гребцов на них имеет чуть более светлый, чем у остальных солдат халифата, оттенок кожи. Мои осведомители считают, что это рабы.

— Это весьма вероятно, — заметил Ольстен, — Корабли, оснащенные пороховыми орудиями, не нуждаются в такой маневренности и с давних времен часто используют рабов или каторжников в качестве гребцов.

— Вот только на этих кораблях нет никаких орудий. Абордажных команд тоже нет, напротив, экипаж сведет к возможному минимуму. Но при этом они идут с полной загрузкой. Опять же, будь это торговцы, это все объяснялось бы обычной жадностью, но в зоне боевых действий…

— Брандеры, — прервал его Леандр, — Ты это хочешь сказать?

— Да, Ваша Светлость, — кивнул разведчик, — Именно так.

Герцог задумался. Брандеры никак не могли обеспечить черным победу. Но что они могли сделать, так это заставить Идаволл нести большие потери. Размен один к одному будет в пользу тех, кто теряет рабов, а не профессиональных моряков. Кроме того, была и другая беспокоящая информация: о том, что халифат многократно превосходит страны Полуострова размером территории. А это означало преимущество и в людских, и в материальных ресурсах. Хотя по словам Килиана, Дозакатные представляли Черный Континент как покрытый пустынями, едва ли они могли покрывать ВСЮ его территорию. А из этого, в свою очередь, следовало, что где-то на континенте могло хватать и запасов корабельного леса.

— В любом случае, погибнут многие. Главное сейчас — удержать брандеры на расстоянии во время прорыва…

Его рассуждение прервало появление слуги с докладом.

— Ваша Светлость, к вам посланник от эжена Нестора.

— Впустите, — распорядился Леандр.

Ему стоило немалого труда сохранить лицо и не сформулировать свой приказ как «Впустить немедленно». Герцог догадывался, какую весть может везти гонец, и если он прав…

Посланник не обманул его ожиданий. Он был весь покрыт дорожной пылью; явно мчался на перекладных, со скоростью в восемь, а то и девять раз превышающей скорость обычного всадника. Но за услышанное в донесениях на неподобающий вид можно было закрыть глаза.

— Эжен Нестор приказал передать, — усталым, срывающимся голосом сказал гонец, — Что маркиза Леинара пришла в себя. Хотя какое-то время она еще будет слаба, проклятье полностью ушло из ее крови.

— Прекрасно, — величаво кивнул Герцог.

О его сыне новостей не было. Но раз проклятье ушло, значит, Тэрл, Килиан и Иоланта добились своей цели. Сейчас уже не было смысла следовать указаниям халифа Мустафы.

Можно было нанести ответный удар.

— Готовьте корабли. Мы выступаем немедленно. Необходимо прорвать оцепление до того, как до них дойдут вести о случившемся. Затем двигаемся в сторону островов. Если спасательной группе требуется от нас какая-то помощь, они ее получат.

Последующие три дня были крайне насыщенными. Герцог поставил целью отвоевать море, и спасательной команде пришлось присоединиться к этому в добровольно-принудительном порядке.

Первоначально высокое военное командование рассчитывало сделать ставку на молнии Килиана, но на дистанциях морского боя они показали себя совсем не с лучшей стороны. Его чарам нашлось иное применение: за счёт контроля вероятностей учёный обеспечивал желаемую погоду, направляя попутный ветер в паруса идаволльских кораблей и насылая шторма и мертвый штиль на эскадры халифата. Также время от времени он присоединялся к Тэрлу и Амброусу в абордажной команде: тут его боевая магия была куда как более эффективна.

Что до Ланы, то для неё очевидная работа нашлась сразу. Стоило ей хоть немного прийти в себя после полета, как Герцог велел направлять к ней тяжелораненых. И если вначале молодая целительница вызвала нездоровый ажиотаж среди оголодавших по женской ласке моряков, то после первой же демонстрации колдовской силы Килиана внимание к ней ограничилось взглядами. Как быстро поняла девушка, из-за обстоятельств их появления на борту многие прочно уверились, что между ними роман, и попасть под горячую молнию не хотелось никому. Да и Килиан подливал масла в огонь, держась рядом с ней, всячески опекая и зачастую ввязываясь в ссоры. Лану это злило до крайности, но она не вмешивалась и не возражала вслух. Во-первых, чувствовать себя под защитой его репутации было гораздо спокойнее, чем оставаться один на один с мужской похотью. А во-вторых… в главной причине, по которой ее так возмущала эта игра, чародейка не призналась бы даже себе самой.

Амброус с ней больше не заговаривал. Да и когда на второй день Лана попыталась сама завязать беседу, изящно и вежливо уклонился. Чародейка объясняла себе это тем, что маркиз был сильно загружен делами, которые поручил ему отец…, но все равно было больно.

Слишком ясно она понимала, что на самом деле причина гораздо проще. В конце концов, и Килиан, и даже Тэрл, не менее занятые в походе, все же находили для неё время.

Тэрлу, кстати, Лана слегка завидовала. Командующий гвардией видел за их маневрами четкий рисунок военной кампании, понимая в каждый момент, что происходит, что и зачем они делают. Ни в один момент времени он не чувствовал, что идет вслепую за повадырем. Для чародейки же морские сражения очень быстро слились в единую неразличимую массу, и даже где они вообще находятся, понимала она отнюдь не всегда. Что-то ей пытался объяснять Кили, но… Кили и объяснения — это та ещё трагедия с элементами комедии. В большинстве случаев все, чего он таким образом добивался, это ее головная боль. Впрочем, Лана все равно его слушала. Это был редчайший случай, когда учёный готов был рассказать хоть что-то по собственной инициативе.

Все, что поняла девушка: они побеждали. Эскадры халифата становились все меньше и все быстрее обращались в бегство. Почти перестали попадаться брандеры, да и до абордажа дело доходило уже не каждое сражение. Все реже поступали раненые… да и ранения были уже не столь серьезны. Как Лана узнала впоследствии, первоначально Герцог разрешил обращаться за исцелением только тем, чьи раны действительно угрожали боеспособности. И только когда таких не осталось, к ней допустили остальных.

На третий день вдали показалась суша. Это не были знакомые берега Полуострова: герцогский флот вышел к Черному континенту.

Высаживаться не стали: вместо этого эскадра разделилась на две части. Половина кораблей отправились вдоль берега на север, вторая же на юг. И хотя Лана всегда была существом крайне теплолюбивым, очень скоро она почувствовала, что ей ужасно жарко. Пот заливал глаза. Хотелось убраться с палящего солнца, но любопытство всё-таки пересиливало. Как ни странно, немного помогало взятое в крепости для маскировки одеяние: хотя казалось бы, в нескольких слоях черной ткани жара должна была стать непереносимой, одежда черных была скроена до того хитро, что скорее наоборот, охлаждала.

Плыли они долго. Похожие друг на друга песчаные берега вскоре успели наскучить своим однообразием, но Леандр продолжал внимательно всматриваться в пейзаж. Он никак не комментировал увиденное, но каждый увиденный прибрежный форт заставлял его хмуриться. Не не радовался он и тогда, когда укреплений не встречалось на протяжении более чем часа пути. Наконец, Герцог махнул рукой, отдавая команду к отступлению. Несколько горячих голов, призывавших обстрелять побережье, он остудил одним лишь взглядом, вызвав тем самым зависть Килиана и Амброуса.

— Ты что-нибудь понял? — шепотом спросила Лана у ученого, когда корабли удалялись от берегов.

— Его Светлость хотел вернуть черным их любезность, — пояснил юноша, — Блокировать их в портах, лишив возможности вести торговлю и морские поставки. Но оказалось, что он не представлял себе в полной мере протяженность их побережья. Цепь вышла бы слишком редкой, и прорвать ее массированным ударом не составило бы труда. Ну, это в лучшем случае. Вообще же, судя по Дозакатным картам, едва ли нам вообще хватит кораблей блокировать все их берега.

Иоланта задумчиво кивнула. Странно было думать, что они воюют с жителями целого континента. Ведь общеизвестно было, что после Заката жизнь осталась только на Полуострове, на крошечном клочке суши с едва ли двадцатью миллионами жителей.

Похоже, что нет ничего более лживого, чем общеизвестные вещи.

А между тем, к беседовавшим чародеям подошел Герцог Леандр Идаволльский. Проигнорировав Килиана, он сходу обратился к Лане:

— Следуйте за мной. Немедленно.

Переглянувшись, учёный и чародейка направились на нижние палубы, едва поспевая за размашистым шагом правителя. Хотя Килиана никто не знал, напрямую ему никто присоединиться не запрещал. А отпускать Лану одну юноша явно не собирался, за что она где-то в глубине души была ему очень благодарна.

Пройдя мимо кают и орудий, троица спустилась в трюм. И едва они вошли, как чародейка скорее даже не услышала, а ощутила всем телом слабый болезненный стон.

— Тут кто-то есть? — удивлённо спросила девушка.

Кили ничего не сказал, но судя по приподнявшимся бровям, он тоже слышал. А Леандр уже вел их дальше.

За бочками с порохом и запасами провианта обнаружился топчан, на котором лежал израненный, изможденный человек. Блеснули в полумраке стальные цепи, надёжно сковывавшие его руки и ноги.

«Пленник? Ещё один воин халифата?»

Нет… Когда ее глаза немного привыкли к освещению, Иоланта поняла, что его кожа все же светлее, чем у солдат. Такой оттенок она уже видела…

Точно. Это был один из рабов с потопленной галеры. Лане даже показалось, что она узнала его лицо, хотя как раз в этом не была полностью уверена. Глаза гребца были закрыты, и он болезненно метался в горячечном бреду. Многочисленные раны его были наскоро перевязаны, но и только; струившийся пот выдавал лихорадку.

— Мы выловили его вскоре после спасения моего сына, — пояснил Герцог, — Сможете исцелить его?

— И вы позвали меня только сейчас?! — негодующе воскликнула девушка.