© А. Бренер, 2020

© ИД «Городец-Флюид», 2020

© П. Лосев, оформление, 2020

В этой книге собраны эпизоды, которые я назову мессианскими.

То есть это такие случаи, когда жизнь – странный брак счастья и несчастья – приносит в мир дитя, что не от мира сего.

Приведу пример-воспоминание.

Однажды в давние времена я ехал в душном и тряском поезде, пересекая огромную безрадостную страну, и мои соседи по купе кричали, пили горькую и ели что-то очень пахучее, а я лежал на верхней полке и изнемогал от шума и одиночества, и вот в самый безысходный и тоскливый момент, когда мне уже хотелось рвать на голове волосы, поезд внезапно встал неизвестно где и стоял неизвестно почему, а я вместе с несколькими пассажирами спрыгнул с подножки вагона на зелёный луг, и увидел вдалеке тёмный лес, и задышал вольным воздухом, и дорожная одурь сошла на нет, и я вгляделся в открывшийся мир и подумал что-то вроде этого: «А почему бы мне не остаться здесь, и не пойти в тот лес, и не найти там избушку на курьих ножках с котом в сапожках, а на избушке будет сидеть жар-птица, а в избушке – чудо-девица?»

Вот такое ощущение я и называю мессианским, и об этом написал серию рассказиков, собранных здесь под смехотворным заглавием.

«Заговор головоногих» – что ещё за невидаль?

Возможно, это всего лишь совокупность восхитительных синонимов: бабахнутый, с приветом, со странностями, дикая, завёрнутая, мозги набекрень, с присвистом, тараканы в голове, ненормальный, с причудами, потусторонний, отъехавший, неординарный, ушибленная, с заскоками, сама не своя, неземная, с чудинкой, с закидонами, не дружит с головой, какой-то не такой, чудацкий, казусный, не такая как все, стебанутая, с простинкой, с придурью, чекалдыкнутый, с бзиком, кучерявая…

А может, это неумелое признание в любви к тем писателям, художникам и странным созданиям, о встречах с которыми я на этих страницах рассказываю?

Или, как выразился один автор, это «чудеса, могущие происходить и в самой спокойной обстановке»?

В любом случае: заговор головоногих – не совсем человеческое предприятие, а скорее ослиное, если вспомнить ту длинноухую бестию, на которой странствовал Ходжа Насреддин: она однажды встала посреди дороги и ни за что не хотела сдвинуться, несмотря на все просьбы и поношения хозяина, и в глазах её просияла такая благодать, что Насреддин моментально понял своё собственное предназначение: хитрое и храброе непослушание.

В сущности, заговор головоногих не хочет никаких объяснений, а только своё вечное возвращение и становление.

Приведу третье (после поезда и осла) транспортное сравнение, подсказанное мне дружественным читателем: «Иногда стоишь на остановке в мёрзлых сумерках и ждёшь трамвай, а он всё не идёт и не идёт, и ты уже окончательно расстроился и близок к исступлению… и тут он вдруг из-за угла появляется, весь залитый светом, нездешний, с весёлым дребезжанием, – и это уже не трамвай, а какая-то машина времени, на которой можно ехать то ли в прошлое, то ли в будущее».

Вот это и есть мессианское присутствие.

Тешу себя надеждой, что хотя бы одна моя читательница найдёт в этой книжке такой трамвай и отправится на нём в правильном, то есть ослином, направлении.

1. Мы сейчас живём на двадцать четвертом этаже в одной из немногих высоток Цюриха.

Здание построено в духе умеренного брутализма – железобетонный пенал в вертикальной позиции.

Здесь обитает разношёрстая публика: пенсионеры, эмигранты, студенты, офисные служащие.

Жильё сдала нам женщина, уехавшая на несколько месяцев в Каир.

Она там снимает какой-то документальный фильм.

Нам очень нравится это временное пристанище: две просторных комнаты и балкон-лоджия.

Обстановка тут минимальная: рабочий стол, диван и журнальный столик с двумя креслами в жилой комнате; кровать и стенной шкаф – в спальной комнате.

В прихожей книжные полки с немецкими книгами.

С балкона открывается вид на полгорода, на непарадную часть Цюриха: прямо под нами троллейбусное депо, далее стройка, стадион, старое здание бойни, железная дорога и бетонный мост автострады, ещё одна стройка с подъёмными кранами, зелёное поле с частными огородами, ну и так далее.

А по бокам – зелёные холмы, испещрённые домиками.

И над всем небо – огромное, переменчивое.

Когда лежишь на диване, только это небо и видно в широком окне.

Как здорово, оказывается, на такой верхотуре жить!

Беспокоит одно: приедет хозяйка и выставит нас на улицу.

Это может случиться через неделю, месяц или два.

1. Есть один писатель, которому я страшно завидую.

Впрочем, я завидую многим писателям.

Например, Сэмюэлю Беккету, – я завидую не только его несравненным произведениям, но и его атлетическому телосложению (когда-то в Париже в книжном магазине я видел фото Беккета с обнажённым торсом и чуть не умер от зависти).

Ещё я завидую Пушкину, потому что его можно читать в любом возрасте и в любом настроении, и он всегда возвращает тебя в исконный возраст и в искомое настроение.

Ещё я завидую Фолкнеру – ведь у него была его Йокнапатофа, в которой он мог делать всё что ему необходимо.

Настоящий писатель делает только то, что необходимо, а вовсе не всё, что пожелает.

Также я завидую Шахерезаде с её сказками и ещё Шарлю Перро, братьям Гримм, А. Н. Афанасьеву, Карло Коллоди, Хансу Кристиану Андерсену, Вильгельму Гауфу и вообще всем сказочникам, потому что считаю сказку наивысшим словесным жанром, но больше всего я завидую анонимным народным сказочникам, ибо они не нуждались ни в публикаторах, ни в бумаге, ни в ручке, а только в чьём-нибудь доброжелательном ухе, готовом услаждаться их потешными и страшными историями.

Честно говоря, я завидую всем писателям, которые не заботились о публикации своих опусов.

И, конечно, я завидую Юрию Олеше: завидую его повести «Зависть», написанной им в молодости, после чего он уже ничего не мог написать, потому что оказался беззащитен перед всё более наглеющей властью, которая зажала его, как и всех остальных писателей, в своём удушающем кулаке, хотя Олеша всё же изловчился, на минутку высвободился и написал сказку «Три толстяка», которая очень мне нравилась в детстве, а потом снова ничего не писал, а просто сидел и пил водку в ресторане гостиницы «Метрополь» и отпускал язвительные замечания в адрес других писателей, но в то же время писал свою книгу «Ни дня без строчки», – вернее, не книгу, а гнигу: что-то вроде дневника, вроде воспоминаний, наблюдений и размышлений, ведь он прекрасно понимал, что никакая книга уже невозможна, что время книги прошло и наступило время жизни и смерти.

Если вдуматься, я завидую всем мёртвым – писателям и не-писателям.

1. Мне было лет десять, когда я попросил курящего друга отца дать мне затянуться.

Он дал, я пыхнул – и свалился со стула.

1. Rumbalotte Continua – был такой писательский бар в Берлине, в районе Пренцлауэр-Берг, на тихой улице Metzer Strasse.

Просуществовала эта Румбалотта лет пять, с переменным успехом, а потом протухла и сгинула.

Заправлял Румбалоттой Берт Папенфюз – известный поэт, чьи стихи можно найти в любой антологии современной немецкой поэзии.

А Папенфюзом заправляла Марайле – блондинка с комплекцией валькирии и характером Фридриха Прусского, которая почему-то невзлюбила нас с Барбарой (как, впрочем, и большинство людей – мы мало кому нравимся).

Но речь здесь не о нас, а о Папенфюзе и его баре Румбалотта Континуа.

Этот Папенфюз – личность весьма разносторонняя: поэт, содержатель бара, анархист, редактор журналов Sklaven и Abwärts! великий пропагандист Егора Летова и группы «Гражданская оборона», организатор литературных и музыкальных мероприятий для левых из Восточного Берлина, культуртрегер, координатор и покоритель усохших сердец.

Папенфюз происходил из ГДР, из берлинского культурного андеграунда, и имел репутацию вечного оппозиционера и поборника всего революционного, непризнанного, гонимого.

В юности он косил под панка, считался надеждой немецкой поэзии и поэтому мог почти беспрепятственно перемещаться из ГДР в ФРГ и читать там свои стихи, то есть занимал довольно-таки привилегированную позицию, хотя до Хайнера Мюллера ему было далеко.

Я познакомился с Папенфюзом давным-давно – году примерно в 1992-м, когда впервые попал в Берлин.

В тот приезд я принимал участие в поэтическом чтении, организованном московскими и берлинскими стихослагателями.

В российской группе были Пригов, Рубинштейн и кое-кто ещё, но я помню только этих двух и, кажется, Кибирова.

А из немецкой команды в памяти остался лишь Папенфюз, а остальные выветрились.

Российские поэты велели мне первым читать стишки.

Такое решение было принято ими неспроста: они опасались, что я учиню какой-нибудь скандал, и хотели от меня поскорее отделаться, хотя, разумеется, я мог учинить скандал и в самом начале вечера.

Мне было плевать, в какой очередности читать.

Я вышел и пропел стих, который сочинил специально для этой оказии.

Не думаю, что это было гениальное стихотворение.

Скорее, это было нахальное стихотворение, в котором я посылал к чёртовой бабушке всё, что пришло мне в голову: тогдашнего канцлера Германии Гельмута Колля, тогдашнего президента России Бориса Ельцина, тогдашний мировой капитализм, все поэтические чтения на свете, конкретно это поэтическое чтение в Берлине, всех поэтов, которые в нём участвовали, всех слушателей, которые сидели в зале (а их там было предостаточно), все аудитории, залы и холлы, в которых проводятся такого рода мероприятия, и самого себя, стоявшего перед публикой и что-то такое блеявшего.

Короче, это было довольно оскорбительное и забавное стихотворение-оскорбление, стихотворение-ругательство, стихотворение-выпад, своего рода диатриба или филиппика.

Но главное, конечно, заключалось не в том, что я читал, а как.

А читал я так, будто делал это в первый и последний раз, а потом хоть потоп.

Я читал извиваясь, как морской гад, щупая свой член, как больной, и брызгая слюной, как лама в берлинском Zoo.

В результате моё чтение получилось заводным и вызывающим – в духе Катулла, Гелиогабала, Нерона и Марка Фурия Бибакула.

По лицу Рубинштейна, выступавшего после меня, было видно, что я произвёл-таки впечатление.

Публика сидела укокошенная моей наглостью.

Потом Пригов изображал милиционера и кричал кикиморой, явно соревнуясь со мной, но не дотягивая.

Остальные декламировали свои стихи как собаки, подвергшиеся павловской вивисекции.

Наконец вся эта бодяга кончилась.

Тут ко мне подошли два незнакомых немца и пригласили выпить с ними водки или пива – чего захочу.

Один из них был вроде гнома в ярких лохмотьях и с очень большой бородой.

Это оказался Пенк – известный художник-экспрессионист, звезда тогдашней немецкой живописи.

Он был в восторге от моего чтения и сказал, что никогда ещё не видел такого поэта, как я.

Второй немец громоздился рядом с Пенком словно викинг-колосс, обряженный в чёрную кожу и серебряную сбрую с ног до головы.

Он мне одобрительно подмигнул.

Это и был Папенфюз в своей обычной униформе: косухе, траурной футболке, кожаных штанах и высоких шнурованных башмаках.

Он имел много волос на голове и щеках.

Мы пошли в бар и выпили.

Потом Пенк попрощался; мы остались с Папенфюзом вдвоём.

Тут он мне и показал свой Восточный Берлин, то есть Пренцлауэр-Берг.

1. Вчера я вспомнил, как когда-то (в 1982-м или 1983 году) посетил в Москве Тимура Зульфикарова.

Это такой поэт и писатель, которым я восхищался.

Он написал сценарий фильма «Чёрная курица, или Подземные жители» по сказке Погорельского.

А ещё он писал поэмы о Ходже Насреддине и великом завоевателе Тимуре.

Я читал его сочинения в журнале «Дружба народов» и приходил в восторг от его ритмизованной прозы, от его способности упиваться певучей фразой, от его умения смаковать слово.

А потом мне вздумалось самому стать кинорежиссёром, и я сочинил собственный сценарий.

Его действие происходило на озере Иссык-Куль во времена эмира Тимура.

1. У петербургского художника Андрея Хлобыстина была французская жена по имени Изабель – красивая, импульсивная девушка.

Уж не помню, как я с ней познакомился.

Изабель жила в Страсбурге и, кажется, училась на факультете славистики и одновременно на философии.

Она хорошо владела русским языком.

Страсбург мне понравился своим парком, где стояли гигантские дубы и росла нежная, взлохмаченная травка.

Изабель пригласила меня сделать там выставку – в городской галерее, с которой она сотрудничала.

Вместо выставки я устроил балаган.

Двое моих приятелей – итальянские художники – приехали из Милана в Страсбург, чтобы вместе со мной попаясничать.

Один из художников был альпинистом-любителем.

Другой играл на народном инструменте типа домбры.

Мы вбили в стену галереи альпинистские зацепы, встали на них и привязали друг друга альпинистскими верёвками.

Три фигляра, висящие на стене, – три дергунчика.

Когда галерея заполнилась публикой в день открытия, итальянец с домброй стал наигрывать народные мелодии.

Играл он, кстати, замечательно.

В разнобой мы запели что-то несуразное.

Публика глазела на нас, подвешенных, а мы кудахтали, квакали, квохтали, щебетали, ухали и балаболили.

Ну и дёргались, опутанные верёвками.

А потом вдруг заорали, завопили, заревели, как оглашенные.

Орали мы, кстати, замечательно.

Публика пялилась, посмеивалась.

Представление закончилось.

Изабель повела нас в какой-то погребок, и мы напились до одури.

Однако Изабель хотела чего-то ещё.

– Мой профессор в университете – Жан-Люк Нанси, – сказала она. – Хочешь с ним познакомиться?

Меня тошнило от выпитого, но имя Нанси пробудило во мне восторженность.

– Философ Нанси?! – вскричал я.

– Ну да.

– Конечно, хочу с ним встретиться.

– Тогда я договорюсь.

На следующий день итальянцы уехали, а я с больной головой гулял по Страсбургу, купил багет в булочной и смотрел на громадную синагогу, на кафедральный собор и другие старинные здания.

Потом я сел в парке на траву и стал выскребать из багета мякиш – совсем как детстве, в тот незабываемый день в Алма-Ате.

1. Это длинная история, но однажды я кончил тем, что обедал в компании Маргарет Тэтчер, Михаила Горбачёва, Салмана Рушди, Ринго Старра, Генри Киссинджера, Джоан Дидион и других знаменитостей.

Случилось это в цитадели британской консервативной партии – в Карлтон-клубе, что находится на Сент-Джеймс-стрит в сердце Лондона.

Сразу должен признаться: я питаю слабость к английским клубам с тех пор, как познакомился с творчеством Ивлина Во, повесть которого «Незабвенная» стала моим любимым произведением в ранней юности.

Но, разумеется, попасть в настоящий лондонский клуб – дело нелёгкое, ведь нужно быть его членом, а я никогда ничьим членом не значился.

И всё же мне удалось побывать в нескольких элитарных клубах благодаря знакомству с Асимом Баттом – отпрыском пакистанских эмигрантов, родившимся и выросшим на восточной окраине Лондона.

Дело в том, что Асим работал продавцом в тёмном и тесном магазинчике в Ист-Энде, где продавалась исламская традиционная одежда, в том числе чёрные женские халаты, закрывающие тело с ног до головы, с волосяной сеткой на лице.

Как называется это платье?

Паранджа, или бурка.

Мы с Асимом неоднократно наряжались в эти самые бурки и в таком виде беспрепятственно проникали в самые изысканные клубы: в «Оксфорд и Кембридж», в «Реформу», в «Клуб ВВС, морской и воздушный», в «Синюю бороду», в «Клуб Путешественников», в «Клуб Ветеранов», в «Клуб Ист-Индии» и в довольно-таки мрачный клуб под названием «Перчатка и ботинок», где собирались джентльмены, лишившиеся одной или двух конечностей.

Я наслаждался чудесами и нелепостями этих почтенных учреждений британской обрядности: в одном клубе к обеденным столам были прикреплены пюпитры, предназначенные для тех, кто имеет привычку читать, поглощая завтрак или ужин; в другом стояли старинные весы, а рядом – специальная книга, куда члены клуба записывали свой вес до и после обеда; в третьем позволялось курить лишь трубки и ни в коем случае сигары; в четвёртом женщины могли появляться только в декольте и шляпках с вуалью.

И как же нам удавалось проскользнуть в мусульманских женских нарядах в эти твердыни английской традиции?

Честно говоря, сам не знаю как.

Это осталось секретом Асима: он что-то нашёптывал привратнику на ухо, а потом показывал какую-то золочёную карточку – и нас впускали без проблем.

Я был рад каждой клубной авантюре и не надоедал Асиму расспросами.

1. Первую половину солнечного весеннего дня, отмеченного буйным цветением вишнёвых деревьев и запахом лошадиных яблок на Ринге, Александр Давидович Бренер провёл в Художественно-историческом музее города Вены, где созерцал картины Брейгеля, Веласкеса и Кранаха Старшего.

Это было бы весьма приятное и содержательное времяпрепровождение, если бы Бренер не испытывал лёгкое, но неотступное недомогание: ему докучали геморроидальные шишки, воспалившиеся после утреннего испражнения.

А ещё – и это было куда невыносимее – он ни на секунду не мог избавиться от неясной тошнотворной тревоги – всегдашней спутницы его мизерного существования.

Но инфанты Веласкеса восхищали и рассеивали всякие сомнения: жизнь может удасться, душа должна быть хороша.

Однако во второй половине дня светлые впечатления от посещения музея резко сошли на нет: идя по Мария-хилфер-штрассе, Александр Давидович наткнулся на литератора Алексея Юрьевича Плуцера-Сарно.

Принесла нелёгкая!

Бренеру почему-то показалось, что за шиворот ему упала острая жёлтая сосулька.

А ведь эта встреча не была вопиющей неожиданностью: Плуцер-Сарно гостил у Бренера в Вене уже третьи сутки.

Трое суток – за такое время может родиться и умереть миллиард ярких, сияющих звёзд.

1. Не помню, как я узнал об Алексее Дмитриевиче Скалдине и его романе «Странствия и приключения Никодима Старшего», но точно не из мемуаров Георгия Иванова.

Возможно, в какой-то статье о символистах упоминалось имя Скалдина?

Я тогда много символистов (и про символистов) читал.

В те времена – в середине 1980-х – я сидел в Ленинской библиотеке в Москве и вместо работы над диссертацией читал Якоба Буркхардта и Якоба Бёме, Мейстера Экхарта и Фридриха Ницше, а также прозу русских символистов, прежде всего рассказы Сологуба и эссе Вячеслава Иванова.

Ещё я читал «Философию общего дела» Фёдорова, «Столп и утверждение истины» Павла Флоренского, «Опавшие листья» и «Люди лунного света» Розанова, «Три разговора» Владимира Соловьёва и ранние работы А. Ф. Лосева и находился под громадным впечатлением от поэмы «Форель разбивает лёд» Михаила Кузмина.

Моё чтение было лихорадочным и беспорядочным.

В качестве аспиранта филологии я получил доступ к редким книгам, от прикосновения к которым мои руки начинали дрожать.

Я хватался то за Николая Бердяева, то за Льва Шестова, то за Константина Леонтьева.

В какой-то момент я устал от философии и тогда-то наткнулся на книгу Скалдина.

В руках у меня оказалось волшебство с библиотечными штампами.

Это было первоиздание 1917 года – небольшой красивый том в твёрдой синей обложке (надеюсь, я ничего не путаю).

Уже сама дата выпуска поразила меня: книга была напечатана в смутное время после Февральской революции, незадолго до Октябрьского переворота.

Поэтому эта гениальная вещь прошла тогда незамеченной, хотя подлинные читатели наверняка её заметили и оценили по достоинству.

Сам я немедленно подпал под очарование этой книжицы: её твёрдой обложки, титула, набора и подзаголовков под главами.

А когда углубился в чтение, то и вовсе остолбенел.

Есть книги, которые прилипают не просто к мозгам читателя, а к рёбрам, к позвоночнику.

Скалдин проделал со мной именно такую операцию.

Сновидческая и язвительная, обрывистая и чреватая неожиданностями проза Скалдина не дала мне перевести дух до тех пор, пока я не закрыл книгу, сидя под зелёной лампой в недрах Ленинки, – абсолютно завороженный.

Знаменательно, что в том же 1917 году вышла и первая книга Т. С. Элиота – «Любовная песнь Альфреда Пруфрока»:

Какого «you» приглашает поэт в сумерки, уподобленные усыплённому пациенту, распростёртому на операционном столе?

Стихи о скрытой болезни и опасности хирургического вмешательства напоминают читателю, что он – в 1917 году и всегда с тех пор – во владениях царя Морока.

Роман Скалдина начинается более идиллично, но тоже тревожно и загадочно: «Старый ипатьевский дом, где обычно весною и летом жила их семья, стоял среди лесов и полей на горе, на берегу широкого озера, часах в десяти езды по железной дороге от Петербурга. Густой запущенный лес укрывал дом и расположенные близ него службы; только к озеру светлело небольшое чистое пространство, да само озеро уходило широкой гладью, такою широкою, что другого берега его не было видно – как море».

На фоне этого чарующего пейзажа разворачиваются таинственные и зловещие события, не оставляющие сомнения: всё, что существует, висит на волоске.

Девиз, украшающий родовой герб Ипатьевых (и обложку скалдинского романа), гласит: «Терпение и верность», но два благородных слова звучат почти издевательски в свете диких происшествий, изложенных автором.

1. Папа стоял и смотрел в окно – голый, в одних шлёпанцах.

Из его промежности свисало яйцо – бледное, в кровеносных сосудиках.

Он сказал:

– Знаешь ту девочку во дворе?

Я подошёл к окну и увидел Зою.

Она прыгала через скакалку.

– Ага.

– Пойди – сними с неё трусы!

Это мне понравилось.

Я надел чёрные мамины перчатки и спустился вниз.

Во дворе солнце жарило, пахло помоями.

Зоя была тут как тут.

Она перестала скакать и воззрилась на меня, как на Агамемнона.

Я присел на корточки и осклабился.

Она ткнула пальцем в мои перчатки, доходящие до локтей:

– Не жарко?

– Жалко у пчёлки! – выкрикнул я и состроил рожу.

Зоя хмыкнула:

– Дурак.

– Целка.

– Что? – удивилась она.

Указав на асфальт, я ляпнул:

– Золотой жук!

Зоя мгновенно отреагировала:

– Где?

Никакого жука, разумеется, не было.

Вернее, он был – в новелле Эдгара По.

Я эту новеллу не дочитал, но влюбился в название.

Зоя смотрела на меня, как на фраера:

– Ты дурак?

– А что?

– Дурак.

– А ты сука! – крикнул я и подпрыгнул, как гамадрил.

Она вздрогнула и попятилась.

Я издал вопль и ухитрился нырнуть под её сарафан.

Там пахло шоколадными вафлями.

Я спустил с неё трусы, но ничего такого увидеть не успел.

Она меня ударила – кулаком по башке.

Но плакал не я.

Плакала Зоя:

– Ыыыыыыы…

1. Есть знаменитая книга: «У подножия вулкана» Малкольма Лаури.

Прочтя её, я понял: жить под вулканом – кошмарное наслаждение.

И очень захотел под вулкан.

И вот я попал в Неаполь, раскинувшийся у подножия Везувия.

Мы с Барбарой оказались там в разгар Ferragosto – августовских каникул, справляемых в Италии.

Город был пуст, ставни в домах заперты, улицы отданы во владение крыс и котов.

Мы шлялись в поисках ночлега, надеясь на везение.

Денег у нас было с гулькин нос.

Неаполь – город трещин, расщелин, впадин, выбоин.

Но увы – от солнца в этих впадинах нельзя было спрятаться: с тихим скворчанием оно нас поджаривало.

1. Есть вещи, которые можно рассказать, а есть такие, о которых рассказать нельзя, но ты всё равно пробуешь.

Я хочу рассказать о своих попытках сохранить чистоту, невинность, девственность.

Но зачем мне эта девственность понадобилась?

Дело в том, что я чуял: взрослость – ложь.

Это ведь и правда так.

Когда я был подростком, взрослость казалась мне мороком.

Потом я понял, что эта катастрофа мне не грозит, потому что я недоделанный от рождения.

Я избегал взросления – нелепо, но настойчиво.

Пережив бурный роман с Ларисой К., я понял, что не хочу больше никаких сексуальных отношений, ибо они кончаются хламидиозом, гонореей, мандавошками и страшными душевными муками.

Тем не менее я тянулся к девушкам и любил их компанию гораздо больше любой мужской.

Я знакомился с барышнями прямо на улице: следовал за какой-нибудь красавицей, любуясь её затылком и икрами, а потом набирался смелости, подходил и знакомился.

Так я привёл в дом своих родителей юницу с египетскими чреслами и чёрной чёлкой над глазами-махаонами.

Ей нравилась моя болтовня о поэзии, а ещё ей нравилась моя комната.

Она приходила ежедневно, мы запирались и изнемогали от ласк.

Она раздевалась догола и садилась на меня одетого.

Ей хотелось соитий, но я их не допускал.

Она чувствовала, что мой член ищет её: трётся, бьётся, как кошачий хвост.

Но я не разрешал ему углубиться в неё.

Вместо этого я теребил её соски, сосал рот, лизал щель.

Я искал её клитор и находил.

Я доводил её до оргазма, от которого она содрогалась, как получивший пулю олень.

Но я не дрючил её, и она перестала ходить.

Взамен появилась другая – буйная Таис.

Это была блондинка с чёрными корнями волос и грудями-спринцовками.

Она загорала на искусственном водохранилище на краю города, а я к ней подкрался, как к Сусанне – похотливый старик.

В глаза бросился белый шрам на её тёмном от солнца животе.

– Ты меня напугал, – сказала она. – Ты пидор или кто?

Она пахла как узбекская дыня, вспоротая ножом.

Мы не расставались несколько дней.

Она была пролетарской вакханкой, предназначенной для оргий среди фабричных руин.

Она жила в бараке, где на маргарине жарился лук.

Там, в своей комнате, она обнажалась и бегала от меня, вырывалась, давала себя схватить.

Я валил её на пол, она брыкалась, подставляя подмышки, лобок.

Я сжимал её, тискал, она лопотала, как возбуждённый примат.

Ей бы жить в сельве, в обезьяньей ватаге, среди попугаев и скользких лиан.

И чтобы её оприходовал дикий кабан.

А я эту деву не брал, не имел, не вставлял, не порол, а просто по бёдрам её своим бесполезным удом стучал.

– Ты очень большой дурак, – сказала она.

И я снова остался один.

Какое блаженство: покой, тишина, ни вопля, ни вздоха, мир на земле.

Я думал: «Хорошо бы так и со всем остальным: ничего не иметь, не владеть, не толкаться, не впихивать, не познавать».

Я думал: «Не надо быть важным, не надо бухтеть в унисон, гнать пургу и жрать их харчи, не надо глаза отводить, не надо юлить и пудрить мозги…»

А что же тогда, если всего этого больше нет?

Да просто лежать, обниматься, в парке гулять…

И глядеть, и молчать.

Вот так я чувствовал, но на деле не осуществлял.

У меня не получалось: я по-прежнему нянчился с собой, пробовал быть то любовником, то писакой, то вором, то молодчагой.

А вот Леон Богданов сумел всего этого избежать.

Поэтому он самый невинный, нетронутый, чистый, ни в чём не замешанный, праведный, лучший писатель русской земли.

1. Стоит мне закрыть глаза, и я сразу вижу Налимова, незабвенного Володю Налимова, вернее, вижу жёлтый костистый череп с пустыми глазницами, ведь лицо Володи очень даже смахивало на череп, на мёртвую голову.

А может, я вижу вовсе не налимовское череповидное лицо, а собственный череп, на который всё больше становлюсь похож?

Тоже вполне может быть.

Недавно я смотрел аргентинский фильм, в котором ошалевшая от злой жизни мать идёт на сельское кладбище, разрывает старую, заброшенную могилу и находит там череп сына, умершего в младенчестве, и нежно гладит его, а затем посыпает этот череп свежим прахом своего только что кремированного мужа, и шепчет: «Это тебе, сынок, чтобы не было одиноко».

У Налимова тоже была мать, страшно о нём заботившаяся, пока у неё оставались силы заботиться, а потом… потом я не знаю, что случилось, кто из них умер первым: мать или сын.

К тому времени я уже уехал из Алма-Аты и перестал думать о Налимове, а вскоре и вовсе забыл о нём.

Почему же вспоминаю сейчас?

Да потому что мне уже трудно поверить в существование Налимова, в реальность того, что было тогда в Алма-Ате, и хочется выдумывать Володю, как какого-нибудь Аполлона Аполлоновича Аблеухова или Ивана Бездомного.

Но я плохо умею выдумывать, могу только чуть-чуть приврать.

Как сказал мой любимый писатель: «Когда понимаешь, что уже и не остаётся ничего понять – ложишься спать».

1. Стояла ранняя брежневская эпоха, начало 1970-х.

В пору летних отпусков я с родителями полетел из Алма-Аты в Москву.

Помню: прямо из Домодедова мы помчались в «Славянский базар».

Там в вестибюле висели портреты знаменитых завсегдатаев: Шаляпин, Бунин, Гиляровский, Чехов, Рахманинов…

На первое заказали окрошку.

На мой вкус она немножко отдавала блевотиной.

Отец поморщился:

– Не дури, пожалуйста.

На второе котлеты по-киевски.

Помню: официант, записывая заказ, взглянул на отца с нескрываемым отвращением.

Возможно, он был антисемит или просто в плохом настроении.

Из «Славянского базара» мы отправились в «Метрополь» – в букинистический магазин.

Отец купил Тулуз-Лотрека в издании «Skira».

Потом поехали на Фрунзенскую набережную.

Генеральская вдова Нина Никаноровна сдала нам свою однокомнатную квартиру, а сама ушла к родственникам.

Её супруг был расстрелян Сталиным.

Откуда мои родители знали эту женщину?

Комната на Фрунзенской была светлая, высокая, оклеенная желтенькими обоями.

Кухня тоже просторная, и ванная.

Помню: я стоял перед зеркалом в ванной и давил свои молодые прыщи, а гной мазал на зеркало.

Позднее я выставил такую зеркально-гнойную картину в одной венской галерее на коллективной выставке.

Юношеские прыщи у меня и в шестьдесят лет не перевелись.

Квартира на Фрунзенской хранила в себе тайны за семью печатями.

В буфете лежал морской кортик с надломленным лезвием.

И стоял серебряный подстаканник с дарственной гравировкой: «От Тухачевского».

На стене висела фотография хозяйки в молодости: темноокая, пышноволосая, похожая на картину Крамского «Неизвестная».

А нынешняя Нина Никаноровна была старухой с висячими щеками и развалистой поступью.

Но она сохранила в себе юную жизнерадостность.

1. Был такой живописец и график – Авигдор Ариха.

Он родился 28 апреля 1928 года в Буковине, а умер 29 апреля 2010 года в Париже.

В промежутке между этими датами Ариха успел побывать заключённым в нацистском концлагере, где он сделал свои первые, подростковые рисунки; в Израиле, где он учился в художественной академии Бецалель и участвовал в войне 1948 года; в Париже, где он был знаком с Джакометти, Картье-Брессоном и Беккетом; в Лондоне, Нью-Йорке и разных других городах, где он смотрел на чужие картины, размышлял о любимых художниках и занимался главным своим делом – рисовал на холстах и бумаге.

А ещё он писал об искусстве, выступал с лекциями, участвовал в документальных фильмах и даже получил за свою деятельность орден Почётного легиона.

Но орден был потом, а сначала он пробовал, блуждал, сомневался.

Ариха начинал как иллюстратор, стал абстракционистом, а кончил как живописец, пишущий с натуры.

Но самое первое, что нужно о нём сказать: Ариха принадлежал к редчайшей породе художников, которые не доверяют тому, что им талдычит эпоха, а верят исключительно своему чутью и глазу.

Конечно, только так и нужно: верить себе и тем, кого любишь.

Но сказать это легко, а достичь трудно.

Когда Ариха был студентом в Иерусалиме (в 1946-1948), там учили рисовать по Сезанну, а точнее, согласно «сезаннизму».

Ариха называл это «рационализация видимого».

Это такой академический метод, когда ты уже не воспринимаешь то, что рисуешь, а думаешь, как тебе рисовать в соответствии с методом.

Ариха считал, что, когда художник так думает, он уже не творит.

Это, конечно, так и есть, но до этого тоже нужно додуматься, и Ариха – очень умный и образованный человек – додумался не сразу.

В Израиле ему всё время казалось, что он находится в глухом захолустье, поэтому он уехал в Париж и осел там.

В Париже он сделался абстракционистом, причём писал очень хорошие абстрактные картины, но однажды ему это надоело.

Арихе вдруг показалось, что он всё время повторяет себя в своих работах.

Он так и говорит: «Почти все художники повторяют себя, но это тошнотворно. Никто не любит смотреть на себя в зеркало подолгу».

Ариха поделился своими сомнениями с Джакометти, и тот поддержал его (Джакометти тоже хотел выбраться из западни модернизма).

Модернизм, по мысли Арихи, был «коротким замыканием» в истории искусства, когда «рационализация видимого» подавила живой глаз и чувство.

Весь модернизм – от Сезанна до Мондриана – это короткое замыкание, как считал Ариха.

Джакометти и Ариха каждый по-своему хотели повернуть искусство к жизни.

По мнению Арихи, Джакометти так до конца и остался «сезаннистом».

«Если присмотреться, – говорит Ариха, – то ясно, что штриховой рисунок Джакометти лишён интенсивности жизни. Это всё ещё сезаннизм».

А ещё Ариха сделал такой вывод: «Искусство – не голова. Хотеть рисовать – то же, что хотеть петь, то есть глубочайший внутренний импульс, являющийся ответом на жизнь. Жизнь требует оживления – поэтому ты поёшь и рисуешь».

Отвернувшись от модернизма, Ариха встал лицом к лицу со старыми мастерами.

Он хорошо знал, что искусство – это прежде всего память.

Модернизм, согласно Арихе, был слишком поглощён настоящим.

Художник, стоящий на обломках модернизма, должен сам, в одиночку, искать себе ориентиры в прошлом.

Искусство Арихи страшно одиноко и являет собой нечто новое, что, возможно, не будет иметь продолжения.

Он презирал «contemporary art» как царство коллективного самообмана и конфуза, как аппарат, враждебный таланту и риску.

Пережив в своём искусстве восьмилетний кризис, Ариха в 1973 году начал писать с натуры, в цвете.

Но первичным и основным для него был и остался рисунок.

В своём понимании рисунка Ариха шёл за Пизанелло, Гольбейном, Рембрандтом, Энгром, Дега – гениями живого рисунка.

Для Арихи рисунок есть непосредственный след чувства: дрожание сердца и руки, вызванное созерцанием предмета или твари.

Ариха верил Дюреру, забывавшему про себя и про искусство, когда он рисовал траву, себя, свою мать, зайца.

Ариха считал, что рисунки, сделанные Дюрером с натуры, – одно из величайших чудес света.

Ещё Ариха любил старых китайцев XIII и XVII столетий.

И Сэмюэля Беккета, с которым он дружил многие годы.

Беккет – писатель, у которого нет ни единого лишнего слова, у которого все запятые, точки, все пробелы на месте.

Ариха стремился к тому же.

Они оба считали, что в искусстве всё должно быть оправдано – любая линия, любая фраза.

Беккет сказал: «Восстанавливать тишину – привилегия окружающих нас предметов».

Это прямо относится к искусству Арихи.

А ещё Беккет говорил: «Все мы рождаемся сумасшедшими. Немногие ими остаются».

Сумасшествие – это когда ты не стал таким, как окружающие тебя люди, художники, писатели, дельцы, менеджеры культуры, когда ты не вписался в аппараты.

Ариха выступал с лекциями, снимался в фильмах, рисовал известных людей, но в своём искусстве он остался отшельником и аскетом.

Про Ариху хорошо сказала американская искусствовед Барбара Роуз, сравнив его с художниками-реалистами (живопись Арихи часто путают с реализмом): «Реалисты пишут то, что они видят и знают. А у Ариха другое: „Неужели это то, что я вижу?“»

То есть у него философия – вопрошание мира.

Девиз Арихи: «Искусство – это эхо бытия».

Ариха пишет картину, заполняя каждый микро-участок холста в ритме дыхания, перенесённого через кисть на плоскость; это живопись чувствования, противоположность любого академического метода, когда у художника есть заданный набор приёмов (идея, стиль, мотивы).

Его живопись вернулась к минимализму глаза и чувства, линии и цвета.

Но этот минимализм содержит в себе память обо всём богатстве искусства от палеолита до Мондриана.

Старые китайцы, которыми Ариха восхищался, учили, что живопись возможна только после и по ту сторону всех знаний.

Знания Арихи были огромны, но он писал забывая о них, повинуясь сердцу и глазу.

Знания, конечно, остались, но ушли под кожу.

Живопись Арихи – это искусство не только после модернизма, но и после Auschwitz-Birkenau.

Но самое главное: Ариха – мессианский художник.

Его мессианский жест заключается в том, что он стряхивает с вещей шелуху стилей и маньеризмов – одежды, навязанные культурой, – и оставляет их нагими.

Тела и вещи оказываются застигнутыми врасплох, беззащитными, одинокими, ждущими спасения.

Ариха однажды сказал, что он художник, преодолевший абстракцию и ставший натуралистом.

Его натурализм – это то, что осталось от великого искусства Запада и Востока.

То, что нужно для нового, неведомого искусства.

1. Я хочу написать оду в честь одной неизвестной девушки.

У неё нет имени, но она совершенно реальное лицо.

Если она жива, ей сейчас примерно шестьдесят лет.

Ну а где она живёт, я понятия не имею.

Скорее всего, она давно на седьмом небе.

1. С мастером комиксов и первоклассным писателем Аланом Муром я познакомился в Tate Britain – знаменитом лондонском музее.

К тому времени я уже прочитал бесподобные графические романы Мура – «From Hell», «Watchmen», «V for Vendetta», «Promethea».

Впереди были чудесные «Lost Girls» и «The League of Extraordinary Gentlemen», а также превосходный текстовой роман Мура – «Voice of the Fire».

Благодаря Муру (и Роберту Крамбу) я открыл мир комиксов и влюбился в нескольких рисовальщиков из этого мира, показавших мне, что я – не я, а намалёванный шалопай, бузотёр и незнайка.

Настоящие комиксы учат: жить можно только выдуманной жизнью и следы этой жизни остаются не в документах и фото, а в карикатурах и побасёнках.

1. Любляна – город маленький, игрушечный.

Я вспоминаю о нашем пребывании там с мучительным удовольствием.

Мы с Варварой прибыли в Любляну из Стамбула, где совсем обнищали и издёргались.

Художник Миран Мохар организовал нам жильё и дал пятьсот долларов, чтобы мы могли расслабиться.

Жильё было неординарное: магазинчик Kodak, закрывшийся потому, что в мире прекратилось производство плёнки Kodachrome.

Магазинчик находился в сердце старого города, в укромном дворике.

Мы поставили в пустом помещении раскладушку, стул, стол – и зажили.

Ванной комнаты не было, зато был крошечный сортир с умывальником.

1. Когда мне стукнуло пять или шесть лет, я понял, что мои родители – вовсе не родители, а чудовища-самозванцы, присвоившие себе внешность и повадки моих родителей.

Это открытие заставило меня покрыться ледяным потом и увидеть в новом свете всё окружающее.

Я осознал, что люди – совсем не то, чем они кажутся.

Поэтому нужно держать ухо востро: а вдруг я тоже могу превратиться в ужасное подобие самого себя?

Я любил своего дедушку, но однажды заметил большую мутную каплю, свисавшую из его ноздри, и меня осенило: это не может быть мой дедушка!

В другой раз я встретил свою мать на улице: она шла с каким-то мужчиной, прижимаясь к нему всем телом; она тёрлась животом и грудями о жирный бок этого незнакомца, который прикидывался моим отцом, а на самом деле задумал продать мою подставную мать корейцам, торгующим на базаре острой капустой кимчи.

– Это не вы! Это не вы! – заорал я и бросился бежать в тот момент, когда родители меня увидели и направились в мою сторону.

Особенно часто чувство подмены возникало в минуты, когда отец и мать ссорились.

Я смотрел на их искажённые, чужеродные лица и думал: «Господи, верни мне моих настоящих родителей. Эти двое не мои папа и мама – не могут ими быть».

Точно так же и с остальными людьми: с учителями в школе, с приятелями, с возлюбленными и знакомыми художниками: все они рано или поздно оказывались фальшивками, жуткими имитациями.

С животными, растениями и вещами дело обстояло тоже так: они никогда не были тем, чем казались на первый взгляд.

1. Ох, и давно это было!

Перед Политехническим музеем стояла толпа хворых, замордованных, полоумных людей, жаждущих мгновенного исцеления.

Это как в древние времена: святой наложением руки и шевелением уст спасал.

Чего-то такого и эта толпа жаждала.

Люди пришли сюда, съехались – ради пира духовного.

Они выбрались из высоток и хибар, из хрущёвок и дыр – послушать поэта, акына, любимца муз.

Они хотели не какого-то рифмача, борзописца и версификатора, а песнопевца, трибуна и мейстерзингера.

Они надеялись на встречу с Бояном, со скальдом, с аэдом, с глашатаем.

Некоторые, конечно, явились с тайным (даже для себя) умыслом: взглянуть лукавым глазком: а вдруг он оплошает, опростоволосится?

Но таких было немного, да и я был не из таких.

Основная масса собравшихся (рать многоглавая) примчалась к историческому зданию в центре Москвы, чтобы посидеть в приснопамятных стенах бок о бок со своими современниками и унести домой воспоминание о большом событии: национальный поэт, прибывший из далёкой Америки, поведает им истину-естину, обнажит свою душу до дна и поделится сокровенными мыслями.

Имя поэта было всенародное: Евтушенко Евгений Александрович.

Кто-то может сказать: всенародное и скомпрометированное.

Но люди, пришедшие в Политехнический, так не думали.

1. С датами я не в ладах.

Кажется, это был 1991 год?

Или 1992-й?

В то время я уже освоил искусство разбрасывать камни, а вот как их собирать, не представлял.

Я жил тогда на улицах Тель-Авива, куда был выброшен из редакции русскоязычной газетёнки.

Я проработал там около года, сочиняя статейки о том о сём.

А потом подрался с хозяином и стал никем.

Впрочем, я никогда не был ни журналистом, ни художником, ни евреем, ни русским, ни мужчиной, ни женщиной.

Александром Бренером я тоже был не больше, чем Фенимором Купером.

Скорее уж так: я был живым существом, до сих пор не научившимся пользоваться ни своими членами, ни миром вокруг себя, а потому едва ли способным к какому-либо опыту, кроме опыта провалов и неудач.

У меня был товарищ, с которым я ел, пил и гулял по тель-авивским улицам.

Внешне он походил на большого одышливого младенца, беспрестанно курящего сигареты Kent.

Звали его Рома Баембаев (он говорил, что на самом деле его фамилия Боренбойм, но по недоразумению его отец – уроженец Черновиц – был прописан казахским именем Баембаев в советской армии).

В недавнем прошлом Рома зарабатывал на жизнь технической профессией, но бросил это дело, повстречавшись со мной (шалопайство заразительно).

Впрочем, у него оставались кое-какие сбережения (в отличие от меня).

Рома приехал в Израиль, когда ему было пятнадцать лет, и безукоризненно говорил на иврите (опять-таки в отличие от меня, выучившего всего пятьдесят слов).

Когда я встретил Баембаева, он уже по горло наелся своим житьём-бытьём: службой в офисе и службой в армии (он побывал на ливанской войне, о которой рассказывал с отвращением).

Бесцельные шатания по Тель-Авиву пришлись Роме очень даже по нутру.

Вот мы и гуляли: мягкий пузатый Баембаев в тенниске Lacoste и тощий, сутулый я в шортах и резиновых тапочках: флип-флоп, флип-флоп, флип-флоп…

1. Спасение проявляется в жизни человека наподобие мудрости: случайно и непреднамеренно.

Ты делаешь что-то несусветное, противоречащее всем законам разума, противоположное самому принципу выживания, делаешь это, подчиняясь какому-то смутному, шалому импульсу, – а потом, много позже, оказывается, что это самое лучшее из того, что ты пережил.

И тогда, несмотря на всю загнанность и беспомощность, несмотря на весь испуг и оторопь, на тебя нисходит блаженное умиротворение, ибо ты наконец понимаешь, что то, что другие называют глупостью и оплошностью, на самом деле является сокровенной истиной.

1. Андрея Тарковского похоронили.

Давно это было, не так ли?

Но они опять и опять его хоронят.

Потому что так принято, верно?

Даже Иисуса Христа похоронили.

А куда дели Мандельштама?

Всем ясно, что хоронят не только мёртвых.

Деток, например, тоже: в школе.

Психов – в психушке.

Зверей – в зоопарке.

Кошек – в затхлой квартире.

Таково привычное человечье дельце: заграбастать всё, что живо, запихнуть в гроб и закопать в публичном или личном местечке, а затем пустить слезу, покушать и опять взяться за лопату.

Как это у Пастернака:

Таков двойной ритуал: предание земле-матке, а заодно и вырывание (из) сердца.

Ставится цель: водрузить крест на могиле и попутно поставить крест на человеке.

Именно так с Тарковским и поступили.

Его закопали не на каком-то погосте, а под грудой диссертаций, журнальных статеек, слюнявых причитаний, мелких издевательств, официальных воздаяний, убийственных восхвалений и академических разборок.

А потом похоронные собаки сели на сено – и рычат, ворчат, скалят зубы.

Не дают бедным ослам полакомиться соломой.

Литургия, малахольная литургия и похабные поминки – вот и вся недолга.

Плюс бездарная констатация, что Тарковский, конечно, не Кончаловский, что он, разумеется, выше, что он наше святое, что он настоящая нешуточная русская культура, что он принадлежит Пантеону, Голгофе, Эскориалу, пирамиде Хеопса.

Как говорили концептуалисты: нетленка.

Эту самую нетленку проводили в последний путь, закопали, а потом перезахоронили сто тысяч раз в разных свежевыкопанных могилках.

И думают: так и надо.

А я вам говорю: не надо, не надо!

Я вам ору: это не дело!

Да почему же?

А потому, что Тарковский не этого хочет.

Не этого ему от нас надо.

1. С Николаем Васильевичем Плагиаром я познакомился в Париже примерно в 1996 году.

Случилось это при следующих обстоятельствах.

Я собирался зайти в один из книжных магазинов на Левом берегу: хотел полистать альбом фотографий Роберта Франка, который лежал в витрине.

И тут какой-то человек ростом с десятилетнего ребёнка преградил мне путь.

Он смахивал на бродягу и так же пах, а тёмное лицо его лоснилось от застарелого жира.

Лет ему было под семьдесят; одет неряшливо и замызганно, а на ухе – синий баскский берет.

Глядя мне в глаза, он по-русски сказал:

– Покажите пропуск.

– Какой пропуск? – насупился я (не люблю, когда меня просят предъявить документы).

– Пропуск в книжный магазин.

– Для входа туда нужен пропуск?

– Вам нужен, – буркнул он и нагло усмехнулся нечистым ртом.

Я понял, что это шутка, и тоже осклабился.

Через пять минут мы зашли в маленький кинотеатр, где показывали старые фильмы, и сели за столик в уютном кафе-фойе.

– Закажите мне анисовую, – бесцеремонно бросил мой спутник.

Денег у меня было в обрез, но я сразу подчинился и взял ему и себе Ricard.

– Зови меня Николаем Васильевичем, – милостиво улыбнулся мой новый друг, переходя на «ты». – А фамилия у меня французская: Плагиар. Это красивая и осмысленная фамилия. Да?

Я не знал, что ответить, и только лыбился.

Он налил себе анисовую, разбавил её водой из графинчика: жидкость в стакане стала мутно-белой, как кумыс.

Выпив всё залпом, Николай Васильевич выдохнул:

– Итальянцы едят на завтрак сладкое. Это правильно: жизнь людская горька…Ты любишь итальянцев, мой юный друг?

Я промямлил, что итальянская еда – моя любимая, потому что детская.

А он:

– Итальянцы имеют склонность восхищаться только итальянскими художниками, а меня это злит. Михаил Кузмин говаривал, что в Италии искусство пускает ростки из каждого булыжника. А Габриеле д’Аннунцио выдвинул лозунг: «Ни дня без совокупления!» Думаешь, два эти соображения как-то связаны?

У меня опять не нашлось что ответить, но Николай Васильевич, сидевший на стуле косо, как берет на его голове, уже перескочил на другой предмет:

– Однажды в ботаническом саду Цюриха я вырвал из грядки капустную голову. Хотел извлечь из неё кочерыжку и полакомиться. Тут ко мне подбежал какой-то гражданин и стал ругать. Он кричал, что я оторвал голову их президенту. Или я просто не понял его швейцарский язык?

Я рассмеялся, а он вдруг:

– Может, ты сегодня переночуешь у меня? Если, разумеется, купишь пару бутылок красного…

Мне не хотелось возвращаться в квартиру, где я провёл предыдущую ночь, и я обрадовался:

– Спасибо, Николай Васильевич.

1. Маленький человек шёл по Брюсселю, как Наполеон после Ватерлоо.

Крошечный грязный человечек в задрипанном костюмчике, шепчущий что-то в остервенении.

Что он шептал, какие метал молнии?

В любом случае: судьба ему изменила, а он её не простил.

В нём было единственно подлинное величие – попранного героя, поруганного гения.

Этим он отличался от прохожих, озабоченных лишь тем, чтобы поддерживать свою тупую презентабельность.

А ему плевать было на видимость – он в ярости отбрасывал ничто в ничто.

Я с минуту разглядывал его, а потом догнал и тронул за рукав:

– Сир, позвольте мне быть вашим маршалом Неем.

Он мгновенно отреагировал:

– Ах, это вы, храбрейший из храбрых, герцог Эльхинген, князь Москворецкий мой.

И обнял меня, как брата.

Я подумал, что влип, потому что от него плохо пахло.

Но это было лишь мгновение – эта убогая мысль.