© А. Бренер, 2020

© А. Бренер, Б. Шурц, иллюстрации, 2020

© ИД «Городец-Флюид», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

Когда-то люди делились на охотников и собирателей.

Потом Хлебников разделил их на изобретателей и приобретателей.

Но сейчас мы уже на самой последней стадии.

Сейчас все существа делятся на оживителей и умертвителей.

Вот, например, кошка.

Она способна умерщвлять птиц и мелких зверей вроде мыши.

Но бездомный несчастный котёнок может оживить мёртвую душу.

А люди?

Главные умерщвления на Земле происходят от человека.

Человечество – Великий Мировой Умертвитель.

Вся планета превратилась в одну громадную лабораторию, где производятся старые и новые способы умерщвления.

Хорошо сказал древний отшельник: «Гуляя по горам и низинам, любуясь рыбами и птицами, радую сердце своё. Ничто так не утешает, как скитания вдали от людей – там, где свежи воды и травы».

Да.

Это правда.

Ну а сам-то я кто – пишущий эти строки?

Умертвитель или оживитель?

Неплохой вопрос для всякого человечка.

Умертвитель я?

Или оживитель?

Так ведь дело в том, что меня не существует.

Моё «я» всё состоит из обломков.

И они враждуют, сталкиваются, прут друг на друга.

Один обломок вопит: «Жить!», а другой: «Умереть!», один скрежещет: «Деньжат бы!», а другой: «Всё к Богу послать бы!»

Сплошная и бесконечная распря.

Один малюсенький обломок хочет праздновать жизнь и оживляет мозги, зрение, сердце, сухие листья, голоса птиц, пчелиную мумию, прохожую нимфу, тебя, читатель.

А другой, громадный, обломок умерщвляет всё, к чему прикоснётся: совесть, страсть, память, Варьку, дождь, мудрость, небо.

Это дурно.

«Я» вообще нужно выкинуть из алфавита.

Нужна Идея, а не «Я» – Идея Немедленного и Повсеместного Оживления Жизни.

И чтобы этой Идеей всё человечество заразилось, как однажды я – гонореей.

А может, нужна нужда, а отнюдь не Идея?

Нужда в львиных лапах, оживляющих жизнь обессиленных старцев?

Нужда в голом животе амазонки, чей пупок воспламеняет подростка?

Нужда в воинственном духе и непослушании строителя баррикады?

Нужда в пробуждении, которое содержится в стихах Пессоа или в цепком мохнатом прикосновении гусеницы, случайно упавшей за шиворот?

Нужда в Еве-пенетраторе – древней богине, из чрева которой исходит могучий Змей-Оживитель?

Нужда в слонах, не скрывающих своей ярости при виде тебя, человек?

О, помяните меня в своих молитвах, оживители!

А вы, умертвители, лежите в своих могилах!

Искусство умудрялось оживлять человека.

Как ему это удавалось?

Да так: поглядишь на «Олимпию» Мане – и обомлеешь.

Прочитаешь «На железной дороге» Блока – и содрогнёшься.

Всё, что может нас оживить, собрано здесь, перед глазами, только нужно открыть эти глаза и сердце.

Я обожал чужое творчество, но не знал, как им пользоваться, – и сам захотел рисовать и писать поэмы.

Но удалось ли мне хоть раз оживить искусство?

Не знаю.

Будто и не жил!

Давно это было: человек пригласил меня сделать выставку в Милане.

Энрико Коми – так его звали – престарелый энтузиаст искусства.

Поэт, переставший писать стихи и открывший нищую галерейку.

Выставлял там убогие артефакты.

Он говорил: «Эта галерея – продолжение моей поэзии и жизни».

Какой жизни, Энрико?

Иногда жизнь нужно не продолжать, а оборвать – и начать другую!

А почему он решил пригласить меня?

Не знаю.

Возможно, Энрико думал, что я оживлю его: расчешу своими когтями его тайные неизъяснимые язвы.

Галерейка у него была малюсенькая – спичечная коробка.

Я не знал, как там стоять, как повернуться.

И какие спички найти, чтобы поджечь эту спичечную коробку?

Я решил: повешу на стены фото тогдашних президентов.

И вырезал их из газет: Ельцина, Клинтона, Ширака, Манделу и прочих.

И повесил.

На вернисаж пришли какие-то девы, студенты.

Я сел на пол посреди этой клетки, разулся.

И стал сосать на ноге большой палец.

А потом ругал грязными словами всех президентов.

Молодые люди глазели, разинув пасти.

А мне надоело.

Я вскочил и в бессильном гневе сорвал со стен фото.

Это, что ли, было моё оживление жизни?

Не знаю.

Мне стало стыдно – я выскочил из галерейки.

Быть на воздухе в любом случае лучше.

Я бежал сломя голову к белоснежному Миланскому собору.

Свернул в переулок, вижу: рестораны, бутики, камни.

Там стояли ящики с карликовыми деревцами: мандарины, лимоны.

Я – ни с того ни с сего – перевернул один ящик.

Земля вывалилась, корни деревца обнажились…

Это, что ли, было моё искусство?

Оживил я его этим?

Или просто-напросто умертвил растение?

Кто ответит мне на этот вопрос?

Ты, Энрико?

Сам я уже ничего не знаю.

Я хожу на ногах – обгоревших спичках.

Между ними болтаются мои красные яйца.

Эй, Энрико, почему бы нам не встретиться и не поглядеть друг на друга?

Посмотрели бы, как ссохлась наша душа, как оскудели мысли.

Ты меня накормил в своём доме жёлтой горячей полентой, помнишь?

Скажу тебе за это ещё раз спасибо.

Я тогда впервые попробовал это плебейское блюдо.

И подумал: «Всё же лучше перловки».

А твоя жена сидела за столом беззубая и косматая – настоящая старая ведьма.

Но она не пеняла на жизнь и глядела на тебя как на извлекателя квинтэссенции, Энрико.

Может, она верила, что мы с тобой – неспокойные оживители жизни?

Или просто доживала жизнь с неудачником-мужем?

Долгое время я думал, что вместо искусства нужна шалость.

И действовал в соответствии с этой идеей.

Дети оживляются от своего бесчинства.

Я следовал их примеру.

Однажды в Лондоне я забрёл в аукционный дом «Сотбис» на Бонд-стрит.

В тот день там проходил аукцион работ Дэмьена Хёрста.

Это очень, очень, очень богатый предприниматель.

И довольно заурядный художник.

Аукционный зал был полон.

Я всё-таки нашёл свободное место.

Происходили торги – как и полагается в «Сот-бис».

На подиум одна за другой выносились работы Хёрста – «Spot Paintings», «Spin Paintings», «Kaleidoscope Paintings» – и с молотка продавались.

Сбыт искусства шёл бойко.

Сперва я наблюдал с любопытством, а потом меня затошнило.

Я подумал: «Пошалю немножко».

В тот момент на продажу была выставлена большая картина с мёртвыми бабочками, влипшими в яркую краску, – живописная стряпня Хёрста из серии «Butterfly Colour Paintings».

Клерк поднял молоточек.

Я крикнул:

– СРИ!

В переполненном зале воцарилась молчанье.

«СРИ» – это могло означать две вещи: цифру 3 (three) по-английски и слово «срать» по-русски.

Понимай как хочешь.

Клерк с молоточком обратился ко мне:

– What do you mean, sir?

А я как из пушки:

– СРИ!

И состроил весьма идиотскую рожу: выпучил зенки, вывалил язык, пустил слюнку.

Все вокруг уставились на меня, как на чудо-юдо.

Клерк что-то промямлил, но я не расслышал.

И опять:

– СРИ!!! – во всё горло.

Они не могли понять: то ли я дебошир, то ли русский олигарх с похмелья.

Они соображали: а вдруг я страдаю какой-то душевной болезнью, но хочу купить картину за три миллиона…

Клерк попробовал торговать опять, но я остался помехой:

– СРИ! СРИ! СРИ! СРИ!

Появились вышибалы.

Они действовали деликатно: знаками попросили меня удалиться.

Я наотрез отказался и заорал очень буйно:

– СРИ! СРИ! СРИ!

Тогда они потащили меня вон из зала.

Люди отворачивались, прятали лица.

В вестибюле возник лучезарный джентльмен в искромётном костюме:

– Are you OK, sir?

Он тоже сомневался: может, я – эксцентричный миллионер из Сибири?

А я ему в рожу:

– СРРРИИИИИИИИИИИ!

Но он, кажется, не обосрался.

А жаль – это могло бы превратить его в Собаку Баскервилей.

Как сказал Андрей Платонов: «Жил с людьми, – вот и поседел от горя…»

И всё-таки я в тот день повеселился и ожил.

Всё вокруг ожило: люди, Бонд-стрит, город Лондон.

Один критик сказал, что я – слабый писатель.

Всегда, мол, пишу о себе, – во всех своих книжках.

О себе, о себе, о себе – а иначе, мол, не умею.

Разве это не слабая литература?

Очень слабая, – так рассудил критик.

Но это, конечно же, глупость.

Во-первых, я вообще не писатель.

Я – пишущий.

И это разделение важно.

Во-вторых, я пишу не о себе, а о некоем существе, живущем в каждом и каждой.

О «сокровенном человеке», как сказал однажды Платонов.

О Дон Кихоте, как назвал его Сервантес.

О том князе Мышкине, который родился в сердце и умер.

О душевной, внутренней твари, требующей оживленья.

Иногда это гиена.

Иногда мессия.

Иногда Чжуан-цзы.

Иногда потерянный кот.

Иногда дурачок.

Иногда шишига или ангел.

Иногда Тиль Уленшпигель.

Иногда Оливер Твист.

Иногда ёжик.

И это существо, троглодит, чудо, чудище, бестия, созданье есть в каждом из нас – и во мне, разумеется, тоже.

Я верю, я осязаю: мне каждый день, каждый миг следует жить, а я не справляюсь, не смею!

Я не умею жить во весь дух, здравствовать в полную мощь, быть в живых что есть силы.

Я существую слабо и дурно.

И пишу поэтому плохо.

Я умерщвляю в себе Гека Финна и Моби Дика – исподтишка, потихоньку.

Я умерщвляю их, потакая жлобам и мерзавцам; кивая той поганой мелодии дня, что звучит отовсюду.

Я умерщвляю их, когда сыт, обут и доволен собою.

А когда я хочу оживить в себе мальчугана, сбежавшего из казармы, то ленюсь и мертвею.

Об этом вот и пишу – о падениях и неудачах, о провалах, ошибках и неспособности оживления жизни.

Но они – эти ошибки – мои-не-мои, не только мои, но и ваши.

Потому что никто вообще не справляется с оживлением жизни.

Может быть, даже Пушкин…

Я пишу о своём примере, потому что знаю его чуть лучше.

А другие пусть о своих примерах расскажут.

Понимаешь, читатель?

Задача каждой живительной книжки и каждого оживлённого слова: найти в человеке – в его сердцевине – того дикобраза, который не только ощерится всеми иглами на своего убийцу, но и откроется для становления птицей.

Иными словами: расконопатить сердце.

– Стучат в дверь!

– Стучат в дверь!

– Стучат в дверь!

Так сказал Сесар Авраам Вальехо Мендоса.

Однажды мы с Варькой путешествовали по Мексике.

Давно это было – в прошлом веке.

На старых автобусах – из одного мексиканского штата в другой – по пыльным дорогам.

Я тогда ещё не знал, что такое глаукома, и смотрел в оба глаза.

Мексика – страна бедная, населённая непреклонным народом.

Его втаптывали в глину, в прах, в асфальт, в мусор, – а он вставал фантомом в волнах ацтекского жара.

Этот народ возникал перед нами внезапно – на пустом месте, рядом с кактусом-великаном, в голом пространстве.

Едем и видим: стоит на дороге то ли семья, то ли банда, то ли коммуна: дед, бабка, мать, отец, подростки, младенцы.

Стоят с закопчёнными лицами, с чемоданами и узлами, – и ждут чего-то.

Нашего автобуса, что ли?

Только старый индеец сел в автобус, а остальные так и остались на дороге.

И исчезли в клубах пыли.

А мы ехали, жуя маисовые лепёшки с авокадо.

Наконец оказались в штате под названием Чьяпас.

Там действовали вооружённые повстанцы – сапатисты.

Их возглавлял человек, чьё лицо скрывала маска, – Субкоманданте Маркос.

Мы мечтали: а вдруг его встретим?

И он скажет нам: «Будем вместе».

Скажет: «Станьте, как я, другими», – и мы тут же станем.

Но нет – мы не повидали Субкоманданте.

Ну и не надо.

Мы уже сами знаем, как совместить «созерцание» и «действие» на свой лад – дуралейский.

Зато вместо Субкоманданте мы встретили кое-кого рангом повыше.

Это случилось в Сан-Кристобаль-де-лас-Касас.

Там я выпал из автобуса, как гнилой плод манго.

И лежал на скамейке возле автобусной станции – поближе к сортиру.

Дело в том, что у меня открылась страшная диарея.

И дико подскочила температура.

Из разверстого зада текло, текло и текло – до полного умора.

Мои геморроидальные шишки набрякли и лопнули – понос окрасился кровью.

Я испортил единственные штаны, но не думал об этом.

Я был перепуган, а потом провалился в морок.

Варька держала мою голову на коленях.

И тут к нам подошла женщина – не старая, не молодая.

Коричневое лицо и резкие вокруг рта морщины.

А ещё у неё петух сидел за пазухой – рыжий петел.

Это было его излюбленное местечко.

Женщина не сказала ни слова – ни тогда, ни после.

Она оказалась немая.

Жестами она показала: «Идите за мной».

И мы подчинились – её милости, её твёрдости и её благородству.

Или нужно просто сказать: её безупречному духу?

Она отвела нас к себе – в хижину, а не в трущобу.

По дороге я многократно извергся кровавой жижей.

Мы очутились в комнате, разделённой цветной занавеской.

Она положила меня на узкую койку.

И принесла дымящийся мутный напиток.

Я его выпил – кисло и горько! – и вскоре забылся.

В этом доме мы провели несколько суток.

Она нас кормила чёрными бобами.

И давала мне мутный напиток.

А Варька перестилала мою постель, ведь я гадил под себя ненароком.

Наконец понос прекратился.

Я заново родился.

Эта жизнь была словно в сказке.

Как сказал Н. О. Лосский: «Взрослый человек способен увидеть жизнь в её глубинном аспекте, только когда выздоравливает от тифа».

Вот именно: в глубинном аспекте.

Кочет сидел за пазухой у индианки и клевал с её ладони разноцветные зёрна.

Женщина хранила молчание.

Хорошо, когда человек не ворчит, не кричит, а просто дышит, как облака и деревья.

Какие-то травы свисали с потолка – пахучие и сухие.

На глиняном полу лежала зелёная подстилка.

А в приоткрытой двери – гора навоза.

Навозные мухи влетали в комнату и гордо садились на стены.

Мухи – вестницы жизни и смерти – предвещали мне то и другое.

Там я впервые осознал присутствие жизни, смерти и ещё раз жизни.

Жизнь – она вечно чужая, а во мне – один лишь её недостаток.

Жизнь – упускаемая и упущенная возможность.

Горе мне – я родился таким одиноким!

Чтобы почуять жизнь, нужно слипнуться с ней, как навозная муха, нужно быть петухом под рубахой немой индианки.

Ощущать её запах, поступь и стук безупречного сердца.

Один русский писатель сказал: «В тайном замысле каждого человека есть желание уйти со своего двора, из своего одиночества, чтобы увидеть и пережить всю вселенную».

Это точно.

Во всяком случае, так было.

«Уйти со своего двора» – чтобы всю землю покрыть анафемами и осаннами, а потом раствориться в небе.

А ещё есть притча о старинном японском дзэн-мастере, проведшем долгие годы в Китае, где он постигал древнюю мудрость.

Когда этот человек вернулся в Японию, его спросили:

– Какое высочайшее знание вы принесли с собой?

Он ответил:

– Я пришёл к вам с пустыми руками.

Вот слова истинного оживителя-любомудра.

Увы, у меня никогда не было хорошего учителя – ни в детстве, ни позже.

Своих школьных учителей я смертельно боялся и ненавидел.

Мария Порфирьевна, моя первая училка, сказала маме:

– Что бы вы ни делали, из него всё равно выйдет подонок.

Учительница истории усмехалась:

– Ты думаешь, ты умный? Ты всего лишь хитрый.

А учительница математики приговорила:

– Ты бездарен, и это непоправимо.

Разумеется, такие суждения не оживляют щенка в школьной форме, а умерщвляют его дух и тело.

Учителя – они почти всегда на мелких побегушках у победителей и приобретателей.

А я, щенок, взыскую великого оживления – пусть оно даже кончится несомненным крушением.

Учителя в большинстве своём – офисные умертвители.

Само пребывание в школьных стенах умерщвляет – как в ведомствах, аэропортах и тюрьмах.

Прав был Аристотель, выгуливавший своих перипатетиков в садах Ликея.

Небо – лучший учитель.

Я это понял давным-давно – в миланской Академии изящных искусств Брера, где читал лекцию о Филонове.

Меня пригласил туда куратор с красивым именем и лицом тоскующего коршуна – Джачинто Ди Пьетрантонио.

Джачинто бывал в Москве и интересовался творчеством русского гения – Павла Николаевича Филонова.

Филонов знал, что всякий человек состоит из множества разноцветных атомов, льдинок, ризом, корпускул, хромосом, газообразных элементов, плазмид и кристалликов.

Человек Филонова весь в развалах и трещинах – и норовит раствориться в хаосмосе.

Но одновременно он твёрд как скала – как тайные письмена, в скале вырезанные.

Главную живописную идею Филонова можно выразить следующей двуединой формулой: распыление тварей во вселенской трухе – и собирание их в твердокаменную материю бытия-сопротивления.

Об этом я и говорил на той лекции: о людях-осколках и существах-валунах.

А потом вдруг почувствовал, что задыхаюсь в стенах Академии.

Не моё это дело – лекции…

Я замолк и позвал слушателей на улицу.

Там было синее-пресинее небо, а прямо напротив каменного здания Академии стоял банк с застеклёнными окнами.

В этих окнах отражались все мы: я, мои слушатели, архитектурные строения, светозарное небо, солнечное сияние…

Я вытащил из кармана штанов заранее припасённый булыжник.

И – бух! – швырнул его в банковское окошечко.

От удара стекло не разбилось, но покрылось трещинами.

Чем-то оно напоминало теперь картины Филонова.

Я посмотрел на своих слушателей:

– Каждая лекция должна кончаться именно так!

И почувствовал в животе огромное оживление.

Это было хулиганство, конечно же, – зачаточное, ребяческое.

Ну и что?

А банки, обкрадывающие людей, – разве не хулиганство?

Ещё какое хулиганство – злостное, мерзопакостное!

А вся нынешняя мировая экономика, убивающая жизнь на планете Земля?

Ужасающее хулиганство – глобальное, непереносимое.

Экономика есть главный умертвитель сейчас – самый предприимчивый.

К счастью, никто из банка тогда не выскочил, в полицию не пожаловался.

А Джачинто Ди Пьетрантонио на меня слегка за эту выходку обиделся.

И тоже был рад, что не появилась полиция.

Ну а оживился ли он в тот момент – об этом его надо спросить.

С мёртвыми поэтами, рассказчиками и философами нужно обращаться так, словно они стоят перед тобой, как дикий зверь в чаще.

Следует учиться их дикости – в этом весь фокус.

Как говорил Сесар Вальехо: «В тот момент, когда философу вдруг открывается новая истина, он совсем как зверь».

Читатель, следуй за автором по его тайной звериной тропе – в бурелом мятежной жизни.

Книги – приключение и приглашение к поступку.

Только так их и можно читать; остальное – халтура.

Кое-кто, прочтя четырнадцать строк, засыпает.

А кое-кто планирует нападение на полицейский участок.

Это в совершенстве постиг Жюльен Купа – французский бунтарь и мыслитель.

И я тоже пытался читать, как подобает мальчишкам.

Я листал книгу «Дон Кихот», а потом выбегал на улицу и освобождал кудлатую псину, угодившую в руки собачника.

Я проглатывал «Манон Леско» и, подобно кавалеру де Грие, становился жертвой любовного недуга.

Я пожирал роман «Бесы» – и превращался в Ставрогина, хотя бы на день.

Я читал биографию Малкольма Икс и делался духовным лидером угнетённых – на каком-нибудь поганом вернисаже.

Жульен Купа был, конечно, умнее.

Мы с ним разговаривали о книгах в Париже.

А потом ели хлеб с шоколадом.

А потом он показал нам с Варькой, как жечь бастилии нынешних сюзеренов.

В то время Жюльен читал Вальтера Беньямина.

А над знаменитым философом Аленом Бадью Жюльен смеялся.

Он говорил, что иногда встречает Бадью на улице и спрашивает:

– Как там ваша метафизика?

А Бадью отвечает:

– Жива пока.

На что Жюльен:

– Да вовсе она не жива. Это вы её труп оживляете.

Что касается Жака Рансьера, то Жюльен в грош его не ставил:

– Это философия, пропущенная через мясорубку.

Зато Беньямина он читал так, словно никто его не читал во всей вселенной – до первочитателя Жюльена.

А ведь Беньямин затаскан, затрёпан, засален академиками, замусолен интерпретаторами, замордован художниками-активистами.

Но Жюльену на это было плевать.

Он выискивал в беньяминовских текстах смыслы, обращённые прямо к нему, Жюльену.

Он читал Беньямина не только глазами-мозгами, но сердцем-руками-ногами, плечами, лопатками и позвоночным столбом.

От такого чтения вырастают крылья, рога и когти и взвиваются хвост и грива.

Жюльен согласился бы на сто процентов со следующим высказыванием Платонова: «Искусство есть процесс прохождения сил природы через существо человека».

Иными словами: образы и идеи, истории и поэмы нужно переживать всем духом, хребтом и конечностями осьминога.

Жюльен проверил на себе и другую платоновскую истину: «Жизнь состоит в том, что она исчезает».

Как с этим бороться?

Осмысляя жизнь в слове.

И лучше это делать коллективно, сообща, совместно – как древние коммунисты в римских катакомбах.

Коллектив Тиккун, частью которого был Жюльен, опубликовал эссе под смешным заголовком – «ПРОБЛЕМА ГОЛОВЫ».

Там сказано, что главным провалом художественного авангарда было его заключение в черепной коробке.

«Неотъемлемой частью краха, постигшего коллективное предприятие под названием „авангард“, стала его неспособность создать мир. Весь блеск, все находки, все деяния авангарда не смогли дать ему тела; всё случилось лишь в отдельных головах, где органическое единство ансамбля расцвело буйным цветом, но только для сознания, то есть напоказ, наружно».

Противоположностью такой показухи является форма-жизни, избегающая всякой репрезентативности, следующая своей внутренней логике, идущая путём бунта и бегства.

Художественный авангард был умерщвлён музеем; форма-жизни осуществляется под открытым небом, в тайном укрытии, в интенсивности встреч и конфликтов, в цепочках дружб, в создании орудий и техник борьбы, в уникальных обстоятельствах эпохи.

Неотъемлемой частью формы-жизни является опыт.

Книга – один из источников опыта.

У Жюльена доставало ярости, радости и упрямства, чтобы читать книги так, как того хочет любая страница: чтобы её проживали, а не жевали.

Чтобы её разжигали.

Говорят, Хлебников читал книги, отрывая прочитанные страницы.

К концу чтения книга исчезала – проглатывалась читателем.

Жюльен проживал, сжигал и оживлял мысли Ницше и Хайдеггера, Беньямина и Фуко, Делёза и Агамбена.

Он восхищался «Человеком без свойств» Музиля и «Zoo» Шкловского – находил в этих книгах счастливые дары, которыми делился.

Он сказал мне:

– «Against His-Story, Against Leviathan!» Фреди Перлмана – вот хороший способ переживать мировую историю.

А «Историю Пелопоннесской войны» Фукидида Жюльен ненавидел.

Он уважал писания Огюста Бланки – великого заговорщика и повстанца.

Он пользовался книгами как инструментами, как орудиями, как необходимым добром.

Он читал мемуары кардинала де Реца, чтобы почерпнуть в них примеры непокорства и опыт мятежной Фронды.

Он любил Кафку и назвал его коммунистом в поисках коммуны.

Жюльен верил, что писание книг трансформирует пишущего, превращает его в инсургента, в нищего, в святого, в ангела, в демона, в созвездие, в цветок.

Или в машину для писания книг – в эстетического монстра.

Не было ничего более враждебного и чуждого Жюльену, чем эстетический подход к искусству.

Он ненавидел Канта, Шиллера и Гегеля за прославление «эстетического человека» и воспринимал этих трёх ревнителей эстетики как своего рода предтеч Николя Буррио, Ханса-Ульриха Обриста и всяческих викторов мизиано – отвратительных менеджеров сегодняшней культуры.

Эстетика для Жюльена была не просто определённым режимом понимания искусства (учением о прекрасном и о вкусе), но прежде всего разделением «искусства» и «жизни», «формы» и «содержания», «мысли» и «действия», то есть умерщвлением и выхолащиванием полноты бытия.

«Эстетика» оказалась словечком, прикрывающим ледяную враждебность биополитической Империи к жизни – в её неуправляемых формах.

Вместо жизни восторжествовала её эстетическая симуляция – в искусстве, дизайне, городском планировании, кулинарии, моде и кибернетической манипуляции.

Согласно Жюльену Купа, следующему в своём анализе по стопам Джорджо Агамбена, эстетика есть не что иное, как имперский проект фальшивого оживления умерщвлённого мира.

Жюльен связывал «эстетику» с деборовским «спектаклем», а как же иначе.

«Эстетика – это форма, которую принимает видимое слияние капитала и жизни в метрополии. Как валоризация находит отныне своё ultimo ratio в том факте, что вещь или существо нравится, так и власть, которой уже не удаётся оправдывать свои происки какими-либо отсылками к правде и справедливости, обретает самую полноправную свободу действий, как только выступает под маской эстетики».

Эстетика, по формуле Жюльена, есть имперская нейтрализация форм-жизни там, где полиция не привлекается напрямую.

«Империя – иногда это продукт полицейского террора, иногда эстетического синтеза».

Писания Аби Варбурга были для Жюльена противоядием против эстетической нормализации.

Он был археологом: искал в истории источники и примеры рукопашных схваток с эстетикой.

И, конечно, Жюльен прекрасно понимал, для чего сейчас печатаются всё новые, новые, новые книги – чтобы поддерживать бешенство рынка и сеять эстетическое смущение.

Чтобы читатель уже не различал, где тут жизнь, а где её умерщвление.

Жюльен хохотал над культурной разнузданностью капитала – над всеми этими плодовитыми романистами, эстрадными стихослагателями, услужливыми артистами кисти, зрелищными активистами-акционистами, телевизионными интеллектуалами, режиссёрами-кинозвёздами, корпоративными ницшеанцами, революционерами от «альтермодерна», прогрессивными критиками-ждановцами, обескровленными моделями-на-подиуме, авангардистами новейшей формации, стилизованными панками, добродетельными устроителями художественных галерей в сквотах, специалистами по улучшению окружающей среды, радетелями здоровой кухни, архитекторами-эректорами, всеблагими кураторами…

Он смеялся над нынешней многомиллионной армией деятелей культуры – над этими хищными и лукавыми прихвостнями Империи…

Он знал: слово и образ обесценены до предела, поэтому в обращении с ними нужна особая точность, строгость и резкость.

И он был строг, точен и резок.

При виде Жюльена приходило в голову: наконец-то ожил глагол во плоти, как вещали пророки.

Наконец-то кончилось одиночество Беньямина.

Наконец-то Кафка нашёл свою коммуну.

Наконец осуществилась мечта Пессоа: сбросить одежду культурного человека и уплыть с пиратами в море.

Пришёл конец изгойству Лотреамона.

И кончилось скитальчество Рембо по библиотечным полкам, кончилась заброшенность Хлебникова и Мандельштама в горах книжной пыли, кончилась изоляция Арто в дизайнерских книжных магазинах.

Больше никто не посмеет заткнуть дровами бушующее пламя.

Больше никто не сотрёт с лица Земли сырую землю.

Нет больше проблемы головы, есть лишь паралич тела.

Читаю сегодня в английской газете: подростку семнадцати лет (имя не названо) предъявлено обвинение в том, что он умышленно столкнул шестилетнего ребёнка со смотровой площадки в лондонском музее Tate Modern.

Музей современного искусства Tate Modern – самая посещаемая лондонская аттракция.

Смотровая площадка находится на десятом этаже новейшей пристройки к музею, которая носит имя миллиардера Леонида Блаватника – спонсора этого архитектурного детища.

Жертва – французский мальчик, пришедший в музей со своими родителями, – упала на крышу пятого этажа и находится сейчас в критическом состоянии.

Он лежит в лондонской больнице, куда был доставлен из Tate Modern на вертолёте.

У него травматическое кровоизлияние в мозг, а также многочисленные переломы позвоночника, ног и рук.

Семнадцатилетний обвиняемый был задержан на месте преступления и предстанет перед судом по обвинению в попытке убийства.

Лондонская полиция обратилась к возможным очевидцам события: «Если вы видели произошедшее, просим вас незамедлительно обратиться к нам и дать свидетельские показания».

Одна из свидетельниц – журналистка Ольга Малевска – так отозвалась о случившемся: «Абсолютный ужас».

Ну а я – какое я имею к этому отношение?

Прочитав сообщение в газете The Guardian, я тут же вспомнил, что всегда, когда нахожусь на крыше здания или на каком-нибудь высоком балконе, хочу спрыгнуть оттуда – раз и навсегда.

Высота манит?

Смерть притягивает?

Возможно.

В любом случае: меня тянет сигануть – и в смятении я отступаю от края.

А однажды, стоя на краю зенитной башни Люфтваффе в Вене, я почувствовал искушение столкнуть вниз Варьку, державшую меня за руку.

В голове мелькнуло: потяну её за собой – и вместе кувыркнёмся, опрокинемся, грохнемся.

А ещё представилось: «Что если мы не упадём, а полетим, полетим, полетим?»

Может, семнадцатилетний в Лондоне тоже нечто подобное вообразил?

Или что там у него было в башке?

Генрих фон Клейст – вот кого надо спросить.

Есть старая истина: человек живёт, только когда он умирает – по десять раз за день.

Значит, смерть тоже может оживлять, а как же.

Вот я сейчас умру – и мне же станет легче.

И всем вокруг – мерзавцам и святым, клопам и бабочкам, цветам и носорогам – всем им, во мне живущим, полегчает.

Не ждать же мне, пока я стану трупом!

Я лучше уберусь в траву сейчас.

В дремучий лес, в лога, в берлогу, в чащу.

Уйду – с бездомным взглядом – без прощаний.

Но прежде я спрошу: а где же тот майор – бежавший с Колымы, убивший лагерную сытую охрану?

Где он во мне?

Неужто умер и воскреснуть может лишь в совести больной?

«Последний бой майора Пугачёва» – шаламовский рассказ о бунте, бегстве, смерти (оживительнице жизни).

Где ты, майор, – спаситель мой – где, где?

Где твой упорный поцелуй гадюки?

Где твой славянский мстительный триумф?

Сто раз я спрашивал себя: жив ли во мне тот человек в погонах, который ранним утром по весне пошёл прикончить Сталина в его хлеву кремлёвском?

Где был ты, Рокоссовский, в этот час?

Где выдержка военная была – и мысль, и смех, и кобура, и доблесть?

Где честь мундира и восторг стрелка?

Где совесть маршала и клокотанье гнева?

Ведь ты носил наган с утра до ночи.

Так почему ты, сволочь, не убил – в любом году, в сороковом, сегодня?

А граф фон Штауффенберг – брат твой – попытался.

О, как же я – в своём масштабе мелком – хочу помочь убить тебе, убийца.

Я осветить хочу твой твёрдый шаг, который мне дороже всех доводов людских, всех благ и всей ничтожной славы.

Иди, иди – и прострели тот череп.

Чтоб брызнули мозги на стол, на самовар, на китель.

Чпок! – и каюк мужикоборцу-суке.

«Последний бой майора Пугачёва» – вот ветхий мой завет, вот лучший мой рассказ, молитва, стих, помин, псалом и притча.

Вся жизнь моя – в кромешном промежутке: меж носом, убежавшим от майора Ковалёва, и выстрелом майора Пугачёва.

Сталин, падай!

Всем подлым сукам: умертвитесь вмиг!

Омойся кровью – и в тайгу, убийца!

Однажды я читал американский рассказ о человеке, заснувшем в шкафу своей гёрлфренд.

Это история первичного оживления индивида.

Итак, некто залез в шкаф, чтобы подшутить над своей возлюбленной.

Он залёг в шкафу, расслабился и был одурманен запахами и прикосновениями пустых одежд любимой.

Незаметно этот человек провалился во мрак кромешный.

Неизвестно, сколько он спал, но когда проснулся, то уже не помнил, как выглядит его гёрлфренд и как звучит его собственное имя.

Он забыл, на каком языке говорил и кто его мама.

– Abba-babba…

Зато он ощутил, что такое ночь: темнота и звёёёёёёёёёёёёёёёёёёёзды.

Есть на свете такой человек – Альгис.

Кто он и откуда?

Не суть важно.

Где он сейчас?

Не знаю.

Известно лишь, что он ходит с дворняжкой по кличке Рига.

Я встретил их в Цюрихе в переулке возле Лангштассе.

Там продают пиво и сидят путаны.

Альгис шёл на руках, а за ним бежала Рига.

Она громко лаяла – не от злобы, а от восторга.

Некоторые из нас до сих пор радуются жизни.

Я был поражён лёгкостью, с которой Альгис шёл на руках, и признался:

– Всегда мечтал ходить на руках, но так и не научился.

А он:

– Исполнение желаний вносит в жизнь дополнительный ад и ничего больше.

Оказалось, Альгис ходит на руках с самого детства.

А на ногах ходить так и не научился.

Мало кто в Цюрихе следует его примеру.

А стоило бы: когда идёшь на руках, небо виднее.

Альгис всегда и везде хотел видеть небо.

Но вскоре ему это запретили.

Полиция остановила Альгиса на Банхофштрассе.

Там находятся элитные магазины.

Его посадили в машину, увезли в психиатрическую больницу и положили в палату с диагнозом «шизофрения».

В Цюрихе до сих пор не знают, что усилиями Делёза и Гваттари слово «шизофрения» детерриторизировалось и стало почётным.

Шизофрения – имя древней богини?

Или название звезды из созвездия Гидры?

Я потерял Альгиса из виду.

Но однажды снова его обнаружил.

Он сидел на мостках у реки Лиммат, а рядом его Рига.

Он был бледен – в психушке недоставало неба и солнца.

Голые ступни он опустил в реку.

Указав на них пальцем, Альгис сказал:

– Теперь я хожу как Наполеон или Цезарь.

Так его научили в больнице.

Мы молчали и смотрели на текущую воду.

А потом Альгис рассказал мне вот это:

– Ночью мы можем наблюдать звёзды в небе. Говорят, что тогда мы видим Вселенную и она бесконечна. Учёные даже утверждают, что Вселенная постоянно расширяется дальше. Но существует и белый космос, который ещё больше чёрной Вселенной. Он вроде игольного ушка, в которое пролезает каждый, когда с ним случается радость или горе. Этот белый космос похож на мягкий камушек, внутри которого мы – ты и я. Мы сидим там давно, так что уже позабыли: кто – кто. Может, ты – это я. А может, я – это ты. Мы сидим там и друг на друга глазеем. Нам уже нечего друг другу сказать, да и не надо. Зато мы прекрасно знаем, что нужно делать: обниматься. Опять. И опять. И снова. Будет больно. Но мы это сделаем, точно. Может быть, не сейчас, но позже. Когда-нибудь. Через чёрную бесконечность Вселенной.

Кто это сказал: «Юноши, скачите и прячьтесь в пещеры и в глубь моря, если увидите где-нибудь государство»?

Григорий Перельман – великий математик.

Он доказал гипотезу Пуанкаре, но я в этом ничего не смыслю.

Перельман представляется мне тем высшим существом, которое совершило ошибку, а потом постаралось её исправить.

Сначала он стал знаменитым математиком, а потом скрылся от человеческих взоров в Купчино.

Как сказал Поль Валери: «Любой великий человек запятнан ошибкой. Каждый ум, считающийся могущественным, начинает с ошибки, которая делает его известным».

И далее: «Самыми сильными умами, наиболее прозорливыми изобретателями, наиболее точными знатоками человеческой мысли должны быть незнакомцы, скупцы, – люди, умирающие не объявившись. О существовании их я догадывался по жизни блистательных людей, несколько менее стойких».

Значит, в Купчино?

В Купчино!

В Купчино!

В Купчино!

Есть, оказывается, такой итальянский поэт – Bartolo Cattafi.

И у него есть маленькое стихотворение под названием «NON SI EVADE»:

В переводе на английский:

А вот перевод на русский:

Когда я прочитал это стихотворение, то сразу вспомнил о своём позоре.

У меня есть сын Женя.

Я его давно не видел.

А когда в последний раз встретил в Вене – испугался.

Мне показалось, что Женя похож на Франкенштейна.

Я, наверное, просто спятил.

Он не Франкенштейн, а святой, – вот как я считаю.

Мой ребёнок двухметрового роста, и он уже лысеет.

Женя, сынок, кто тебя пожалел, когда твой дед разбудил тебя в шесть утра и послал в проклятую школу?

Меня не было рядом.

И сейчас нету.

Дед твой умер, и бабка тоже.

Ты остался в Израиле один со своей мамой.

Как ты там, Женя?

Он молчит, не подходит к телефону.

Он ничего не делает – просто сидит дома.

Он спит днём, а ночью то ли дрочит, то ли мечтает.

Он что-то думает, соображает, читает.

А вокруг все из кожи вон лезут – делают карьеру, стучат на компьютере, зарабатывают деньги, пишут стихи, рисуют маслом, как Игорь Шуклин, издают журнальчики, как Осмоловский, поднимаются в лифте в офис, опускаются в шахту, летят в самолёте, отравляют жизнь, смешат подружек.

А Женя ни то ни сё – сидит дома.

Что это, почему, Женя?

Он молчит – не пишет, не рисует каракули, не едет ко мне, не летит в космос.

Он как будто знает: ничто уже не спасёт эту планету.

Он не хочет помочь ни себе, ни своему папе.

Он чует: оживители ушли за черту горизонта.

Оживители скрылись.

И там, в своём далеке, они выставили оленьи рога, высунули языки и копыта.

Они потрясают своими длинными иглами дикобразов.

Они молчат, и их молчание – воздух, которым мы дышим.

Без этого воздуха вода рек и озёр станет кровью и слизью.

А сейчас вода, невзирая на кровь, остаётся водою.

Недавно я видел художественного критика и куратора Екатерину Дёготь.

Мне нравится её имя – Дёготь.

Оно напоминает мне нечто опасное, разбойничье, чёрное, запретное, вне закона.

Но это – иллюзия, химера.

Я знаком с Катей с московских времён, с 1990-х.

Тогда она была газетной критикессой.

А сейчас работает куратором в Австрии, в Граце.

Она там важная шишка – директриса.

А я сижу в Цюрихе на скамейке.

Я – без паспорта, без гнезда, с одной только голой Варькой – торчу в жирной Швейцарии, как цыганка Чирикли.

И вот Катя приехала к нам из Граца.

Мы сходили с ней в старый ботанический сад, посидели на озере, поговорили.

Оказалось, она не хочет ни думать, ни воображать, ни оживляться.

Она не хочет быть ни разбойником, ни святой, ни вавилонской блудницей, ни маленькой девочкой Катей.

Она не хочет быть чёрным, опасным дёгтем.

Она хочет лишь одного – быть защищённой.

И так было всегда – со всеми с ними.

С Толиком Осмоловским, с Ярославом Могутиным, с Михаилом Шолоховым, с Павлом Пепперштейном, с Виктором Пелевиным, с Юрием Лейдерманом, с Андре Жидом, с Александром Серафимовичем, с Валентином Катаевым, с Анатолем Франсом, с Львом Рубинштейном, с Александром Скиданом – имя им легион.

Они хотели быть защищёнными: от веселья, гибели, дикости, мудрости, чащи.

То есть от всего настоящего – защищенными до самой смерти.

И от искусства, что ли?

Искусство – потухшее солнце.

Из-за него Сесар Вальехо умер от голода, с окровавленными потрохами, без копейки в кармане.

Когда Солнце тухнет, оказываешься во мраке, на мокрой скамейке, незащищённым.

А когда ты к Солнцу летишь на игрушечных крыльях, – сгораешь.

Все вокруг только и делают, что защищаются – от солнца, от мороза, от заразы, от головной боли, от несчастья, от священной скуки, от наводнений и засухи, от террористов, от кентавров – и от мёртвого Вальехо тоже.

Но нельзя же быть как все, Катя!

Почему ты жадна не до жизни, а до одной защищённости от оной?

Это – смегма.

Поэтому выход один: незащищённость.

Это твоё единственное спасение, пройдоха.

Ты не кулебяка и не ананас, ты – Дёготь.

Тебя не сварили в бульоне и не замуровали в урне.

Катя, почему ты так поглупела?

Почему ты ничего не слышишь – как все эти толпы?

Почему ты всё время кладёшь в свой дёготь мерзкий мёд из пластмассовой банки?

Почему ты не подлинный дёготь?

Пойми: единственным твоим правом является право быть ничем не защищённым дёгтем.

Непризнанным, осмеянным, презренным, заброшенным и отвергнутым чёрным дёгтем.

А ты не дёготь, а какая-то дегтярная медовуха.

Опомнись и оживи, дорогая девочка Катя!

Я полон людьми, как какой-нибудь удав – кроликами.

Ни одного из них я не прожевал, не переварил, не выкакал.

Как можно быть наполненным непереваренными людьми?

Это гнусно.

Я не желаю никакого знания, которое не вознаградит меня ещё большим незнанием.

Вся мудрость мира подобна речам банана, проглоченного блондинкой:

Но я не блондинка и никого за всю жизнь не пережевал, не переварил.

Ни Лёку Роденко, ни Александра Родченко, ни Римского-Корсакова, ни Рустама Хальфина, ни Сергея Третьякова, ни Сергея Кудрявцева, ни Даниила Хармса, ни Даниила Парнаса, ни Дмитрия Пригова, ни Дмитрия Гутова, ни Бориса Гройса, ни Борю Капышева…

Все застряли в горле – мёртвые, полуживые, требующие оживления, не способные на него.

Лишь однажды встретил я стихотворца, напомнившего мне о поэтах подлинных – об оживителях.

Звали его Джордж Джордж, и он был из Нового Орлеана.

Этот парень приблизился к поэзии благодаря своей необычной болезни – злостной и гибельной.

Вот ведь как: без падучей нет Достоевского!

Прав был Тютчев: «И если бить хочу кого, то бью себя я самого».

Итак, вот моя байка.

Лет пять назад я находился в Роттердаме, где в тот момент проходил международный фестиваль поэзии.

На алюминиевых стервятниках слетелись туда разноязычные стихослагатели.

Они читали на сцене собственные стихи в порядке очереди.

А я на это смотрел не без отвращения.

Я в своём кресле начал вздрагивать, подскакивать и кричать на разных языках, обращаясь к питомцам муз:

– PFUSCH! ХАЛТУРА! QUICKIE! RAPIDITO! SVELTINA! ТУФТА!

Этими воплями я намеревался взбесить и пробудить к жизни унылых миннезингеров.

Но они не взбесились и не пробудились, а злобно на меня шикали и продолжали своё чтение.

Только один Джордж Джордж ничего не читал.

Потому что уже не мог.

Он страдал от ужасной болезни, которая имеет длинное латинское название (я забыл его).

Сущность этого недуга заключается в том, что все отверстия в теле больного постепенно закрываются, зарубцовываются.

Представьте себе: зарастает дикой кожей ваш анус, дырка в пенисе закупоривается, уши, рот, глаза, ноздри – всё забивается.

Эта болезнь поддаётся излечению только на ранней стадии.

А поэт Джордж Джордж свою хворь запустил.

Когда он прилетел в Роттердам, то мог ещё слышать, а вот испражняться и мочиться, видеть и говорить уже не мог.

Сырое мясо затянуло его мочеиспускательный канал и задний проход.

Произошла закупорка глаз – они слиплись.

И губы сомкнулись – стали одной непроходимой губой, а точнее губищей.

Такое могли бы изобразить Сальвадор Дали, Луис Фернандес или Рене Магритт, но они опоздали – это уже было изображено в медицинских атласах одиннадцатого столетия.

А потом эта редчайшая болезнь на несколько столетий исчезла из поля зрения медиков.

А теперь вдруг снова вспыхнула!

Я сам видел Джорджа Джорджа и ни слова не лгу.

Он стоял на сцене с сомкнутыми глазами: не человеческие очи, а крысиная плоть.

Ему трудно было дышать, хотя в ноздрях ещё оставались крошечные дырочки.

А вот рот превратился в сплошной рубец, в затянувшуюся розовую рану.

Но он всё равно силился читать стихи и пытался разомкнуть свой шрам, хотя ни «пу-пу», ни «гэ-гэ» не выходило наружу.

Публика в зале погрузилась в оторопь, попросту офонарела.

Крик «ХАЛТУРЩИК!» застрял у меня в горле.

Я вдруг вообразил, что испытывает этот бедолага – и покрылся липким потом.

Передо мной стоял поэт без органов чувств: без нюха, слуха, зрения – и безъязыкий к тому же!

Мне, гневливому болвану, стало страшно.

А вдруг эта болезнь заразна?

Что если я ненароком подцепил эту хворь, сидя в зале?

У-у, как похолодели мои члены!

И спёрло дыханье.

И мысль ударила в темя: а вдруг все настоящие поэты неизбежно кончают как Джордж Джордж из Нового Орлеана?

Я всегда хотел жить в местах, где много воды, – у самого синего моря.

В Цюрихе есть фонтаны и фонтанчики, есть озеро и речка.

Но лучше, конечно, – синее солёное море.

И чтобы рядом с землянкой лежало разбитое корыто.

Я бы ловил неводом рыбу, но она бы от меня ускользала.

А Варька собирала б листья одуванчиков для салата: хорошо ощущать горечь зелени на языке, опозоренном речью.

И вокруг было бы небо.

Под ногами скалы.

А под кипящим чайником пламя.

Ты меня понимаешь, друг Торо: хорошо сидеть в лесу на берегу Уолденского пруда и хохотать над человечеством, которое верит в канализацию и ванну.

Без воды всё – в том числе и сердце – засыхает.

Сны, как говорит Иван Иллич, оскудевают без течения Леты.

И слёзы.

Мамонты погибли, потому что вода в ледниковый период замёрзла.

Даже кактусы не могут без воды, как и верблюды.

А чем бы стали без воды люди?

Вместо «я тебя люблю» следует просто говорить «я тебя напою» или «я тебя помою».

Известно, что одинокие люди, живущие без друзей и близких, должны очень много пить и мочиться – и днём, и ночью.

Надеюсь, после смерти я превращусь сперва в медузу, а потом в воду.

Согласно Ричарду Бротигану, тигры когда-то разговаривали на том же языке, что и люди:

– Рррррррррррыыыыыыыы!

И думали примерно такие же мысли:

– Яяяяяяяяяяяяааа!

Но во всём остальном они оставались тиграми и ничего не могли с этим поделать.

Они хотели есть сырое мясо, а не блины или клубнику.

И что же?

Люди стали умерщвлять тигров.

Они это делали из страха, уныния или злобы, а также для вящей забавы.

Тигры тоже нападали на людей, конечно.

Но люди умерщвляли тигров лучше.

У людей для умерщвления были специальные инструменты, а у тигров только зубы да когти.

Поэтому многие тигры уже убиты, а остальные сидят в зоопарках.

И поскольку они всё-таки не люди, тигры в своих клетках не плачут.

Но они постоянно лакают воду: мня-мня-мня-мня…

Каждый день болят яйца.

Вероятно, у меня рак – мерзкий умертвитель.

Он сидит во мне уже два года.

Когда-то в Берлине во время соития с Варькой у меня произошёл выброс спермы с кровью.

И я испытал боль, от которой поперхнулся.

А потом мои яйца покраснели и стали горячими, словно их варил в кипятке Джугашвили – полакомиться ими на завтрак.

Такое вот дело: сухая, воспалённая, ноющая мошонка.

Яйца трутся о трусы и нагоняют на меня трусливую немочь.

Иногда я чувствую покалывание, иногда ломоту, иногда тяжесть, иногда головокружение, иногда невралгию, иногда сильный удар, иногда мигрень, иногда сухоту, иногда отчаяние, иногда жалость.

К врачам я, разумеется, не собираюсь.

Про современных врачей всё сказал Иван Иллич.

Он считал, что они в своей медицинской корпорации сами плодят болезни.

Врачи – аппарат поддержания людского воя.

Человечество зажато у врачей в челюстях – между клыками и коренными зубами.

Цивилизация – пирожное, тающее во рту у нынешней фармакопеи.

Так примерно говорил Иван Иллич – и я ему верю.

Сам он имел на лице большой нарост, но отказывался его оперировать – ходил с ним до самой смерти.

И хотя ему говорили: «Это злокачественная опухоль!», Иллич прожил со своим наростом лет двадцать, хотя и страдал от болей.

Он скончался в почтенном возрасте, так и не полежав в больнице.

А я постоянно трахаюсь с Варькой, чтоб не болели яйца.

Таков мой способ лечения: частые совокупления.

А почему я заболел раком?

В самом деле: как это случилось?

А так: собирал под Ленинградом грибы, когда имел место Чернобыль.

Грибы были вкусные – как сама атомная катастрофа.

А может, вовсе не из-за этих грибов заболел, а потому что сердцем был жесток и с уст слетал один плевок?

Тоже возможно.

Ну что ж, давайте сделаем коктейль из мяса слёз, как сказал великий поэт из Перу.

«За твоё здоровье, умертвитель Сафиня».

Неужели я так и не дождусь той минуты, когда на башке статуи Лаокоона вдруг пробьётся зелёный росток – прямо из уха?

История новейшего искусства есть история ассимиляции.

Художественное творчество стало неотъемлемой частью главных механизмов общества: правительства, экономики, образования, средств информации.

Ассимиляция – финальная банька Свидригайлова.

Ассимиляция – умерщвление искусства посредством его приручения аппаратами контроля и нормализации.

Поэт, стань хухрей, чтобы остаться с поэзией!

Стань фекалиями.

Выйди, сбеги, оторвись, удались, уклонись, растворись, отлупись, сгинь, улизни, изыди, слиняй, брысь, ноги в руки – и чухай.

Из последних силёнок – прочь.

Не приспосабливайся.

Литераторы сейчас выглядят как блондинки на подиуме, только со сперматозоидами.

Художники производят гель-смазку для домоводства, предпринимательства, инвестиций и конкурентоспособности.

В искусстве царит размножение всех форм, приспособленных к ничтожеству общества.

Прочь из этой ямки, поэтишка!

Живописец, если хочешь остаться в живых, – нарисуй сквозняк!

Лучше плагиат, бесплодие, нелепость, изоляция, судорога.

Лучше брань, лай, вой, срамословие, непотребство, чернь.

Но ещё лучше мысль, идея, дума, концепт, мечта, помысел, вызов и зов.

Нужно изобретение, как говорил Хлебников.

А точнее – изобретательное нападение.

Поэт творит, когда наносит удары по обществу.

Общество не готово эти удары оплачивать.

Сказать ему «сгинь!» – какое наслаждение.

Послать его к чертовой бабушке!

Молчание – благословенная преисподняя.

Вывод, сделанный в 1961 году Беккетом, точно передаёт нынешнюю ситуацию: «Найти форму, которая соответствует воцарившемуся хаосу, – вот задача сегодняшнего художника».

Прочь из этой стиральной машины, поэт!

В безвестность, в кедровник, в осинник, в згу!

Оживление искусства произойдёт невидимо и незнаемо – как у нимф, цыган, кентавров и фей.

Именно у них учились старые добрые мастера.

Поучись и ты, глупышка, тихоня, малец, бузотёр.

Недавно я открыл поэта, который может оживить даже мёртвую кошку.

Даже мёртвого комара или муху.

Вениамин Блаженный – вот его имя.

И оно правдиво – не как судебная клятва, а как жизнь нищеброда.

Блаженство – что оно значит?

Говорят, это очищенное страдание.

Говорят, это радостное терзание.

Но поэт Блаженный, как и подобает блаженным, говорит про блаженство рифмами:

Это только один пример блаженства Вениамина Блаженного.

А вот другой:

Это и есть блаженство: примкнуть к сумасшедшим детям.

Или ещё пример:

Нищая старость, детское сумасшествие, спотыкающееся кружение по дороге жизни – вот приметы блаженства Вениамина Блаженного, такие старые, такие истёртые, такие истоптанные приметы.

Его стихи в стотысячный раз напоминают о самом страшном, горестном, упоительном, сладчайшем: о совокуплении, падении, искуплении.

Но главное – о чистоте и невинности.

Ибо в сердцевине своей он, старик Вениамин, – мальчик, глядящий на кровавый, хамский, убийственный взрослый мир.

А говорит Блаженный обо всём этом на скрипучем, ржавом, режущем, умерщвлённом языке классической русской поэзии.

На языке, от которого плакать хочется всякому, кто учил литературу в средней советской школе и ненавидел её, как кухонный чад.

Кто из-под палки заучивал стихи Пушкина и Некрасова, а потом, через сорок-пятьдесят лет, припомнил эти стихи и покрылся от них мурашками.

Это прямой ход к блаженству – шептать русские стихи по ночам в какой-нибудь Швейцарии.

Даже последний кретин понимает: всякое нешуточное блаженство мучительно, и его можно выразить только на погибшем языке.

Поэтому люди боятся блаженства и бегут от него к комфорту, к похабщине, к языковым экивокам и развлечениям.

Но это – самообман, ничтожество.

Вениамин Блаженный не имеет с этим ничего общего.

Он говорит:

Вообще говоря, для Вениамина Блаженного блаженство – привычные, поношенные штаны.

Пылающая совесть – вот главная примета блаженства.

Может ли совесть стать штанами?

Для блаженного Вениамина – да.

Своей пылающей совестью Вениамин мучает себя и своего читателя, как мальчишка – кошку.

Но, мучая, Вениамин своего собеседника животворит.

Каждый его стих как удар пророческого посоха по царскому загривку.

Или как стон подростка, впервые вошедшего в женское лоно.

Или как пощёчина, данная первейшему подлецу России каким-нибудь неведомым бродягой.

Или как ухоженная рука прохожего, поданная вонючему бомжу: «Не побрезгуй, святой человек, я твой заблудший братишка».

Во всех стихах Блаженного главное – совесть, совесть, совесть.

От этого сперва становится жутко, потом мучительно-сладко, а потом ты привыкаешь и почти засыпаешь.

И это, конечно, блаженство – заснуть и вдруг проснуться от укуса совести, от её бича.

Это мощно, как последний фильм Годара, где он шепчет человечеству заплетающимся языком умирающего: «Хватит плясать канкан, мудаки…»

Согласно Годару, Земля переполнена словами и образами, но их уже никто не слышит, не видит, не оживляет.

Слабые и лукавые художники скачут с одной темы на другую, с одного мотива на другой, как милые блошки.

Но Вениамин Блаженный не блоха, а жук-скарабей, перекатывающий в мировой пустыне свой единственный драгоценный шарик – благоухающий помёт своего блаженства-страдания.

У него только одна персть и одна песнь.

И она не лесть, а месть.

И хотя он говорит:

Хотя он так и говорит, но песнь у него на самом деле одна – ужасающая и заунывная песнь-побудка, труба иерихонская.

Торжественная и монотонная песнь пробуждения – чтоб Господь проснулся, и Сатана вскочил, и все непотребные чада их…

Чтобы их совесть дыбом встала!

Это он, Вениамин Блаженный, сказал: «Как ненужную боль, ненавидит земля человека».

Это он сказал: «Мертвецы никогда не лежат спокойно, и от одного мертвеца больше беспокойства, чем от ста жильцов коммунального дома».

Это он сказал: «И вот я подошёл к первой попавшейся женщине и сказал ей: „Ты та, которую я любил всю жизнь…“»

Это он сказал: «Я всего лишь душа, а душе быть положено нищей».

Вениамин Блаженный, убогий нищеброд, ушёл от людей – к зверям, птицам и насекомым.

Только в них он узнаёт себя:

Последний блаженный русского стиха ушёл с территории цивилизованного паскудства, потому что блаженные там больше не нужны.

Ушёл – к волкам, котятам, мышам, жукам.

Плачьте, ангелы!

Радуйтесь, серафимы!

Ибо уход – это и есть единственное подлинное блаженство.

Поэтому Блаженный торжественно рифмует, как дурак:

Сидя в библиотеке на больном заду (в последнее время мучит геморрой), я прочитал интересную историю о Рене Магритте.

В его брюссельский дом, обустроенный очаровательной Жоржеттой, приходили почитатели: взглянуть на полотна знаменитого сюрреалиста и провести с ним минуточку.

– Тук-тук-тук!

Магритт вежливо впускал их в дверь, дружески приветствовал и галантно направлял в свою студию.

Посетитель устремлялся в указанном направлении… и вдруг…

Что такое?!

Пинок под зад?!

Ааааааааа!

Какое потрясение!

Однако, повернувшись к Магритту, поражённый любитель искусства обнаруживал всё ту же радушную физиономию гостеприимного хозяина.

Будто никакого пинка и в помине не было.

Приходилось мириться и делать вид, что всё замечательно.

Вот так Магритт – мастер на все руки и ноги!

Одной живописи ему не хватало – нужен был ритуал.

Это история венского коллекционера.

Звали его Ханс Пуш, но мы с Варькой называли его по-своему: херр Пушка.

Когда-то он был большой шишкой на австрийском телевидении, но те времена миновали.

Впрочем, он по-прежнему выглядел вроде здоровенной шишки на лбу: синеватый, крепкий, лоснящийся.

Правда, к моменту нашего знакомства эта шишка заметно размякла и съёжилась, оплыла и покрылась трещинами, однако хозяйского вида не потеряла.

Деньги у неё водились, причём немалые.

А жила эта шишка в роскошном венском доме в стиле югендштиль – с очень красивой парадной дверью.

Я смутно припоминаю, как мы с херром Пушкой познакомились.

У него был сын (он и теперь есть) – мазила весьма посредственный.

Сей парень учился в Москве в Строгановском училище и недурно говорил по-русски.

Мы пару раз сидели с ним в Cafe Museum, наискосок от Сецессиона, недалеко от венской Академии искусств, чей фасад мы однажды покрыли неприличными граффити – свастиками, вульвами и фаллосами.

Мы тогда увлекались граффити и желали выразить своё отвращение к этому почтенному учебному заведению.

А сами так и не научились рисовать!

Вот через этого-то сынка-художника мы и познакомились с папашей Пушем.

Он кое-что слыхал о моих выходках в Москве, и его развеселила история о том, как я вызывал президента Ельцина на боксёрский поединок на Красной площади.

Это ему напомнило выходки Артюра Кравана, которого он уважал и публикации о котором коллекционировал.

Да, херр Пушка был коллекционером.

Ничего конкретного мы о его коллекции не знали, никогда её не видели.

Нам было достаточно того, что он стал покупать наши рисуночки.

Разве это само по себе не замечательно?

Наконец-то нашёлся человек – по слухам, настоящий коллекционер, – который не просто заинтересовался, но воистину увлёкся нашими лубками и готов был выложить за них небольшие, но осязаемые деньги.

Ура!

Мы в то время изображали голых девушек – нимф, нимфеток, нимфоманок, нимфо-амазонок, нимфо-страстотерпиц и нимфо-муз.

Это был второй – эротический – период нашего рисования.

А первый, политический, когда мы малевали всякие демонстрации, поджоги автомобилей и насильственные действия, направленные на подрыв существующего строя, закончился.

Нам эта тема наскучила, да к тому же никто эти сценки не покупал.

Ну и вообще: если ты хочешь подрывать существующий строй, то нужно это делать, а не рисовать.

Мы это и делали.

Рисовать же стоит только то, что ведёт тебя к истокам рисования – к пещерам, в которых жили самые первые рисовальщики: палеолитические художники.

А что они рисовали на своих скалах?

Зверей, богов и дев с вульвами.

А частенько и всё это разом: дево-зверо-богов.

Рисунки у наших пращуров получались взаправду великолепные, ибо они рисовали оленей теми же руками, которыми на этих оленей охотились, а дев – теми же дланями, которыми тех дев ласкали, а богов – теми десницами и шуйцами, которыми богов приветствовали (это единодушие воображения и действия есть бесспорный залог гениальности).

Рисовать ведь стоит лишь тогда, когда то, что ты рисуешь, освобождает тебя от каторги ума и кандалов сердца.

И ты в процессе рисования перестаёшь быть собой и становишься амёбой, как Вольс, или девчонкой, как Сай Твомбли.

Мы это пробовали.

При желании наши рисунки можно было назвать примитивными, неумелыми, беспомощными.

Но мы от них по-настоящему обалдевали иногда.

Нам нравилось захватывать акварель на кончик кисточки и выводить сосок или лобок, а тушью обозначать пупок или глазок.

Нередко после этих сеансов рисования мы падали на постель, совершенно разгорячённые.

Или шли на какой-нибудь вернисаж и вытворяли хулиганскую выходку.

Искусство ведь для того и существует, чтобы возбуждать в себе оживителя и вываливать на умертви-теля горы смеха и тонны негодования.

Но возникал вопрос: а других существ наши картинки могут растормошить и встряхнуть?

Это необходимо было выяснить.

И вот тут-то пригодился херр Пушка.

Мы продали ему уже целую кучу рисунков, а в гостях так и не побывали.

Обычно он нас сам навещал и выбирал наисрамнейшие, наибесстыднейшие, наищекотливейшие картинки.

Например, он обожал изображения голых дев, сидящих на острых предметах, – саблях, пиках, колах, кактусах.

Это были образы страстотерпиц, испытательниц и воительниц.

Коллекционер всматривался в эти не слишком-то серьёзные произведения, глаза его загорались, рот кривился, пальцы впивались в хрупкие листы, а взволнованный голос произносил: «Я возьму эту и эту. И вот эту ещё».

А потом он залезал в карман и извлекал оттуда новенькие ассигнации.

И исчезал до следующего случая.

Но однажды херр Пушка позвонил и сказал:

– Приходите ко мне – хочу угостить вас вином и пирожными.

«Ура! – возликовали мы. – Коллекцию его увидим! И наши работы в ней!»

Кабина старинного лифта вознесла нас на последний этаж бесподобного строения.

Бывшая шишка австрийского телевидения встречала нас в дверях, ласково осклабившись.

На столе в гостиной стояла закуска, доставленная из лучшей кулинарии города.

На стене висел мифологический пейзаж кисти Оскара Кокошки.

Мы выпили.

Херр Пушка принёс несколько книг, посвящённых Артюру Кравану.

Это была его любимая тема: поэт-боксёр, искатель приключений, сгинувший без вести.

А затем добрый хозяин пригласил нас на экскурсию по своей коллекции.

Уж не знаю, сколько там было комнат: шесть, семь или более?

Каждая из них посвящалась отдельному художнику.

Первая горница была увешана картинами Отто Мюля – знаменитого венского акциониста и основателя экспериментальной коммуны «Фридрихсхоф», где девушки и юноши заново обучались дикости.

Мюль шесть лет просидел в тюрьме по обвинению в педофилии.

У херра Пушки имелись тюремные пастели Мюля: брутальные сценки с поножовщиной и мордобитием.

Было и несколько превосходных эротических картин в карикатурно-красочном исполнении.

Вторая комната посвящалась Гюнтеру Брусу – другому венскому акционисту и изрядному рисовальщику.

Брус любил изображать всякие перверсивные сценки в традиции спиритуальной арабески и психопатической виньетки, дополняя рисунки небольшими машинописными текстами.

В коллекции херра Пушки имелись и рукодельные книги этого художника.

Третья комната была увешана фотографиями разных акций Рудольфа Шварцкоглера.

Это, конечно, свидетельствовало о пристрастии коллекционера к так называемому акционизму и экспрессионизму в изобразительном творчестве.

А мне этот Шварцкоглер никогда не нравился: я боюсь крови, щипцов, бинтов, гробов и самоистязания.

И презираю все на свете перформансы.

Да и вообще мне вдруг надоело смотреть на чужие работы и приспичило узреть собственные рисунки: а где они?

Неужто тоже в отдельной комнате?

Но нет – их не было ни в следующей горнице, ни в последующей.

Там висели Альфред Кубин и какой-то австрийский абстрактный экспрессионист со всякими зигзагами и брызгами.

А нашим творчеством даже не пахло, сколько ни принюхивайся.

В последнем громадном зале с потолка свисала красная боксёрская груша, а стены украшали фотографии Артюра Кравана – несомненного гения.

Мы были разочарованы: недооценённые, непризнанные.

А коллекционер тем временем опять потчевал нас вином и закусками.

Тут я решил сходить в нужник – помочиться и развеяться.

Херр Пушка любезно указал мне дорогу в свою уборную.

Я пошёл и заблудился.

Толкнув какую-то дверь, я оказался в тёмной комнатке, пропахшей то ли ладаном, то ли интимными притираниями.

Нащупал на стене выключатель – вспыхнула тяжеловесная люстра с хрустальными подвесками.

Это была спальня с чёрными стенами.

В ней помещалась железная кровать, покрытая смятыми, запятнанными простынями.

Ссохшиеся следы на материи не оставляли сомнений: стариковская сперма херра Пушки, коллекционера и безобразника.

На полу валялись пивные бутылки, тарелка с остатками курицы.

Траурные стены вокруг кровати покрывали какие-то рисунки в резных деревянных рамочках.

Господи, я сразу и не признал в них наших голых барышень!

Они висели под стеклом, в паспарту, аккуратненько – и при этом живые-преживые, как марионетки взбесившиеся.

Озорные, непристойные, скабрезные – одно баловство и дурачество!

Чертовки жили своей тайной, заколдованной жизнью в этой порочной спаленке, а я стоял перед ними остолбеневшим путником.

Я был отрезан от них, как Гоголь, принявший святые дары, – от Хлестакова и Чичикова.

Но слово даю: жизнь этих девушек не проходила напрасно в опочивальне старого греховодника.

Они здесь были уместны, более того – необходимы и призваны.

Они дарили жизнь безнадёжно стареющему херру Пушке – бывшей шишке австрийского телевидения.

Он повесил здесь эти образы, чтобы их созерцать, упиваться ими, чтобы они его раззадоривали.

Он, конечно же, дрочил на них, мастурбировал!

Ох, милостивые государи, святые угодники!

Было в этом что-то от настоящего апофеоза – искусства безыскусного, но искусительного.

Так когда-то старый венский писатель Петер Альтенберг покрыл стены своей нищей комнатушки эротическими открытками.

И каждое утро, просыпаясь, радовался на голых прелестниц и куколок.

И возносил хвалу за них Господу!

Вот ведь как, Фёдор Михайлович: кому Мадонну Рафаэля подавай, а кому – бешеную ягоду.

Поэт Бахыт Кенжеев говорит, что у современных стихотворцев существуют два способа публичного чтения: цирковой и театральный.

Поэты-театральщики декламируют свои стихи в той или иной драматической манере:

– Мяу-мяу!

А поэты-циркачи во время чтения раздеваются, пляшут или выкидывают что-нибудь акробатическое:

– Хрясь, хрясь!

Так они пытаются оживить поэзию.

Кенжеев, конечно, прав, но на самом деле есть ещё третий способ, им не названный.

Этот способ можно определить как саботаж, но лучше обойтись без дурацких определений.

Например, Велимир Хлебников читал стихи на сцене и вдруг говорил:

– Ну и так далее…

И замолкал.

И уходил.

Таков, Бахыт, третий метод оживления стихов – и он самый лучший.

Сегодня я встал в шесть утра, выглянул в окно и вижу:

Благословил и тех и других.

Подошёл к ведру, зачерпнул ковшом воду – промыл мозги.

Ух!

На завтрак, как всегда, съел две крупных редьки – лекарство от всех недугов.

Благодаря этой редьке я жив уже семьсот лет и насморком не страдаю.

Однажды, помню, ко мне в землянку ворвались итальянские карабинеры и окружили со всех сторон.

Они были вооружены алебардами и кричали:

– Мы тебе загоним геометрию в шею, Буратино!

И что же?

Я слегка испугался – не люблю полицейских.

Но тут, совершенно неожиданно, из-под моей лежанки вылезли два самурая и, беззаветно сражаясь, прогнали карабинеров.

Они кричали «БОНЗАЙ!» и размахивали своими мечами, как мельница – крыльями, а Дон Кихот – руками.

Я очень этому удивился и воскликнул:

– Эй, самураи! Обычно вас здесь не видно, но вот вы явились и изволили сражаться за меня! Откуда вы взялись?

А они:

– Мы редьки, в которых ты верил долгие годы и вкушал каждое утро.

Сказали это и исчезли.

Вот что такое вера.

На самом деле я никак не пойму: жив ли я или уже помер?

Мне шестьдесят два года, и я умерщвлял себя – не плоть свою, а дух – каждый день, начиная с семи лет, когда пошёл в школу.

За это время миллион раз можно было себя прикончить.

И, возможно, я умертвил себя на сто десять или восемьсот двадцать процентов.

А вся остальная животина, которая во мне осталась, – мнимости в геометрии и бодяга.

Утром мне показалось, что я орошаю свой скелет, а не тело.

И почудилось, что сердце моё умыкнула кошка.

Единственное время, когда я себя не умерщвляю, – баиньки ночные.

Радищев писал: «О природа, объяв человека в пелены скорби при рождении его, влача его по строгим хребтам боязни, скуки и печали чрез весь его век, дала ты ему в отраду сон. Уснул, и всё скончалось».

Вчера я уснул и увидел во сне: ОКЕАН-ОКЕАНИЩЕ.

Уууууууууууууууу!

Он, отче всеблагой, разбивался о громадные скалы.

Он, сочувственник мой, поднимал бураны на молекулах.

Мощь!

Я его спросил:

– Что ты собираешься делать?

А он:

– ОТКРЫТЬ ТЕБЕ ОЧИ!

И вот смотрю: океан проглотил тридцать городов и сорок государств – за одну секунду!

А затем он захлестнул три континента, десять островов и меня в придачу.

Я чуть не задохнулся:

– Хья!

А потом проснулся, помочился, съел мюсли, пукнул и решил записать всё это.

И вот это-то записывание, возможно, и есть моё самое последнее самоумерщвление.

Нужно не записывать, а то ли убить себя, то ли родить – окончательно.

Живописец Пьеро ди Козимо ненавидел детский плач, болезненный кашель, колокольный звон и хоровое пение монахов.

Но когда шёл дождь, он с удовольствием его слушал:

– Дрип!

– Дрип!

– Дрип!

А во время грозы – при раскатах грома – Пьеро ди Козимо страшно пугался:

– Оро-гро-горо-оро!

Тогда он накидывал на голову плащ и прятался в самом дальнем углу своего дома.

Меня эти сведения из жизни гения завораживают не меньше его лучшего произведения – «Смерти Прокриды».

А почему?

Павел Улитин однажды написал: «Иголку потеряла: событие. Иголку нашла: событие».

Это идиллично и идиотично одновременно.

Оживители – они идиоты, но только в подлинном, греческом и неоскорбительном значении этого слова.

Они верят в маму, а не в дату своего рождения.

Они верят в мёртвого Иисуса, а не в живого папу римского.

Они верят себе, себе и только себе.

Так и надо.

Не верить же, в самом деле, тому, что пишут корреспонденты газеты The Guardian и мои собственные интернет-корреспонденты?

Один – начинающий прозаик из Петербурга – недавно такое настукал: «Можно писать не только в лоб власти, но и мимо».

А я: «Неужели ты не понимаешь, Гриша, что подлинный уход из свинства возможен только вместе с рукопашным боем, а иначе это мнимый уход, эскапизм, ложь и слабость?»

На этом переписка оборвалась.

Вот так: «Иголку потеряла: событие. Иголку нашла: событие».

А Роман Абрамович – он-то тут при чём?

А при том: «ДА ПОБРЕДЁТ НАГИМ МИЛЛИОНЕР!»

Ахматова однажды заметила, что даже Льву Толстому надо было постоянно говорить, что он гений, а то совсем захандрил бы.

А вот мне никаких комплиментов не надо.

Я и так знаю: я – недоносок.

Я когда-то пришёл на Арбат, где художники сидели под открытым небом и за деньги рисовали проходящих женщин и девушек.

Мужчины редко присаживались – разве что подвыпившие.

Мог бы ещё поэт Лукомников присесть для дружеского шаржа лестного.

А я пришёл туда с чувством утопающего человека.

Я на Арбат спасаться пришёл.

Или что-то вроде этого.

Я посмотрел на них: что их портретики, что они сами – омерзение торгашества.

Ну а я?

Никаких «я»!

Моё подлинное «Я» хотело одного: немедленного рассвета, Нового Завета, мирового расцвета, варварского банкета, райского привета, дружеского совета – вот чего моё «Я» хотело.

Кто мог мне тогда посоветовать: как жить?

Философию я не читал.

Наспех пролистал книгу Бахтина о Рабле – наспех понял.

И слыхал краем уха о Брюсе Наумане – американском художнике, который вроде бы снялся в каком-то видео в костюме клоуна и кричал: «No! No! No! No!»

Но сам я никакого видео не хотел.

А чего тогда?

Легендарности.

Славы, как у Иисуса Христа, хотел.

И думал: Мессия сидит во мне!

И в самом деле: почему бы и нет?

В каждой травинке заключён Будда.

Попробуем!

Я пришёл на Арбат с парой юных товарищей.

Они держали в руках бельевую верёвочку, а я через неё прыгал, как козёл.

Люди смотрели, останавливались.

Но прыгать-то я не умел.

Я ничего не умел и ничему не хотел учиться!

Мог, правда, яичницу приготовить с помидорами.

Мог спагетти сварить – вот и все мои жизненные умения.

Как написал один русский писатель: «What is life but a series of inspired follies».

Итак, я прыгал через верёвочку, которую мои товарищи поднимали всё выше, выше и выше…

И я уже чуял: скоро перепрыгнуть не смогу – выдохся.

Тогда я объявил, что испытание закончено.

Закричал:

– СВЕРШИЛОСЬ ОТКРОВЕНИЕ!

Или что-то вроде этого.

Я сказал толпе из пяти зевак, что теперь я – Спаситель их.

И стал громить мольберты торговцев-художников.

Бух!

Бах!

Бох!

Все их картинки от моих пинков вмиг попадали, разметались по земле их кисточки-карандашики.

Тут они со стульчиков вскочили и на меня кинулись – побить вздумали.

Но я им в руки не дался; я от них по Арбату улепётывал и, помню, в каком-то дворике спрятался.

Ко мне туда Дима Пименов прибежал.

Он – поэт и приятель Толика Осмоловского.

Он лучше поэта Лукомникова.

Ему моя выходка с торгашами понравилась.

Она ведь была жертвоприношением – как в фильме Андрея Тарковского.

Вот именно: необходим ритуал, ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ.

Жертвоприношение во имя оживления.

Разве можно спокойно ходить по арбатским улочкам?

Разве можно рисовать на продажу портретики?

Всюду умертвители, заградители, охранители, усмирители, потребители!

Всюду бойни зверей, избиения младенцев, истребление невинности!

Всюду закабаление, одряхление, оглупление, разграбление!

Поэтому необходимы личные жертвоприношения.

Почему поэт никогда не делает то, на что он, как ему кажется, способен?

Потому что его способности безграничны.

Я, например, способен в любую минуту погасить солнце: опс!

Или, например, утонуть в стакане: оп-ля!

Это прекрасно знал Хармс, когда писал:

Самая большая пакость современной ассимилирующей культуры заключается в том, что она ассимилировала Хармса и ему подобных – растащила их на критику, популяризацию и декламацию.

Поэтому читать и писать стихи невозможно, хотя и необходимо.

И раздеванием догола тут не поможешь.

Требуется какое-то иное, более странное, страстное и могучее оживление.

Но какое?

Какое?

Нужно, чтобы тощий томик стал чудовищным хлебом, как сказал Вальехо.

И чтобы ты, пытаясь напевать, хлебом этим давился.

И чтобы слово поэта – его песня – жестоко придушило болтовню, звучащую отовсюду.

Ведь болтовня лезет из всех уст, на каждом шагу, во всех сферах, широким фронтом, на суше и на море, куда ни плюнь – одна болтовня.

О, помолитесь же за меня, оживители!

Больше всего на свете меня занимает вопрос: как мне стать одним из существ, населяющих полотна Пауля Клее?

Я не хочу быть самим Клее, я знаю: до него мне не дотянуться.

Как человек я нахожусь на неизмеримо низшей ступени.

Он – один из совершеннейших людей, когда-либо обитавших на этой планете.

Об этом говорят не только его работы, но и отдельные изречения.

Вот, например: «Первое для меня – искусство жизни. На втором месте моя идеальная профессия – философия и поэзия. Затем моя реальная профессия – изобразительное искусство. И уже в самом конце иллюстрация – для заработка».

Или вот ещё Клее сказал: «Когда я закрываю глаза, то вижу карикатуру».

Или это: «Я хочу жить среди умерших и нерожденных».

Или: «Когда вы смотрите на какое-нибудь значительное произведение искусства, помните, что нечто более значительное, возможно, было принесено в жертву».

Здесь есть о чём подумать, не так ли?

Одно из самых метких замечаний о Клее сделал Дюшан: «Когда впервые видишь его работу, испытываешь приятное ощущение, которое знали все мы, рисовавшие в детстве. При более углублённом взгляде открываешь технику, которую мог развить только зрелый и глубокий мастер. И наконец, после ещё одного усилия становится ясно, что Клее никогда не повторялся и каждая его вещь сделана по-иному. Он неисчерпаем в своих находках».

Вот!

А сам Клее однажды сказал так: «В большой яме с формами лежат осколки, за которые ещё можно ухватиться. Они дают материал для абстракции. Чем ужаснее мир, тем абстрактнее искусство. Счастливый мир порождает искусство посюстороннее».

Искусство Клее – поту-посю-поту-посю-поту-посюстороннее.

И оно всё состоит из осколков могучих идей и форм, образов и мотивов.

Клее из своих осколков создавал людо-волков, тихо-молков, свето-обломков, бибабо-потомков, шишимор-среди-взгорков, всяких головоноголомков – тварей из эмпирея.

Как бы я хотел перестать быть собой и стать одной из этих тварей!

Например, Колючим Клоуном.

Или Дразнящим Насмешником.

Или безымянным существом с картины под номером 13468.

Каждый божий день я вопрошаю: когда же наконец исчезнет зазор между сияющим величием Клее и моим беспросветным ущербом?

Я говорю себе: чуть-чуть побольше выдержки, балбес, – и ты войдёшь в его картину без остатка…

И вдруг меня осеняет: я уже был, был существом с рисунка Клее.

Вспоминаю смутно: маленькие лунатики в пионерских галстуках держали в руках красные флажки и стояли навытяжку.

Они находились в зале для спортивных занятий – с толстыми кожаными матами, с гимнастическими снарядами.

Откуда-то сверху неслись мажорные звуки коммунистической мелодии.

Это была школа, в которой я тогда учился и ничему не научился, кроме гадостей.

Я тоже стоял в алом галстуке и с красным флажком, но я был не «я», не «Саша», не «Бренер» какой-нибудь.

Я был другой, истинный, в разлуке с собой, одичавший, всеми ветрами обдуваемый.

В животе моём что-то переворачивалось, бурчало, давило, вращалось и плавилось.

И не было сил совладать с этим центрифугальным движением.

Ай!

Вдруг вся Земля вспыхнула фиолетовым пламенем.

И я-не-я очутился в открытом космосе.

Там было отнюдь не темно, а светло и горячо, как на звезде Садалсууд.

И я тоже стал горячим и светлым, как Алнаир.

Я, говоря простым языком, обкакался.

Но я был не я, а исторгнувшийся вулкан или какая-то блаженная кишечная палочка.

Штаны наполнились лавой – горячей, беспримерной, торжествующей.

Я не суетился, не плакал, ничего не боялся – просто обкакался.

В тот момент – короткий, но незабываемый – я и стал существом с рисунка Пауля Клее, гения.

И остался таким навек.

Сказано: «Трое могут хранить тайну, если двое из них мертвы».

Читаю сегодня в газете: девять из тринадцати самых больших и старых африканских баобабов неожиданно погибли.

Их возраст колебался между 1100 и 2500 лет.

Один из них в обхвате равнялся длине автобуса.

Учёный сказал: «Я потрясён до глубины души. Гибель могучих тысячелетних деревьев совпала с отпущенным мне коротеньким жизненным сроком. Эта мысль повергает меня в горесть».

Причина смерти баобабов неясна, но исследователи подозревают, что виновато глобальное потепление климата.

В промежутке между 2005 и 2017 годами биологи определили возраст шестидесяти старейших баобабов.

И именно в этот период самые древние из деревьев погибли.

Пробы проводились в Намибии, Зимбабве, Ботсване, Замбии и Южно-Африканской Республике.

Баобаб – самое крупное и долголетнее из цветущих деревьев Земли.

Среда обитания этих гигантов – африканская саванна.

Удивительна жизненная сила баобабов.

Их очень трудно прикончить.

Когда с них сдирают кору, они, в отличие от многих деревьев, не умирают – кора нарастает снова.

Баобаб не гибнет, даже когда падает на землю.

Если хоть один его корень сохраняет связь с почвой, дерево продолжает расти лёжа.

Плоды баобаба напоминают большие огурцы, отменны на вкус и содержат ценнейшие витамины.

Этими плодами любят лакомиться не только люди, но и звери.

Обезьяны охотно живут в листве баобабов, отсюда другое название этого колосса – «обезьянье древо».

Листья баобаба пригодны в пищу, и из них делаются лекарства.

А из коры производят волокно для мешков, рыбацких сетей и верёвок.

И вот они умирают, эти голиафы.

Красота умирает и мудрость.

Но в газете есть странное фото и приписка: в ходе полевых исследований на одном из умерших баобабов была обнаружена свежая, неожиданно выросшая, зелёная ветвь в форме голой старухи.

Точь-в-точь бабуся: с засушенными грудями и ягодицами, с жилистым костлявым телом, с неопрятными космами – вроде бабы-яги или колдуньи.

И при этом она цвела буйным цветом!

По недосмотру учёных эта необычная ветвь была срублена наёмным рабочим из местных.

Он хотел сделать из ветки скульптуру.

Но не сделал, ибо срубленная баобабка его до полусмерти напугала.

Она его якобы обняла и прошептала:

– Трое могут хранить тайну, если двое из них мертвы.

Бедняга сейчас лежит в психиатрической больнице в Ботсване.

А странная ветка исчезла.

Художник Гия Ригвава не любит Пабло Пикассо.

Я с ним переписывался недавно и всё о Пикассо узнал.

Вот что пишет Гия об этом прославленном художнике: «Пикассо был простой мужик. Пытался втиснуться в компанию французской культурной и интеллектуальной элиты, даже пьесы писал. И да, его приняли в свою компанию. Но его приняли как „чудо природы“. Он умел рисовать, как Пеле мяч гонял. Только бразильцы умеют так играть в футбол, как Пикассо рисовал. Но с футболом всё ясно: нужно гол забить. А в искусстве? Пикассо сначала от комплекса неполноценности страдал и тужился – то одно придумывал, то другое.

А ближе к старости махнул рукой и расслабился и пошёл писать свои гениально экспрессивные работы про мужчин и женщин и про их страсти по десять штук в день».

В другом письме Ригвава отозвался об авторе «Авиньонских девиц» так: «Он был, наверное, самым одарённым художником всех времён и народов. Он был как Месси в футболе или как Майкл Джордан в баскетболе. И даже больше. Его способности изобразительной экспрессии необыкновенны и удивительны. Этой его одарённости можно поражаться снова и снова. Но на этом всё и кончается. Больше у него ничего нету. Он ничего не сделал – разве что деньги. Он стал первым в истории искусства художником-миллионером!»

Сесар Вальехо был более великодушен к Пикассо.

Он однажды написал, что Пикассо выполнял своё домашнее задание, как очень прилежный школьник.

Я не спорил с Гией, но привёл ему несколько других мнений о творчестве Пикассо. Например, я указал, что философ Бадью считает, что искусство Пикассо – аффирмация фигуры, человеческой фигуры.

А Гия в ответ:

– Ну так что, теперь будем верить Бадью?

Я:

– Нет, не обязательно.

А он, лукаво:

– Почему же? Я верю.

На это я ему указал, что Улитин про Пикассо так сказал: «Он уважать себя заставил и лучше выдумать не мог».

А Ригвава в ответ:

– А кто такой Улитин?

Тогда я указал, что Рене Шар сказал, что Пикассо выставил тысячу полотен перед лицом Ничто.

А Гия в ответ:

– Вот тебе другая цитата, из Борхеса: «Думать – это не значит вспоминать. Думать – это значит забывать».

А я:

– А Агамбен сказал: «Думать – это значит развивать мысли других».

На это Гия ничего не ответил.

Сам я отношусь к Ригваве с огромным уважением.

Он исключительно хороший художник – лучший из тех, кого я лично знаю.

Настоящий, неподдельный художник.

Хотя Гия не выставил тысячу полотен перед лицом Ничто, зато написал несколько превосходных картин.

Я видел некоторые из них в оригинале, а другие на фото.

Одним из главных мотивов живописи Ригвавы является сердце.

Он изображает это сердце похороненным под грудой всяких ненужных вещей – похеренное, загубленное, посрамлённое и умерщвлённое сердце.

Это – современное человеческое сердце, на которое забили болт, которым вытерли жопу, которое разодрали на кусочки, на которое наплевали с высокой колокольни, которое сбросили со счетов, которым побрезговали и погнушались.

Такие сердца повсюду.

Гия показал мне фотографии своих сердечно-бессердечных картин, и я ахнул от восхищения и возбудился.

Вот настоящий художник и собеседник – он раздражает, тревожит, радует, заставляет мыслить и оживляет.

Но иногда я Гию побаиваюсь.

Он мне однажды написал: «Ты так и не научился рисовать, Саша!»

Самое худшее – это когда всё на свете кажется тебе пропащим.

Значит, ты сам пропал – незаметно для себя умертвился.

Радищев, например, никогда не считал Россию окончательно умерщвлённой.

Он воображал себе иную, раскрепощённую, выпутанную и сбежавшую на волю Россию – вроде лесной нимфы.

Батюшков, Баратынский, Пушкин, Толстой, Лесков, Тютчев, Фет, Григорьев, Достоевский, Блок, Платонов, Хлебников, Цветаева, Клюев, Ремизов, Есенин, – все они воображали раскованную и незапятнанную, невозбранную и просветлённую Россию.

А некоторые, как, например, Шаламов, за эту Россию вступали в рукопашный бой с чудищем огромным и стозевным.

Ни Платон, ни Спиноза, ни Беньямин, ни Делёз тоже мир не проклинали.

Они хотели всё вокруг оживлять – и точка.

Жюльен Купа не ноет, а придумывает безошибочные способы оживления умерщвлённого мира.

В этом деле, конечно, необходимо ПРИЗВАНИЕ – так Наталия Гинзбург определяет одержимость, без которой человеческое существо – всего лишь пряник или тряпка.

Гинзбург говорит, что если призвания-одержимости нет у взрослых, то это очень плохо сказывается на их детях.

Сейчас одержимости в людях ужасающе мало.

И всё-таки ужасаться – ужасно однобоко.

Мне одна девушка из Москвы недавно написала: «Все вокруг сволочи и все мрази. Я одна в белом пальто стою на краю мира».

А я ей: «Ты, наверное, шутишь?»

И привёл в ответ старую хасидскую байку.

Вот она, ниже.

Молодой хасид пришёл в синагогу и сказал рабби Лейбу:

– Я посмотрел на мир – какой ужас!

Рабби Лейб ответил:

– Кто сказал, что ты видел мир, Хаим? Ты видел своё отражение в нём, шмендрик!

Когда-то в Берлине я повстречался с редактором одного небольшого, но престижного немецкого издательства.

Встреча была совершенно случайной и необязательной.

Писательница Юлия Кисина притащила этого господина в квартиру, которую мы тогда с Варькой снимали.

Нам пришлось распить с ними бутылку вина, а потом ещё одну, кажется.

Если я не ошибаюсь, редактор пришёл уже под градусом и с каждым новым глотком его развозило всё более.

Он болтал безостановочно – о разных писателях, с которыми имел дело в своём издательстве.

Кажется, в его обязанности входили переговоры с авторами.

Это издательство выпустило книжку моего любимого философа – Джорджо Агамбена.

Как же мне было не полюбопытствовать: не встречал ли редактор Агамбена?

Услышав мой вопрос, этот господин от важности нахохлился:

– Да, я встречался с Агамбеном! Он жил здесь в академической резиденции. Я с ним обедал во вьетнамском ресторанчике, им облюбованном. Он там ежедневно заказывал одно и то же кушанье: рис и овощи. Он сказал, что это правильно – есть всегда одно и не гнаться за разнообразием.

Тут редактор умолк, а потом хихикнул таинственно:

– Но это еще не всё, что я помню об Агамбене.

Он явно хотел меня заинтриговать, и это ему удалось, конечно же.

– А что ещё? – вскричал я не своим голосом.

Редактор осклабился.

– Агамбен поинтересовался, не знаю ли я какой-нибудь хороший берлинский бордель, куда он мог бы отправиться. И я собрал для него необходимую информацию. Есть в городе один весьма эксклюзивный публичный дом, куда я направил философа.

Сказав это, редактор поглядел на меня со скверной улыбочкой.

Я смешался и уже не знал: верить этому сообщению или считать его пошлым редакторским вымыслом?

Больше об Агамбене ни слова не было сказано.

Редактор и Кисина покинули наше прибежище, и мы вздохнули с облегчением.

Но дело уже было сделано: моё бедное воображение заработало.

Я стал фантазировать и прикидывать, что случилось с моим любимым философом в фешенебельном берлинском лупанарии.

По-моему, всё происходило следующим образом.

Агамбен подъехал в такси к старинному берлинскому особняку в Митте, чудом уцелевшему во время боёв 1945 года.

Фасад здания украшали головы сатиров, а тяжёлая входная дверь открывалась только по особому звонку: два коротких нажатия и одно длинное.

В вестибюле, уставленном греческими амфорами, Агамбена встретила гетера атлетического сложения.

Она была с ног до головы одета в рыбацкую сеть с четырьмя дырами.

Из двух больших дыр спереди торчали её твёрдые груди, а крутые ягодицы выступали из дыр позади.

– Добро пожаловать в сердце, полное цветов и тарантулов, – сказала она низким голосом. – Меня зовут Эрика.

А Агамбен в ответ:

– А каракурты у вас водятся?

– Вы, сударь, хорошо осведомлены, – загадочно ответила девушка. – Да, одна чёрная вдова у нас есть, и она скоро будет в вашем полном распоряжении.

Обменявшись этими репликами, философ и его сопроводительница проследовали на второй этаж по каменной лестнице, устланной узорчатыми среднеазиатскими текеметами.

– Розина ждёт вас, – улыбнулась Эрика, отворяя дверь, обитую бордовым бархатом.

Агамбен очутился в восхитительном будуаре, расписанном в духе помпейских фресок – эротическими сценками.

Большие по формату изображения воспроизводили акты содомии и куннилингуса, минета и мастурбации.

А вокруг – миниатюрные монохромные картинки, демонстрирующие всевозможные сексуальные изыски, известные со времён Адама и Евы до Крафт-Эбинга.

Однако все существа на фресках были не из породы Homo Sapiens, а инородные создания – рыбы с человеческими ногами, рогатые девчушки и мохнато-хвостатые отроки с клешнями.

В центре комнаты прямо из пола росло фиговое дерево, на котором виднелись крупные фиолетовые ягоды.

И нигде никакой кровати, оттоманки или дивана – ничего подобного.

Ведь известно, что искусство любви наилучшим образом постигали не постельные сладострастники, а мифические существа в лесах и рощах седой древности: фавны, нимфы, кентавры и лешие, дошедшие до нас в виде каменных статуэток, металлических истуканов и нарисованных идолов.

Агамбен знал это лучше, чем кто бы то ни было.

Вдруг откуда ни возьмись появилась фигура, полностью закутанная в чёрную материю.

Казалось, она возникла из воздуха, но скорее всего выступила из самого тёмного угла комнаты.

Фигура была высока, в ней сквозила весёлая изысканность, но глазам философа предстал лишь стройный силуэт с двумя головами, скрытыми струящейся чёрной материей.

Да – двухголовая обольстительница!

Но философ не проявил ни малейшего удивления.

Там, где полагается быть ртам – в двух закутанных головах, – виднелись в щелях великолепные белые зубы, которым мог бы позавидовать любой каннибал.

– Орлеанской девственницы из меня не вышло, но я никогда и не хотела иметь репутацию Орлеанской девственницы.

Звонкий голос раздался из обоих ртов – и четыре ряда зубов оскалились в улыбочке.

Агамбен сказал:

– А зачем вообще нужна репутация, если есть трансмутация?

– Вот именно.

Они помолчали, а затем двухголовая гетера спросила:

– Скажите, мыслитель, вы что предпочитаете – китов или котов?

Он ответил:

– И те и другие – хороший улов.

– И то верно. Лишь бы не коров, – проклацали белые зубы.

– А удаву вы давали? – вдруг поинтересовался Агамбен.

– Само собой. Удав – это чудо: он весь состоит из уда! – воскликнула она.

На этот раз смеялись оба.

Казалось, эротические персонажи на стенах им аплодируют.

И снова она подала голос:

– Тут нарисованы силены и сирены. А где же Елена?

– Да где-нибудь тут, у неё ведь те же гены, – сказал он рассеянно, рассматривая картинку, на которой крылатая собака трахала хохлатую макаку.

– А будут ли гиены в огненной геенне? – спросила двухголовая проказница.

– Будут, разумеется. Ради гигиены.

– А как вам наша рыбка в сетях по имени Эрика?

– Она прямо-таки из ванны Архимеда, когда он закричал: «Эврика!»

– А когда вы учились у профессора Хайдеггера, что он задавал вам на дом?

– Ничего особенного. Он мне только надавал задом.

Тут она подошла к нему вплотную и молвила:

– А как вы предпочитаете: лёжа или стоя?

– Лучше как Stoya Doll или как античная Стоя.

Тогда она накинула ему на голову свои чёрные покрывала.

Теперь это было одно тело и три головы.

Он сказал:

– Vale!

И всё вдруг покрылось голубой дымкой, сизым флёром, маревом.

И ничего больше не было видно, кроме рисунков на стенах, – всех этих кентавров, сатиров, осьминогов, нереид, утконосов, русалок, асколотлей, гамадрилов, гарпий и прочих головоногих бесстыдников.

Недавно я видел дождевого червя на асфальте.

Он был сух, одинок и несчастен.

Он скручивался и извивался, а потом замирал на минуту.

И снова скручивался и извивался.

Меня передёрнуло от этого зрелища, как от фотографий Дмитрия Бальтерманца.

На его снимках запечатлены смерть, тяготы и горе военного времени.

Я смотрел на червя, и мои глаза наполнялись болью.

А потом я отвернулся, и червь куда-то делся.

Может, он ухитрился проникнуть сквозь асфальт в землю?

Вряд ли.

А может, он просто растворился в небе, как Вениамин Блаженный?

Не уверен.

Но если бы я взял червяка с собой – что бы случилось?

Я мог бы напоить его чистой водицей.

Я мог бы положить его в коробку с землицей.

Я мог бы принести ему мелко нарезанные фрукты.

Тогда он, возможно, перестал бы болеть и превратился в огромного мудрого Змея.

И у меня был бы превосходный друг и учитель.

В газете сказано: умер знаменитый независимый кинематографист Йонас Мекас.

Когда-то я нагрубил этому Мекасу, и он дал мне по морде.

Случилось это в Лондоне, в Гайд-парке.

Мекас участвовал в художественном марафоне, организованном директором Serpentine Gallery Хансом-Ульрихом Обристом.

Там же участвовали Вивьен Вествуд и Густав Метцгер среди прочих художников.

Этот художественный марафон был не марафон, а умерщвление жизни и омрачение разума.

Йонас Мекас закончил своё выступление и стоял в широкополой шляпе недалеко от Serpentine Gallery, а с ним рядом его ассистент, похожий на святого угодника.

Мы с Варькой к ним подошли, и я сказал:

– Ну как, понравилось вам мероприятие Ханса-Ульриха Обриста?

А Мекас в ответ:

– Да нет, дрянное мероприятие, пустая трата времени.

А я ему:

– Значит, прав был Джек Смит, считавший вас засранцем и прихлебателем.

Что-то в этом роде по-английски сказал Йонасу Мекасу.

И это была чистейшая правда: гениальный режиссёр, поэт и художник Джек Смит действительно презирал Мекаса.

Но я, конечно, хотел ему нахамить, чтобы чуть-чуть оживиться и его оживить, а то он как-то очень дохло выглядел.

Видимо, участие в ничтожном марафоне его окончательно замучило.

Мекас посмотрел на меня из-под широких полей своей шляпы.

И – бац! – дал пощечину.

В то время ему было уже за восемьдесят.

Поэтому пощёчина получилась слабая, невнятная.

Но в то же время это была настоящая человеческая пощёчина.

Ну и что?

Игорь Холин однажды сказал: «Дуэль с самим собой».

Так, что ли?

Не драться же мне с восьмидесятилетним дедушкой!

Оживление и так уже произошло – и моё, и Мекаса.

У него глаза загорелись, у меня – щека.

Я улыбнулся и прочь пошёл.

А Йонас Мекас остался стоять – один-одинёшенек.

И рядом его ассистент – смертельно напуганный.

Вот старая китайская притча.

Был когда-то прилежный монах, ищущий просветления.

Он решил совершить странствие в дальний горный монастырь, где жил знаменитый чань-мастер.

Он хотел, чтобы этот мастер его наставил.

Вышел монах на дорогу и шёл долго-долго.

Наконец увидел высокие горы.

Рядом – в зелёной долине – какие-то люди траву косили.

Монах подошёл к самому старшему (а это и был тот мастер, к которому он стремился, но монах этого не ведал) и спросил, поклонившись:

– Скажите, любезный, какая дорога ведёт в горный монастырь Жиу-жуи?

Мастер посмотрел на путника и указал на свой серп, которым косил травку.

– Этот инструмент обошёлся мне в тридцать монет, – сказал он.

Монах вежливо возразил:

– Спасибо, господин, но я вас спросил не об этом, а о дороге.

Мастер опять выставил серп:

– Очень хорошо косит.

Однажды, давным-давно, я попытался вручную оживить мёртвые картины.

Хотел, чтобы неудачные работы другого художника задышали и ожили.

И смог, добился этого!

Случилось это в начале 1990-х годов, когда я скоморошничал в карнавально-нищей Москве и сотрудничал с дурацким галеристом Маратом Гельманом.

Марат в своих владениях вёл себя как вздорный князёк Никита Сергеевич, нёс всякую околесицу и в дугу гнул всех, кто поддавался ему.

Меня он тоже хотел прижать к ногтю, но я был не клоп, а муха – вылетел из его кулака.

Ну так вот: в один прекрасный день Марат зазвал меня и художника Богдана Мамонова делать совместную выставку.

Мы с Богданом частенько сталкивались у Гельмана и даже испытывали друг к другу симпатию, но особой близости между нами не было.

Богдан слыл семейным человеком и православным верующим, происходил от семени хорошего рисовальщика Кирилла Мамонова, а я был чёрт знает кем – то ли аферистом, то ли захудалым поэтишкой, то ли, как сказал тогда Павел Пепперштейн, «новоявленным гладиатором».

Но Гельману почему-то взбрело в голову, что мы с Богданом должны вместе сварганить выставку.

У Марата не было даже приблизительной идеи для этого проекта, зато он собирался провести его в престижном месте – на Крымском мосту в Центральном Доме Художника.

Тогда это считалось несусветной роскошью: целый зал в ЦДХ!

Нам с Богданом это тоже понравилось.

Гельман потарахтел, поразглагольствовал, а потом смылся.

Мы остались с Богданом одни и стали соображать.

Я что-то не припомню, чтобы Мамонов разродился какой-нибудь стоящей концепцией.

Сам же я в то время увлекался живописью Люсьена Фрейда – внука Зигмунда.

Мне нравился его брутальный реализм, и я всюду таскал с собой альбом этого английского мастера.

Люсьен Фрейд писал мясо, претерпевающее человеческое существование.

Ну так вот: Богдана Мамонова эта живопись тоже обрадовала.

Я недолго думая дал ему альбом Фрейда.

На том и расстались, условившись встретиться через месяц для дальнейшего обсуждения.

Прошёл месяц, а может, и более.

Я не очень-то думал об этом деле, предаваясь своим ежедневным безобразиям.

Но тут вдруг Богдан позвонил и пригласил меня к себе в студию.

У него была чудесная чердачная мастерская в сталинском здании.

Мы выпили чаю, и Мамонов показал свои новые работы, сделанные для предполагаемой выставки.

Это были большие холсты, натянутые на подрамники.

А на холстах – написанные в ложно-романтической манере физиономии Богдана Мамонова.

Люсьеном Фрейдом там и не пахло, зато отдавало фальшивинкой.

«Портреты молодого художника в ожидании успеха» – я бы так определил эту живопись.

Фрейд и другие хорошие художники знали: живописное творение – это несводимый ни к чему остаток, феноменальный конечный выпар, содержащий в себе память о всех произведениях искусства, когда-либо созданных.

И в то же время настоящая картина позволяет забыть об искусстве и переносит тебя в центр живого события, поступка, деяния.

За бортом остаются иные находки иных палитр из иных мастерских иных изографов.

Хочется следовать одному этому сновидению, этому ритму, этому образу – а если их нет, то нет вообще ничего.

И тогда весь живописный труд – безделица и умерщвление.

Никакого подлинного события в автопортретах Богдана Мамонова не было – и я содрогнулся от его бессилия.

Но я ему это не сказал – язык не повернулся во рту.

Как сказать человеку, что у него одно чужое ремесло и ничего гениального?

Конечно, нужно прямо сказать – так честность велит.

Но я не сказал: жалко стало Богдана Мамонова.

А может, не его я пожалел, а себя, дурака проклятого.

Посидели мы с ним, чай с пряниками попили – и на том разошлись, убогие.

А потом пришло время открывать выставку.

В просторном зале Центрального Дома Художников Богдан расставил свои большие автопортреты-физиономии.

Именно расставил, а не повесил на ниточках.

Картины стояли на полу, поддерживаемые подпорками.

Они торчали там и тут, как семейные фотографии торчат иногда на буфете или письменном столике.

Ощущение от них было странное: что-то между официальными портретами членов Политбюро и плохим переводом с чужого могучего языка, на котором говорили гиганты вроде Веласкеса и Рембрандта.

Не ахти какое достижение.

И казалось: хорошее пустое помещение, где можно было бы в мяч играть, загромождено совершенно ненужными громоздкими предметами.

А послезавтра уже вернисаж!

Я подумал: неужели нет спасения?

Захотелось сесть на поезд и сбежать в Санкт-Петербург или, ещё лучше, в Грецию: я не стоял на камнях Акрополя.

И никогда не садилась мне на плечо тропическая бабочка Амазонии.

Но я никуда не сбежал, а решил спасти эту несчастную выставку.

Подумал: начну с малого.

Если Богдан заставляет меня прозябать на бренной Земле, то я назло ему взлечу в созвездие Овна и буду там резвиться с такими же, как я, баранами.

Разве не сказал Ван Гог: «Кафе – это место, где можно сойти с ума, написать великое произведение или совершить преступление?»

Так почему же не превратить выставочный зал в такое безумие?

У меня созрел если не план – планы в искусстве лишнее, – то некое смутное понимание, что именно должен я сделать на этой выставке.

Поэтому я пошёл в хозяйственный магазин и купил штук десять прищепок, линейку, степлер для вбивания скрепок и пластмассовую ванночку.

Недорогая покупка получилась, зато хорошая!

На вернисаж набилась масса досужей публики.

Всякие критики и нытики пришли, художники и чертёжники, зеваки и ломаки – знакомая братия.

А я стоял в стороне, смотрел на них и дрожал, как Бриджит Бардо перед свиданием с Пабло Пикассо, монстром рисования.

Я всегда дрожу перед своими хулиганскими выходками.

Но наступила роковая минута паясничания: я выскочил в центр зала и спрятался за одним из холстов с изображением Богдана Мамонова.

И там, в этом мнимом укрытии, я спустил штаны и стал линейкой измерять своё мужское достоинство.

А затем во всеуслышание объявил результат: столько-то!!!

(Уж не помню, насколько скукожились от волнения мои гениталии, но наверняка сморщились и скукожились, но я всё равно честно назвал параметры.)

А потом выскочил из-под прикрытия одного холста и спрятался за другим – и содрал с себя рубаху цветастую.

И прищемил прищепками свои соски, а заодно и нос, и губы, и ушные раковины.

И предстал в таком варварском виде перед сборищем: смотрите, мол, праздношатающиеся!

А потом пошло-поехало: я спрятался за другой портрет и стал вбивать себе в ягодицы скрепки из степлера.

Уж не знаю, выглядел ли я в тот момент как гений кватроченто или как идиот под подозрением.

Меня это даже и не интересовало – как я там выглядел.

Я к тому моменту уже не дрожал и не помышлял о себе, мизерном.

Я перестал подчиняться обычной этике-оптике – унылой зеркальной оптике-этике Богдана Мамонова.

Ведь какая у него была оптика?

А такая – психомиметическая.

Его картины были всего лишь досадным зеркальным отражением уже существующего – физиономии Богдана Мамонова и тех эстетических феноменов, на которые он ориентировался: недопонятый Люсьен Фрейд, недопонятый Делакруа, недопонятый Рембрандт.

А моя оптика, когда я измерял свой член и вбивал в жопу скрепки, изменилась до крайности – я вдруг стал чем-то заумным, загробным, заоблачным.

И мог бы повторить вслед за Ницше: «Становление более важно, чем бытие, господа хорошие!»

Тут я спрятался за другую картину Мамонова, снял ботинки и стал полоскать ноги в ванночке.

А потом залез за ещё один холст и читал там вслух стихотворение Пушкина «Воспоминание».

Я его с детства обожаю и часто твержу под нос:

– Когда для смертного умолкнет шумный день…

Удивительное стихотворение!

Публика в зале ошалела и опешила.

Некоторые, наверное, подумали, что это перформанс такой развлекательный.

Другие, возможно, полагали, что на вернисаж ворвался сумасшедший и бесчинствует тут в отсутствие полиции.

А третьи считали, что здесь происходит нечто вроде сеанса психоанализа: один художник (Александр Бренер) демонстрирует бессознательное, скрытое в произведениях другого художника (Богдана Мамонова).

Но эти интерпретации попадали пальцем в небо и являлись сплошной ерундистикой.

Всё было отнюдь не так, а гораздо, гораздо смешней.

На самом деле в тот светлый день в зале на Крымском мосту, где были выставлены посредственные полотна Богдана Мамонова, другой участник выставки – Александр Бренер – перестал быть собой и сделался галиматьёй, шелухой, комариной плешью и ересью.

И плевать ему было на всяческие подобия.

На Люсьена Фрейда ему было плевать, и на Зигмунда, и на театр абсурда – и даже на Рембрандта!

Всё, что его интересовало и радовало – бодяга, ахинея, околесица и ребячество: втыкать скрепки в себя, измерять член на людях, обмывать ноги в ванночке…

И чтоб было интенсивно и весело!

И никакого тебе «искусства», никакого «творчества»!

Никакой омерзительной «эстетики»!

Стоит ли говорить, что Богдан Мамонов на меня за это обиделся?

Он счёл, что я издеваюсь над его произведениями.

Это, конечно, было не так далеко от истины.

Но в то же время это была неполная истина.

Ведь я оживил его маломощные творения – заставил их корчиться, гримасничать, улыбаться, дрыгаться!

Богдан, не злись и не раздражайся, пожалуйста!

Всё это абсолютнейшая ерунда в сравнении с надвигающимися на человечество катастрофами.

Но ведь сказано: где катастрофа, там и лазейка к спасению.

Джорджо Агамбен говорит, что в истории западной философии трудно найти чёткое и ясное определение жизни.

Аристотель разбил жизнь на два разных понятия: «zoe» (животная жизнь) и «bios» (жизнь политическая).

Метафизика раскалывает жизнь на осколки.

Агамбен становится археологом, чтобы собрать черепки заново: зверя и человека воедино собрать, созерцание и действие, этику и политику, поэзию и истину.

Жизнь безраздельная, неотчуждаемая, неотъемлемая – что это за птица такая неуловимая?

Однажды мы с Варькой провели месяц в Адриатическом море – на хорватском острове Корчула.

Мы жили в деревушке, где не было никого, кроме стариков и младенцев.

Дорога к морю занимала целых два часа, и мы уставали от ходьбы.

Спасением оказалась черешня, стоявшая между деревней и морскими волнами.

Это одинокое дерево имело густейшую крону.

Ягоды на нём как раз поспели.

Они были крупные и бордовые, и их уже слегка поклевали маленькие чёрные птицы.

Мы забирались на это дерево и ели черешню.

На вкус она была чрезвычайно сочная и мясистая.

А косточки, которые мы выплёвывали, – шарообразные, с поразительно гладкой поверхностью.

Тянешься за очередной ягодой, стоя на ветке, а потом упиваешься её соком: ай-яй-яй!

А посмотришь вокруг: с одной стороны море виднеется, а с другой деревня стоит.

И никаких тебе больше проблем, никаких субъектов и объектов, никакого терзания.

Вот это и называется ЖИТЬ: стоять на высоком дереве, лакомиться его плодами и обо всём несущественном забывать.

Любое дерево – шелковица, яблоня, дуб, чинара, сосна – великий оживитель, целитель, собиратель осколков бытия.

Это хорошо знал Жан Жионо, написавший рассказ «Человек, который сажал деревья».

Каждый смертный должен прочитать этот рассказ – один из лучших на свете.

Каждый смертный должен этот рассказ пережить.

В 1957 году, когда я только появился на свет, в Нью-Йорке был убит знаменитый гангстер Альберт Анастазия.

Albert Anastasia: 1902–1957.

Произошло это при следующих обстоятельствах.

Утром 25 октября Анастазия отправился в отель Park Sheraton – побриться в своей любимой парикмахерской.

Его личный шофёр оставил машину в подземном гараже и пошёл прогуляться.

Таким образом Анастазия остался без охраны.

Он вошёл в парикмахерскую, сел в кресло, приготовился к бритью и расслабился.

В этот момент в помещение ворвались двое убийц в масках.

Они стали поливать Анастазия пулями.

Бах!

Трах!

Блямба!

Каким-то чудом первая серия пуль не задела гангстера.

Анастазия вскочил на ноги и кинулся на своих обидчиков:

– Assholes!

Однако он не заметил, что атакует не их, а их отражение в стенном зеркале.

Оh my God!

Ударом кулака он разбил симулякр – осколки посыпались ему на голову.

Дзынь!

Убийцы на секунду опешили, а затем возобновили стрельбу – тра-та-та! – и прикончили Анастазия.

Обливаясь кровью, он упал на осколки зеркала.

FINITA LA COMMEDIA.

Никто никогда не был уличён в этом преступлении.

Парикмахерское кресло, в котором сидел Анастазия, было позднее продано на аукционе за семь тысяч долларов.

В 2012 году это кресло попало в Музей Мафии в Лас-Вегасе.

Однажды, давным-давно, я прожил целое лето в Чимкенте.

Был такой город на юге Казахстана.

Скорее всего, сейчас он сдан в брак или переименован.

А в те времена Чимкент стоял в жаркой степи и его жестяные крыши пылали.

Я туда приехал, чтобы спать с девушкой по имени Лена.

Она работала в чимкентской средней школе поломойкой – по вечерам тёрла мокрой шваброй длинные коридоры.

Лена была безумно красива – за исключением слишком тяжёлого подбородка.

Этот подбородок её портил.

Но в остальном она была бесподобна.

Кстати, у меня самого маленький, исчезающий подбородок.

Лена своим тяжёлым подбородком компенсировала этот недостаток.

Я поселился у неё дома.

Она жила в однокомнатной квартире.

В её комнате всё было покрыто разноцветными тканями с цветочно-фруктовым узором – стены, столы, стулья…

И Лена – голая посреди этого бешеного цветения тканей.

У неё были фиолетовые соски и пупок, вывернутый наружу.

Я тоже раздевался.

И мы спали, спали.

Спали.

Есть такой тайваньский кинорежиссёр – Цай Мин-лян: я люблю его фильмы.

В них почти нет диалогов, зато есть чудесные песни и смешные ритуальные танцы.

«НЕ ХОЧУ СПАТЬ ОДНА» – так называется мой любимый фильм Цай Минляна.

Чимкентская Лена тоже не хотела спать в одиночку.

Я спал с ней в цветочной квартире днём, а вечером приходил на работу.

Как я уже сказал, Лена работала поломойкой в школе.

Во время мытья полов она задирала юбку.

А я пристраивался сзади.

И мы спали, спали.

Спали.

Вчера перед сном я рассказал Варьке такую сказку.

Жила в океане русалка.

Её отличительной чертой были маленькие фиолетовые усики, растущие над капризной верхней губкой.

Однажды эта русалка захотела замуж.

Её избранником стала могучая меч-рыба.

– Будешь моим мужем? – спросила русалка.

– Как я могу взять в жёны мужчину-русалку? – возмутилась меч-рыба.

– Но я вовсе не мужчина! – вскричала русалка.

– Тогда почему у тебя растут усы?! – парировала меч-рыба.

На этом дело кончилось: они разминулись.

Но вскоре русалка встретила глубоководного осьминога и страстно в него влюбилась.

Они поженились и жили душа в душу.

Осьминог оказался лучшим любовником на свете.

У него было восемь щупалец, которыми он ублажал русалку.

И, кроме того, у осьминогов, как известно, целых три сердца.

Если Бог существует, то он должен сопровождать нас от рождения до смерти.

Так оно и есть: это – моя мама.

Она меня родила и кормила.

Обувала и одевала.

А потом куда-то делась – возможно, я стал атеистом?

И вдруг она снова появилась.

И уже всегда тут, хотя и умерла два года назад в государстве Израиль.

Часто она приходит во сне.

Часто является в мыслях.

А иногда во время обеда вдруг возникнет – и еда застревает в горле.

Звали её Алла.

Ей было восемьдесят шесть лет от рожденья.

Её похоронили в пустыне возле Беер-Шевы.

Выкопали в песке ямку и закопали.

Хоронили двое – моя бывшая жена Люда и сын Женя.

А я на похоронах не был.

Боюсь ехать в это страшное государство – Израиль!

Ухаживать за ней я тоже не поехал.

Да мама этого и не хотела.

Она сказала по телефону:

– Запомни меня молодой и красивой. А сюда – ни шагу.

Издатель Кудрявцев, услышав, что я не ухаживал за больной мамой, сказал, что это подлость.

Я и есть подлец – от пупка до пяток.

И от пупка до макушки.

Единственное исключение – сердце.

– Сердце у тебя хорошее, – говорила мама.

И она это знала лучше Кудрявцева, у которого скупое судейское сердце.

Мама, ах, мама!

Я помню, как она покраснела, а потом побледнела, когда увидела наши с Варькой непристойные рисунки.

Она сказала:

– Это порнографично.

Я возразил:

– Это не порнографично, а эротично!

– А в чём разница? – спросила мама.

– Разница в том, что эротическое искусство – это часть искусства жизни. Это алфавит, грамматика и сложный синтаксис наслаждений. Это не просто учебник любовного ремесла, но и образы радости и счастья. А порнография связана с элементарным стимулированием – чтобы вагина увлажнилась, чтобы член поднялся. Это отделение секса от любви, понимаешь? Это секс как товар и приманка.

Мама подумала и согласилась.

А когда-то давно я кричал на неё: «Пошла на хуй!»

А когда-то в Вене обнял и поцеловал на прощанье.

– Сынок, я тебя не узнала, – сказала она в аэропорту при встрече.

А потом, когда увидела меня босиком:

– Ноги как в детстве.

В маме умертвитель сшибался с оживителем – как во всех нас.

Она была вся из осколков.

То мама, то баба, то сука, то святая, то дурная, то чумная, то бабушка, то девочка, то птичка…

Как сказал Сесар Вальехо: «Моя мать смотрела на меня с сожалением, потому что я состарился в своём времени, а в её времени никогда не состарюсь».

Жена моего отца слушала меня, сидя в Вене, и её смертный взгляд скользил по моему лицу, не узнавая.

То тот осколок осилит, то этот.

То оживитель небесный, то мракобесный умертвитель.

Ох уж эти осколки, ошмётки, огрызки…

Мы либо умерщвляем себя напрочь, либо оживляем по крупице.

И других тоже – по крупице или напрочь.

Либо – либо.

Мама это хорошо умела.

В этих делах она была несравненна.

Но главное в ней было не это.

Главной была девочка Алла.

Она рассказала мне в Берлине, что в детстве на Сахалине не уберегла щенка, с которым гуляла.

Он сорвался с поводка и попал под колёса грузовика, вёзшего солдат на учения.

И моя старая мама – девочка Алла – не могла сдержать слёзы, они текли по её морщинам.

Этого щенка звали Волчек.

Когда я тебя вспоминаю, мама, то вижу Волчека с девочкой Аллой.

Не мать, не старуха, не жена моего отца, не сварливая баба, не Мaman Луиз Буржуа, а девочка с острова Сахалин, где она щенка потеряла.

Мама, ты слышишь?

Ты не в той беер-шевской могиле, не в безбрежной чужой пустыне, не в государстве Израиль.

Ты со мной, в моём нищем, разодранном сердце, – дорогая девочка Алла.

И снова я повторяю, как в телефонную трубку:

– Ты приедешь ко мне в Лиссабон? Обязательно, мама.

Огромная ледяная гора стоит в жаркой аравийской пустыне.

На вершине этой горы торчит одинокая пальма.

На пальме сидит какаду – белый, с жёлтым хохолком и чёрным клювом.

У подножия ледяной горы высится крепость.

Это – бордель для аравийских принцев.

В нём содержатся исключительно стройные блондинки.

Каждый день ровно в полдень какаду слетает с пальмы, садится у подножия ледяной горы и кричит высунувшимся в окно блондинкам:

– А почему эта гора никак не растает?

И все они смотрят, жмурясь, на горячее аравийское солнце.

К единственной картине, которую всю жизнь носишь в себе и которая всякую минуту другая, следует относиться бережно.

Самое страшное, что может случиться – заключить эту картину в рамку и пригвоздить к стене, как бабочку Bhutanitis lidderdalii.

Такая операция её прикончит.

Картина должна не висеть, подобно источающему семя висельнику, а жить, страдать и радоваться, как подросток Достоевского.

Как Алёша Карамазов или Аркадий Макарович.

Как взрастить в себе такую картину?

Как, скажи мне, поэт из Сантьяго де Чуко, что в андской долине?

Как быть деревом в цвету с полотна Карла Фредрика Хилла?

Как жить согласно живописи Мондриана?

Как быть бутылью из натюрморта Моранди – когда стоишь перед властью?

Как закричать – не как приговская кикимора, а как «Крик» Эдварда Мунка – чтоб музей содрогнулся от вопля?

Филип Гастон говорил: «Когда рисуешь картину, никогда не думай, что ты создаёшь произведение искусства».

Как следовать этому совету?

Как смеяться?

Как плакать?

Как чихать?

Как сморкаться?

Как не хныкать?

Как рыкать?

Как жить так, словно ты только что воскрес, как Лазарь на русской иконе?

Как проникнуть в картину Пьеро делла Франческа и навсегда там духом остаться?

Есть рассказ одного охотника с Тянь-Шаня – о горных козлах и их весёлом коварстве.

Козлы знают, что на них охотятся люди.

И они этого не любят.

Они чувствуют приближение стрелка – и заманивают его в ловушку.

Человек карабкается за рогатой бестией, и его одолевает горячка.

По скалам он лезет, по скалам!

Он хочет убить козла и похвастаться своей добычей.

Он целится, припадая к прикладу.

Он берёт мохнатого асмодея на мушку.

Но в последний момент перед выстрелом козёл прыгает выше.

Оп-ля!

На скалу взлетает козлище – такую отвесную, такую неприступную кручу.

А охотник забывает о смерти и ползёт за живой мишенью.

Всё выше.

Выше.

И выше.

Затем наступает миг, когда козёл куда-то исчезает.

Где он?

Нету…

Охотник оглядывается вокруг и глазам своим не верит:

– Куда я забрался?

И его осеняет: с этих высот ему уже не спуститься.

Кровь стынет в жилах.

Смерть – рядом.

Немало азартных людей погибло из-за этих козлодеев.

Дорогой Вадим Левенталь, я хочу, чтоб дикий козёл завёл меня на высочайшую кручу!

Все знают, что случилось в Париже: горел Нотр-Дам – Собор Парижской Богоматери.

Но не все знают тайну этого события.

А я знаю и расскажу вам.

История эта восходит к началу 1990-х.

Москва.

В то время жил в Текстильщиках художник по имени Жорка Осетин.

Как беззаконная комета, мелькнул он на горизонте российского искусства рубежа 1980–1990-х, когда проходимцев там было – пруд пруди.

Но Жорка оказался настоящим художником.

Однажды какой-то бандит с Кавказа подарил ему джип – ответный дар за две спешно нарисованные картины.

Жорка сфотографировался с бандитом перед джипом и ушёл.

А подарок на колёсах остался гнить под дождём и снегом.

В другой раз Жорку пригласили делать выставку в Воркуте – в одной очень престижной галерее.

Жорка приехал загодя, но бездельничал.

А перед самым открытием он созвал бомжей и ал-кашей со всего города, и вместе они кидали краску на стену – просто зачерпывали пригоршнями из вёдер и кидали: чпок, чпок!

На вернисаж собралось культурное сообщество и было разочаровано: Жоркина фреска выглядела беспорядочно.

Но вдруг из свежей краски на стене возник отрешённый лик Христа-Спасителя!

Это было тем более гениально, что неожиданно.

Публика долго аплодировала: чпок-чпок!

А Жорка сказал:

– Это не я. Это само получилось.

Известная коллекционерша Татьяна Колодзей посетила Осетина в Текстильщиках и пожелала купить одну из его работ.

Готовых произведений не было, но Жорка сел и за пять минут нарисовал какую-то дремучую чащу.

– Сколько? – спросила Колодзей.

– Двести тысяч долларов.

– Двести тысяч за пять минут? – возмутилась именитая собирательница.

– Нет, – возразил Жорка. – На эту картину не пять минут ушли, а вся история мирового искусства от палеолита до Татлина.

Колодзей всё равно торговалась, но Жорка не уступил.

Вообще Осетин не слишком много рисовал, а больше на диване лежал и смеялся неизвестно чему.

Я с ним в те времена дружил и знал его образ мыслей: он был последователем Демокрита Абдерского.

Демокрит известен тем, что постоянно уходил из общества, скитался на кладбищах, лежал на могилах и предавался размышлениям.

А когда он появлялся на людях, то ни с того ни с сего разражался хохотом.

Дело в том, что Демокрит считал все человеческие дела сплошной тщетой и нелепостью.

Это и сделало Жорку демокритовцем.

В один прекрасный день он решил отправиться в Грецию – поклониться святым горячим камням, на которые ступала нога смеющегося мыслителя.

Однако Осетин не хотел путешествовать самолётом или поездом, а нашёл более необычный способ паломничества.

На рассвете 1 января 1992 года Жорка забрался на фронтон Большого театра в Москве и оседлал одного из бронзовых коней Аполлоновой квадриги.

Он пришпорил клодтовского коня, но тот с места не сдвинулся.

– Ну и чёрт с тобой! – рассмеялся Жорка и слез.

Хохоча во всё горло, он с риском для жизни спустился с театральных высот и поехал к себе в Текстильщики.

По пути Осетин повторял слова Лао-Цзы:

– Если человек долго поднимался по чужой лестнице, то, прежде чем найти свою, ему нужно спуститься.

С этого дня он стал последователем дзэн – искал просветления.

Паломничество в Грецию было забыто – Жорку потянуло в Японию.

Он пошёл в Страну восходящего солнца пешком.

Да не просто пешком, а по самому прямому маршруту, преодолевая все препятствия, встречающиеся на пути.

Осетин пригласил в Японию и меня.

Я согласился, недолго думая.

Мы запаслись кукурузными початками и на рассвете 8 марта двинулись в сторону Токио, следуя указаниям морского компаса.

Это был философский хадж и мистическое странствие.

Мы шли напролом: перелезали через дома и прочие заграждения.

Наш девиз был: НЕ ОБХОДИ, А ПРЕОДОЛЕВАЙ.

Девятого мая мы оказались в городе Балашихе Московской области.

Там у нас случилась драка с местными хулиганами, в ходе которой мы потеряли морской компас и сошли с дороги в Японию.

Дело было так: один из хулиганов выхватил из кармана нож и кинулся на нас:

– Убью, хачики!

Жорка Осетин рассмеялся и швырнул в хулигана компасом.

Он попал ему прямо в лоб.

После этого мы побежали в разные стороны.

Я вернулся в Москву, а Осетин по слухам осел возле Старой Купавны – в деревянной хате на берегу озера Бисерово.

Он провёл там долгие годы отшельником – последний дзэн-мастер, не тронутый культурным снобизмом и кибернетической цивилизацией.

С тех пор я слышал о нём только недостоверные истории, которые, как это известно со времён Диогена Лаэртского, иногда бывают истиннее самой истины.

Наконец я перестал о Жорке вспоминать.

И вдруг на днях получаю такой и-мэйл:

И подпись:

Ж. О. – руина Notre Dame de Paris.

Когда-то Мишель Фуко наметил разницу между «писателем» и «пишущим».

«Писатель» придумывает всякие сюжеты и характеры, сочиняет роман за романом, зарабатывает этим себе на жизнь и создаёт профессиональную репутацию.

А «пишущий»?

«Пишущий» раскапывает своё (и чужое) неоконченное прошлое.

Прошлое ведь всегда не окончено и взывает к настоящему:

– Пробудись, бестия!

Я предпочитаю позицию «пишущего», поэтому хочу рассказать вам о том старике на выставке.

Было это давно – году примерно в 1998-м.

В большом, разделённом стендами зале висели картины, рисунки, фотографии; стояли постаменты с объектами.

И ходили мужчины и женщины – так называемые зрители.

Это был вернисаж ситуационистских артефактов в венском музее современного искусства: псст!

Но вот что интересно: вещи, выставленные в тот день в музее, только казались очередными произведениями искусства, удостоенными места в почётной коллекции.

На самом деле это были не эстетические опыты, а попытки артистических прорывов за пределы искусства, как оно уже устаканилось.

Это были жесты бунтарства и изобретательства – иного существования в культуре примирения.

Ситуационисты хотели покончить с политическим бессилием авангарда, с его постепенным омертвением.

В этом состоял их главный артистический импульс, их фундаментальное намерение.

А теперь всё это выставлялось в музее – в очередной раз умерщвлялось, музеефицировалось.

На том вернисаже присутствовали разные люди – молодые и старые, умные и глупые.

Они ходили по залу от одного артефакта к следующему, здоровались друг с другом, обменивались репликами.

Некоторые из них держали в руках бокалы с вином – на вернисажах в Вене полагается лёгкое угощение.

А потом были официальные речи: директор музея что-то говорил, а за ним куратор выставки.

Обычные слова в микрофон – унылые, тошные, ужасные.

А после них – рукоплескания.

Затем было объявлено представление: известный французский художник Жан-Жак Лебель намеревался сделать один из своих хэппенингов, какой-то очередной перформанс свой.

Он уже поставил стремянку посреди зала и залез на неё и что-то хотел продемонстрировать.

Но я ему не дал – выскочил и стал орать:

– Ааааааааааааааа!

Уж не помню, что я орал, но сильно смутил и художника, и публику.

Расстроенный Жан-Жак Лебель слез со стремянки, так и не сделав перформанс свой.

Он смотрел на меня с возмущением, но драться всё-таки не пожелал.

А меня, крикуна, никто даже не остановил – ни охранники, ни зрители.

Все просто глазели и головами покачивали.

Ну тут-то и появился старик, о котором я рассказываю.

Необыкновенный он был – и по внешности, и по поведению.

Он возник передо мной в красивом и дорогом пальто – с каким-то особенным меховым воротником и накладными карманами.

И шарф на нём тоже был очень красивый, в мелкую клеточку.

Да и вообще: всей своей одеждой и осанкой он напоминал анахронизм, явление из иного времени.

Он выглядел как аристократ, вроде Пьера Клоссовски или его брата Бальтюса.

И в то же время заставлял вспомнить Антонена Арто – мученика.

У меня в голове мелькнуло: это – бывший ситуационист, участник и очевидец движения.

Но это был не Рауль Ванейгем, нет.

Это был неизвестно кто – инкогнито.

Лицо старика выражало страшное волнение, словно он ждал какого-то грандиозного события и хотел принять в нём участие.

Он весь дрожал – как осиновый лист.

Фигура его была как Весть!

Он обратился ко мне по-французски:

– Вы это правильно сделали.

А я некстати выпалил:

– Не могли бы вы говорить по-английски?

Он посмотрел на меня как на невежу, которым я, конечно, и был.

Он сказал:

– Зачем я буду говорить с тобой на чужом языке, когда и без всяких речей ясно: мы в полном дерьме!

Понимаете: MERDE?

Всё существо этого старика выражало непримиримость вопиющую.

И хотя он никак не действовал, одного его присутствия было предостаточно.

Какое, к чёрту, действие?

Главным в тот момент было не действие, а само явление старика на выставке – его необузданное отрицание этого мероприятия.

Он был лучшим противоядием против умерщвления.

Merde, merde!

Убитая собственным равнодушием публика и этот неистовый старец – большего контраста и представить себе было нельзя.

Когда-то маркиз де Сад в следующих выражениях описал своё душевное состояние после революции: «Земной рай, прекрасный дом, великолепный сад, избранное общество, восхитительные женщины – и вдруг прямо под нашими окнами оборудуется место казней, а в самом центре сада – кладбище для гильотинированных. За пять дней, мой дорогой друг, туда отправились восемнадцать сотен людей, треть которых была из нашего несчастного дома».

Понимаете?

Каждая музейная выставка – кладбище, погост, могильник для четвертованных и гильотинированных.

И если бы не искажённое лицо какого-то неизвестного старика, хранящего память о настоящей жизни и подлинном великолепии, всё уже давно было бы предано забвению и похоронено.

Да, давным-давно – похерено и похоронено.

Когда-то один самурай решил уйти в монахи.

И ушёл.

Через много лет он стал знаменитым дзэн-мастером, к которому стекались ученики со всей Японии.

У него была слава – о-го-го!

Мудрые слова этого дзэн-мастера передавались из уст в уста.

Но однажды хижина этого человека опустела – нетути.

Только на стене осталась записка:

«Если цветок не разговаривает, почему я должен?»

Мне всегда нравилось рассматривать публику на вернисажах, мимолётно подмечать детали в возбуждённом сборище.

Конечно, обычно там одни рожи – на это уже Гоголь обратил внимание.

Рож и при Державине было много, и при Федотове, и при Параджанове.

А вот ты не рожу попробуй найти, а лик!

В тот день в Лондоне на открытии многолюдной выставки я приметил рубашку на худощавой женщине – невероятно белую прозрачную блузку, а под ней – торчащие соски.

Мне она понравилась.

Тонкая цепочка виднелась в расстёгнутом вороте.

А лицо у женщины было взрослое, с морщинами.

Чем-то она напоминала индейца из племени оджибве.

Я вдруг представил себе жизнь с этой красавицей – какое-то новое, небывалое существование то ли в вигваме, то ли в шатре, то ли в хижине.

Или, может, в шалаше посреди тропического леса?

Представил, как мы с ней просыпаемся утром в мокрой от росы постели и находим питона под подушкой: ужас какой!

А потом обнимаемся и хохочем как безумные: змея нам обоим приснилась, оказывается.

И вдруг вижу: я на очередной выставке и смотрю на эту женщину.

Страх какой.

Но вот что удивительно: она тоже на меня уставилась.

Я уж не помню, какая это была выставка.

Кажется, Сай Твомбли в Tate Modern – множество картин, и все хорошие.

Тут я улыбнулся этой незнакомке и отвесил ей небольшой поклон.

Я и раньше так поступал с другими незнакомками на выставках.

Чаще всего они делали вид, что не замечают моих улыбочек.

И отворачивались.

Я никогда не завязал дружеских отношений на открытиях выставок.

А любовные отношения я завязывать и не помышлял: я Варьку люблю до беспамятства.

Она для меня и Саския на коленях, и Венера с зеркалом, и нимфетка Генри Дарджера.

Но вернёмся к той выставке.

Я улыбнулся прекрасной незнакомке, и смотрю – глазам своим не верю! – она ко мне сама идёт, эта пава с сосцами стоячими.

И чем ближе, тем больше похожа на индианку из племени сиу.

И не просто на индианку, а на их вождя гордого!

В голове мелькнуло: мы с ней сейчас Tate Modern наизнанку вывернем, так что все картины и скульптуры кликушами заголосят.

Тут она ко мне подошла и промолвила что-то низким тягучим голосом – какую-то фразу, очень красивую.

Я не понял, дурак растерянный.

Попросил её повторить, пожалуйста.

Тогда она ухмыльнулась накрашенными губами, залезла в карман своих брюк и извлекла оттуда замшевый кошелёк.

И – что бы вы думали? – достала бумажку в сто долларов.

– Вот, – говорит. – Это вам.

Причём фразу эту она сказала по-русски, на чистом московском наречии.

Я деньги взял, разумеется.

И стоял.

А она опять ухмыльнулась яркими губами, отвернулась – и прочь.

Только и видел её стройную спину под белоснежной блузкой.

Недавно один молодой человек сказал мне:

– Ты нападал на музеи и галереи. А как же всё остальное?

Я ответил:

– Нападаешь на то, что больше всего жить мешает.

И вдруг я вспомнил, что нападал отнюдь не на одни галереи.

Я вспомнил, как бомбил кетчупом белорусское посольство в Москве.

Вспомнил, как ломился в Министерство обороны на Арбатской площади, чтобы вручить министру домашние тапочки.

А потом я вспомнил Гаруна.

Мы с Варькой познакомились с ним в Лондоне на одной анархистской вечеринке.

И не расставались потом две недели.

Две недели мы с Гаруном атаковали аппараты власти.

Это про него сказал поэт:

Гарун был иранцем, покинувшим Иран после исламской революции 1979 года.

А во время революции он активно участвовал в свержении шахского режима.

Гарун говорил:

– Мы, студенты, бунтовали в Тегеране, а потом пришли муллы и нашу революцию украли.

Он ненавидел и старых, и новых правителей Ирана.

Правителей Британии Гарун тоже ненавидел.

Он был одержимым – в высоком, благородном значении этого слова.

Что ещё Гарун ненавидел?

Поганый фейерверк экономики, который дымит повсюду.

Покупал Гарун мало – предпочитал вообще не заходить в магазины.

Он обитал в скромной квартирке, предоставленной ему – политическому беженцу – лондонскими властями.

Там всё сияло чистотой, как в каюте исправного матроса.

После анархистской вечеринки Гарун зазвал нас к себе и угощал персиками и виноградом:

– В Иране персики и виноград в сто раз лучше. Во всяком случае были.

Я сказал, что и в Алма-Ате они были лучше.

Но Гарун уже забыл о фруктах.

– Послушай, – оборвал он меня, – нужно нападать на власть имущих.

Глаза его загорелись, небольшое плотное тело заёрзало на табурете.

Он – степенный, несуетливый – воспламенялся при мысли об атаке.

Это про Гаруна сказал поэт:

Гарун сварил в турке очень крепкий кофе, а потом достал из-под дивана ящик с инструментами: молотки, напильники, дрель, отвёртки.

– Вот, – сказал он, – у нас есть два молотка. Для начала хватит.

– Что мы будем делать? – спросила Варька.

Гарун улыбнулся:

– Тут поблизости есть один банк, который молотка просит. Как и все остальные банки.

Мы с Варькой сидели поражённые и соображали: а вдруг он провокатор?

Гарун посмотрел на нас и вспыхнул:

– Вы что, мне не верите?

И мы мгновенно устыдились, потому что было ясно: Гарун – не провокатор.

В ту ночь мы разбили витрину банка и написали на фасаде: FUCK YOU.

Но это было ещё не всё – Гарун только разыгрался.

Это про него сказал поэт:

Он действительно был похож на крестьянина: основательный, внимательный, молчаливый.

Мы жили у него две недели и ели вкусные иранские блюда: рис с зелёной чечевицей, тушёные баклажаны, печёные помидоры, куку-омлет и лавашак – фруктовую пастилу.

Гарун, как и мы, был вегетарианцем.

За те две недели он научил нас готовить куку и поджигать машины дорогих марок.

Это не так уж сложно: немножко бензина, обрывок тряпки, спички.

И тёмная ночь, конечно.

Следует подложить пропитанную бензином тряпку в правильное место, чтобы пламя быстро схватилось и ярко горело.

За две недели мы разбили стёкла в трёх банках и сожгли пару мерседесов, один Porsche, один Bentley…

И – невероятно, но факт – мы спалили Rolls-Royce, принадлежавший английской поп-звезде Робби Уильямсу.

Этот роскошный автомобиль цвета спелой вишни стоял на тихой улочке в Мэйфере.

На номерной пластине лаконично и броско значилось: ROBBIE.

Когда Гарун поджигал этот эксклюзивный роллс-ройс, его руки слегка дрожали: не от волнения, а от восторга.

Мы с Варькой трусили, но держались.

Ночи в то лондонское лето были душные, тёмные.

По улицам в три часа ночи ходили только кошки.

Гарун подошёл к серой пушистой твари и сказал:

– Дай лапу, товарищ.

Она стояла, смотрела.

А он:

– Ну же – дай свою руку.

Мне кажется, я слышал тогда голоса цикад – возможно ли это?

Когда-нибудь Лондон превратится в один сплошной сад с кирпичными руинами в дикой чаще.

Мы бродили, сторонясь фонарей, выискивали дорогие машины и молчали.

Мы смотрели в оба: нет ли над нами камер слежения CCTV (они в Лондоне повсюду).

Иногда поднимался ветер, кроны деревьев шумели.

Иногда какой-нибудь шорох заставлял нас вздрогнуть и облиться горячим потом.

Я нёс саквояж со всем необходимым.

А Гарун – на шаг впереди, с неслышной поступью благородного зверя.

Про таких, как он, поэт сказал:

А другой поэт добавил:

Когда я пишу, то никогда не знаю: хорошо это или дурно.

Чаще, конечно, получается дурно.

Я бы хотел писать так, чтобы от моей писанины делалось весело и свободно.

Но я никогда не знаю, кто именно за меня пишет.

Вот проблема!

Если я весь состою из осколков, то какой осколок взялся за дело: оживитель или умертвитель, старый говнюк или мальчонка?

Или это вообще не мой осколок пишет, а старая налаженная машина для писания осколков?

Или – тихий ужас! – за меня пишет какая-нибудь институциональная сволочь?

Аппарат литературы со всеми его агентами, холопами и господами.

Это, разумеется, сволочь.

Поэтому мне иногда кажется, что лучше писать дурно, слабоумно, безголово.

Или вообще самому ничего не писать, а использовать одни цитаты.

Есть и третья возможность – писать беспомощно, как сломанная балалайка.

Вот этого я и добиваюсь!

А хорошо и защищённо пишет сейчас всякая сволочь.

Платонов умер, и Вагинов, и Сатуновский, и Леон Богданов…

Вот они умели.

Они писали по-настоящему хорошо-дурно, то есть гениально.

Ведь гений, вроде Достоевского, соединяет хорошее и дурное – для полноты дела.

А я дурак и цуцик.

Это про меня написал Пушкин: «Уродился я, бедный недоносок…»

Можно сказать и так: ублюдок.

Иногда я пишу вроде как устно – сбивчиво и наспех.

Иногда я пишу вслепую – как крот, вытащенный на солнце.

Иногда умничаю и шлифую – и мне делается отвратно.

Иногда я ворую у других – и потом этого пугаюсь.

Иногда я пытаюсь убить искусство – какая глупость!

Искусство не нужно убивать, оно просто должно стать единичным опытом, как это понял Улитин.

Сингулярный опыт, так что уже не понять: искусство это или что-то другое.

Что же касается критики, то она сейчас ни на что не годится.

Стоит критике открыть рот, и сразу видны её зубоврачебные протезы.

Стоит критике открыть рот, и из него сразу невкусно пахнет.

Стоит ей открыть рот, и сразу очевидно: ложный голос.

Или, точнее, вообще голоса нету.

Они не могут писать ни о чём критически, потому что защищены и не поэты.

Критику могут писать только незащищённые поэты.

Я себя могу поранить лучше любого критика – и в голову, и в сердце, и в яйца.

Лучше и глубже пораню – в любое причинное место.

В старом центре Цюриха есть не столь уж старый магазин, в котором продаётся старая по покрою, но свежепошитая рабочая, спортивная и ковбойская одежда американского и японского производства.

Шмотки дорогие, но отборные.

Магазин называется VMC – так же, как при желании Льва Николаевича Толстого можно назвать ЛНТ.

VMC специализируется на одежде, изготовляемой в небольших мастерских Калифорнии и Хоккайдо по моделям 1920–1950-х годов.

Мы с Варькой попали в этот магазин случайно.

Шлялись по старым переулкам и вдруг замерли перед витриной.

За толстым стеклом помещались диковинные, как первоиздание «Поминок по Финнегану», объекты: ботинки и сапоги, охотничьи куртки и матросские бушлаты, армейские штаны и джинсы.

Глазея на такую витрину, переходишь с одного уровня реальности на другой: из туристического, провонявшего сосисками и фондю, Цюриха-града в заветный мир Джима Джармуша, Денниса Хоппера и Николаса Рэя.

Захотелось напялить на себя эти манатки и стать бунтарём без причины.

Мы вошли в магазин и видим – деревянная лесенка ведёт в подвал.

А там – Аладдинова пещера.

Куртки, сапоги, кепки, свитера, штаны, шейные платки, ремни, ботинки…

За прилавком стоял Чингачгук Большой Змей в кожаных портках и ковбойской шляпе.

– Что вам угодно?

– Самый лучший балахон, чтобы на небо в нём улететь.

Он извлёк из-под прилавка что-то синее-синее:

– Для вас берёг.

А у нас-то и денег нету.

Чингачгук ухмыльнулся:

– Деньги – ничто. Давайте меняться, как охотники и собиратели.

А у нас единственная ценность – татуировка на Варькиной ягодице: амазонка, на кактус присевшая.

– Покажите, – говорит Чингачгук.

Варька спустила трусы, показала.

– Хороша чертовка, – говорит Чингачгук. – Назову её Суламифь. Нет, лучше Саломеей назову.

Мы удивились: не Чингачгук, а Председатель Земного Шара!

Так мы обменяли Варькину татуировку на какой-то невероятный наряд – то ли шинель, то ли ватник.

Чингачгук сказал:

– Вы эту вещь будете пятьдесят лет носить – до самого светопреставления.

– Спасибо большое!

Перед уходом пообещали ему:

– Мы к вам ещё заглянем.

А он:

– Так зачем уходить? Оставайтесь!

Павел Улитин пишет: «Интеллектуальная героиня Ингрид Тулин хрипит, выгибается, сучит ногами, икает, и с ужасом на неё смотрит советский критик Р. Юренев».

А что подумал директор цюрихского Кунстхалле Даниэль Бауманн, когда я, заикаясь, подгибая колени и раздувая ноздри, с пеной на губах кричал ему на дурном английском:

– Ты делаешь только плохие выставки, дурак!

Это случилось на выставке петербургской группы «Новые тупые».

Все современные художники – жадные, заурядные, тупые.

Так что же – кричать на них, издеваться?

Лучше молчать, скрываться и таить, чем орать, плеваться и хамить.

Но в особых случаях можно и поорать, и нахамить.

Молчать и орать – два способа оживления мира?

Но умертвители орут больше.

А оживители молчат чаще.

Древние китайцы говорили: «Цветок не болтает».

И то правда: азалия не болтает.

Бегония не болтает.

Гардения не болтает.

Герань не болтает.

Гибискус не болтает.

Гиацинт не болтает.

Глоксиния не болтает.

Гортензия не болтает.

Кактусы не болтают.

Камелия не болтает.

Камнеломка не болтает.

Крокус не болтает.

Лилия не болтает.

Монстера не болтает.

Нарцисс не болтает.

Олеандр не болтает.

Пахистахис не болтает.

Петуния не болтает.

Пион не болтает.

Стрептокарпус не болтает.

Тюльпаны не болтают.

Фуксия не болтает.

Эхмея не болтает.

Юкка не болтает.

Якобиния не болтает.

А Радищев хотел, чтобы его слово стало ГИБЕЛЬЮ ДЛЯ ВЛАДЫК.

Девушка Таня из Киева пишет мне письма.

В одном она сообщает, что побывала со своим другом в Париже, где они наблюдали уличные беспорядки.

В другом рассказывает, как съездила в Лондон и сходила в Ист-Энд, где кушала вкусные самосы.

В третьем говорит, что собирается в «ласковые Афины».

Тут я не вытерпел и ответил:

«Таня, а почему бы тебе не отправиться с пиратами на поиски Острова Сокровищ?

Зачем всё время летать в набитом туристами самолёте и стоять в очереди перед посадкой? Только, пожалуйста, не спрашивай, где найти этих пиратов».

Существует рассказ швейцарского искусствоведа Бернхарда Гайзера о том, как Пикассо посетил Клее в Берне в 1937 году.

Чудо-байка!

Это была их первая и последняя встреча.

В тот день Гайзер повёл Пикассо в бернский исторический музей, и они застряли там так, что уже опаздывали к Клее.

Вытащить Пикассо из музея было невозможно.

Гайзер три раза напоминал ему, что Клее их ждёт, но это не возымело никакого действия.

Внимание Пикассо было приковано к нескольким экспонатам в зале керамики, и он всё медлил и медлил.

А потом, когда они вышли на улицу, знаменитый художник пожелал взять такси, хотя стоянка машин располагалась на таком же расстоянии от музея, как дом Клее.

Зачем это?

Но Пикассо настаивал.

А по пути на стоянку он завернул в лучшую кондитерскую Берна и купил большой куль сладостей – какие-то особые печенья.

Гайзер заметил, что эти лакомства принято есть с вином, и тогда Пикассо затащил искусствоведа в ближайшее кафе, где заказал бутылку красного.

К Клее они пришли с трёхчасовым опозданием.

И было очевидно: хозяин дома их уже не ждал.

Поздно!

Он был одет в халат и домашние туфли, а на столе виднелось блюдо с недоеденными угощениями, приготовленными по случаю визита.

Клее выглядел устало.

По просьбе парижского гостя он принёс папки со своими работами.

Пикассо принялся рассматривать их с большим вниманием.

Он медленно переворачивал один лист за другим, а их в папках было много.

Кое-какие рисунки Пикассо рассматривал вверх ногами.

В полном молчании провели они за этим занятием пару часов.

Лишь однажды Пикассо спросил:

– Это перо?

И Клее ответил:

– Да.

Антонен Арто сказал о Ван Гоге: «Невероятно, но этот живописец, бывший прежде всего природным живописцем, оказался среди всех других живописцев именно тем, кто заставляет нас забыть, что мы имеем дело с живописью».

Вот так: настоящее искусство требует от людей оживления жизни, а не очередного искусства.

А пресловутый Пикассо?

Он был пожирателем жизни.

Во время немецкой оккупации Парижа поэт Робер Деснос посещал по совету Пикассо один каталонский ресторан, где очень вкусно готовили – пока не исчезли продукты.

Однажды, сидя в этом ресторане, Пикассо сказал Десносу:

– Я обедал здесь все последние месяцы. И всё это время я смотрел на буфет, стоявший вон в том углу, не думая ни о чём, кроме того, что это буфет. Но однажды мне вздумалось изобразить этот буфет на картине. Так я и сделал. На следующий день я обнаружил, что буфет из ресторана исчез, на его месте зияла пустота. Я уничтожил буфет своей картиной. Моя живопись всосала в себя этот буфет.

Вот так Пикассо-каннибал!

Он был художником, заграбастывающим и проглатывающим всё, на что падал его взгляд.

Его искусство поглощало вещи, они исчезали в его картинах, как неудачливые спутники Одиссея – в глотке Полифема.

Он поедал и живых существ: Фернанду Оливье, Еву Гуэль, Марию-Терезу Вальтер, Дору Маар, Франсуазу Жило и других.

А Ольга Хохлова, возможно, его самого проглотила.

Да пошёл ты к чёрту, Пабло Пикассо!

Это случилось давно.

Кем я тогда был?

Точно не Шекспиром и не Пушкиным.

Ха-ха-ха!

Я студентиком был – студиозусом.

Жарким летом убирал липкими руками белый кишмиш в джамбульском совхозе.

На самом деле я его больше кушал, чем убирал.

Помню: грязные козы, пьяные осы и ржавые лозы.

Помню: маленький темноликий сторож на виноградниках – сын аула.

Рахмет, жаксы!

Он был похож на эскимоса, поджаренного на саксауле.

Кайырлы кеш!

Он всю свою жизнь прожил в одной телогрейке на голое тело.

Человек, как известно, загорает не столько от солнца, сколько от воздуха.

Он подошёл ко мне и спросил напрямик:

– Какой ты национальности?

Я выпалил без запинки, сам не зная чему радуясь:

– Еврей.

Он рассмеялся, показав съеденные зубы-зарубы:

– Жок.

Это значит «нет» по-казахски.

Я от смущения хихикал:

– Почему жок?

– Да ведь евреи – это не национальность.

Он был серьёзен, как Кант.

– Не национальность?

– Нет. Еврей – это такая профессия.

Он смотрел серьёзно, пытливо, вопрошающе.

И опять мы хохотали – два дурака.

Коп рахмет!

Вот что значит: месяц в деревне.

Это была не Австрия и не Австралия.

Не Швеция и не Швейцария.

Это была глава из романа Достоевского: «БРАТЬЯ ЗНАКОМЯТСЯ».

Сегодня я сидел в библиотеке, но чужие книги меня не интересовали.

Лучше написать собственную книгу.

Колченогую и смешную.

Но на это уйдёт слишком много времени и усилий.

Тогда я решил: напишу книгу, состоящую из одних названий.

Такова, кстати, литература будущего: в 23-м веке писатели будут сочинять только названия книг, а читатели всё остальное допишут в воображении.

За один присест я сочинил сразу четырнадцать великолепных названий:

Знаете ли вы, как обезьяну учили писать стихи?

Это поучительная история.

Сначала учителя привязали обезьяну к стулу.

Потом прикрепили к её лапе карандашик.

(Бумага уже была пришпилена к столику.)

Затем в комнату вошёл главный учитель.

Он положил руку на плечо обезьяны.

И прошептал ей в самое ухо:

– Ты сидишь тут как всемогущий Господь, макака. Почему бы тебе не написать парочку стихотворений?

Я припоминаю голландскую тюрьму и её обитателей.

Чёрный парень с острова Кюрасао подошёл ко мне в тюремном коридоре и спросил, нет ли у меня лезвий для бритвы – у него они кончились.

Я дал ему два лезвия.

На следующий день он попросил у меня носки.

Я сказал, что у меня только одна пара, а он: «Так мне и нужна одна!»

Я промямлил, что носки мне необходимы, и он на меня обиделся, но через день опять подошёл и попросил рубашку в клеточку.

Узнав, что я попал в тюрьму за испорченную картину Малевича, этот парень сказал уважительно:

– Ты, как Боб Марли, уже вписан в историю!

Позже я познакомился с голландским цыганом – королём наркодилеров.

Он предложил мне сигарет, а если нужно и покрепче что-нибудь.

Он был красавчик – с синими выбритыми щеками, с выпуклой волосатой грудью, с нежной улыбочкой.

Его посадили на целых семь лет – громадный срок для наркоторговца в Голландии.

Но он, по его словам, ворочал очень крупными партиями.

И всё равно был уверен, что его раньше срока выпустят.

В Нидерландах люди гниют в каталажке, но не сгнивают заживо.

Позже я сошёлся с толстяком, чья камера находилась поблизости.

Он был гангстером, страдавшим от ожирения.

Сидел уже давно, и это окончательно его расстроило.

Он ел безостановочно: колбасу, сыр, арахисовое масло, консервы, сладости.

Всё это он покупал в тюремной лавочке.

Но главным моим знакомцем стал женоубийца Йорг.

Да – настоящий немецкий женоубийца!

Дядя почти двухметрового роста, с жирными волосами и прыщавым лбом, Йорг подошёл ко мне на прогулке: унылая физиономия.

На плечах его рубахи лежал толстый слой перхоти, и весь он казался затхлым, тронутым тлением.

– Привет. Как ты тут?

– Ничего, – ответил я, хотя на душе было пакостно.

– Меня зовут Йорг, – сказал он. – Ты уже слышал обо мне?

– Нет, – сказал я, пукнув от смущения.

– Я убил свою жену, – улыбнулся Йорг. – Это случилось десять лет назад, но она каждую ночь приходит ко мне.

С этого дня Йорг прилип ко мне.

Другие зэки избегали его.

Однажды он сказал, что страдает тяжёлой депрессией, поэтому его перевели из немецкой тюрьмы в голландскую.

Тут мягче, деликатнее.

А в суровой немецкой тюрьме он провёл целых девять лет, и ему там пришлось солоно.

Он дважды пытался убить себя, но дело не сладилось.

Йорг рассказывал и другие вещи, но они выветрились из моей памяти, а присочинять мне не хочется.

Мы прогуливались по тюремному двору и болтали о том о сём.

А потом друг-убийца исчез: фью-фью!

Я не видел Йорга около месяца.

Стал уже забывать о нём; готовился к освобождению.

И тут случилось нечто странное, о чём я до сих пор вспоминаю с изумлением.

Была ночь, я спал в своей камере тяжким сном узника.

В тюрьме снятся сладкие сны – такова иллюзорная арестантская компенсация.

Я сжимал тугие бока какой-то красавицы, проникал в её ягодицы налитые…

Но мои альковные видения были внезапно прерваны молодым охранником, вошедшим в камеру.

Этот парень неплохо относился ко мне – считал чем-то вроде недотыкомки.

Он тряс меня и шептал:

– Просыпайся, Александр…

А когда я продрал глаза:

– Пошли к Йоргу… Ему помощь нужна…

Это было, конечно, против всех установлений – тащить меня ночью в камеру другого заключённого.

Такого в тюрьме не бывает – ни-ни.

И всё-таки он меня потащил.

Мы прошли два коридора и остановились перед дверью окованной.

Охранник вытащил из связки ключ – отворил узилище.

В нос шибанул запах склепа и протухшей живности.

Электричество в камере работало – вопреки ночным предписаниям.

Йорг лежал на койке ничком, погрузившись лицом в подушку тюремную.

– Эй! – окликнул его охранник. – Александр пришёл.

Большое тело на кровати пошевелилось и замерло.

Охранник скорчил кислую физиономию:

– Ты же хотел Александра, Йорг.

Йорг пробурчал что-то невнятное.

– Ладно, – махнул рукой охранник. – Я вас оставлю. Поговорите чуток.

Он показал мне жестами: присядь на койку, приласкай его…

И вышел вон.

– Йорг, – сказал я, помедлив.

Ответа не последовало.

Я подсел к нему и промямлил:

– Йорг…

Без всякого результата.

И тут я увидел: на стене висит картиночка.

Боже ж ты мой!

Это была не порнография, а нечто куда более вопиющее.

Это была «Даная» Густава Климта – невероятное, непристойное, беззаконное изображение женского оргазма во всей его самозабвенности.

Даная, дочь аргосского царя Акрисия, была заключена в подземелье, ибо её отец боялся ребёнка, который мог родиться у Данаи, и который, согласно предсказанию, должен был убить деда своего.

Царь лишил свободы свою ни в чём не повинную дочь.

Но там, в её подземной тюрьме, Данаю увидел всеведущий Зевс – и пленился её красотой.

В виде золотого дождя Зевс пролился в Данаю – в её промежность сладчайшую.

Господи пресвятой!

Я уставился на цветную репродукцию и забыл обо всём существующем.

Исчезла голландская тюрьма.

Сгинула камера Йорга несчастного.

Не стало его – лежащего вниз лицом на койке уродливой.

Пропали стены – острожные, позорные.

Вся Земля испарилась с миллионами своих узников.

Осталась одна Даная – с сомкнутыми очами сновидческими, скрюченная от наслаждения, с бледными ляжками, сведёнными оргазмической судорогой, с губами раскрытыми, с волосами распущенными.

И золотой поток Зевса, в неё проникающий.

Пришло, пришло освобождение.

Эво-э!

К чёрту вас, палачи и охранники!

Эго-э!

К чёрту тебя – тюрьма человеческая!

Э-ю-я!

Матери, уносите своих детей, если покажется где-нибудь государство проклятое!

Эй!

Эй!

Люди!

Ещё одно усилие, если вы хотите стать блаженными!

Прочь!

Прочь!

Прочь в воображение!

Климт – ты хорошую картину написал, настоящую икону сладострастия!

Даная, Даная прекрасная – ты дана нам на веки вечные!

И никаких законов, принуждающих к чему бы то ни было!

Никаких прав и обязанностей!

Никакой тюремной жратвы – одни райские яблоки!

И плевать, с какого они дерева – с древа жизни или с древа познания!

Любите себя – и любите своего ближнего!

Любите груши, сливы, абрикосы и персики!

И пусть все вещи на свете будут общими!

Общность детей, как хотел Фурье?

Ну, разумеется!

Но лучше сами станьте детьми, а не плодите их в скудости своего воображения!

Упразднение семьи?

Само собой, но не нужно запрещать кровосмешение!

Общность богатств?

Да, и никакого почитания собственности!

Коммунизм – не только для людей, но и для зверей, растений, молекул и атомов, для облаков и Луны, для кварков и чёрных дыр: коммунизм бесконечности!

И чтобы можно было обниматься со всеми скорпионами и гадюками без исключения!

Йорг, Йорг, Йорг дорогой, ну чего ты куксишься?

Разве ты виноват, что убил свою жену – ни в чём не повинную женщину?

Разве может быть виноват кто-нибудь в чём-нибудь?

Напротив нашего дома в Цюрихе находится городское казначейство.

Это довольно импозантное серое здание с зарешеченными окнами.

Говорят, там печатают швейцарские франки – ценные ассигнации.

Сегодня в пять утра оттуда послышался вой сирены: ууууууууу!

Мы проснулись и обалдели.

Сначала подумали: война, что ли, ядерная?

Потом поняли: в казначействе – ограбление.

Выскочили голые на балкон, трясясь от возбуждения.

Но увы – ни одна бумажка из окон серого здания не вылетела и к нашим ногам не приземлилась.

Какое разочарование!

Когда-то в Москве у меня были чудесные боксёрские перчатки.

Они висели на стене в нищей комнатёнке в Текстильщиках: великолепное украшение.

Боксёр я, конечно, никакой, так для чего же приобрёл эти коричневые бойцовские перчатки – такие красивые, тугие, упругие?

А чтобы помнить о ежедневной рукопашной схватке с аппаратами власти, как сказал Джорджо Агамбен – наставник мой.

Я интуитивно знал: необходимо фехтовать, ратоборствовать.

И перчатки мне пригодились – не только как символическое напоминание о борьбе, но и практически.

Однажды молодой журналист пригласил меня на забавное мероприятие: инаугурацию итальянской фирмы модной одежды DIESEL в Москве.

А проходила эта инаугурация на Москве-реке в ресторане-поплавке (название запамятовал).

Для чего-то я прихватил туда боксерские перчатки – мой талисман.

Помню дождливый вечер, мокрую Фрунзенскую набережную, белый кораблик-ресторан, покачивающийся на неспокойной реке.

Журналист предъявил билеты охраннику – мы прошли внутрь.

Там уже гудела толпа, злоупотреблявшая пивом и коктейлями.

Публика собралась довольно вульгарная, постсоветская: культуристы и аферисты, авантюристы и карьеристы, беллетристы и гедонисты, эксгибиционисты и программисты.

И стоял длинный подиум, предназначенный для показа мод.

Вдруг из огромных чёрных динамиков загремела музыка.

Началось представление.

На подиум всходили стройные девушки и скуластые юноши в разноцветных джинсах и шапочках, рубашонках и курточках.

Они двигались как какие-то синусоиды-сомнамбулы.

Мне стало странно и отчуждённо, как всегда становится посреди людского сборища.

Я сообразил: пришло время отстраниться окончательно – и использовать мой фетиш.

Скинул с себя одежду и остался в трусах.

Напялил перчатки на руки, а журналист завязал тесёмочки.

И я запрыгнул на подиум.

Модели от меня шарахнулись.

Я остался один на ристалище.

А вокруг – какие-то бизнесмены, штатские полисмены, леди и джентльмены, юные супермены, вертлявые хрены и многочлены.

И я начал их бить.

Ух!

Я молотил перчатками по бритым головам и упитанным телесам, по здоровенным лбам и волосатым черепам, по мускулистым горбам и ухоженным куполам.

Я думал: сейчас один из них схватит меня и разобьёт моим тельцем окошко – и выкинет в Москву-реку.

Но нет, ничего подобного.

Они рассудили, что это – запланированное действие, продолжение представления.

И поэтому они готовы были терпеть тумаки и зуботычины.

А я тем временем совсем обнаглел: начал громить музыкальную аппаратуру.

И опять-таки – никто меня не останавливал.

Они были загипнотизированы этим DIESEL-шоу, этой тусовкой попсовой, этим спектаклем гламурным, этим трендом и брендом статусным, а теперь ещё и этим худосочным боксёрчиком, который окончательно распоясался.

Такое вот безобразие.

Я устал их дубасить и спрыгнул с подиума.

Тут ко мне подбежал Эдуард Лимонов и стал поздравлять с героизмом и удалью.

Он был впечатлён моей боевой жестикуляцией.

Он, вообще говоря, кое-чему научился у меня в своей национал-большевистской деятельности.

Только мы с ним, разумеется, совершенно разные птицы и поём совершенно разные песенки.

Он к национал-гвардии готов примкнуть, а я так и остался один – с Варькой и воображаемыми коммунарами.

Но забудем про этого хитрого Лимонова.

Я вот что хотел сказать: каждому из нас – ушлецов и искателей грядущего сообщества – полагается иметь такой вот фетиш, как эти мои перчатки боксёрские.

Каждому стоит носить с собой доспехи Донкихотовы.

Каждому необходимо помнить о ежедневной рукопашной схватке с аппаратами.

Опять я читал британскую газету The Guardian – таблоид для прогрессивной публики.

Вот уж поистине ящик Пандоры!

Мировая война продолжается: истребление флоры и фауны, этнические чистки, исчезновение атмосферы, авиакатастрофы и засухи, самоубийства и альцгеймеры, банкротства и перманентные экономические кризисы, агрессивное умерщвление остатков живой культуры, соборное почитание власти и безоглядное торгашество, едомые, защищающие верховного Едока, и бунты, откусывающие себе голову…

Нудное чтение, как зубная боль у бабушки семнадцатого столетия.

И в довершение всего – небольшое смехотворное сообщение.

Вчера, во вторник 5 февраля 2019 года, через 136 лет после смерти Карла Маркса, какой-то неизвестный решил остановить подъём коммунизма, нанеся несколько ударов молотком по монументу на лондонской могиле автора «Капитала».

Из-за этого безмозглого акта надпись на памятнике пострадала.

Ну и что?

Коммунизм этим не умертвишь и не остановишь!

Однажды – лет семь назад – мы с Варькой оказались в ночном Порту.

В те времена этот прекрасный город одичал из-за рухнувшей экономики: пустующие дома, забитые досками окна, ржавые граффити на стенах, трава на порогах.

Бездомные псы шлялись по улицам, а люди напоминали нищих из фильма Бунюэля «Виридиана».

Но именно поэтому там было особенно вольно.

Мы приехали из Лиссабона вечерним поездом и не нашли никакого ночлега.

Ну и отлично.

Это восхитительно – бродить по тёмному незнакомому городу, слегка замерзая и утомляясь.

Мысли разбегались в разные стороны, и мы уже не знали: в прошлом мы или настоящем, во сне или наяву.

Сорняки, торчащие посреди площади, покорёженная решётка сквера, каменная развалина – всё казалось нам волшебным, загадочным.

И думалось: «Почему бы не поселиться здесь и не проводить дни тихо, в полной безвестности, а потом незаметно превратиться в дым?»

Ночь была лунная, ясная.

Ближе к рассвету мы ужасно проголодались и окончательно выдохлись.

Поспать бы чуток!

И вдруг видим: стоит особняк, отделанный расписной керамической плиткой – азулежу.

Такой кафель – отличительная черта старой португальской архитектуры, местные жители им гордятся.

Но здесь плитка закоптилась и потускнела, а окна глядели пустыми глазницами.

И всё-таки нас почему-то влекло туда.

Попробовали входную дверь – заперта.

Обошли дом и оказались во дворике.

Там стоял накрытый белоснежной скатертью стол.

А на нём – вкуснейшие изделия.

Сыры разных сортов на фаянсовом блюде.

Белый хлеб на деревянной подставочке.

Бутылка портвейна отменного.

Тарелка с фруктами – груши, фиги, яблоки.

И в довершение всего – куски шоколадного торта с орехами.

Всё дышало свежестью.

А вокруг никого – ни человека, ни животного.

Мы, конечно, съели всё до крошечки.

Поверьте: я чистую правду говорю, ничего не выдумываю.

Рассказывают, что когда один буддийский монах попросил дзэн-мастера Санко показать ему сущность дзэн, мастер на него прикрикнул:

– Под ноги себе посмотри!

Книги имеют свойство теряться в памяти, а потом вдруг всплывают со дна, как белые мягкие камушки с пустой сердцевиной, в которой бьётся настоящее красное сердце.

И оно, это сердце – твоё собственное.

Вот «Котлован», а вот «Приключения Тома Сойера».

А вот шаламовская «Белка».

Вот Платонов: «Всё живёт и терпит на свете, ничего не сознавая. Как будто кто-то один или несколько немногих извлекли из нас убеждённое чувство и взяли его себе».

Кто это понял и высказал – он или я?

Кто это пережил?

А вот другое, из Твена: «Том играет, сражается, прячется».

Про Тома Сойера это сказано или про меня?

Про нас обоих.

А вот из «Белки»: «Белка разглядывала людей, а люди – белку. Люди следили за её бегом, за её полётом – толпа опытных привычных убийц».

И Шаламов уточняет: «Я протискался сквозь редеющую толпу поближе, ведь я тоже улюлюкал, тоже убивал».

Вот он я – оживитель и умертвитель.

Как же это мучительно и сладко – сыграть на дудочке чужую мелодию, которую напела тебе мачеха-жизнь.

Всякое настоящее искусство сингулярно – и оно всегда больше чем искусство.

Оно требует твоей метаморфозы – немедленной, беспрекословной.

Мандельштам уверен: «Живущий несравним».

Шаламов говорит, что по следам большого художника уже нельзя идти.

А вот Курт Кобейн:

Разве это не про эту книжку напето, не про меня?

Это я сам сочинил на чужом конвульсивном английском.

Не «перекличка поэтов», а сплошное мучительство.

Не перекличка, а окликание.

Но опыт и голос всегда единичны.

Вот, например, Улитин: его сейчас втискивают в литературу, но на самом деле его письмо – сингулярный словесный опыт.

То же самое с Платоновым или Твеном.

Они могучи своим разрывом со всей предыдущей литературой, они отрицают её тем смертным опытом, который запечатлели, тем живым голосом, который разрывает мёртвую ткань канонического языка культуры.

Но сингулярное чужое слово необходимо использовать.

Это как имя Иисуса, которое оживляли имяславцы.

Под песнь и ритм Платонова можно станцевать невиданный вызывающий танец, о котором мечтал Курт.

Варлам Шаламов показал самое главное: как стать белкой, пробегающей через паскудный человеческий город с его убитым и убийственным народом, – в живую дикую чащу.

А Ласло Краснахоркай сказал: «Может ли так случиться, что люди опять начнут думать за себя? Я имею в виду настоящее оригинальное думанье, без того, чтобы кто-то держал тебя за руку. Когда я читаю книги думающих людей, они заставляют меня думать, но в то же время предлагают категории, ограничивая мою свободу. Между ними и блещущим потоком Гераклита оказывается книга. Возможно, в грядущем между человеком и рекой жизни уже ничего не будет стоять. И люди станут мокрыми и блаженными».

Варька читала цюрихскую газету, а потом рассказывала мне то, что узнала.

Оказывается, в Цюрихе орудует цыганская банда.

Бандиты снимают с обеспеченных жителей города наручные часы роскошных марок.

Согласно сообщению, банда состоит из трёх человек – двух сестёр и брата.

Сёстры-близнецы похожи друг на друга как две голубых розы.

Брата зовут Лоло, а сестёр – Чирикли и Лала.

Банда прибыла в Цюрих из румынской глубинки.

Тарахтя и испуская газы, цыгане мотаются по Цюриху на старом фиате – выслеживают фешенебельные автомобили.

Завидев Ferrari или Porsche, банда следует за дорогой автомаркой, пока она не припаркуется в тихом местечке.

Тут в действие вступает бандитка Чирикли.

А может, это Лала?

С картой города в руке она подходит к владельцу ценного автомобиля:

– How do you do? Нello, darling!

На ломаном английском языке обращается Чирикли к автомобилисту с просьбой помочь ей найти ту или иную улицу, тот или иной переулок.

Внешность Чирикли (или Лалы) вызывает доверие: она прекрасна.

Владелец шикарного автомобиля углубляется в карту города, желая помочь очаровательной незнакомке.

Тут-то Чирикли и снимает часы с запястья богатого господина.

Как ей удаётся это сделать, остаётся загадкой.

Здесь явно задействована не только воровская сноровка.

Возможно, Чирикли завораживает людей с помощью гипноза?

Прочитав сообщение в газете, мы почувствовали неодолимое желание встретить божественную цыганку.

Она стояла в самом узком переулке старого Цюриха – на Leuengasse.

Из-за узости переулка прохожим приходилось протискиваться мимо неё, а она в это время прижималась затылком к стене и призывно выпячивала живот и бёдра.

Когда какой-нибудь мужчина, улыбаясь смущённо, старался проскользнуть между ней и стенкой, Чирикли клала свои грязные пальцы ему на плечи и хихикала идиотски.

Она была как Анна Маньяни, Джина Лоллобриджида, Софи Лорен, Сильвана Мангано, Моника Витти, Лаура Бетти и Орнелла Мути, вместе взятые – и даже ещё изощрённей.

Страшно было смотреть на неё – как на гигантскую сосну, упавшую на хату; как на опустошённую пожаром чащу; как на какающего носорога.

Но не смотреть было невозможно.

Когда Чирикли увидела нас, она сказала:

– Вы мне нравитесь больше любой собаки.

А ещё она сказала:

– Вы хорошо смотритесь, как кошачий анус.

После трёхмесячного пребывания в Цюрихе цыганская банда насобирала целый мешок роскошных швейцарских часов, снятых с запястий пижонов и миллионеров.

Лоло и Лала это тикающее зрелище обожали.

А вот Чирикли было наплевать.

Она показала нам с Варькой все эти хронометры, турбийоны, все эти тиссо, ролексы, брегеты, радо, патек филиппы и омеги.

Шикарные часы, перемешанные в суконном мешке, напоминали поддельный хлам, к которому Чирикли привыкла на уличных развалах в Румынии.

Там фальшивками торговали кочующие пройдохи с небритыми физиономиями.

Часы – что это за дрянь, что за ерунда такая?

Их презирал бы любой плезиозавр, любой морской конёк, любая мурена.

Чирикли наморщила нос и ухмыльнулась.

– Это не прекрасный кошачий анус, а унылый мышиный помёт, – сказала она и покрутила возле виска указательным пальцем.

– Существуют только «всегда» и «никогда», – сказала Чирикли. – А часы – шарлатанство. Я предпочитаю воровать кукурузу.

Сегодня свежий-пресвежий ветер.

И удивительно голубое небо.

Оно раскинулось над нами, как океан или гигантский кошачий анус.

– Небо над Цюрихом очень похоже на кошачий анус, – так говорит Чирикли.

А вот что пишет о небе итальянский философ Эмануэле Коччиа:

«Небо – это не просто атмосфера, которая окутывает Землю.

Небо – единственная субстанция универсума, природа всего существующего.

Небо – это не то, что сверху.

Небо – везде и всюду.

Оно – пространство и реальность смеси веществ и движения.

Земля и всё в ней – тоже небо.

Млечный Путь, созвездия, чёрные дыры – всё это небо.

Астрологический универсализм отказывается от представления об абсолютной имманентности и утверждает одно бесконечное небесное течение, где любое тело и любое существо ни в чём не укоренены, где нет никакого твёрдого фундамента и стабильной почвы.

Сегодняшняя экология рассматривает окружающую среду как пространство для жизни, как почву, способную приютить и пристроить.

Но представление о Земле как об астральном теле предполагает, что пространство вокруг нас никогда не может быть обжито.

Мы пронизываем пространство, смешиваемся с миром, но никогда в нём не устраиваемся навечно.

Любое пристанище тяготеет к необитаемости и становится в конце концов не домом, а небом».

Прочитал это – и Цюрих-град отвалился, как отрезанный ножом кусок хлеба.

И осталось одно небо, небо, небо, небо. Но Агам-бен знает: без травы небо невозможно.

Чирикли говорит, что на дне Цюрихского озера спит библейская Ева.

Непонятно, шутит Чирикли или действительно в это верит.

Она считает, что Ева вовсе не была соблазнена Змеем, а составляет с ним единое целое – одну великую сущность.

Змей растёт у Евы между ног – и он могуч и прекрасен.

Этот Змей является повелителем воды, огня, воздуха и земли – всех четырёх элементов.

Ева-пенетратор с её фаллосом-Змеем некогда повелевала миром.

В те далёкие времена Земля была пленительна и сладострастна.

Всё цвело и распускалось, всё пело и танцевало.

А потом что-то случилось.

Что-то дурное.

Кто-то злой усыпил Еву-Змея.

Кто-то злой умертвил Землю.

Стало плохо.

И теперь Ева лежит на дне Цюрихского озера и спит, спит, спит, как коматозная дева.

Но наступит миг пробужденья.

Ева встанет и выйдет на волю.

И она оживит мёртвый город Цюрих, оживит Швейцарию, Францию, Германию, Испанию, Польшу, Нидерланды…

Оживит Европу…

Ева-пенетратор оживит Россию, Монголию, Индию, оживит Китай, оживит Америку, Австралию, Африку – всю землю.

Ева-пенетратор оживит всех людей, сущих на этом свете, – совокупится с ними.

Змей-фаллос проникнет в отверстия полудохлых человечков – в их уши, рты, анусы, вульвы – и людишки воспрянут.

Все существа на этой планете оживут и взыграют.

Ева-пенетратор будет сношаться всё время: с птицами в полёте, сухопутными зверями, рыбами морскими…

Со всеми тварями, населяющими Землю.

Ева-пенетратор – величайшая оживительница на свете.

Сейчас она спит мёртвым сном на озёрном дне, но скоро проснётся.

Чирикли задумала вызволить Еву со дна Цюрихского озера – завтра же, не откладывая в долгий ящик.

– Клянусь кошачьим анусом, я это сделаю, – сказала Чирикли.

Сегодня мы встретились с Чирикли в шесть утра.

Было холодно, шёл дождик.

Варька пряталась в капюшон, я натянул шапку на уши.

Чирикли замоталась в чёрный платок с большими красно-жёлтыми цветами.

Втроём мы пошли на берег Цюрихского озера.

Кричали чайки.

Туман сгущался.

Мы сели на мокрую скамейку.

В озере плавали утки, но они исчезли в тумане.

Люди куда-то делись.

Повернувшись спиной к городу, мы смотрели на зыбкую воду.

Можно сказать и так (перефразируя Сесара Вальехо): «Повернувшись спиной к своей смерти, мы смотрели в глаза своему рождению».

Чирикли сказала:

– Ева-пенетратор обязательно всплывёт сегодня, если мы её хорошо попросим.

И мы поднялись со скамейки, встали на колени и попросили:

– О Ева-пенетратор, великая оживительница всего мёртвого и полуживого! Ты отсутствовала так долго, что мы перестали о тебе думать. А сегодня вера озарила нас яркой вспышкой, несмотря на плохую погоду. Пожалуйста, восстань из озёрной глуби! Восстань сейчас же! И помоги, помоги нам! Помоги остаться в живых в мире хищных охотников, тупых потребителей и равнодушных умертвителей! В мире, где почти не осталось ясноглазых собирателей, изобретателей и оживителей. О великая Ева-пенетратор! Потребитель во всём мире потребляет со страшной силой! Умертвитель умерщвляет с удвоенной волей! Даже вкус мороженого уже испорчен печалью. Всюду только и раздаётся: «В пресс его! К станкам! К стенке! На площадь!» Приходи, дорогая Ева, и уведи нас отсюда! Спаси, спаси нас! Мы ведь тоже уже превратились в умертвителей, причём самых худших. Мы умерщвляем себя и других – потихоньку, ненароком, а иногда моментально, насмерть. Мы умерщвляем себя глупыми словами, бездарными делами – умерщвляем напропалую. Приходи, приходи сейчас же – и оживи, оживи нас!

Потом мы перевели дух и снова взмолились:

– Дорогая Ева-пенетратор! Сделай нас, пожалуйста, новыми, чтобы нам опять стало радостно и беззаботно. Чтобы мы вновь ощутили себя как в детстве. Нам всё равно – сделаешь ли ты нас мальчиками или девочками, женщинами или мужчинами. Ты можешь сделать нас чем захочешь. Только не делай нас, пожалуйста, слишком старыми, усталыми и больными…

Я про себя добавил:

– Сделай так, чтобы у меня не болели яйца…

А Чирикли вскричала:

– О великая Ева-пенетратор! Восстань со дна и сделай как мы просим! Ты ведь всесильна – как гигантский кошачий анус!