«Я нашел этому поистине чудесное доказательство, но поля книги слишком узки для него». Одним этим предложением Пьер Ферма создал загадку, над которой более трех столетий ломали голову математики. Она завела в тупик великого Леонарда Эйлера: почти через век после смерти загадочного ученого он обыскал его старый дом, надеясь найти там хоть какой-нибудь обрывок доказательства[34]. Головоломка также обманула математиков Огюстена Коши и Габриеля Ламе, которые заявили было, что нашли ответ, но позже в их логике обнаружили фатальный изъян[35]. Немецкий промышленник Пауль Вольфскель даже назначил премию в сто тысяч марок для того, кто разрешит эту загадку[36]. Тем не менее, несмотря на все усилия, доказательство Великой теоремы Ферма оставалось тайной.

^{Рис. 2. Два квадрата можно сложить и получить еще один квадрат: 32 + 42 = 52. А вот из двух кубов точный куб не составить. Здесь, например, 63 + 83 = 93 — 1}

Утверждение Ферма легко понять, пусть и нелегко доказать. Из теоремы Пифагора нам известно, что в прямоугольном треугольнике квадрат гипотенузы равен сумме квадратов катетов: a² + b² = c². Поиграв с этим выражением, можно подобрать целые числа, которые удовлетворяют этому условию. Например, 3, 4 и 5 (9 + 16 = 25) или 5, 12 и 13 (25 + 144 = 169). На самом деле таких «пифагоровых троек» существует бесконечное количество; их так назвали потому, что это доказал еще сам древнегреческий математик. Но что, если изменить выражение и подставить в него вместо квадратов кубы? Получится ли тогда найти три подходящих целых числа? Ферма утверждал, что нельзя. Более того, он считал, что это невозможно для любой степени больше второй. Математическим языком, по словам Ферма, уравнение aⁿ + bⁿ = cⁿ не имеет целочисленных решений для любого n больше 2.

Эндрю Уайлс впервые услышал о загадочной Великой теореме Ферма в десять лет. «Она казалась такой простой, но ее не смог решить никто из великих математиков в истории, — вспоминал он. — В тот момент я понял, что никогда не отступлюсь»[37].

Уайлс отучился в школе, затем в Кембриджском университете, где специализировался на разделе математики, известном как эллиптические кривые. Делая карьеру, Уайлс не выпускал из виду последнюю загадку Ферма. Однако он, как и многие другие математики, тоже не видел никакого пути к доказательству.

Все изменилось в 1984 году. Ученый Герхард Фрей предположил неожиданную связь между Великой теоремой Ферма и знаменитой гипотезой, выдвинутой дуэтом японских ученых[38] Ютакой Таниямой и Горо Шимурой. Они заявили, что две с виду очень далекие друг от друга ветви математического дерева на самом деле тесно переплетены: по их мнению, у любой модулярной формы имелась соответствующая эллиптическая кривая. Это предположение стало настоящей «рабочей лошадкой» для математиков тех лет — во многих научных работах по умолчанию подразумевалось, что она верна. Тем не менее это было лишь подозрение. Фрей же предположил нечто еще более неожиданное: если верна гипотеза Таниямы — Шимуры, то верна и Великая теорема Ферма. Уайлс, уже ставший тогда специалистом по эллиптическим кривым, наконец-то нашел путь к реализации своей детской мечты: нужно было всего лишь доказать, что догадка Таниямы и Шимуры верна.

Он решил работать в обстановке полной секретности. Накопив определенный объем материала, ученый стал публиковать его не спеша, в серии статей, чтобы создать впечатление, будто по-прежнему работает над старыми проектами. Уайлс перестал ездить на конференции и до минимума сократил преподавательские обязанности. Все время на работе и не посвященное семье он работал над доказательством. Также ученый применил рискованную стратегию: полностью изолировался от помощи коллег, утверждая, что одиночество помогает ему лучше сосредоточиться. На самом деле он, скорее всего, отлично осознавал, что, работая над задачей в одиночку, не будет вынужден ни с кем конкурировать, если откроет доказательство.

Первые полтора года Уайлс провел в библиотеке, изучая все математические материалы, как-либо связанные с модулярными формами и эллиптическими кривыми. Словно искатель приключений, входящий в джунгли, которых нет на карте, он решил вооружиться всеми возможными инструментами. Проштудировав основы, он начал самостоятельно исследовать математический аппарат в поисках закономерностей, которые привели бы его к доказательству. После двух лет такой работы он добился прорыва: нашел способ продемонстрировать, что первый элемент каждой модулярной формы связан с первым элементом каждой эллиптической кривой. Оставалось «всего лишь» разобраться с остальной бесконечностью составляющих.

Застряв в тупике, Уайлс обратился за помощью к коллегам, тщательно скрывая природу своего проекта: не слышали ли они о каких-нибудь неопубликованных математических работах, не замеченных им? Тогда его старый наставник Джон Коутс упомянул работу одного из своих учеников, Матиаса Флаха[39], который углубил методику другого математика, Виктора Колывагина. «Я почувствовал: это ровно то, что нужно, — вспоминал позже Уайлс, — хотя и знал, что мне придется дальше разрабатывать этот метод Колывагина — Флаха»[40].

Уайлс был уже близок к разгадке, но ему «пришлось иметь дело с множеством сложных механизмов», с которыми он «не был особенно знаком. Ученый с головой погрузился в алгебру, что вынудило его выучить много нового математического материала»[41]. Тогда он наконец решил нарушить молчание. Доверившись своему другу и коллеге-математику Нику Кацу, Уайлс получил необходимые подсказки, чтобы завершить доказательство. После семи лет работы он добился успеха там, где другие триста лет терпели неудачу.

«Это был самый важный момент моей рабочей жизни, — вспоминал Уайлс в документальном фильме о своем триумфе, снятом BBC. — Ничто из моих будущих достижений уже не будет настолько же важным»[42].

КАК ЛЮДИ РЕШАЮТ СЛОЖНЫЕ ЗАДАЧИ

Очень немногие задачи настолько же сложны, как Великая теорема Ферма. Тем не менее история Эндрю Уайлса многое говорит о способе мышления, который помогает справляться с трудностями. В 1972 году когнитивные психологи Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл издали эпохальную книгу Human Problem Solving (Как человек решает задачи), в которой исследовали эти мыслительные процессы. Они попросили участников своих экспериментов рассказать, о чем те думают, когда решают задачи, а затем, сравнив их результаты с эталоном, скрупулезно описали, как люди справляются со сложными головоломками. Их открытия стали отправной точкой для множества новых исследований и десятилетиями применялись в таких разных областях, как шахматы, литература, наука, математика и медицина.

Центральное место в теории Саймона и Ньюэлла занимает идея, что решение задач — это поиск в задачном пространстве. Оно подобно лабиринту: вы знаете, где находитесь, и можете понять, дошли уже до конца или нет. По пути, однако, вы время от времени заходите в тупики, что ограничивает свободу передвижения. Сложность в том, что вы не можете сразу пройти к финишу — ведущий к нему извилистый путь нужно поискать.

В лабиринте задачное пространство — физическое, хотя обычно они абстрактны. Представьте, что вы собираете кубик Рубика: начальное положение — случайный набор цветов; конечное положение — один оттенок с каждой стороны; доступные вам движения — повороты граней в разных направлениях. Здесь вы имеете дело не с буквальным пространством, а с пространством конфигураций: каждый поворот несколько изменяет состояние задачи, не решая ее. Цель тут, как и в случае с лабиринтом, состоит в том, чтобы сориентироваться в этом абстрактном пространстве и добраться от старта до финиша.

Доказательство Великой теоремы Ферма тоже представляло собой поиск в задачном пространстве. Для Уайлса отправной точкой служили ранее доказанные математические теоремы, а конечной целью было вывод, что уравнение aⁿ + bⁿ = cⁿ не имеет целочисленных решений, если n больше двух. Трудность при этом заключалась в том, что каждое движение в задачном пространстве должно было быть корректным, основанным на предыдущих результатах. Ограничения логики работали для Уайлса как стены лабиринта, не давая ему просто написать то, что хочется. Ученому нужно было проложить сквозь извилистые коридоры математики путь к утверждению, что Ферма был прав.

Привыкнув к существованию задачных пространств, вы начнете замечать их везде. Например, ученые выискивают в них новые законы[43]. Отправная точка для них — непонятный набор данных; конечная точка — теория, которая их объясняет; решение задачи — поиск в пространстве гипотез, которые могут расшифровать данные, и в пространстве возможных экспериментов, которые могут проверить теорию. Так же архитектор, проектирующий здание, ведет поиск в задачном пространстве возможных конструкций, чтобы найти среди них ту, которая вписывается в его ограничения — цену, размер, строительные нормы, — и при этом стремится оптимизировать ее функциональную и эстетическую ценность. Даже написание этой главы тоже было процессом решения задачи: моей отправной точкой был пустой документ, а конечной целью — законченная глава, в которой объяснялись бы идеи, которые я хотел представить.

ПОЧЕМУ СЛОЖНЫЕ ЗАДАЧИ СЛОЖНЫЕ

Формулировка термина «решение задач», предложенное Саймоном и Ньюэллом, имела одно непосредственное следствие: большинство задач не решаемы. Пространство возможностей слишком огромно, чтобы найти ответ, и без использования хитроумных методов случайные догадки просто не сработают. Например, у кубика Рубика более сорока трех квинтиллионов различных комбинаций[44]. Если исследовать их все одну за другой, тратить на каждую всего секунду, это займет время, в пять тысяч раз превышающее возраст Вселенной. А вот перед Эндрю Уайлсом стояла задача проложить курс в куда более необъятных водах: компьютерную программу, которая механически соберет кубик Рубика, написать возможно, но вот создать — даже в принципе — устройство, которое сможет доказать любую математическую гипотезу, нереально. Математик, вооруженный ограниченными знаниями, вынужден ориентироваться в неограниченном море цифр и переменных, не имея гарантии, что сможет безопасно добраться до берега. Сам Уайлс хорошо понимал возможность неудачи: «Методов, которые были необходимы мне для доказательства, еще не изобрели. Поэтому вполне вероятно, что я был на верном пути, просто родился не в то время».

Если большинство задачных пространств слишком огромны, чтобы их можно было полностью обыскать, то как же мы справляемся? Ответ Саймона был следующим: мы довольствуемся минимумом (satisfice). Вместо того чтобы искать лучшее возможное решение, человек выбирает то, что считает достаточно хорошим. Например, руководитель компании не изучает абсолютно всю информацию и не учитывает все возможности, прежде чем принять неотложное деловое решение, — он перебирает варианты, пока не найдет среди них приемлемый, учитывая свое ограниченное время и внимание. Но у довольствования минимумом есть два больших недостатка. Во-первых, выбрав «достаточно хороший» вариант, мы рискуем никогда не узнать, какой был лучшим. Для уникальных задач это, пожалуй, не проблема, но если нам придется сталкиваться с одной и той же задачей снова и снова, то склонность выбирать то, что сработает «прямо сейчас», может в итоге ограничить наш прогресс. Например, человек, который печатает на клавиатуре одним пальцем, ища взглядом каждую букву, в целом справляется со своей задачей, но из-за этого ему труднее научиться слепому методу печати. Во-вторых, найти даже просто приемлемое решение может быть очень сложно. Так, Уайлс в своих поисках мог довольствоваться минимумом в элегантности или длине доказательства, но точно не в математической строгости. Доказательство, несуразное внешне или слишком многословное, было бы для него удовлетворительным, а вот то, которое нарушало бы правила логики, — нет.

Кроме снижения стандартов, есть и другой способ убавить трудность задачи: использовать знания так, чтобы направить поиск в более плодотворном направлении. При этом апогеем может стать то, что задача вообще не потребует решения: например, мне не нужно проводить поиски в задачном пространстве, чтобы решить пример 5 + 7 — я просто помню, что ответ — 12. Именно поэтому наша повседневная жизнь по большей части свободна от проблем, ведь ключи к ним мы храним в памяти. Вождение машины, запись к врачу или стирка белья не составляют труда для большинства взрослых людей, потому что они отлично помнят, какой путь ведет к решению. Однако вы, возможно, еще помните те времена, когда запуск стиральной машины казался для вас настоящей загадкой: куда класть порошок? Какую одежду можно стирать вместе, а какую — ни в коем случае? Опыт превращает задачи в рутину.

В некоторых случаях память может подсказать метод, даже если не даст точного ответа. Например, я не помню, сколько будет 128 + 47, однако, следуя правилам сложения многозначных чисел, которым научился в начальной школе, легко найду ответ — 175. Но не у всех задач алгоритмы настолько удобны, и когда-то это стало для математиков большим сюрпризом. В 1900 году ученый Давид Гильберт составил список из двадцати трех проблем, которые, как он надеялся, должны были разрешиться в ближайшие сто лет. Одной из них как раз был поиск алгоритма, который смог бы определить, имеют ли уравнения, подобные Великой теореме Ферма, целочисленные решения[45]. И вот спустя семьдесят лет математики доказали, что такого алгоритма быть не может![46] Для других задач есть метод, который гарантированно найдет решение, но он не сильно лучше, чем перебор абсолютно всех возможностей. Именно к такому классу принадлежат судоку, шахматы и даже «Тетрис»[47]. Таким образом, наш опыт обучения в школе может быть обманчив, потому что подавляющее большинство задач в реальной жизни не имеют метода решения, гарантирующего правильный ответ.

Однако даже если метод не может обещать решения, он все равно способен уменьшить объем поисков. Эвристика не дает гарантий, но во многих случаях работает неплохо. Например, при технических проблемах один из возможных эвристических методов — выключить устройство и снова включить его. Он не всегда дает нужный результат, но в удивительно многих случаях в самом деле помогает. Так, у Уайлса не было никакого готового алгоритма, который он мог бы применить: опровержение десятой задачи Хильберта показало, что его не существует, — но у него было достаточно эвристических методов, которые он изучил за время учебы и математической практики. Например, применение доказательства по индукции — это довольно общая математическая стратегия для подтверждения того, что некое свойство имеется у бесконечного количества элементов. Все, что для этого нужно сделать, — показать, что первый элемент обладает этим свойством, а затем, что оно не меняется при переходе к следующему. Этот трюк похож на сбивание ряда из костяшек домино: вы доказываете, что некая гипотеза истинна для бесконечного количества элементов, не проводя бесконечного числа проверок. Такой эвристический метод оказался для Уайлса ценнейшим способом связать каждый элемент эллиптической кривой с каждым элементом модулярной формы.

Еще один популярный математический эвристический метод — поиск инвариантов. Если вы находите в задаче что-то, что не меняется, как ни меняй условий, то можете избежать длительных поисков в задачном пространстве. Рассмотрим, например, загадку с подпиленной шахматной доской: в ней спрашивается, можно ли полностью замостить костяшками домино шахматную доску, у которой отпилены верхнее левое и правое нижнее поля[48].

^{Рис. 3. Можно ли полностью замостить подпиленную шахматную доску костяшками домино?}

Учитывая, что на доске остается 62 поля, а каждая костяшка домино покрывает 2, на первый взгляд кажется, что решение задачи потребует длительных поисков. Можно перепробовать самые разные комбинации из 31 костяшки домино, чтобы проверить, выйдет ли их разместить на шахматной доске или нет. Однако если вы достаточно умны, то можете для начала поискать инвариант. Один из инвариантов этой задачи состоит в том, что костяшка домино, как ни клади ее на доску, всегда покрывает одно черное и одно белое поле. После того как мы поймем, что от доски отпилили два белых поля, сразу станет ясно, что замостить ее костяшками домино нельзя — одна из костяшек должна будет лежать на двух черных полях, а мы только что доказали, что это невозможно. Применение правильного эвристического метода избавило нас от длительных поисков.

Доказательство по индукции и поиск инвариантов часто используются в математике и логике. Тем не менее они работают только в довольно небольшом диапазоне задач относительно всего того, с чем мы можем столкнуться в реальной жизни: так, понимание математической индукции никак не поможет написать портрет или создать маркетинговый план. Психологи называют такие методы специфическими для предметной области, потому что они пригодны только для ограниченного круга задач. В таком случае возникает интересный вопрос: существуют ли эвристические методы или стратегии, которые работают для многих разных задач?

СУЩЕСТВУЕТ ЛИ СТРАТЕГИЯ ДЛЯ РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ ВСЕХ ВИДОВ?

В своем исследовании решения задач Саймон и Ньюэлл рассматривали ряд общих стратегий, которые применялись людьми для разнообразных проблем. Ученые утверждали, что они применяются в качестве резервного варианта, когда недоступны более специфические методы. Саймон и Ньюэлл считали их слабыми методами, а сильными, по их мнению, были гарантированные алгоритмы или специфические для предметной области эвристики, значительно снижающие время поисков в задачном пространстве[49]. Слабые методы включают генерацию и проверку, анализ средств и целей, планирование и «подъем на холм».

Слабый метод № 1: метод перебора

Самой базовой стратегией, использование которой наблюдали Саймон и Ньюэлл, была следующая: просто что-нибудь попробовать и посмотреть, работает ли. Например, забыв пароль от аккаунта на старом компьютере, я попробую с полдюжины паролей, которыми пользовался раньше. Если мне повезет, один из них окажется верным, и мне не нужно будет прибегать к более сложным методам решения задач. Потеряв ключи, я сначала попробую поискать в нескольких случайных местах, а потом уже начну вспоминать, куда ходил и где мог их оставить. Пытаясь сочинить эссе, я могу преодолеть «боязнь чистого листа», просто начав писать хоть что-нибудь, а потом уже это отредактирую. Случайный набор фраз, скорее всего, окажется не очень хорош, но первая мысль, пришедшая в голову, при достаточной опытности может быть и неплохой. Все это говорит о том, что у метода перебора есть очевидный недостаток: он приводит к катастрофе, если задачное пространство слишком большое. Работает это, только когда задача уже достаточно ограничена или знакома нам, чтобы простые догадки могли дать разумный ответ.

Слабый метод № 2: анализ «цели — средства»

Еще один почти универсальный способ решения задач — анализ «цели — средства». Это стратегия итерационных рассуждений: сначала находятся пробелы в задачном пространстве, а затем — возможные ходы, которыми можно закрыть эти пробелы. Рассмотрим пример, приведенный Саймоном и Ньюэллом:

Я хочу отвезти сына в детский сад. В чем разница между тем, что у меня есть, и тем, что я хочу? В расстоянии. Что может изменить расстояние? Моя машина. Моя машина сломалась. Что нужно, чтобы машина заработала? Новый аккумулятор. Где можно взять новый аккумулятор? В автомастерской. Я хочу, чтобы в мастерской поставили в машину новый аккумулятор, но в мастерской не знают, что мне нужен новый аккумулятор. В чем проблема? Проблема в связи. Как мне с ними связаться? По телефону… и т. д.[50]

Анализ «цели — средства» работает следующим образом: сначала определяется цель, затем — разница между текущей ситуацией и желаемой, затем происходит поиск подходящего метода для устранения этой разницы. Этот алгоритм может повторяться рекурсивно, что как раз и иллюстрирует пример Саймона и Ньюэлла.

Слабый метод № 3: планирование

Еще один общий инструмент, который люди используют для решения задач, — планирование. Планирование можно считать переформулированием проблемы для перехода в более простое задачное пространство, решения ее в этом простом пространстве и последующим обобщением такого подхода для собственного задачного пространства. Например, занимаясь написанием статьи, я могу начать с плана — своеобразной упрощенной версии, где содержатся только главные мысли без подробностей. Когда меня устроит решение, найденное в плановом пространстве, я смогу руководствоваться им в дальнейших поисках в большом задачном пространстве, чтобы написать всю статью.

Слабый метод № 4: «восхождение к вершине»

Представьте, что вы оказались на большом открытом пространстве, затянутом туманом, и хотите найти самое высокое место. Одна из возможных стратегий — просто идти по самому крутому подъему. «Восхождение к вершине» — это применение похожей идеи для решения задач. Согласно ему следует начинать с примерного — даже самого неудачного — суждения, а затем постепенно вносить поправки в том направлении, которое в наибольшей степени улучшает текущее положение. В некоторых классах задач этого бывает достаточно, чтобы в конце концов добраться до оптимальной точки. Например, редактирование статьи зачастую представляет собой именно такое «восхождение к вершине»: вы одну за другой вносите в текст поправки, которые тем или иным образом улучшают качество текста в целом. С помощью этого метода также можно, например, попытаться собрать кубик Рубика — с каждым ходом увеличивать количество квадратов одного цвета на одной стороне. Конечно, в целом такой подход к этой головоломке будет бесполезен, но тот факт, что люди часто его пробуют, показывает, что эвристика «восхождения к вершине» в нас встроена по умолчанию.

ПОЧЕМУ СЛАБЫЕ МЕТОДЫ ЧАСТО ТЕРПЯТ НЕУДАЧУ

Слабые методы имеют широкое применение, но часто нас подводят. Перебор не подходит для больших задачных пространств. Анализ «цели — средства» может плодить все новые ориентиры, которые будут мешать сосредоточиться на исходном. Планирование слишком упрощает задачу и иногда приводит к решению, рабочему лишь в теории, но не на практике. «Восхождение к вершине» не срабатывает в таких ситуациях, где, прежде чем начать улучшать положение, его сначала нужно ухудшить. Дело в том, что мы называем «головоломками» как раз ту категорию задач, единственный способ решения которых заключается в том, чтобы отказаться заманчивой эвристики. Так, в игре «Ханойские башни» нужно сортировать диски, перенося их с одного стержня на другой. Общее задачное пространство тут имеет всего двадцать семь возможных положений, так что с этой головоломкой вполне можно справиться даже методом перебора. Тем не менее для решения может понадобиться определенная практика — и потому, что для достижения желаемого конечного положения необходимо убирать диски с целевого стержня (нарушение принципа «восхождения к вершине»), и потому, что приходится достигать ряда промежуточных целей (что усложняет анализ «цели — средства»).

^{Рис. 4. Ханойские башни. Цель игры — перенести все диски с левого стержня на правый. За один раз можно переносить только один диск. Больший диск нельзя ставить на меньший}

Ученые задаются и более глубоким вопросом о слабых методах: врожденные они или приобретенные? Психологи Андре Трико и Джон Свеллер утверждают, что доказательств того, будто слабым методам можно научиться, практически нет и что люди применяют анализ «цели — средства» и «восхождение к вершине» инстинктивно[51]. Согласно этому мнению навык решать проблемы как таковой приобрести нельзя, как и практиковаться в нем. Соответственно, человек не способен научиться лучшим методам решения задач в целом — он может только накопить большой арсенал конкретных умений и методов, которые сможет применять в тех или иных ситуациях. Таким образом, Уайлс сумел доказать Великую теорему Ферма не потому, что имел большой опыт применения слабых методов, а потому, что имел огромнейший арсенал сильных, что значительно уменьшило для него задачное пространство. Однако эти знания вряд ли пригодились бы ему, чтобы починить машину или заполнить налоговую декларацию.

ГРАНИЦА ЗНАНИЯ: ДВА ТИПА ЗАДАЧ

Такая картина говорит о том, что при решении задач мы на самом деле сталкиваемся с трудностями двух типов. Первый тип — это когда решаем задачу, которая заводит в тупик нас, но для кого-то другого легкая и рутинная. Возникает трудность обучения у другого человека. Какими сильными методами пользуются эксперты, чтобы легко решать эту проблему? Не будучи с ними знакомы, мы оказываемся вынуждены пускаться в долгие, обреченные на неудачи поиски в задачном пространстве. Если ответ находится не слишком далеко за пределами наших умений, то, возможно, приложив определенные усилия, мы даже найдем его. Если же задачное пространство слишком велико, то, возможно, лучший метод решения найти так и не получится.

С трудностями второго типа мы сталкиваемся, когда заходим за границу неизвестности и пытаемся решить задачу, которую еще никто и никогда не решал. Именно такие проблемы ждали Уайлса в его поисках доказательства Великой теоремы Ферма: ему пришлось искать ответ на вопрос, который не смог найти ни один математик за три столетия. Учитывая, что его путь пролегал через огромные территории задачного пространства, о существовании которых Ферма в свое время даже не догадывался, можно с определенной уверенностью сказать, что давно умерший француз и сам не знал верного доказательства. Может быть, в его теории был изъян, как у Коши и Ламе, или, может быть, он нашел настолько неожиданный и творческий путь к ответу, что на него за прошедшие сотни лет не натолкнулся больше ни один математик. Так или иначе, эти знания умерли вместе с Ферма, и Уайлсу пришлось прокладывать собственный курс в неизвестности.

Большинству из нас никогда не придется столкнуться с такими же трудными задачами, однако мы никогда полностью не избавимся от необходимости решать проблемы, потому что большинство ситуаций уникальны. Достаточно напечатать всего пару предложений, чтобы получить текст, которого еще никогда в истории не произносил и не писал ни один человек. Каждая законченная статья, сочиненная песня или построенное здание — это новая задача, решение которой не сводится к копированию тех, чтобы были найдены в прошлом. Но хотя многие проблемы новы, знания, которые нужно использовать для их решения, обычно не новы. Чтобы заглянуть дальше в задачное пространство, нужно опереться на сильные методы великанов, живших до нас.

ПРАКТИЧЕСКИЕ ВЫВОДЫ ИЗ ПОИСКА В ЗАДАЧНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Многие психологи сомневаются, что умению решать задачи как таковому можно научиться. Слабые методы кажутся универсальными, однако путь к мастерству, похоже, лежит в изучении специфических экспертных знаний и навыков. Но даже если развить умение решать задачи как таковое невозможно, я все же порекомендую несколько практических выводов из этой теории решения проблем.

Вывод № 1. Начните с правильной формулировки

Поиск лишь половина всех трудностей в решении задач. Другая половина состоит в том, чтобы найти правильную формулировку, дающую представление, в каком задачном пространстве вам предстоит искать. До эпохальной работы Ньюэлла и Саймона решение проблем изучали гештальтпсихологи, но их интересовало прежде всего то, как участники экспериментов формулируют задачи и как эти формулировки мешают или помогают им найти проницательный ответ[52]. Для примера рассмотрим знаменитую головоломку с девятью точками: цель задачи — нарисовать четыре прямые линии так, чтобы они прошли через все девять точек, не отрывая при этом карандаша от бумаги.

Сможете решить эту головоломку? Если вы раньше с ней никогда не сталкивались, ответ можно найти в конце главы. Суть здесь сосредоточена не в том, как вести поиск в задачном пространстве, а в том, как мы его себе представляем. По ошибке исключив правильный ответ еще на стадии рассмотрения возможностей, мы не найдем его даже после самых исчерпывающих попыток. Решение задач в хаотичных ситуациях в реальной жизни часто требует периодического переключения между поисками в задачном пространстве и стремлением найти новую, более «решаемую» формулировку задачи.

^{Рис. 5. Головоломка с девятью точками. Проведите четыре прямые линии так, чтобы они прошли через все девять точек, не отрывая карандаша от бумаги}

Начиная любой проект, сперва разузнайте, что думают о задаче компетентные люди. Что они считают задачным пространством? Какие главные ходы, по их мнению, нужно сделать, чтобы найти ответ? Понимание, как обдумать задачу, еще не гарантирует, что вы ее решите, однако этот необходимый шаг должен быть первым.

Вывод № 2. Ищите перспективные задачи

Из понимания, что многие задачи не решаемы, сразу же следует практический вывод: работать над такими проблемами не стоит. Однако, к сожалению, задача точно определить, какие задачи не решаемы, тоже не решаема! Возможно, ответ поджидает вас прямо за углом, а возможно, чтобы найти его, вам понадобится целый век неблагодарной работы. Пусть мы и не можем знать, как все обстоит на самом деле, опыт поможет нам делать все более верные предположения. Так, Уайлс начал работать над Великой теоремой Ферма только после того, как Герхард Фрей связал ее с гипотезой Таниямы — Шимуры, так как понял, что задача уже «созрела» для решения. Точно так же и предприниматели, ученые, изобретатели — все они делают ставки на уровень технологического прогресса, которого, по их мнению, человечеству удастся достичь в ближайшем будущем, хотя и не знают, насколько глубоко им при этом придется погрузиться в неизведанное.

Лучший способ найти перспективную задачу — работать с людьми, связанными с актуальной для вас темой. Так, преимущество работы в фирме, исследовательской лаборатории или группе новаторов состоит в том, что вы можете получить более-менее четкое представление, какие территории задачного пространства уже созрели для исследования, а какие не дадут немедленных плодов.

Вывод № 3. Исследуйте задачное пространство по принципу «одна комната за раз»

Чтобы объяснить свой подход к математике, Уайлс привел поучительную аналогию:

Лучший способ описать мой опыт занятий математикой — сравнить его с прогулкой по темному особняку. Вы заходите в первую комнату, а там темно, совершенно темно. Бродя на ощупь и натыкаясь на мебель, вы постепенно запоминаете, что где расположено, а потом, скажем, через полгода, вдруг обнаруживаете выключатель. Вы зажигаете свет и вдруг начинаете точно понимать, где же находились все это время[53].

Как мы подробнее обсудим в следующей главе, в случае, если нам не у кого учиться и мы оказались в незнакомом задачном пространстве, то полезнее будет сначала исследовать его, а не пытаться сразу решить проблему. Например, Уайлс, столкнувшись с незнакомой ему отраслью математики, не только вооружился инструментами, которые были открыты другими учеными, но и потратил немало времени на то, чтобы научиться их использовать, пока они не превратились для него в часть репертуара.

Исследовать задачное пространство можно, просто что-то пробуя и наблюдая, что произойдет, но не стремясь при этом решить какую-либо конкретную задачу. Цель при этом — не добиться определенного результата, а выявить закономерности, которые могут лечь в основу новых сильных методов. Так, художник, пробуя новые техники не чтобы написать картину, которую можно продать, а ради разнообразия, из любопытства создаст немало плохих набросков. Однако это позволит ему обнаружить манеру, способную придать его работе уникальный облик.

ОТ РЕШЕНИЯ ЗАДАЧ ДО ОБУЧЕНИЯ РЕШЕНИЮ

Ранние работы Саймона и Ньюэлла были посвящены тому, как именно люди решают сложные проблемы. Они считали, что изучить это необходимо, чтобы понять, как человек учится искать ответы. По их мнению, зная лишь, как кто-то применяет тот или иной навык, можно догадаться, как он его приобрел[54]. В следующей главе мы перейдем от вопроса «как люди решают задачи» к вопросу «как люди учатся решать задачи», а пока выясним, как некая причуда человеческой психологии стала одним из самых важных ограничений этого процесса.

Решение головоломки с девятью точками

Для выполнения задачи необходимо догадаться, что линии могут уходить и за пределы точек.

К тексту

В ноябре 2017 года был установлен рекорд: картина Леонардо да Винчи «Спаситель мира» была продана более чем за 450 млн долларов — вдвое дороже предыдущей рекордной суммы, отданной за картину: в 2015 году за «Алжирских женщин» Пабло Пикассо приобрели чуть меньше чем за 180 млн долларов[56]. То, что за картину да Винчи отдали такую астрономическую сумму, удивлять не должно: после смерти художника сохранилось очень мало законченных картин. Те из них, что дошли до наших дней, единогласно признаются шедеврами — посмотреть на «Мону Лизу» каждый день собираются огромные толпы, а «Тайная вечеря» даже сегодня выглядит загадочно. Однако Да Винчи — не единственный, кто пользуется таким почитанием: Боттичелли, Рафаэля, Тициана, Караваджо и Микеланджело тоже по праву считают мастерами-художниками. И хотя, рассуждая о них, говорят обычно об их гениальности, я бы хотел углубиться в процессе подготовки этих людей.

В эпоху Возрождения обучение художников происходило по принципу «мастер — подмастерье»: новички приходили в мастерскую к мастеру в возрасте двенадцати-тринадцати лет. Итальянский художник Ченнино Ченнини так описал этот процесс начала XV века:

Подмастерья постепенно изучали различные темы и материалы, медленно знакомясь со всеми необходимыми в ремесле навыками. Первым заданием для них обычно становилось копирование работ мастеров[58] — это помогало им скрупулезно изучить, как именно искушенный художник обращает свет и форму в мазки на холсте. Затем шло срисовывание гипсовых копий скульптур. Это уже более сложная задача — создать двухмерное изображение трехмерного предмета, но менее трудная, чем третий этап — работа с живым натурщиком, который может двигаться. К тому времени, когда подмастерья начинали писать с натуры, они обычно уже достаточно хорошо владели всеми фундаментальными навыками, чтобы обращать внимание только на тонкости вроде поз и выражений лиц. Похожий прогрессивный процесс шел и в работе с материалами: сначала новоиспеченные художники рисовали угольным карандашом, затем в технике гризайль (монохромная серая или коричневая живопись) и только после этого брались за полноцветные работы масляными красками или темперой.

Копирование работ мастеров было основой обучения художников. Сам да Винчи предлагал такую программу обучения: «О порядке обучения рисованию: сначала срисовывать произведения мастеров» и только потом, «освоив эту практику, под присмотром мастера срисовывать рельефные предметы в хорошем стиле»[59]. Сама идея, что нужно уделять много времени копированию, кажется антитезой современному восприятию подготовки художников: живописец обычно считается фонтаном оригинальности, а однообразные упражнения якобы убивают творческий дух. Тем не менее, несмотря на такое обучение, большую роль в котором играло подражание, художники эпохи Возрождения часто создавали настолько оригинальные работы, что дух захватывало. Сегодня же, несмотря на то что эти методы подготовки явно были успешны, по большей части они считаются устаревшими. А чтобы понять почему, необходимо вкратце изучить историю эволюции обучения художников.

История художественного образования на Западе берет свое начало в Греции. Древние греки прославляли произведения художников, но не их самих: визуальное искусство создавалось ремесленниками, которые в аристократическом обществе по статусу стояли буквально чуть выше рабов, в то время как людям из элитного класса полагалось заниматься философией и поэзией, но не живописью[60]. Такой же подход главенствовал и в Средние века, когда создание произведений искусства контролировалось системой гильдий. И лишь в эпоху Возрождения, с появлением таких художников, как да Винчи и Микеланджело, статус мастера-живописца наконец поднялся выше простого ремесленника. Во многом этому изменению восприятия способствовал художник и историк искусства Джорджо Вазари. Его книга «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» создала образ художника-интеллектуала, стоящего на равных с учеными и философами. Для этого Вазари уговорил Козимо де Медичи основать в 1561 году первую академию художеств во Флоренции.

Повышение статуса живописца оказало парадоксальное влияние на все ремесло. Историк художественного образования Артур Эфланд писал: «Когда художника вознесли в положение гения, появились новые вопросы к образованию: как можно обучать гения? Подобает ли обращаться с потенциальным гением так же, как с жалким подмастерьем?»[61] В эпоху романтизма напряжение лишь возросло. Так, философ Жан-Жак Руссо предлагал следующий метод подготовки художников: «Я сделаю все, чтобы не нанимать для него учителя рисования, который заставит его копировать копии и срисовывать рисунки. Его единственным учителем должна быть природа, а единственными моделями — вещи»[62]. В XIX веке этот подход был доведен до крайности венским преподавателем, сторонником движения творческого самовыражения Францем Чижеком. «Чижека сравнивали с Руссо, потому что он тоже настаивал на избегании любого влияния мастеров, но в каком-то смысле он был даже более радикален, — писал Эфланд. — Руссо признавал определенную потребность в советах, а на занятиях Чижека не было никакого преподавания в обычном смысле слова»[63]. Напряженные отношения между ремеслом и творчеством, по большей части отсутствовавшие во времена да Винчи, сохраняются и по сей день. «В современном художественном климате, — пишет художница и педагог Джульетта Аристидес, — исторические практики образования и подготовки художников обычно считаются враждебными гениальности. От перспективных живописцев ждут, что они будут получать свои знания непосредственно из эфира, оторванные и от истории, и от труда. Однако, поставив человеческие инстинкты выше образования, художник может застрять в вечном отрочестве, где его страсть будет превышать компетентность»[64].

Хотя терпеливое изучение готовых примеров до создания оригинальных работ было важнейшей частью классического художественного образования, сила примера не ограничивается только художественными навыками. Когнитивные психологи обнаружили (это стало для них сюрпризом), что в некоторых ситуациях изучение примера может оказаться полезнее, чем попытки решить ту же самую задачу самостоятельно.

«Первый принцип, который не признается научными методологами, — писал великий психолог Беррес Скиннер, — следующий: если вы наткнулись на что-то интересное, бросайте все и изучайте это»[65]. Возможно, именно этой максимой руководствовался Джон Свеллер, когда в начале 1980-х годов в ходе своих экспериментов получил странные и непонятные результаты.

«[Мы] проводили эксперимент по решению задач, проверяя студентов-старшекурсников, — вспоминал Свеллер. — Суть была такова: учащемуся предлагалось превратить любое данное число в целевое, используя лишь две разрешенные операции — либо умножить на 3, либо вычесть 29». Например, в одном из примеров из 15 нужно было получить 16. Для этого следовало сначала умножить 15 на 3, чтобы получить 45, а затем вычесть 29, чтобы вышло 16. «У каждой задачи имелось только одно возможное решение, для которого требовалось определенным образом чередовать умножение на 3 и вычитание 29, — объяснил Свеллер. — Они оказались для студентов довольно легкими, почти все смогли их решить. Однако в этих решениях обнаружилось нечто странное: во всех примерах присутствовала закономерность чередования, но очень немногие сумели найти ее, — писал он. — Что бы участники эксперимента ни делали для решения задачи, ее поиск в этот процесс не входил»[66].

Как же студентам удалось решить задачу, при этом не усвоив метод решения? Эксперимент был проведен вскоре после того, как Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл опубликовали свой трактат о решении задач, который мы обсуждали в предыдущей главе. Продолжая их работу, Свеллер обнаружил возможного «виновника»: анализ «цели — средства» — один из найденных ими слабых методов, то есть поиск «дыр» между текущим и желаемым положением, а потом — средств, которые закрывают эти «дыры». Такая стратегия работает, но требует держать в уме сразу многие аспекты, создавая сильную нагрузку на мыслительный аппарат и лишая человека ресурсов для выработки обобщенной процедуры решения похожих проблем в будущем. «Я предположил, что похожие процессы могут происходить и тогда, когда студентов просят решать задачи в процессе обучения, — вспоминал Свеллер. — Так что, возможно, преподавателям стоит показывать учащимся, как их решать, а не предлагать им делать это самостоятельно?»[67]

Результаты навели Свеллера на мысль о новом исследовании: если ему удастся каким-то образом подавить анализ «цели — средства», то у студентов останется больше мыслительных ресурсов, чтобы извлечь уроки из своих действий. Вместе со своими коллегами он проверил эту догадку в серии экспериментов, в том числе с тригонометрическими задачами[68]. В них обычно дается информация о нескольких углах и длинах сторон геометрической фигуры, а также несколько параметров. Они довольно трудоемки для начинающих: для поисков неизвестных требуется объемный анализ «цели — средства». В ходе подготовки к эксперименту Свеллер разделил студентов на две группы. Одной из них дали стандартное задание: найти неизвестный угол. Другую группу попросили сделать то же, но посоветовали при этом высчитать как можно больше неизвестных параметров. Не имея четкой отдаленной цели, студенты не испытывали потребности прибегать к анализу «цели — средства» и могли свободно исследовать задачное пространство. После краткого подготовительного урока Свеллер задал учащимся новую задачу: в этот раз им нужно было не найти неизвестный угол на чертеже, а построить чертеж по данным синусам и косинусам углов. Это было сделано, чтобы проверить, поняли ли они закономерности тригонометрических задач или просто запомнили последовательность действий. Результаты оказались неоднородными: чертеж сумели построить восемь из десяти студентов, которым задали задачу без четкой цели, и лишь трое из тех, кому была предложена ее традиционная версия.

Задачи без конкретной цели облегчают тяжелую когнитивную нагрузку, которую накладывает анализ «цели — средства», но есть у них и очевидный недостаток: когда задачное пространство слишком большое, в нем легко потеряться. Свеллер нашел этому альтернативу в виде проработанных примеров, решение которых включает описание всех действий, предпринятых, чтобы получить ответ[69]. Тогда он еще раз проверил свою догадку, на этот раз с задачами по алгебре. Одна группа изучала проработанные примеры, решая их по приведенному образцу, а другая — самостоятельно. Если студенту из второй группы не удавалось решить задачу за пять минут, ему тоже показывали проработанный пример, такой же, как первой группе. Это гарантировало, что он не выдаст худший результат только потому, что смог найти меньше решений, чем представители другой группы. Когда затем всем студентам дали тест с похожими задачами, они справились почти одинаково успешно. Однако когда им были представлены вопросы нового формата, на них удалось ответить лишь 75% участников из группы с проработанными примерами и вообще никому из второй группы[70], хотя они потратили на подготовку в три раза больше времени.

Эффекты задач без четкой цели и проработанных примеров снова и снова подтверждались экспериментально, хотя противоречили интуитивным представлениям ученых того времени.

«То был худший период для публикации статей, в которых ставилась под сомнение эффективность решения задач как метода обучения, — вспоминал Свеллер. После работ Саймона и Ньюэлла этот вопрос получил широкое освещении в сферах психологии и искусственного интеллекта. — Большинство ученых в отрасли было за него. К исследованиям с проработанными примерами относились либо напрямую враждебно, либо, что чаще, просто игнорировали — и такое положение дел сохранялось около двух десятилетий»[71].

Эксперименты Свеллера, может быть, изначально и были противоречивыми, а вот характерная черта разума, на которой он основал свои открытия, — нет. Дело в том, что ученые на протяжении почти всего XX столетия отлично знали, что количество информации, которое можно одновременно держать в уме, весьма ограничено. А начинается эта история умственного «бутылочного горлышка» с числа «семь плюс-минус два».

«Меня преследует целое число, — писал психолог Гарвардского университета Джордж Миллер во вступлении к знаменитой ныне статье. — Оно всячески маскируется, бывает то чуть больше, то чуть меньше обычного, но никогда не меняется настолько, чтобы стать совсем неузнаваемым»[72]. Далее ученый приводил ряд никак на первый взгляд не связанных между собой экспериментов, в которых встречалось то самое волшебное число — «семь плюс-минус два». Например, в них участникам предлагали различить звуки в зависимости от их высоты. Если их было всего два-три, они справлялись хорошо, но, когда их становилось больше шести, начинали ошибаться. Похожий эффект выявился и с громкостью: испытуемые успешно определяли лишь около пяти разных уровней. Волшебное число появлялось не только при классификации звуков: участников исследования также просили оценить соленость воды, площадь квадратов, оттенки краски. Однако и уровнями восприятия все не ограничилось. Эксперименты с памятью показали падение результатов, когда участникам приходилось запоминать больше семи значений, будь то численные разряды, цифры или слова. «Волшебное число, — утверждал Миллер, — это не просто экспериментальное совпадение: оно указывает на фундаментальный лимит на количество вещей, которые мы можем одновременно держать в уме». Иными словами, у человеческого мышления есть «бутылочное горлышко», и гарвардский психолог показал, насколько оно узко[73].

Наблюдения Миллера и других ученых привели к появлению ряда теорий, объясняющих, как наш ум обрабатывает информацию. В их числе — гипотеза, выдвинутая психологами Ричардом Аткинсом и Ричардом Шиффрином в 1968 году и ставшая известной как модальная модель человеческой памяти[74]. Согласно ей, мы обрабатываем сенсорную информацию — зрительные образы, звуки, ощущения тела — одновременно, но чтобы играть активную роль в наших мыслях, она должна «пролезть» через центральное «бутылочное горлышко». Это своеобразное краткосрочное хранилище, соединенное с долгосрочной памятью, резервом жизненных знаний и опыта, который остается в дремлющем состоянии, пока мы не начинаем активно что-то вспоминать. Позже психологи Алан Бэддели и Грэхэм Хитч предложили теорию рабочей памяти, в которой объединили краткосрочное хранилище модальной модели со способностью манипулировать и изменять содержимое этого хранилища. По их предположению, мышление происходит в том узком окне сознания, где отфильтровывается и большая часть наших внешних ощущений, и глубокая история прежнего опыта.

Но если мышление настолько ограничено, как мы вообще функционируем? В своей первоначальной статье Миллер указал на одну возможность. Его эксперименты установили, что «бутылочное горлышко» ограничивается количеством вещей, а не количеством информации, в нем содержащейся. Например, попробуйте запомнить буквы Н С Ф Х Ш Б Л А Р — большинству людей это будет трудно, так как их сразу девять. Но если переставить буквы, получив ФБР, США и НХЛ, то удержать их в голове окажется уже несложно. Дело в том, что в обоих случаях мы видим одни и те же буквы, но во втором случае они представляют собой осмысленные последовательности, которые, объединенные прежним опытом, помогают легко запомнить целых девять букв — а это верхняя граница волшебного числа Миллера. Таким образом, ограничения рабочей памяти можно обойти, создавая все более сложные информационные схемы. Однако, поскольку для каждой из них необходим отдельный слот, требования к рабочей памяти эксперта совсем иные, чем у новичка, — даже если и задача, и метод решения одни и те же.

В 1995 году Андерс Эрикссон и Вальтер Кинч предложили другой способ обойти «бутылочное горлышко» разума[75]. Как выяснилось, опыт помогает более эффективно использовать долгосрочную память в работе с краткосрочными задачами. Согласно модели Аткинсона и Шиффрина долгосрочная память — это почти бесконечное хранилище, где содержатся все воспоминания нашей жизни, и оно, в отличие от «бутылочного горлышка» рабочей памяти, представляет собой огромный резервуар. В то же время большая часть нашей рабочей памяти остается инертной: у нас может храниться необходимая информация, но если мы не можем вспомнить ее при необходимости, то можно считать, что она не существует. С помощью рутинных задач, утверждают Кинч и Эрикссон, мы учимся создавать извлекающие сигналы, которые позволяют нам держать в уме больше информации, чем обычно позволяет «бутылочное горлышко». Доказательства представлены в эксперименте на понимание текста: участникам было предложено прочитать рассказ о разработке парового двигателя, в который через каждую строчку были вставлены отвлекающие предложения[76]. В традиционных экспериментах с памятью, где используются бессмысленные слова или числа, подобные отвлечения быстро стирают из памяти все, что чтец пытается запомнить; любое прерывание может легко стереть информационную схему, еще не загруженную в память, — именно поэтому большинству людей приходится постоянно повторять про себя номер телефона, прежде чем набрать его. Однако участники эксперимента с рассказом Кинча и Эрикссона смогли спокойно его дочитать с минимальными затруднениями — это говорит о том, что они перенесли часть текста в более долгосрочную часть памяти и создали извлекающие сигналы, которые помогали им вспомнить, на чем они прервались.

И у миллеровского деления на последовательности, и у теории Кинча и Эрикссона есть важное ограничение: они становятся возможными только после серьезной практики. То есть последовательности необходимо сначала собрать — мы не рождаемся со знанием аббревиатур ФБР и США, а многие из тех, кто живут не в Америке, не подозревают, что такое НХЛ. Не имея в своем распоряжении эффективных последовательностей, начинающий, по сути, вынужден загружать в рабочую память больше предметов, чем эксперт. Точно так же и у людей, умеющих бегло читать, есть механизмы отслеживания текста, недоступные для новичков: у начинающих, например участников экспериментов Свеллера, рабочая память ограничена жестче, чем у тех, кто уже в определенной степени владеет навыком.

За четыре десятилетия, прошедшие со времен первых экспериментов Свеллера, разнообразные коллективы исследователей изучили различные механизмы влияния рабочей памяти на обучение. Все эти усилия объединились в теорию когнитивной нагрузки, которая утверждает, что оптимизация пространства в рабочей памяти — это главная проблема и для учителей, и для учеников.

Суть теории когнитивной нагрузки заключается в разнице между внутренним и внешним напряжением. Внутренняя нагрузка — это необходимые умственные усилия, которые сопровождают обучение. Чтобы получить пользу от проработанного примера, студент должен освоить его, и на это неизбежно уйдет какая-то часть пропускной способности рабочей памяти. Напротив, внешняя нагрузка — это все умственные усилия, не связанные с обучением непосредственно. Анализ «цели — средства», который требует определенного уровня понимания ориентиров и методов их достижения, — полезная эвристика для решения задач. Но вот для обучения он не так полезен, потому что дополнительная нагрузка на рабочую память оставляет меньше возможностей для обнаружения базовых закономерностей, лежащих в основе решения задач[77].

Не все внешнее напряжение связано с решением задач. Эффект разделенного внимания — это дополнительная нагрузка, налагаемая рабочими материалами, которые требуют от ученика передвижения информации туда-сюда для наилучшего понимания. Рассмотрим две диаграммы ниже. На левой информация расположена отдельно от ассоциированного с ней места рисунка, и чтобы найти нужную анатомическую область, необходимо заглянуть в легенду. Подобное ментальное дробление не является необходимым, а потому превращается в дополнительный источник внешней нагрузки. В то же время на правой диаграмме подписи расположены прямо в соответствующей анатомической области, поэтому, скорее всего, не создадут дополнительной когнитивной нагрузки, ассоциирующейся с эффектом разделенного внимания.

^{Рис. 6. На левой диаграмме анатомии сердца подписи расположены отдельно от соответствующей области на диаграмме. Из-за этого для ее понимания требуется большая когнитивная работа, а из-за эффекта разделенного внимания усвоить содержащуюся на ней информацию оказывается труднее}

Эффект избыточности — это неожиданные помехи, возникающие при дублировании информации. Диаграмма, на которой одна и та же информация представлена и в визуальном, и в текстовом виде, будет труднее для понимания по сравнению с диаграммой, где используется только один вид отображения. Дело в том, что избыточная информация, например произнесение вслух в точности тех же слов, что написаны на слайдах, создает дополнительную нагрузку на рабочую память, так как слушатель отвлекается на фильтрование повторений. «Большинство людей считают, что предоставление учащимся дополнительной информации в худшем случае безвредно, а в лучшем может помочь, — утверждает Свеллер. — Но избыточность не бесследна: необязательная информация может быть важной причиной неудач в обучении»[78].

Теория когнитивной нагрузки зародилась в таких областях, как алгебра и геометрия, однако недавно исследования показали, что она действует и в других, менее абстрактных отраслях. Эксперименты с программами отслеживания взгляда демонстрируют, что студенты учатся лучше, когда могут следить за взглядом эксперта[79]. Очевидно, что человек с самого рождения запрограммирован следить за чужими взглядами — это является указанием, на что обращать внимание, и снижает когнитивную нагрузку в сложных ситуациях, когда с уверенностью определить наиболее важные детали не получается. Возможно, именно этим эффектом объясняется и успешное обучение художников в мастерских эпохи Возрождения: наблюдая, как работает мастер, ученик не только усваивает его методы, но и узнаёт, как он смотрит на решение художественных задач.

ДАЕТ ЛИ САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПОИСК РЕШЕНИЯ БОЛЕЕ ГЛУБОКОЕ ПОНИМАНИЕ?

Критики проработанных примеров часто утверждают, что те приводят к поверхностному пониманию. Швейцарский психолог Жан Пиаже, в частности, произнес по этому поводу следующую знаменитую фразу: «Каждый раз, когда вы учите ребенка чему-либо, что он мог бы узнать сам, то мешаете ему изобрести это самостоятельно и, следовательно, полностью понять»[80]. Согласно таким рассуждениям когда вам показывают, как решить задачу, это по умолчанию более поверхностный опыт, чем решение этой же задачи самостоятельно. Один из способов проверить, так ли это, состоит в том, чтобы проверить, как студенты применяют изученный метод в другой обстановке или для других проблем. Если обучение на примерах — и впрямь лишь «натаскивание на выполнение теста», это можно будет легко проверить, дав подопечным еще один тест: те из них, кто понимают тему лишь поверхностно, его провалят.

Психологи Дэвид Клар и Милена Нигам рассматривали этот вопрос в контексте обучения проведению научных экспериментов[81]. Главная цель подобных мероприятий — узнать, влияет ли какая-то одна определенная вещь на другую, например, крутизна уклона горки на то, с какой скоростью с нее скатывается мяч. Лучший способ сделать это — сравнить пару горок, которые отличаются только уклоном, все остальные факторы при этом сделав одинаковыми: поверхность горок, мячи и так далее. Так, Клар и Нигам решили узнать, будут ли ученики, которым дали четкие инструкции и примеры применения стратегии «изменять только одну вещь за один раз», использовать эту стратегию в новых ситуациях реже, чем те, кто открыл эту же стратегию самостоятельно. Для этого они разделили 112 учеников третьего и четвертого класса на две группы, каждую из которых попросили выполнить опыты. Одним дали четкие инструкции: описали стратегию и показали на примерах, как она работает. Другим же не дали никакой информации — лишь шанс открыть для себя этот принцип самостоятельно. Группа, получившая инструкции, намного лучше справилась с немедленным заданием: 77% удалось успешно провести как минимум три опыта из четырех без искажения данных, а вот из группы самостоятельных успеха добились всего 23%. Это открытие само по себе не сюрприз: научиться чему-то, чему тебя учат, по определению легче, чем разбираться в теме самому. Но что интереснее, Клар и Нигам обнаружили: ученики, которые хорошо справились с исходным заданием — вне зависимости от того, в какой группе они были, — затем сумели лучше применить эту же стратегию и на состоявшейся вскоре научной ярмарке. Это уже говорит о том, что обучение на примерах не только помогает добиться успеха большему количеству учеников, но еще и не мешает им применять полученные знания в разнообразных ситуациях.

Впрочем, одних только примеров не всегда бывает достаточно. Исследования показывают, что разделение их на «подцели» может помочь проиллюстрировать рассуждения, лежащие в основе процедуры решения задач[82], а поощрение самостоятельного объяснения учениками изученных примеров — улучшить понимание темы[83]. Кроме того, проработанным примерам сложнее следовать, если в них пропущены те или иные шаги. Очень немногие художники-любители смогут научиться писать картины так же, как мастера эпохи Возрождения, просто рассматривая репродукции: не менее важно наблюдать именно за процессом написания, а как мы увидим в четвертой главе, эксперты нередко пропускают в своих объяснениях ментальные этапы решения. Скорее всего, нам понадобится серьезная предварительная подготовка в какой-нибудь абстрактной или интеллектуальной теме, прежде чем мы сможем понять, чем все-таки занят эксперт, просто наблюдая за его физическими действиями. Тем не менее эксперимент Клара и Нигам, а также работы теоретиков когнитивной нагрузки ставят под сомнение общепринятое мнение, что знания, полученные путем наблюдения за примерами, по определению более поверхностны, чем те, что приобретены через непосредственный опыт.

КОГДА КОПИРОВАНИЕ ЭФФЕКТИВНЕЕ ТВОРЧЕСТВА?

«Бутылочное горлышко» разума дает нам возможное объяснение неудач в обучении: так случается, когда сложные темы и навыки не разделяются на достаточно простые для понимания части. Столкнувшись с необычной ситуацией, новичку приходится использовать анализ «цели — средства» и другие, требующие не меньших усилий процедуры поиска, чтобы решать задачи. Такие инструменты часто необходимы, чтобы получить конкретные ответы, но они лишают ресурсов наши когнитивные способности, которые можно было бы направить на обучение и выявление закономерностей, необходимых для решения следующих задач. Проработанные примеры, исследования без цели и организация материалов для сведения к минимуму разделенного внимания и избыточности — все это может помочь сделать процесс получения знаний эффективнее.

Акцент на сложности говорит вот еще о чем: теория когнитивной нагрузки наиболее релевантна в тех случаях, когда решение задачи или понимание концепции требует объединения сразу нескольких разных незнакомых фрагментов информации. Один из таких случаев — создание произведения искусства. Каждый мазок на картине требует одновременного подбора оттенка, насыщенности и тона цвета. Каждый элемент композиции требует расчета перспективы, освещения и размера. Например, в записных книжках да Винчи содержится множество эвристических правил для вычисления пропорций частей тела и подробные анатомические этюды скелетных и мышечных структур[84]. Реалистичная картина требует интеграции намного большего количества информации, чем геометрическая головоломка, именно поэтому лишь немногие студенты-художники способны создать ее без длительной практики.

Впрочем, не все проблемы обучения связаны только со сложностью. Сравним грамматику и словарный запас при изучении второго языка. Грамматика может оказаться большой нагрузкой на мозг. Скажем, англоязычный студент, который начинает изучать японский язык, демонстрирует довольно сложную ментальную многозадачность, потому что свои мысли ему приходится излагать не в привычном порядке «подлежащее — сказуемое — дополнение» (Dog bites man, «Собака кусает человека»), а в порядке «подлежащее — дополнение — сказуемое» («Собака человека кусает»). При попытке составлять длинные предложения на это легко могут уйти вообще все доступные когнитивные ресурсы, и именно поэтому четко разобранные примеры и выполнение упражнений в учебнике приносят большую пользу. А вот пополнение словарного запаса — это сравнительно низкая когнитивная нагрузка: каждое слово нужно просто запомнить. Таким образом, накопить большой словарный запас с помощью погружения в языковую среду — куда более реалистичная задача. Точно так же обстоит дело и, например, с химией — она включает как сложнейшие концепции (понимание квантово-механических электронных орбиталей), так и простые (запоминание атомных масс в таблице Менделеева), — или с вождением автомобиля (со сложным процессом одновременного управления рулем, педалью газа и тормозом сочетается простой процесс вспоминания, какой дорожный знак что означает).

Поскольку выполнять сложные задания с приобретением опыта становится проще, многие воздействия теории когнитивной нагрузки с накоплением экспертной компетентности исчезают или даже кардинально меняются. Так, эффект «экспертного переворота» показывает, что для начинающих самостоятельное решение проблем сравнительно менее эффективно, чем изучение проработанных примеров, но, когда они доходят до продвинутого уровня, все начинает действовать наоборот[85]. Стоит шаблонам решения задач прочно улечься в памяти, как практика становится для ученика более эффективным инструментом, чем простое наблюдение. Никто не способен стать умелым художником, не сделав ни единого мазка на холсте; так же и любое другое мастерство требует действий, а не просто обзора. Эффект от проработанного примера отчетливее всего проявляется, когда шаблоны решения проблем ученику еще не известны — вот почему, несмотря на собственный совет начинать учебу с копирования, да Винчи был сторонником рисования непосредственно с натуры после того, как умения художника уже достаточно разовьются. Рано или поздно копирование должно сменяться знакомством с реальностью — это позволяет творческим силам расцвести.

Конфликт между теми стратегиями обучения, которые действуют в самом начале работы в отрасли, и теми, которые становятся актуальными при накоплении определенного опыта, может служить частичным объяснением напряженности в художественном образовании. Опытные художники, которые получают больше пользы от решения задач, чем от дополнительных инструкций, могут неверно истолковывать эффект умственных процессов, используемых для создания новых произведений, оказываемый на методы, которые применяются для обучения людей, не имеющих такой экспертизы, как они сами. Психолог Пол Киршнер называет это заблуждением приравнивания эпистемологии (процессов, с помощью которых эксперты создают новые идеи и знания) к педагогике (процессам, с помощью которых людей обучают уже известным методам и техникам)[86]. Поскольку «бутылочное горлышко» разума более «узко» при получении новой информации, чем при применении старой, одна и та же задача может восприниматься и тривиальной, и мучительной в зависимости от вашего прежнего опыта. Обучение — это процесс накопления в памяти шаблонов, которые помогают преодолеть эту пропасть.

ПРИМЕНЕНИЕ ТЕОРИИ КОГНИТИВНОЙ НАГРУЗКИ

Теория когнитивной нагрузки предлагает несколько шагов, которые можно предпринять, чтобы эффективнее изучать новые навыки и предметы.

Шаг № 1. Ищите проработанные примеры

Если вы столкнулись с новой темой, вне зависимости от сложности ищите ресурсы, в которых есть много примеров решения таких задач. В начале обучения они могут стать для вас способом быстро усвоить шаблоны. По ходу прогресса можно просто прятать ответы, используя этот материал для дополнительной практики.

Шаг № 2. Реорганизуйте материалы, которые сбивают с толку

Избегайте эффекта разделенного внимания, реорганизуя материал таким образом, чтобы он требовал минимальных ментальных манипуляций. Например, встретив неудобную диаграмму, переформатируйте ее таким образом, чтобы подписи находились прямо рядом с тем, что они обозначают. Что касается формул, то их бывает легче понять, если переписать значения переменных простым языком.

Шаг № 3. Используйте силу предварительных тренировок

Прежде чем начать изучать трудный навык, проверьте, есть ли у него те или иные составные части, которые могут показаться вам сложными. Сумев натренировать их отдельно и запомнить, вы освободите дополнительные ресурсы для применения этого навыка впоследствии. Например, запоминая слова нового для себя языка по карточкам, вы не станете лучше говорить, но вам придется меньше задумываться в процессе говорения. Поняв, как смешиваются цвета, как свет переходит в тень и как работает перспектива, вы сможете при написании картины сосредоточиться на выражении своих идей, а не путаться в технических проблемах.

Шаг № 4. Повышайте сложность постепенно

Поскольку требования к рабочей памяти при применении навыка с опытом снижаются, рационально будет начать с простых задач и постепенно продвигаться к более сложным. Так, разработчики видеоигр блестяще пользуются этим принципом, создавая обучающие уровни, содержащие объяснение тех или иных аспектов. Благодаря им игроки могут заниматься исследованием без четкой цели, изучая игровые механики без запутанных инструкций. Старайтесь делать так же, а по мере прогресса постепенно повышайте сложность.

Шаг № 5. Ставьте технику выше творчества

Оригинальность — это лишь исследование редко посещаемого региона задачного пространства. Безусловно, есть разница между технической виртуозностью и визионерским творчеством, и все же мы слишком часто противопоставляем одно другому, когда на самом деле они должны друг друга дополнять. Вам будет легче после того, как вы освоите техническую часть. Правила можно нарушать только в том случае, когда вы точно знаете, какие из них это допускают.

ОТ НАЧИНАНИЙ К МАСТЕРСТВУ

Со времен да Винчи изменилось многое. Сегодня из-за появления фотографии и механических репродукций произведений искусства навык тщательного воспроизведения реальности уже не вызывает такого восторга, как раньше. Авангардное искусство ушло в сторону концептуальности, отдаляясь от реалистичности Возрождения. Будет глупостью утверждать, что всем современным художникам следует учиться стилю, который был моден столетия назад. Живопись меняется, а с ней и художественная техника.

Но хотя методы подготовки не могут оставаться статичными, важно не отбрасывать принципы, которые хорошо работают. Вне зависимости от того, какова ваша цель — написать мрачный портрет в технике кьяроскуро а-ля эпоха Возрождения, набросать импрессионистский пейзаж в технике алла прима или и вовсе выдать что-нибудь дерзкое и абстрактное, — создание чего-то прекрасного требует не только самобытности, но и способов и методов превратить ваше видение в конкретное произведение. Изучение достижений предшественников — это не помеха оригинальности, а ее необходимый ингредиент. В следующей главе мы поговорим о том, что строительство этого фундамента необходимо не только для временного снижения когнитивной нагрузки, но и для мотивации, и для приобретения мастерства.

Всю свою жизнь Хелен Келлер отмечала два дня рождения: день, в который она родилась, и «день рождения души» — день, когда в ее дом в городке Таскамбия, штат Алабама, приехала ее любимая учительница Энн Салливэн[88]. Дело в том, что в возрасте полутора лет Хелен заболела, и врачи поставили ей диагноз «мозговая лихорадка» — в те времена так, скорее всего, могли назвать скарлатину или менингит[89]. Позже она выздоровела, но потеряла и зрение, и слух. Все общение оглохшей и ослепшей Келлер сводилось к нескольким десяткам импровизированных жестов, выражавших ее желания. Чаще, впрочем, она устраивала истерики. «Иногда я вставала между двумя людьми и касалась их губ, — много лет спустя писала она в автобиографии. — Я не понимала, что происходит, и злилась. Я двигала губами и отчаянно жестикулировала, но без толку. Из-за этого я приходила в такую ярость, что кричала и брыкалась до изнеможения»[90]. К шести годам эти истерики случались уже почти каждый час. Совершенно выбившаяся из сил мать Хелен случайно наткнулась на историю о другой слепоглухой женщине, Лоре Бриджман, которая сумела получить образование. Надеясь, что и ее дочь сможет так жить, она обратилась к Майклу Анагносу из школы Перкинса для слепых. Тот посоветовал связаться с Энн Салливэн.

«Самый важный день в моей жизни — это тот, когда ко мне приехала моя учительница, Энн Мэнсфилд Салливэн», — позже писала Келлер[91]. Женщина начала с того, что дала Хелен куклу для игры. После этого она взяла Келлер за руку и написала ей пальцем на ладони «d-o-l-l» («кукла»). «Меня тут же заинтересовала эта игра с пальцами, — вспоминала Келлер, — я попыталась ей подражать. Когда мне наконец удалось правильно нарисовать буквы, я сияла от детской радости и гордости. Я сбежала к маме на первый этаж, подняла руку и показала буквы слова “кукла”»[92]. В следующие несколько недель Салливэн познакомила Хелен с десятками новых предметов и написанием их названий. Для нее это занятие по-прежнему было игрой, потому что она еще не понимала, что каждый жест означает слово. После того как девочка спутала слова mug («кружка») и water («вода»), Салливэн отвела ее к колодцу и облила ей руку водой. Этот момент, который обессмертил Уильм Гибсон в пьесе «Сотворившая чудо» (1957), стал для Келлер откровением. «Тогда я поняла, что w-a-t-e-r — это та чудесная холодная штука, которая течет по моей руке. Это живое слово пробудило мою душу, — писала Келлер. — Я отошла от колодца с огромным желанием учиться. У всего были свои названия, и каждое пробуждало новую мысль»[93].

В следующие восемь десятилетий своей жизни Келлер окончила Рэдклифф-колледж Гарвардского университета, написала двенадцать книг, выучила латынь, французский и немецкий языки и стала страстной политической активисткой, борясь за женское избирательное право, пацифизм, социализм и права инвалидов. После обучения, преобразившего ее жизнь, главным сдерживающим фактором для Келлер стали не слепота и глухота, а общественные предрассудки. В молодости она была обручена, но свадьбу отменили из-за того, что многие считали, что слепоглухой женщине не пристало выходить замуж. Тем не менее больше всего в жизни она жалела не о том, что не видит и не слышит, а о том, что не может говорить достаточно четко — ей постоянно приходилось рассчитывать на помощников, которые знали ручной алфавит и переводили для нее. За годы, прошедшие после смерти Хелен Келлер, другим слепоглухим людям удалось добиться даже большего, чем позволили ей, в том числе Леонарду Дауди, который не только женился, но и тридцать лет успешно работал, прежде чем уйти на пенсию[94], а также Хабен Гирме, первой слепоглухой женщине, окончившей юридический факультет Гарварда[95]. Возможно, главным наследием Хелен стало даже не то, чего смогла добиться она сама, а то, насколько это помогло другим, вдохновленным ее примером.

История Хелен Келлер показывает, какой невероятный потенциал имеет образование. Освоив ручной алфавит, она сумела выучить слова и начать общаться. Опираясь на этот фундамент, Хелен научилась читать, писать и вести активную интеллектуальную жизнь. Не получив такой возможности, она, возможно, прожила бы всю жизнь в изоляции. Полная слепоглухота, наступившая в таком раннем возрасте, — сравнительная редкость: по некоторым оценкам, за весь XX век всего пятьдесят человек утратили слух и зрение в этот отрезок жизни[96]. Однако базовое явление — отсутствие важного фундаментального навыка, позволяющего освоить дальнейшие навыки, — распространено повсеместно.

Возьмем чтение. Не умея читать, вы не сможете получить доступ к подавляющей части знаний мира. Ученые обнаружили: умение читать тесно связано с дальнейшим развитием интеллекта[97]. Стюарт Ричи с коллегами оценивали умение читать и показатели интеллекта у однояйцевых близнецов в возрасте семи, девяти, десяти, двенадцати и шестнадцати лет[98]. В раннем возрасте они не слишком коррелировали, однако позже выяснилось, что если один близнец из пары лучше читал в детстве, то демонстрировал более высокий интеллект в позднем возрасте. Заманчивая интерпретация исследования состоит в том, что хорошее умение читать облегчает изучение других знаний и навыков, подтягивая тем самым интеллект. Ученые обнаружили, что польза чтения не ограничивается развитием вербального интеллекта.

Несмотря на это, многим оказывается трудно научиться хорошо читать. Данные из Программы международной оценки компетенции взрослых (PIAAC) показывают, что по состоянию на 2013 год примерно каждый пятый совершеннолетний американец читает недостаточно хорошо, чтобы «выполнять задания, которые требуют сравнения и сопоставления информации, перефразирования или низкоуровневых выводов»[99]. Почти каждый десятый носитель английского языка «функционально неграмотен», причем проблема не ограничивается только плохим умением читать на самых низких уровнях классификации. По ее данным, двух высших уровней грамотности достигают менее 15% американцев[100]; в них входят, например, такие задания, как «укажите по предложению в электронном письме и в статье, в которых описана одна и та же проблема» или «просмотрите таблицу с данными о тренажерах и укажите группу мышц, для которой лучше всего подойдет данный инвентарь». Таким образом, если уровень продвинутой грамотности настолько низок даже у взрослых, нет ничего удивительного в том, что люди сегодня мало читают книги. По данным опроса Gallup, в 2021 году среднестатистический американец читал почти на треть меньше, чем в 1999[101]. Какую-то часто этого спада, конечно, компенсируют социальные сети и статьи в интернете, но только книга способна дать то особенное, глубокое погружение в идею или историю. И статистика говорит о том, что умение читать никогда нельзя принимать как должное.

Почему научиться читать так сложно? Одна из причин — в том, что алфавитный принцип, лежащий в основе большинства систем письменности, мощен, но не интуитивен. Чтобы научиться читать, допустим, на русском языке, необходимо запомнить большой набор произвольных знаков — шестьдесят шесть, если считать только большие и маленькие буквы, или несколько сотен, если добавить к этому символы, цифры и другие алфавиты. Затем звуки языка нужно сознательно разобрать на отдельные единицы, которыми можно манипулировать. Фонологическая осознанность — благодаря которой мы можем ответить, как прозвучит слово «спорт», если убрать из него «п»[102], или понять, какое из слов «лоб», «рог», «код» и «блин» лишнее[103], — это один из самых мощных предсказательных факторов раннего умения читать[104]. К сожалению, дается она непросто. Дети учатся выделять отдельные слова из предложений, которые могут произнести и понять, далеко не спонтанно, не говоря уже об отдельных звуках[105]. Затем произвольные символы нового языка нужно научиться систематически ассоциировать с незнакомыми ранее звуковыми «строительными материалами». Это нелегко даже в случаях с более-менее простой орфографией вроде испанской или итальянской, а уж в английском происходит настоящая пытка: детям приходится учить почти не подчиняющуюся каким-то правилам орфографию, состоящую из тысяч шаблонов «звук — написание», где лишь совсем немногие отличаются полным постоянством. Наконец, всю эту умственную работу необходимо выполнять до тех пор, пока она не станет совершенно автоматической. Лишь после того, как когнитивная нагрузка от узнавания слов снизится до минимума, освободившиеся ресурсы можно будет направить на борьбу с трудностями интерпретации, решение задач и обучение новым концепциям.

Учитывая, насколько важно умение читать и насколько трудно стать по-настоящему грамотным, как же все-таки следует этому учиться? «Программы, в которых используется систематическая фонетика, показывают лучшие с огромным отрывом результаты в распознавании слов, грамотности письма, обширности словарного запаса и понимании прочитанного», — писала психолог и эксперт по чтению Мэрилин Адамс в обзоре опубликованной литературы[106]. В упомянутых ею программах систематической фонетики в явном виде объясняют связи между буквами и соответствующими звуками. Для сравнения, методы обучения чтению, в которых ученикам предлагается самим угадывать незнакомые слова, пользуясь в качестве подсказок формой слова, иллюстрациями или контекстом, заметно менее эффективны. Очевидное преимущество системы состоит в том, что запоминание базовых буквенно-звуковых взаимоотношений — это фантастически полезное, пусть и не идеальное, средство озвучивания незнакомых слов. Читатели-новички получают инструмент, помогающий им понять, как звучат те единицы языка, которые они еще не запомнили, и благодаря этому получают большую пользу от самостоятельного чтения, чем в том случае, если бы могли читать только те слова, которые узнают визуально. При этом озвучивание — возможно, не самая важная причина, по которой подход систематической фонетики действительно работает. Если призывать читателей-новичков обращать внимание на сочетания букв, из которых состоят слова, это способствует развитию автоматической, не требующей усилий обработки информации, освобождающей ресурсы для других процессов, протекающих при чтении[107]. Исследования показывают, что сильные чтецы, в отличие от слабых, отлично справляются с произнесением псевдослов — бессмысленных буквосочетаний, построенных по правилам орфографии английского языка, вроде bluck или squimper[108]. Это умение обусловлено не напряженными попытками «написать их в уме», а хранящимися в памяти многочисленными ассоциациями между написанием и звучанием.

Успешный ранний опыт порождает благотворный цикл. Человек, который научился читать рано и хорошо понимает ассоциации между написанием и звучанием слов, будет прилагать меньше усилий для чтения, чем его ровесники. Поскольку ему не требуется на это много сил, он с большой вероятностью будет читать больше, а читая больше, станет усваивать всё новые ассоциации между написанием и звучанием, в том числе и те, которым его прямо не учили. В одном исследовании Конни Джуэл и Диана Ропер-Шнайдер сравнили умение распознавать слова у тех школьников, кого учили фонетическим способом, и тех, кому предлагали учебники с другими методиками[109]. Первой группе давали задания, где акцент делался на словах, которые можно было расшифровать с помощью известных фонетических правил. В заданиях второй группы акцент делали на часто используемые слова. В конце учебного года дети, проходившие фонетическую программу обучения, могли успешнее распознавать новые единицы, чем те, что изучали часто употребляемые слова. Более того, отдельное тестирование показало, что ученики из фонетической группы лучше справлялись с произнесением псевдослов, где использовались ассоциации между написанием и звучанием, которым их напрямую не учили, — это говорит о том, что они распространили свои фонетические навыки на новые шаблоны. Этот благотворный цикл может служить объяснением, почему фонетическое обучение дает такие преимущества: ученики добиваются успеха, начинают считать себя хорошими чтецами и продолжают практиковаться, еще больше повышая свое мастерство.

Умение читать — это фундамент для других знаний, а освоение ассоциаций между звучанием и написанием — это фундамент для умения читать. Некоторые одаренные ученики способны разобраться в этом самостоятельно, но большинство — нет. Для тех, кто не смог освоить эти ассоциации своими силами, ранний опыт чтения вполне мог оказаться раздражающим и навсегда отвадить от чтения.

Исследования чтения показывают важный принцип: ранний опыт обучения очень важен — не только чтобы построить когнитивный фундамент для применения навыка, но и чтобы поддержать интерес, приводящий к долгосрочному увлечению. К сожалению, во многих школах на учеников, отстающих с самого начала, просто перестают обращать внимание. В результате из-за того, что они не усваивают необходимый материал, им становится все труднее понимать последующие лекции, выполнение домашних заданий превращается в пытку, а возможностей для применения навыка в реальной жизни оказывается все меньше. Если такое продолжается достаточно долго, то понять, как ранний опыт в конце концов превращается в негативное самоощущение, не составляет труда: «Я просто не математик», «Я не умею рисовать» или «Мне не даются языки». Однако лучше всего, чтобы было наоборот: создать петлю положительной обратной связи, в которой ранний успешный опыт стимулирует дальнейшие усилия по обучению и практике.

Один из способов достичь благотворного цикла, где ранний успех порождает лучшие результаты обучения, — индивидуальные занятия. Поразительным примером могут послужить глубокие отношения между упомянутой выше Хелен Келлер и ее учительницей Энн Салливэн. Она не только научила девочку ручному алфавиту, чтению и письму, но и сопровождала ее в колледже, переводя на понятный язык содержание устных лекций. Прямые наставнические отношения хороши, потому что позволяют преподавателю быстро адаптировать материал, подбирая его под потребности ученика, а также в любой необходимый момент вмешаться и что-то объяснить или, наоборот, не вмешиваться, когда ученику нужно применить знания на практике самостоятельно. В своей знаменитой статье психолог Бенджамин Блум описал огромную пользу индивидуальных занятий, заявив, что они способны повысить успеваемость на два среднеквадратических отклонения от средней[110]. Эта «проблема двух сигм» (в статистике среднеквадратическое отклонение обозначается греческой буквой σ) стала настоящим вызовом для учителей. Блум утверждал, что поскольку мы знаем, будто индивидуальные занятия приводят к повышению успеваемости, то не можем утверждать, что подобные достижения невозможны и все дело только в неумении учеников учиться или в сложности самого предмета. Однако индивидуальные занятия дороги: школы не могут позволить себе нанять по учителю для каждого ученика. Таким образом, проблема двух сигм стала призывом найти методы преподавания, которые могли бы принести такую же пользу, как индивидуальные занятия, но при этом были бы применимы в условиях школьного класса со множеством учеников. Блум считал, что нашел подходящий метод: обучение до уровня мастерства (mastery learning).

При таком подходе школьная программа разбивается на циклы преподавания, практики и обратной связи[111]. Сначала учитель объясняет тему, затем ученики пишут контрольную работу, однако не получают за нее оценок. Учеников не наказывают за плохое выполнение контрольных: они используются, только чтобы выяснить, кто уже усвоил материал, а кто — нет. Отстающим снова его объясняют и дают новые практические задания, чтобы они в конце концов сумели написать контрольную работу. Тем же, кто справился с ней с первого раза, дают продвинутые задания. На обучение до уровня мастерства поначалу тратится больше времени, но его сторонники утверждают, что общее время, затрачиваемое в семестр, лишь немногим превышает обычную школьную программу. Все потому, что если отстающим помогают справиться с трудностями на раннем этапе, то многие из них затем намного лучше начинают понимать последующие темы.

Обучение до уровня мастерства переворачивает с ног на голову многие общепринятые истины об образовании, которые принято считать самими собой разумеющимися. Главная гипотеза тут состоит в том, что освоить материал способны 95% всех учеников класса[112]. Сравните это с практикой оценивания с привязкой к норме, согласно которой некоторые ученики материал освоить могут, а некоторые — нет: выходит, зачет по предмету говорит лишь о том, что получивший его справляется лучше, чем его одноклассники. Подобная практика могла бы быть полезной, если бы преподаваемые навыки и знания использовались только в качестве сортировочного механизма, который выделяет способных учеников, и не были самоценными. Однако это просто ужасный механизм, если наша цель — одинаково научить всех. Оценивание с привязкой к норме стимулирует конкуренцию среди учеников: успех одного — это поражение другого. Зачем ученикам в таком классе помогать друг другу? Сторонники обучения до уровня мастерства считают, что оценивание с привязкой к норме стоит отменить. Вместо этого учителю следует составить четкое представление о том, какие навыки и знания должны получить его ученики, а затем создать для них среду, в которой от каждого ожидается успех.

Теперь рассмотрим другую установку, действующую в большинстве школ: результаты ранних контрольных работ влияют на итоговую оценку. Пожалуй, ее нельзя счесть совсем неразумной. Многие учителя скажут, что если не выставлять оценки за домашние задания или промежуточные проверочные работы, то ученики вообще не станут прилагать никаких усилий. Однако оценивание ранних контрольных работ оказывает пагубное воздействие на тех, кто испытывает сложности на ранней стадии: неудачи в самом начале значительно уменьшают вероятность общего успеха. Например, если неудачно выполнил первые домашние задания и контрольные, вполне может случиться так, что в итоге он даже тройку с плюсом сможет получить, только если идеально сдаст последний тест. Но это же нелепо! Итоговая пятерка (за исключением случаев, когда экзамен не включает в себя все пройденное) означает, что ученик полностью освоил материал, но это неизбежная логика системы, которая наказывает за ранние неудачи в учебе вместо того, чтобы исправлять их. При обучении до уровня мастерства контрольные работы используются, чтобы выявить отстающих и помочь им. Так у учителя появляется шанс хотя бы отчасти повторить то волшебство, что происходит на индивидуальных занятиях.

Вот еще один важный закон обучения до уровня мастерства: материал не дается несколько раз одинаково. Если у ученика возникли трудности на первых уроках, то повторение тех же объяснений ему не поможет — информацию следует подавать иным образом. Разные примеры, объяснения или практические занятия показывают ученикам, зашедшим в тупик, что есть и другие пути.

Что ж, в теории все звучит замечательно, но работает ли обучение до уровня мастерства на деле? Систематические метаанализы показывают, что это один из самых эффективных образовательных методов[113]. Успеваемость детей, проходящих программу обучения до уровня мастерства, повышается на величину от половины до одного среднеквадратичного отклонения. Кроме того, оно работает и в начальной, и в средней школе, и в университетах, причем самый большой эффект наблюдается у менее одаренных студентов. Это, конечно, по-прежнему далеко от исходной цели Блума — повысить успеваемость учеников до такого же уровня, как при индивидуальных занятиях с репетиторами. Но, учитывая все ограничения, связанные с преподаванием большому количеству людей одновременно, обучение до уровня мастерства остается одним из самых перспективных современных образовательных методов.

Родственный подход — прямое обучение (Direct Instruction), — возможно, даже более эффективен, чем обучение до уровня мастерства[114]. Последнее нацелено на гарантирование раннего успеха, но не предписывает каких-либо конкретных стратегий преподавания. Программа же прямого обучения, напротив, систематически разделяет сложные навыки на простые составляющие и тщательно выстраивает последовательность инструкций. Результатом обычно становится жестко структурированный набор уроков, на которых быстро чередуются примеры, практика под руководством учителя и обратная связь. Так, DISTAR, система обучения чтению по методу Direct Instruction, в которой используется систематическая фонетика, оказалась по результатам широкого эксперимента самой эффективной программой для достижения успехов в чтении[115]. Несмотря на некоторые технические различия, обучение до уровня мастерства и прямое обучение во многом сходны в своих целях и философии: обе программы исходят из принципа, что учиться может любой вне зависимости от таланта, а чтобы помочь ему, необходимы тщательно контролируемые циклы из примеров, практики и корректирующей обратной связи.

Мотивация играет огромную роль в обучении. Одни ученики приходят в класс с желанием учиться, другие — с едва скрываемым презрением к предмету. Все мы переживали моменты полного погружения в увлекательную науку — и всем нам знакомы мучительные минуты в классе, когда мы только и делали, что смотрели на секундную стрелку часов, ожидая, когда же урок наконец закончится. Мотивация важна, но вместе с тем таинственна и непонятна, будто невозможна для рационального осмысления.

В истории психологических теорий мотиваций есть одно течение, которое решительно отвергает гипотезу об их иррациональности. Независимо друг от друга психологи Курт Левин и Эдвард Толман предположили, что мотивация — это расчет ожидаемых благ[116]. Она возникает, утверждали они, когда мы ожидаем, что вероятный результат наших усилий будет ценным. Тем не менее, если посмотреть на наше реальное поведение, подобное объяснение кажется довольно шатким. Почему мы не чувствуем мотивации при подготовке к важному экзамену, хотя отлично понимаем последствия провала? Если бы мотивация была чисто рациональным явлением, то мы испытывали бы меньше внутренних конфликтов по поводу правильного в нашем понимании поступка и нам было бы легче заставить себя это делать. К тому же это еще и противоречит феномену разброса в уровне мотивации, который мы наблюдаем непосредственно. Почему некоторые студенты прилежно занимаются, а другие ленятся? Если объяснять желание некоторых людей прилежно трудиться и глубоко думать с точки зрения «мотивации достижениями» или «когнитивной потребности», это приведет к круговым рассуждениям[117]. Вопрос состоит не в том, имеют ли некоторые люди большее желание учиться, чем другие, а в том, почему это так.

Психолог Альберт Бандура сумел прояснить этот момент, предположив, что в мотивации роль играют не только ожидаемые последствия возможных действий, но и наши представления о том, насколько мы хороши в их выполнении[118]. Связующим звеном стала самоэффективность: она объясняет, почему два человека в похожих жизненных обстоятельствах и с похожими доступными возможностями могут иметь совершенно разную мотивацию для своих последующих действий. Тот, кто решает не готовиться к экзамену, может делать это не потому, что считает, будто он неважен, а потому, что верит в собственную неспособность освоить необходимый для сдачи материал.

При такой формулировке самоэффективность отличается от родственных идей вроде «Я-концепции»[119] или самооценки. «Я-концепция» — это глобальное свойство, то, что вы думаете о себе в целом. Самооценка — то, насколько ценными вы себя считаете. Вполне возможно иметь высокую самооценку или положительную «Я-концепцию», но при этом низкую самоэффективность для определенной задачи. Я, например, могу быть уверенным в себе, высоко ценить свой спортивный талант, но при этом считать, что вряд ли хорошо напишу контрольную по математике; или считать себя гением программирования, но при этом приходить в ужас от одной лишь мысли о том, чтобы выйти на сцену и выступить с презентацией. Самоэффективность — это более тонкий параметр, чем самоидентификация, она может меняться в разных ситуациях и при решении разных задач. Тем не менее, как утверждает Бандура, именно она для того или иного курса действий во многом объясняет мотивацию им следовать.

^{Рис. 7. Концепция самоэффективности Бандуры связывает мотивацию с двумя типами ожиданий: ожиданием, что я смогу выполнить необходимое действие, и ожиданием, что это действие даст желаемый результат}

Если самоэффективность настолько важна, откуда она берется? Бандура утверждает, что у нее четыре основных источника, два из которых особенно важны. Два менее значимых — это состояние тела и сила убеждения. Так, если вы сильно встревожены, то можете думать, что не сдадите экзамен — просто потому, что у вас дрожат руки и колотится сердце. Под словесным убеждением имеется в виду подбадривание, например толпа болельщиков, которая придает вам сил сделать последний рывок к финишной черте. Двум этим несущественным факторам самоэффективности Бандура противопоставляет два значительных: чужой опыт и личное мастерство. Чужой опыт подразумевает, что вы видели, как другой человек успешно справился с такой же ситуацией, как и у вас. Как уже говорилось выше, учеба на чьем-то примере — это важный когнитивный компонент навыков обучения: вместо того, чтобы самостоятельно находить лучший способ его использования методом проб и ошибок, гораздо быстрее будет, не изобретая велосипед, обратиться за инструкциями и примерами к тем, кто уже владеет навыком. Бандура считает, что подобный опыт важен и для мотивации: видя, как кто-то добивается успеха — особенно если у нас есть причины верить, что мы сможем повторить его, — мы повышаем собственную мотивацию получить то же. Вот почему примеры для подражания, особенно такие, в которых мы отчасти узнаем себя, так важны. Они не только подсказывают способ (или правильный метод) решения задачи, но и подкрепляют самоэффективность — и, соответственно, мотивацию к достижению таких же успехов. Личное мастерство — это ваш собственный опыт преуспевания. Он особенно важен, потому что в то время как чужой опыт можно отбросить, найдя те или иные различия между собой и своим примером для подражания, то собственный успех без всяких оговорок делает человека более уверенным в себе.

Бандура так описывает важнейшую роль личного достижения успеха для создания благоприятных условий дальнейшего обучения:

Личные успехи — это самый надежный источник ожидаемой эффективности, потому что они основаны на собственном опыте. Они повышают ожидания мастерства, а повторяющиеся неудачи, наоборот, снижают, особенно если случаются на ранней стадии развития событий. После того как с помощью повторяющихся успехов человеку удается добиться высокой ожидаемой эффективности, негативное влияние изредка случающихся неудач обычно снижается. Более того, редкие промахи, которые затем преодолеваются целенаправленными усилиями, могут укрепить мотивацию и упорство, показав на личном опыте, что даже самые трудные препятствия можно преодолеть целенаправленными усилиями. Таким образом, воздействие неудач на самоэффективность отчасти зависит от времени и общего шаблона переживаний, по которому они происходят. Сформированные же ожидания эффективности затем могут распространяться и на другие сходные ситуации[120].

Лучший учитель — успех, а не неудача. Результатом постоянных промахов на начальной стадии, скорее всего, станут выученная беспомощность или избегание, а не твердость и упорство. Неудачи приносят пользу, только если стоят на фундаменте из предыдущих успехов. Упрямо идти вперед, несмотря на просчеты, имеет смысл только в том случае, если человек верит, что рано или поздно добьется успеха в своем начинании. Да, когда в долгом процессе достижения мастерства неудачи иногда спускают нас с небес на землю, это бывает полезно — мы становимся менее самоуверенными и более целеустремленными, — но вот постоянные, непрекращающиеся провалы мотивации дать не могут.

Как мы уже узнали, ранний опыт мастерства приносит большую пользу для дальнейшего обучения. Освоив основные составляющие сложного навыка, мы получаем когнитивный фундамент для учебы. Повторяющаяся практика снижает общие усилия, необходимые для применения навыка, а это еще больше расширяет набор ситуаций, которые проходят нашу внутреннюю «проверку выгод и рисков», так что мы начинаем чаще применять новое умение вне учебы. Наконец, история успеха в той или иной области повышает самоэффективность, а это тоже мотивирует на продолжение обучения. Далее мы рассмотрим, как можно применить эти уроки на практике — и для собственного совершенствования, и чтобы научить чему-нибудь окружающих.

Урок № 1. Начинайте с простого

Вывод, полученный из материала об умении хорошо читать, таков: нам трудно справляться со многими навыками из-за нехватки базовых кирпичиков в фундаменте. К сожалению, умолчание о необходимых знаниях — это в учебе чаще всего не исключение, а правило. Как мы узнаем из следующей главы, накапливая экспертную компетентность, человек часто теряет способность объяснить, из каких кирпичиков состоят его собственные навыки. Большинство учителей хорошо знакомы со своей темой, и из-за этого у них могут быть неверные представления о том, что ученики должны знать по умолчанию, еще до того, как переступят порог их класса. А ведь решающее значение все же имеют не знания как таковые, а доведенные до автоматизма умения. Так, решать алгебраические задачи очень трудно, если вы плохо помните таблицу умножения; литературный анализ невозможен, если все ваши умственные ресурсы уходят только на распознавание букв и т. д. Построив фундамент знаний и укрепив его обширной практикой, можно высвободить умственные ресурсы для решения более сложных задач. Таким образом, прежде чем заявить, что вы «просто не созданы» для того или иного предмета, сначала спросите себя, освоили ли вы все материалы, необходимые, чтобы начать его изучать.

Урок № 2. Нанимайте помощников

Блум поставил перед собой задачу: найти методы преподавания, которые работают в условиях школьного класса так же хорошо, как индивидуальные занятия. И этот поступок — уже сам по себе сильный аргумент в пользу репетиторства! У нас, конечно, вряд ли хватит денег на частных преподавателей по всем предметам, но некоторые занятия вполне могут себя окупить, особенно если выбрать для них правильный момент. Наем репетитора или тренера, а также поиск личного наставника могут быть полезны, если те будут наблюдать за вашими практическими усилиями. Поскольку даже небольшой объем инструкций обычно требует долгой практики, чтобы навык стал автоматическим, пользу может принести даже небольшое количество индивидуальных занятий.

К сожалению, на таких уроках висит клеймо — якобы они необходимы только отстающим, поэтому сильные ученики нередко отмахиваются от предложений поработать с репетитором. Однако такой подход не приносит пользы. У многих великих интеллектуалов были наставники, которые помогали им освоить материал. Например, Роберт Бойль, один из первых ученых-химиков, много индивидуально занимался химией с Джорджем Старки[121], а Теренс Тао, великий современный математик, брал уроки у Пала Эрдеша[122]. Во многих отраслях можно даже проследить целые интеллектуальные династии «наставник — ученик», которые ведут прямо к основателям дисциплины. Конечно, индивидуальные занятия позволить себе может не каждый и не всегда, но это не значит, что от них стоит отказываться совсем.

Урок № 3. Компетентность — мать уверенности

Урок самоэффективности состоит не в том, чтобы пытаться замотивировать себя для уверенности в себе (как в поговорке «притворяйся, пока не получится») или осыпать себя неискренними похвалами. Исследования Бандуры показали, что и возбуждение, и убеждение оказывают сравнительно небольшое внимание. А вот по-настоящему увереннее мы становимся, когда видим чужие успехи и добиваемся успеха сами, — это говорит о том, что, когда нам не хватает веры в себя, наша главная задача — создать собственный положительный «послужной список», начав с простых и легких задач и получая помощь от людей, которые уже могут сделать то, к чему мы только стремимся. Хорошей метафорой здесь может послужить разведение костра: прежде чем высекать искру, нужно набрать побольше хвороста и тщательно прикрыть его от ветра. Так и с мотивацией: поднимать уровень сложности стоит только после того, как она вырастет, — благодаря этому большое полено, которое могло бы затушить искру, станет отличным топливом для ревущего пламени.

Если вы изучаете сложные навыки, то лучший способ добиться таких условий — научиться самым основам умения, которое вы хотите освоить, а также много практиковаться на примерах, которые примерно соответствуют вашим способностям, и обращаться за помощью и поддержкой при заходе в тупик. Кроме того, можно сосредоточиться на последовательности действий: начинать с простого и продвигаться к сложному (но только после того, как убедитесь, что начали добиваться стабильных успехов на простом уровне). Если вы учите язык, то читайте те книги, что в основном содержат уже известные вам слова; если математику, то, прежде чем переходить к текстовым задачам, изучите сначала уравнения и т. д. Построив фундамент из успехов, вы с большей вероятностью справитесь с дальнейшими трудностями.

ОТ РАННИХ УСПЕХОВ К ЭКСПЕРТНОЙ КОМПЕТЕНТНОСТИ

Как мы увидели на примере чтения, навык можно отработать до такого автоматизма, что человек перестанет замечать процессы, задействованные для его применения. Для хорошего чтеца идея, что слова распознаются буква за буквой, кажется невероятной: для этого он читает слишком быстро! Тем не менее именно такую закономерность обнаружили психологи. Исследования с отслеживанием движения глаз показали, что лучшие чтецы фиксируют взгляд почти на каждом слове на странице, а идентифицируют слова люди по расположению букв[123]. Благодаря накопленному за многие годы опыту чтения эта когнитивная работа происходит на бессознательном уровне, так что сознательно чтец усваивает только смысл текста, но не замечает сам процесс его чтения.

В следующей главе мы глубже погрузимся в исследование экспертной компетентности и увидим, что высочайшее мастерство в каком-либо навыке нередко сопровождается исчезновением понимания того, как он выполняется. Для самих экспертов это очень полезно. Так, именно потому, что хорошему чтецу не нужно обращать внимания на отдельные буквы, он получает возможность анализировать содержание текста. Однако для тех, кто находится лишь в процессе обучения, это становится проблемой. Парадокс: мы пытаемся учиться у экспертов, но те, кому нам хочется подражать, зачастую лишь в общих чертах понимают, как им удается применять сложные навыки.

Мало какая молекула столь же узнаваема для широкой публики, как двойная спираль ДНК. Извивающаяся «лестница» стала знаком триумфа научного понимания самой жизни, и сейчас ее можно увидеть где угодно — от логотипов компаний до рекламных кинопостеров. Учитывая всю эту известность, трудно по-настоящему поверить в то, что еще в 1950 году никто не знал, как она выглядит. Изображение спирали ДНК и влияние, которое оно оказало на наше понимание самих себя, стало во многом заслугой отважной рентгенографа-кристаллографа Розалинд Франклин. Хотя поначалу вклад этой женщины был проигнорирован, именно ее фотографии помогли раскрыть тайну самой известной молекулы в мире.

Рентгеновская кристаллография дает довольно своеобразную картинку. Полученные изображения — это не свет, отраженный от предмета (например, от тарелки с фруктами в случае с натюрмортом), и не силуэты, отбрасываемые рентгеновскими лучами при снимке сломанной кости, как тень. Эти изображения создаются с помощью квантово-механического принципа дифракции. Дело в том, что рентгеновские лучи, как и любой свет, состоят из волн, и когда те ударяются во что-то, например атомы в кристалле, то разлетаются во всех направлениях. Подобно кругам от брошенных в воду камней, волны из разных источников распространяются вовне и в конце концов пересекаются. В некоторых местах, где гребень одной волны встречается с гребнем другой, они усиливаются, в других, где гребень наталкивается на впадину, нейтрализуют друг друга. Например, если осветить кристалл, то большинство волн нейтрализуют друг друга — за исключением тех, которые в точности соответствуют расположению атомов внутри. Поставив на пути этих волн фоточувствительную пленку, можно определить структуру молекулы, давшей ту или иную картинку. Расшифровка такого изображения требует не только детального понимания теории дифракции, но и практического опыта, необходимого для получения четких снимков непослушных материалов.

Именно таким экспертом была Розалинд Франклин. Она получила образование физического химика в Кембриджском университете и освоила технику рентгеновской кристаллографии, проведя революционные исследования кристаллической решетки угля. Ее работа помогла узнать, почему некоторые кусочки угля при нагревании распадаются на графит, а другие — нет. Эта тема была далека от биологии, но имела важное применение в промышленности и давала отличную практику применения кристаллографических техник (уголь — не идеальный кристалл, поскольку примеси и неправильности в строении затрудняют интерпретацию снимков). Затем Франклин пригласили в Королевский колледж Лондона для изучения самой загадочной молекулы в биологии: ДНК.

Сделать снимок подобной структуры довольно непросто. Во-первых, живые молекулы влажные. ДНК существует в двух кристаллических формах: компактной A-форме и слегка растянутой B-форме, и от влажности образца зависит то, какая из них будет превалировать. Первые фотографии ДНК оказались смазанными, потому что образец переходил из одной формы в другую прямо во время долгого процесса съемки. Для получения хорошего снимка требовался достаточно «послушный» образец, а для этого приходилось измельчать органы животных, очищая затем полученные экстракты. Но хотя наука ценит точность, процессы создания пригодных образцов были понятны не до конца. Рудольф Зигнер, швейцарский химик, открыл методику, при которой молекулы почти не разрушались — или, как выражаются ученые, образцы имели «большой молекулярный вес». «Настоящие аристократы!» — заметил Морис Уилкинс, еще один ученый, работавший с ДНК, имея в виду высокое качество образцов Зигнера[125]. Хотя эта молекула содержится буквально в каждой живой клетке на планете, тот стал практически монопольным производителем пригодных для работы образцов. Чтобы получить хорошие снимки, нужно было осторожно «потянуть» за нити ДНК, использовать ряд растворов соли для поддержки идеальной влажности и облучать их рентгеновскими лучами с выдержкой 100 и более часов.

Снимки, полученные Франклин, оказались потрясающими. Британский кристаллограф Джон Бернал отметил, что они «относятся к лучшим из когда-либо сделанных рентгеновских фотографий какого-либо вещества»[126]. Экспериментаторские навыки ученой были подкреплены еще и глубокими теоретическими познаниями. Когда Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик показали ей свою первую модель, с тремя фосфатными опорами внутри и основаниями, торчащими наружу, она сразу же поняла, что в ней не так: там было слишком мало воды, а ионы натрия, которые они расположили снаружи, оказались связаны ее молекулами и не могли прикрепляться так, как та предсказывала[127]. Позже, когда к «гонке ДНК» присоединился всемирно известный химик Лайнус Полинг, предложивший похожую трехцепочечную модель, Франклин без обиняков написала прославленному гению, чтобы указать на ошибку[128]. Полученные снимки помогли ей понять, что фосфаты должны находиться снаружи, а основания — внутри. Многие месяцы она вместе со своим ассистентом Рэймондом Гослингом делала новые и новые снимки ДНК-форм A и B, все точнее определяя атомную структуру.

В конце концов загадку первыми разрешили Джеймс Уотсон и Фрэнсис Крик. То был печально знаменитый момент в истории науки: ученые воспользовались рентгеновскими фотографиями Франклин без ее ведома и согласия. Без этих фотографий дуэту, возможно, и не удалось бы продвинуться дальше своей ошибочной трехцепочечной модели, а будь у Франклин еще несколько месяцев на анализ собственных данных, возможно, именно она бы открыла верную структуру. В 1962 году Уотсону и Крику вручили Нобелевскую премию, но Франклин до нее не дожила — скончалась от рака четырьмя годами ранее. Пусть она так и не получила высочайшую награду науки — «Нобелевку» посмертно не вручают, — ее работа сейчас признается важнейшим шагом к разгадке одного из величайших секретов жизни.

Как Франклин с первого же взгляда поняла, что первая модель ДНК, предложенная Уотсоном и Криком, не может быть правильной? Почему она сразу догадалась, как правильно подготовить хрупкие волокна, хотя никогда раньше не имела дела с этой молекулой? И более того, как Уотсон и Крик, лишь на мгновение увидевшие рентгеновский дифракционный снимок Франклин, сумели не только понять общую форму структуры, но и отбросить достаточно других вариантов, чтобы прийти к правильному ответу? Науку часто считают вершиной рациональности, а ученых — жрецами, которые открывают природу мира посредством чистых рассуждений, без каких-либо сантиментов и интуиции. Тем не менее примеры их работы опровергают эту философию. Интуиция играет в анналах великих открытий как минимум такую же важную роль, как и целенаправленное применение научного метода.

Венгерский философ и химик Майкл Полани ввел термин «негласные знания»: это вещи, которые мы знаем, но не можем объяснить, как и почему[129]. Наука, по его мнению, основана на невыразимых ноу-хау в такой же степени, как и на явных рассуждениях. Образу беспристрастного исследователя Полани противопоставил собственный взгляд: наука неразрывно связана с личными убеждениями конкретного ученого. Из нее невозможно убрать негласные знания, а попытка избавить ее от интуитивного фундамента лишь разрушит то, что философы надеются защитить[130].

Математик и физик Анри Пуанкаре тоже говорил о важности интуиции для совершения великих открытий. В книге Science et méthode (1908) он писал:

Если анахронистичным образом перевести это на язык Герберта Саймона и Аллена Ньюэлла, то можно сказать, что Пуанкаре заявил следующее: мышление эксперта — это не поиски на большом, случайно выбранном участке задачного пространства; хорошие идеи возникают автоматически, и исходные догадки эксперта получаются более точными, чем если бы он гадал случайно.

Со времен Полани и Пуанкаре психологам удалось найти немало данных, объясняющих природу компетентности. Ряд теорий поддерживают идею, что эксперты обладают большим объемом негласных знаний, но вот роль интуиции в них различается. Впрочем, ясно одно: в процессе становления экспертом знания человека нередко пропадают из области сознания, и правильный ход кажется очевидным и без особых размышлений, даже если сам эксперт не всегда может объяснить, как пришел к выводу.

Отправной точкой научного исследования экспертной компетентности часто считается работа нидерландского психолога и шахматного мастера Адриана де Гроота. В своей диссертации 1946 года Het denken van den schaker («Мышление шахматиста») он сравнил мышление элитных гроссмейстеров и любителей, практикующихся в клубах по выходным[132]. Попросив шахматистов озвучивать свои мысли во время обдумывания хода, де Гроот сравнил образ мыслей сильных и слабых игроков. Первая гипотеза состояла в том, что профессионалы умеют думать на много ходов вперед. Их рациональный ум работает на полных оборотах, они погружаются глубоко в задачное пространство и видят возможности, которые даже не приходят в голову любителю. Тем не менее оказалось, что глубина расчетов у шахматистов, опрошенных де Гроотом, практически не отличается[133]. Можно выдвинуть и другую гипотезу: у сильных игроков просто более мощный интеллект, и они умеют лучше решать любые задачи. Однако исследования показали, что эксперты в любых отраслях, в том числе и гроссмейстеры, обычно не демонстрируют более высоких навыков решения проблем вне своей области компетентности[134]. Если что-то и отличает гроссмейстеров от «простых смертных», то это не глубина анализа и не острота ума.

Уильям Чейз и Герберт Саймон повторили и расширили работу де Гроота о шахматистах в начале 1970-х[135]. Они подтвердили его открытие о том, что профессиональные гроссмейстеры не полагаются на более глубокие расчеты. Оказалось, что шахматисты-мастера интуитивно видят лучшие ходы: первые же возможности, которые они рассматривают, оказываются лучше, чем у любителей, — этим и объясняется их преимущество. Чейз и Саймон описали эту интуитивную способность с точки зрения качества памяти. Так, опытные шахматисты, если им показать позицию, которая могла бы возникнуть в реальной партии, смогут быстро восстановить сложный узор. Новички, напротив, помнят положение неточно. А вот если фигуры стоят на доске как попало, то результат мастеров оказывается не лучше, чем у новичков. Повышенная способность к вспоминанию впервые была задокументирована у шахматистов, но сейчас стало ясно, что это практически повсеместно распространенная черта любых экспертов. Специалисты в медицине, программировании, электронной технике, спорте и музыке хорошо запоминают встречающиеся в их областях естественные шаблоны, но их преимущество заметно снижается, когда та же самая информация представляется в формате, нетипичном для их дисциплины[136].

Еще одной характерной чертой гроссмейстеров, с которыми работали Чейз и Саймон, стал порядок расстановки фигур. Сильные шахматисты расставляли важные сочетания, делая паузы между каждым из них. Мастер мог, например, в первую очередь вспомнить, что на доске стоял конь, сделавший вилку на две ладьи, или что черные выполнили длинную рокировку. Ученые предположили, что профессионалы лучше умеют вспоминать игровые позиции, потому что воспринимают шахматную доску как совокупность важных сочетаний фигур. Новички, не владеющие этими шаблонами, видят просто шахматы, расставленные на произвольных позициях, поэтому вынуждены перебирать в памяти сразу все оставшиеся фигуры. Интуиция, по словам Саймона, это «не больше и не меньше, чем узнавание»[137]. Эксперт, сохранивший в памяти огромное количество схем, замечает, что позиция похожа на ту, которую он уже видел ранее, а потому требует такого же ответа. Это помогает ему избежать долгих поисков среди различных вариантов.

Психолог Гэри Кляйн, который в рамках полевых исследований общался с опытными пожарными, обнаружил, что и они тоже определяют верный курс действий с помощью интуитивного процесса[138]. В горящем здании, когда всем грозит опасность и времени на раздумья нет, очень немногие борцы с огнем действуют так, как им предписывают формальные модели принятия решений: они не рассматривают разные варианты, взвешивают за и против и только потом действуют. По словам Кляйна, эксперты в реальности используют процесс, который он назвал «решения, подготовленные узнаванием». Если ситуация соответствует типовой, содержащейся в памяти, то пожарный сразу же выбирает первый пришедший на ум вариант. И только если обнаруживаются факторы, указывающие на нетипичность происходящего, начинается более интенсивный процесс решения задач. Продолжая традицию исследований экспертной компетентности, Кляйн тоже провел эксперимент с участием шахматистов и обнаружил, что первый приходящий им в голову ход зачастую оказывается намного лучше, чем при случайном выборе, и нередко становится лучшим в позиции, даже если у игрока есть много времени на обдумывание разных вариантов[139]. Пятикратный чемпион мира по шахматам Магнус Карлсен согласился с этим; в одном из интервью он объяснил: «Обычно я понимаю, что нужно делать, уже через десять секунд; все остальное — только проверка. — А затем добавил: — Часто я не могу объяснить того или иного хода, просто знаю, что он кажется правильным, и моя интуиция чаще всего оказывается права»[140]. Как и отмечал Пуанкаре, интуитивные догадки намного более точные, чем тыканье пальцем в небо.

Значит ли это, что интуиция — просто замаскированная память? Тогда получается, что эксперты работают хорошо лишь в том случае, когда имеют дело с уже известными им ситуациями — либо такими же, либо похожими, требующими идентичной реакции. Однако это объяснение интуиции не полностью удовлетворительно. Задачное пространство шахмат невероятно огромно: многие ситуации в дебюте и эндшпиле действительно бывают почти одинаковы, но в миттельшпиле опытные игроки часто сталкиваются с позициями, которых еще не видел никто и никогда. Адаптивная экспертная работа требует умения найти хороший ход в присутствии нового сочетания ограничений[141]. И эксперты умеют это — достаточно взглянуть на результаты исследований, в которых шахматные мастера испытывают такие же трудности, как и новички, со вспоминанием нетипичных позиций, но при этом все равно выбирают в них лучшие ходы[142].

Кроме простого принципа о том, что «интуиция — это узнавание», существует и альтернативный взгляд: согласно ему эксперты вникают в смысл ситуаций, сначала бессознательно создавая несколько конфликтующих представлений об обстоятельствах, которые затем соединяются в одну, самую вероятную интерпретацию[143]. Примером может служить модель «конструирования и интеграции» в чтении, которую разработал Вальтер Кинч[144]. Фраза He met the man at the bank[145] («Он встретился с нужным человеком в банке / на берегу реки») сначала активирует оба возможных значения: встреча произошла либо в финансовом учреждении, либо на природе. Затем неверные интерпретации подавляются, так как следующее предложение, They withdrew two hundred dollars («Они сняли двести долларов»), подтверждает, что эти двое встретились все-таки в банке, а не у реки. Согласно исследованиям, в которых измерялось, насколько быстро люди обрабатывают слова вроде river («река») или money («деньги»), в двойственной ситуации в мозге на время активируются оба возможных значения, но неправильное подавляется еще до того, как дойдет до сознательного уровня. Интуиция в данном понимании работает потому, что эксперт знаком с шаблонами. Сначала они дают противоречащие друг другу варианты понимания, но потом, с появлением новых данных, менее вероятные объяснения подавляются. Так, когда возникает необычное сочетание обстоятельств, в итоге получается связный ответ[146].

Оба описания экспертной компетентности — и «интуиция как узнавание», и более сложный процесс понимания посредством обработки противоречивых интерпретаций, которые конкурируют между собой за то, чтобы добраться до сознания, — учитывают роль негласных знаний. Таким образом, экспертная компетентность начинается с применения формальных правил и процедур, однако со временем они могут вытесняться узнаванием конкретных ситуаций. При этом знания эксперта негласны потому, что он вообще не рассуждает: процесс получения правильного ответа заключается просто во вспоминании. Точно так же обстоит дело и с гипотезой «интуиция как понимание»: знания негласны потому, что паутина из ассоциаций, которые используются для осмысления той или иной ситуации, скрыта от сознательного исследования.

Негласные знания — это один из барьеров, которые мешают учиться у экспертов. Благодаря развитому узнаванию и интуиции эксперты дают точные ответы на вопросы, но не всегда могут рассказать, как их вывели. Другое препятствие получению знаний возникает, когда профессионал может объяснить свой вывод, но не делает этого, потому что считает его очевидным. Именно к этому типу принадлежала критика трехцепочечной модели Уотсона и Крика от Розалинд Франклин. Она могла без труда определить, почему их модель не работает: фосфатные опоры должны находиться снаружи, чтобы объяснить содержание воды. Для Франклин это было ясно, а вот для Крика и Уотсона, которые не были экспертами в химии, похоже, нет[147]. Так, любой человек в процессе общения естественным образом умалчивает о любой информации, которая кажется ему избыточной[148]. Все, кому приходилось иметь дело с бесконечными «почему» от маленьких детей, знают, каких усилий иной раз требует подробное объяснение своих действий. Однако, когда у двух групп людей уровень навыка сильно разнится, то, что кажется очевидным одному человеку, может быть совершенно непонятным для другого. Это называется «проклятием знаний»: экспертная компетентность заставляет профессионалов принимать знание как должное, и из-за этого они преувеличивают уровень знаний их собеседников. Именно поэтому из многих экспертов мирового класса выходят плохие учителя по введению в предмет, а также во многих научно-популярных книгах предельное упрощение темы «для чайников» чередуется с разделами, в которых непонятно примерно ничего: автор, обычно эксперт в данной области, не осознает, что для его аудитории очевидно, а что — не очень.

Еще одно препятствие для обучения у экспертов — наличие «лора», знаний, которыми владеет определенное сообщество, но которые нигде не записаны. Поучительный случай произошел с Уотсоном и Криком, когда они пытались разработать модель ДНК. Сначала они рассматривали возможность, что основания молекулы находятся внутри, но она казалась нереалистичной, так как в пособиях писали, будто форма нуклеиновых кислот нестабильна. Согласно книгам примерно с одинаковой частотой встречались еноловые и кетоновые формы, немного различающиеся положением атомов водорода — это значило, что, если попытаться поместить их внутрь, соединить структуры было бы непросто. Представьте, что вам нужно соединить два кирпичика лего, форма которых постоянно меняется. Кристаллограф Джерри Донохью утверждал, что пособие, которым они пользовались, неверно[149]. Основываясь на опубликованных исследованиях, он заявил, что кислота имеет кетоновую форму — при использовании этой формы основания отлично сошлись друг с другом.

Лор играет большую роль в передовых исследованиях во многих областях, потому что многие открытия, от которых ученые отталкиваются, чтобы достичь новых высот, пока еще не превратились в общепризнанные факты. Так, когда Франклин, Уотсон и Крик начинали свои исследования, не было еще даже известно, состоят ли гены из ДНК. Многие ученые даже тогда считали, что главная кандидатура на эту роль — белки. За несколько лет до них Освальд Эвери убедительно показал, что именно ДНК — молекула наследственности. Он ввел безвредным бактериям очищенную ДНК из патогенного штамма и увидел, что безопасные микробы стали ядовитыми — и это свойство сохранилось у них даже после размножения[150]. Настойчивое желание Уотсона изучать ДНК было основано на его интуитивном предположении, еще не ставшем научным консенсусом, что эксперимент Эвери верен. Эрвин Чаргафф, со своей стороны, заметил необычную корреляцию в содержании нуклеиновых кислот. Дело в том, что количество аденина (A) всегда на удивление точно соответствовало количеству тимина (T), а количество гуанина (G) — количеству цитозина (C)[151]. В некоторых образцах ДНК было больше A-T, в других — больше G-C, но две эти пропорции были фиксированными. Позже стало ясно, что это была очевидная подсказка, которая помогает определить структуру ДНК: внутри молекулярной структуры A сочетается с T, а G — с C. Однако это лишь теперь стало считаться твердым научным фактом, а раньше, когда Уотсон и Крик только разрабатывали свою модель, он вызывал сомнения. Уотсон вспоминал, как его коллега Рой Маркхэм настаивал, что результаты Чаргаффа неверны[152]. Возможно, он опирался на исследования, в которых отсутствовал цитозин — некоторые вирусы используют вместо него другое вещество[153].

Негласные знания, «очевидные» факты и неписаный лор — все это препятствия к освоению продвинутых навыков. Кто-то считает, будто эти барьеры настолько распространены, что для обучения первоклассной научной работе необходимо вернуть институт подмастерьев. Гарриет Цукерман, исследовавшая биографии американских нобелевских лауреатов, обнаружила, что более чем половине из них доводилось работать «подмастерьями» у других обладателей этой награды. В 69% случаев мастер-наставник еще не имел Нобелевской премии, когда с ним начинал работать «подмастерье», — это говорит о том, что главный фактор именно компетентность ученого, а не его престиж как лауреата. Возможность видеть применение навыка на практике, доступ к лору, еще не попавшему в учебники и справочники, и непосредственная практика, скорее всего, необходимые факторы для величайших научных достижений. Конечно, лишь очень немногим из нас повезет учиться у нобелевского лауреата или другого элитного представителя избранной профессии. Тем не менее возможность видеть то, что знают эксперты, необходима для ускорения собственного прогресса.

Анализ когнитивных задач — это семейство методик, направленных на извлечение знаний из сознания экспертов. Такая практика появилась из-за неудовлетворенности более ранней методикой — анализом бихевиоральных задач. В то время как прежние методы исследовали точные движения и действия, предпринимаемые людьми, которые применяют навыки, например клепальщиками, вкручивающими болты на конвейере, анализ когнитивных задач — это более сложная работа: попытка выяснить, какие знания и навыки используются для принятия решения. Как выразились авторы одного из руководств по данному подходу, он «становится все ценнее, когда работа приобретает больше концептуальный, чем физический, характер: задачи невозможно свести к конкретным процедурам, а эксперты показывают явно лучшие результаты, чем новички»[154]. Инструменты анализа когнитивных проблем использовались в качестве базовых исследований для понимания психологических процессов, а также чтобы понять покупательское поведение, разрабатывать учебные планы, сокращающие время подготовки, и создавать средства помощи профессионалам.

Дисциплина анализа когнитивных задач сама по себе довольно обширна. В одном обзоре упоминается более шестидесяти разных применяемых техник — от низкотехнологичных методов вроде структурированных интервью и концептуальных карт до подробных компьютерных симуляций работы эксперта[155]. Проведение такого анализа — это тоже навык, который требует длительной подготовки и практики. Он может потребовать сотни часов работы: опроса экспертов, организации данных, проверки гипотез о мышлении специалистов. Да, применение всей мощи анализа когнитивных задач будет непрактично для большинства из наших индивидуальных попыток добиться прогресса, но можно использовать неформальные методы, чтобы получить похожую (хотя и не идеальную) информацию. Таким образом, поняв главные уроки, которые можно извлечь из этого метода, мы сможем избежать некоторых ловушек, типичных для попыток учиться у экспертов.

Октавия Батлер была одним из самых прославленных фантастов всех времен: лауреатка многочисленных премий «Хьюго» и «Небьюла», первый писатель этого жанра, получивший стипендию Макартура[164]… Ее романы входят в списки бестселлеров, их изучают на уроках английской литературы в университетах США. И тем более замечателен ее успех, что она какое-то время была единственной чернокожей женщиной, профессионально занимавшейся сочинением научной фантастики в Америке.

Поначалу ничто не предвещало, что Октавия добьется таких литературных триумфов. Ее отец умер, когда ей было семь лет, а мать, имевшая лишь три класса образования, работала домашней прислугой, подавая на стол еду. Робкую и неуклюжую девочку задирали в школе, пока она не выросла выше 180 см и стала попросту больше всех, кто на нее нападал. Много лет у Октавии Батлер не было никаких контактов с успешными писателями. Даже сама идея того, что она может покорить эту сферу, казалась сомнительной. «Милая, негры[165] не бывают писателями», — сказала ей тетя, когда она поделилась своими стремлениями[166].

Батлер начала писать в десять лет. В тринадцать она нашла в автобусе выброшенный кем-то профессиональный журнал The Writer — в издании объяснялось, как отправить рассказ для публикации. Вскоре девочка послала туда свой первый рассказ и получила первый отказ. Когда она обратилась за помощью, мошенник, представившийся литературным агентом, выманил у нее 61 доллар — больше, чем они с мамой платили за съемное жилье в месяц.

«Я не понимала, что делала, и мне никто не помогал, — позже рассказала Батлер о своих первых разочаровывающих годах[167]. А потом добавила: — У меня не было примеров перед глазами, и я даже не представляла, что поступаю неправильно. Это верно для многих из тех, кто начинает писательскую карьеру: дебютанты не знают, в чем допускают ошибки. Они не понимают, почему им постоянно отказывают»[168].

Тем не менее Батлер продолжала писать. Одержимость, по ее словам, «это когда вы не можете остановиться даже тогда, когда боитесь и полны сомнений… Это когда вы вообще не можете остановиться»[169]. Обычная ее рутина выглядела так: она вставала в три часа ночи и писала все утро, а потом уходила на подработки.

«Я предпочитала работать руками, — признавалась она, — ведь белым воротничкам приходится притворяться, что им нравится их работа, а я так не могла»[170].

Отсутствие стабильной занятости подарило Батлер умственную свободу, но за это пришлось поплатиться свободой финансовой.

«Мне повезло, — объясняла она. — У меня была запасная пишущая машинка. И каждый раз, когда переставало хватать еды, я шла и сдавала ее старьевщику»[171].

Батлер редко радовалась больше, чем когда ее увольняли с одной из бесперспективных работ, потому что это давало ей еще больше времени, чтобы писать.

Поворотной точкой для Октавии стал бесплатный мастер-класс, устроенный Гильдией сценаристов. Одним из инструкторов на нем был Харлан Эллисон, успешный писатель-фантаст, который предложил ей записаться на шестинедельный «Кларионский семинар» научной фантастики. Поначалу Батлер пришла в ужас: она почти не уезжала из Пасадены, где родилась и выросла. Но, несмотря на все опасения, ей все же удалось собрать достаточно средств, чтобы сесть в междугородний автобус «Грейхаунд», следующий от Калифорнии до Пенсильвании.

В Кларионе большинство инструкторов были уже состоявшимися авторами. Они понимали литературную индустрию и знали, как нужно писать, чтобы издаваться. Батлер обнаружила, что все то, чему она научилась на уроках английской литературы, «было не очень полезно, потому что представляло совсем другой вид писательства. Если проще, академическое письмо — это совсем не то же, что художественная литература»[172]. Учеников на семинарах заставляли сочинять по короткому рассказу каждый вечер, чтобы его назавтра можно было рассмотреть на занятиях. Поначалу Батлер с трудом справлялась с таким агрессивным темпом, но под конец обучения ей уже удалось продать свой первый рассказ.

После Клариона Батлер решила переключиться на романы. За рассказы платили довольно мало, а сочинение длинных сюжетов, за которые в издательствах давали относительно большие авансы, было лучшей возможностью стать профессиональным писателем. Однако величина таких произведений ее пугала.

«Мне удалось закончить несколько рассказов длиной в двадцать страниц, так что я в конце концов решила писать двадцатистраничные главы до тех пор, пока роман не завершится», — рассказала Батлер о своей стратегии[173]. Этот подход помог ей продать свой первый роман «Хозяин матрицы» издательству Doubleday.

После этого начался самый плодотворный период писательской карьеры Батлер — она написала пять романов за пять лет. К третьему ей уже удалось заработать достаточно денег, чтобы посвятить писательству все время. Для четвертого романа у нее возникла амбициозная идея. В детстве она стеснялась того, что ее мать трудится прислугой; работодатели часто говорили о той с презрением, когда она все слышала. Но когда Батлер подросла, она стала видеть и достоинство в людях вроде своей матери, которые держатся, несмотря на все трудности. История о чернокожей женщине, заброшенной на Юг назад во времени, до Гражданской войны, в которой противопоставляются современные установки и реалии рабовладельческого общества, показалась ей идеальной возможностью исследования этой темы. Для написания романа потребовалось куда больше внимания к исторической точности, чем Батлер привыкла, так что она потратила часть аванса на поездку в Мэриленд, чтобы посетить плантации, на которых, по ее задумке, должно было происходить действие романа. Дополнительные усилия окупились сторицей: книга «Родня» стала самым коммерчески успешным произведением Батлер и обеспечила ей литературную славу[174].

Согласно взглядам на экспертную компетенцию, которые мы обсуждали в предыдущей главе, опыт превращает задачи в рутину. Новички испытывают трудности с поисками в задачном пространстве, в то время как эксперты распознают ситуацию и сразу же получают ответ. Однако эта картина становится куда менее однозначной при изучении деятельности выдающихся писателей. Стенограммы мыслей, озвучиваемых экспертами этой сферы при выполнении задания, кажутся более характерными для новичков: трудоемкое решение, частые заминки, анализ «цели — средства». При этом маленькие дети, напротив, часто пишут с беглостью, характерной для экспертов[175]; они не занимаются планированием и организацией, не думают о том, что может заинтересовать или убедить потенциального читателя. Так, во время одного исследования ученые Марлен Скардамалия и Карл Берейтер отметили изумление юных участников, когда им объяснили, что взрослые иногда минут по пятнадцать обдумывают, что хотят сказать, прежде чем начать писать.

Писательство на первый взгляд противоречит всем стандартным данным об экспертной компетентности, потому что эта работа подразумевает решение не одной-единственной задачи. Собирая кубик Рубика, решая алгебраическую задачу или даже доказывая Великую теорему Ферма, вы, по сути, все время решаете одну и ту же проблему вне зависимости от избранного подхода; отправная точка, маневры и допустимый ответ здесь будут одинаковы для всех. И напротив, если двум писателям дать одну и ту же завязку сюжета, они сформулируют продолжение в совершенно разных терминах. Даже простое задание вроде «сочините электронное письмо» можно выполнить по-разному — как ограничиться формальной отпиской, так и воспользоваться возможностью, сочинив экспрессивную прозу. Иными словами, дети в таких обстоятельствах ведут себя как эксперты, а профессиональные писатели — как новички, потому что на самом деле решают разные задачи. Малыши пишут бегло, потому что ставят перед собой цель записывать все, что приходит им в голову на данную тему, — Скардамалия и Берейтер называют это «стратегией изложения знаний». Эта стратегия может сохраниться и во взрослом возрасте — что подтвердит любой, кому приходилось хоть раз продираться сквозь неорганизованный поток сознания в рабочем письме от коллеги. Эксперты, напротив, выбирают для решения более сложные задачи: создать оригинальную историю, убедить в своей правоте целевую аудиторию, выразить в тексте что-нибудь интересное.

Таким образом, рост Октавии Батлер как писательницы сопровождался решением все более сложных задач. Первые же ее писательские опыты были в большой степени подражательными.

«Рассказы, которые я отправляла в издательства в тринадцать лет, никак не были связаны с тем, что меня по-настоящему интересовало. Я писала о том же, о чем читала в уже изданных книгах: о тридцатилетних белых мужчинах, которые слишком много пили и курили»[176].

Продолжая сочинять, Октавия постепенно начала разрабатывать оригинальные темы, имевшие значение лично для нее. Так, первый рассказ, который ей удалось продать, «Искатель детей», был о борьбе тайных групп, которые нанимали на работу подростков с особыми умственными способностями. Эти ранние опыты пробудили в писательнице интерес к темам иерархии и доминирования в обществе, сохранившийся на всю жизнь. Написав после Клариона три романа, она начала развивать навыки сбора информации — за историческим сюжетом «Родни» последовали книги, в которых она вдохновлялась языками коренных народов и научными текстами.

Из-за того, что задачи становились все сложнее, писательская работа для Батлер так и не стала легче. Она всю жизнь сталкивалась с творческими кризисами. Временами Октавия выбрасывала и переписывала целые главы, если те не соответствовали ее высоким стандартам. В какой-то момент она даже предложила издательству вернуть аванс за роман, потому что получившееся произведение не устраивало ее саму. Когда на пике успеха ее спросили в интервью, «органично» ли ее писательство, Батлер ответила: «Нет, это работа. — И добавила: — Я определенно не сижу и не жду, пока мне с неба что-нибудь свалится само»[177]. В дневниках Октавии заметно периодическое недовольство собственными работами, но, судя по всему, как раз ее стремление к поиску все более сложных задач помогло ей развить литературный талант. Лучше всего по этому поводу выразился Эрнест Хемингуэй: именно ему приписывают фразу, что все писатели — это «подмастерья в ремесле, в котором никто и никогда не сможет стать мастером»[178].

В этом отношении писательство отнюдь не уникально. Ученый-физик может с легкостью решить задачу из учебника, которая заведет в тупик студента-первокурсника. Однако работа физика заключается не в том, чтобы все быстрее решать задачи из учебников: такие ученые находят ответы на самые сложные проблемы науки. Шахматные гроссмейстеры тоже практикуются вовсе не в том, как еще быстрее заматовать новичков: они занимаются глубоким анализом, который позволит им справиться с такими же сильными соперниками. Иными словами, «бездумной» экспертная компетентность становится только в том случае, когда мы имеем дело с навыками, которые не пытаемся улучшить. Так, вождение машины для большинства из нас превращается в совершенно автоматическую задачу не потому, что более трудных задач, связанных с этим, не существует, а потому, что мы просто не собираемся их решать. Прогресс необходим для достижения мастерства, даже если из-за этого периодически страдает результат.

Как мы видели в предыдущих главах, наращивание сложности не всегда полезно. Задачи могут быть нерешаемыми, если находятся слишком далеко в задачном пространстве и в вашем распоряжении нет достаточного количества сильных методов, чтобы добраться до верного ответа. Даже если вы все-таки сможете найти его, дополнительная нагрузка от анализа «цели — средства» способна помешать вам найти закономерности, которые вы могли бы использовать в дальнейшем. Наконец, «негласные знания», которыми владеют эксперты, возможно извлечь только при прямом доступе к этим экспертам и наблюдении за их работой. Октавия Батлер не раз сталкивалась со всеми этими трудностями в начале писательской карьеры.

«Разочарования. Разочарования, — рассказывала она о том, как начинала. — За эти годы я испытала немало разочарований и получила немало писем с отказами»[179].

То, что она упорно продолжала работать, несмотря на полное отсутствие помощи и наставлений, многое говорит о силе ее характера. Как и неудивительно, что прорыв в ее карьере произошел именно после того, как она получила инсайдерский доступ к миру научной фантастики.

Тем не менее ученые обнаружили, что не всякие трудности вредны. Психологи Роберт Бьорк и Элизабет Бьорк изучили условия, в которых более сложная практика ведет к большему прогрессу, чем простые попытки[180]. Одна из таких «полезных сложностей» — дополнительные усилия, прилагаемые для извлечения информации из памяти, по сравнению с простым просмотром этой информации. Успешное вспоминание факта, процедуры или идеи помогает запомнить их лучше, чем повторение. Вот почему двусторонние карточки — настолько хороший инструмент для подготовки к экзаменам: простое перечитывание конспектов намного менее эффективно для дальнейшего запоминания.

Еще один вид «полезной сложности» — длительная практика[181]. Если тренироваться в чем-то много раз подряд, это быстро повышает результативность, но затем вы так же быстро это забываете. Именно поэтому зубрежка настолько популярна среди школьников и студентов — но именно она является плохим методом обучения. Такой подход помогает заполнить голову информацией перед контрольной — на время, — но затем вы быстро забудете большую часть из того, что зазубрили, прежде чем получите шанс использовать эти знания где-то еще, кроме экзаменационного зала. Лучшей стратегией будет распределить повторение, по чуть-чуть каждый день: так то же время, проведенное за учебой, принесет больше пользы[182].

Почему же некоторые трудности полезны? Одна из причин заключается в том, что мозг — это фантастическая машина по экономии усилий. Если вы можете найти шаблон решения проблемы, просто взглянув на нее, вам необязательно сохранять его в памяти. Когда вы несколько раз подряд решаете одну и ту же задачу, это говорит мозгу, что ответ вам нужен лишь на короткое время — и его потом можно быстро забыть. Благодаря присутствию полезных подсказок, намекающих, какие знания понадобятся, мозг способен сэкономить усилия на их извлечении, когда они отсутствуют. Психолог Джон Андерсон предполагает, что эти правила, управляющие памятью, можно интерпретировать как рациональную адаптацию, связанную с потребностью в знаниях в реальном мире[183].

«Полезные сложности» говорят о том, что между видением и деланием в нашей практике существуют определенные противоречия. Если у нас нет возможности наблюдать шаблон, необходимый для решения задачи, нам приходится придумывать его самим. В лучшем случае это станет просто дополнительной когнитивной нагрузкой, а в худшем есть вероятность, что мы вообще никогда не узнаем полезную стратегию. И наоборот, если у нас всегда есть легкий доступ к полезным подсказкам, мы можем вообще не усвоить урок. Один из способов разрешить эти противоречия — объединить все три компонента (просмотр примера, решение задачи, получение обратной связи) в цикл практики. Постоянно проходя его, мы гарантируем доступность для себя всех ингредиентов успеха.

Октавия Батлер применяла похожий процесс, когда давала советы писателям-новичкам.

«Например, если они испытывают трудности с началом — у них есть замечательные сюжеты, но они не знают, с чего или как начать, — я прошу их открыть какие-нибудь произведения, которые им нравятся… А потом прошу переписать полдюжины вступлений — прямо слово в слово».

Батлер так объясняла свою стратегию: «Дело не в подражании чьему-то конкретному стилю; именно поэтому я прошу переписать как минимум полдюжины. Дело в том, что такое упражнение помогает рассмотреть возможные варианты. Одна из проблем, с которой сталкиваются писатели, — в том, что знают либо слишком много, либо слишком мало… Мы видим раскинувшийся перед нами океан возможностей, и нас это ошеломляет. Мы не знаем, как взять из него именно то, что нам нужно»[184].

Посмотрев, как другие писатели решали похожую задачу, новички получают несколько возможных вариантов для работы над собственными историями. Изучение примеров — это первый шаг к развитию новых навыков.

Затем необходимо применить умение, которое требуется развить, на практике. Изучение может помочь с действием, но никогда его не заменит. Чтобы освоить навык, нужно преодолеть склонность мозга к экономии сил, из-за которой он старается не запоминать информацию, которой мы активно не пользуемся. Действие управляет вниманием. Ученые обнаружили, что ученики обычно не изучают проработанные примеры до тех пор, пока не сталкиваются с задачей, в которой их применение оказывается необходимо[185]. Циклически чередуя образцы и практические вопросы, вы гарантируете себе, что отнесетесь к информации внимательно, а не просто поверхностно их просмотрите.

Наконец, необходимо получать достоверную обратную связь о качестве проделанной работы. Это очень большое препятствие для освоения многих навыков, в том числе и писательства. Например, Октавия Батлер много лет испытывала трудности из-за отсутствия высококачественной обратной связи, которая дала бы ей понять, какие ошибки она совершает в своей работе. Именно поэтому позже она при любой возможности требовала обратной связи. Так, во время мастер-классов Гильдии сценаристов она обратилась за обратной связью к одному из учителей, Сиду Стиплу.

«Он читал то, что я писала, обсуждал это со мной, и потом я шла домой, не питая к нему особенно теплых чувств, но именно такая критика мне и была нужна», — объясняла Батлер[186].

Чем активнее вы прогрессируете, тем труднее становится наладить цикл практики. Изучение примеров может отойти на задний план — вы все чаще будете решать задачи, опираясь на внутренний резервуар знаний. Сложность самих задач тоже возрастет, потому что вы сможете справляться с дополнительной когнитивной нагрузкой от больших проектов. Наконец, когда у вас возникнет интуитивное понимание, какую работу можно считать хорошей, а какую — нет, внешняя обратная связь постепенно начнет замещаться самооценкой. Цикл практики дает вам возможность оптимизировать уровень сложности.

Для прогресса необходимо и видеть, и делать, и получать обратную связь. Чистое «изобретательское обучение», когда ученику не дают ни образцов, ни инструкций и предлагают найти решение самостоятельно, почти всегда дает худшие результаты по сравнению с любыми формами направленного обучения. Психолог Ричард Майер считает, что, учитывая, сколько уже было громких неудач, для чистого изобретательского обучения должно действовать «правило трех предупреждений»[187]. Его коллеги Джон Свеллер, Пол Киршнер и Ричард Кларк заходят даже дальше — они выступают против любых форм «минимально направляемого» обучения, в которых студентов просят решать задачи, прежде чем объясняют необходимые знания и методы. «После того полувека продвижения методов обучения с минимальным руководством оказалось, что научные данные, поддерживающие эту методику, отсутствуют. Существующие же сведения контролируемых исследований почти единогласно продвигают методики, связанные с прямым инструктажем и руководством», — пишут авторы[188].

С другой стороны, сомнений в важности практики нет практически ни у кого. Так, Джон Андерсон, Герберт Саймон и Линн Редер возражают против утверждения, что ее избыток ведет к поверхностному пониманию. «Ничто настолько не противоречит исследованиям, проведенным в последние двадцать лет, как заявление, что практика вредна. Все данные — и из лабораторий, и из подробнейших исследований работы профессионалов, — показывают, что настоящая компетентность возможна только при обширном тренинге»[189]. Таким образом, устранение из обучения пунктов «наблюдать» и «делать» неэффективно.

Но, если не говорить о крайностях — полном отказе либо от примеров, либо от практики, — все равно остается вопрос о правильной последовательности этих пунктов. Учимся ли мы лучше, если сначала сталкиваемся с проблемными ситуациями на практике? Или же полезнее начинать с рассмотрения примеров? Иными словами, как выглядит идеальный цикл: «наблюдаю, делаю, получаю обратную связь» или «делаю, получаю обратную связь, наблюдаю»? Пока я пишу эти строки, по этому вопросу идут жаркие дискуссии. В пользу подхода «сначала решение задач» выступает психолог Ману Капур: он утверждает, что парадигма «продуктивной неудачи» показывает, что для некоторых учеников оказывается полезнее практика до получения инструкций[190]. В его экспериментах группы студентов получали трудные, но все же понятные задачи для решения. Участникам не давали четких инструкций, так что чаще всего им не удавалось решить задачу так, как это сделал бы эксперт. После этого студентам показывали каноническую процедуру решения и сравнивали их первые попытки с более эффективными методами. Например, им предлагалось представить себя в роли тренера бейсбольной команды, который хочет взять на драфте игрока со стабильным процентом отбитых бросков. После того как они экспериментировали с разными способами вычисления этого параметра, вводилась концепция дисперсии случайной величины, а дальше это сравнивалось с методами, которые применялись студентами. Кроме того, в метаанализе, проведенном Капуром в 2021 году, рассматривалось более 160 экспериментальных эффектов и обнаружилась польза для тех, кто обучался в рамках парадигмы продуктивной неудачи[191]. Придерживаясь похожей экспериментальной парадигмы, Дэниэл Шварц и Тейлор Мартин утверждают, что ученикам необходимо позволять придумывать свои методы, прежде чем объяснять правильный[192]. Они считают, что им полезно видеть пробелы в собственных знаниях, а затем учиться распознавать задачные ситуации, в которых можно применять полученные знания.

Другие исследования показали прямо противоположную картину: согласно им, изучение примеров до решения проблем оказалось более эффективным. Так, Грег Эшман, Слава Калюга и Джон Свеллер сравнили два учебных плана для урока физики, на котором объясняется эффективность электрических лампочек, и выяснили, что ученики лучше усваивали материал в том случае, когда примеры предшествовали практическим занятиям[193]. Исследование, проведенное Ингой Глоггер-Фрей, тоже показало преимущество подхода «сначала изучать примеры, затем решать задачи». Автор утверждает, что полученные результаты подтверждают аргумент «проработанный пример эффективнее, чем работа над открытой (изобретательской) проблемой, если на подготовительные действия выделяется одинаковое время»[194]. Также в исследовании, где изучалось обучение контролированию переменных в экспериментах, Брайан Мэтлен и Дэвид Клар обнаружили, что группа, получавшая больше всего инструкций, показала лучшие результаты, однако не нашли никакой временной разницы. Они утверждают, что ученики «учились и переносили знания сравнительно хорошо, если получали качественные объяснения в определенные моменты процесса обучения»[195].

Ученые до сих пор ищут эту границу: в каких условиях эффективнее подход «сначала задачи», а в каких — «сначала примеры»? Однако в некотором отношении это противопоставление не слишком важно. Если у вас есть рабочий цикл практики, то, встретившись с задачной ситуацией, вы сможете без проблем перейти от попыток решить ее самостоятельно к поиску примеров решения. Вопрос же, какая последовательность эффективнее, может представлять теоретический интерес, однако он имеет меньше практических последствий, чем вред, наносимый полным отказом от одного из компонентов.

Идея, что для прогресса в освоении навыка нам необходим некий оптимальный уровень сложности, лежит в основе многих теорий обучения. Например, влиятельный русский психолог Лев Выготский предполагал, что человек обучается в зоне ближайшего развития — промежутке между тем, что может сделать с чужой помощью, и тем, на что способен самостоятельно[196]. Его коллега Вальтер Кинч говорил о «зоне усвояемости знаний», основываясь на исследованиях понимания текстов[197]. Он обнаружил, что ученики с низким предварительным уровнем успешнее учились по хорошо организованным текстам. Однако определенным сюрпризом стало то, что ученики с высоким уровнем показывали лучший результат при работе с текстами с худшим уровнем организованности[198]. Примерно такая же суть у эффекта «экспертного переворота», о котором говорят теоретики когнитивной нагрузки: изменения учебного процесса, которые облегчают обучение для новичков, становятся все менее полезными в ходе их прогресса[199]. Таким образом, в конце концов вмешательства, которые раньше помогали, начинают вредить, потому что в неопределенных ситуациях ученикам оказывается полезнее извлекать знания из памяти, чем искать новые примеры. Для достижения мастерства необходимо прогрессивное решение задач.

Сказать, что оптимальный уровень сложности полезен, — это одно дело, а вот найти этот уровень — уже совсем другое. Именно поэтому первые годы работы Октавии Батлер были полны разочарований. Более того, переход к сочинению романов, благодаря которому она в конце концов стала профессиональной писательницей, скорее всего, запоздал на несколько лет, потому что она опасалась более сложной работы. Словом, определить оптимальный уровень сложности непросто, но есть несколько стратегий, которые могут нам с этим помочь.

В январе 2016 года Lumos Labs[205] согласились заплатить два миллиона долларов в рамках досудебного соглашения с Федеральной торговой комиссией США, признав, что обманули покупателей своей программы для тренировки мозга Lumosity. Согласно жалобе ФТК компания утверждала, что пользователи, которые играют в их специально разработанные игры «по 10–15 минут в день 3–4 раза в неделю», смогут «добиваться лучших результатов на работе и в школе и снизить или замедлить когнитивные нарушения, ассоциируемые со старением и другими серьезными заболеваниями»[206]. В результате Lumos Labs запретили заявлять об этом в целях рекламы, если не будут предоставлены доказательства научными исследованиями[207].

Привлекательность программ для тренировки мозга вроде Lumosity понять легко: интеллектуальные способности коррелируют практически со всеми важными жизненными результатами, которые измеряли психологи[208]; даже небольшое улучшение ментальных функций может вполне окупить вложенное время. Тем не менее, к сожалению, доказательств того, что тренировка мозга работает, практически нет. В шестинедельном эксперименте с когнитивными практиками, в котором участвовали 11 430 человек, Адриан Оуэн с коллегами обнаружили, что участники постепенно начинали все лучше играть в предложенные им игры, «однако никакие данные не подтверждают, что этот эффект переносится на задачи, к которым не проводилось подготовки, даже если они когнитивно родственны»[209]. В другом исследовании участвовали девятиклассники, выполнявшие упражнения по укреплению рабочей памяти[210]. В результате выяснилось, что даже после двух лет постоянной практики улучшение результатов по выполнению задач никак не сказывалось на результатах похожих тестов на гибкость интеллекта. Позднее оказалось, что тренировка мозга не защищает и от возрастного когнитивного спада. В обзорах говорится, что «большинство [исследований] не показали генерализованного улучшения результатов»[211]. Так, Моника Мелби-Лерваг с коллегами рассмотрели результаты 78 исследований в рамках метаанализа и обнаружили, что «программы тренировки рабочей памяти дают краткосрочные специфические эффекты, которые не влияют на показатели когнитивных навыков в реальном мире»[212]. Иными словами, тренировка мозга помогает вам лучше играть в предложенные для нее игры, и на этом все.

Провал Lumos Labs, возможно, не так и удивителен. Бесчисленное множество продуктов, обещающих улучшить наше тело и мозг, не выдерживают тщательной научной проверки. Но, в отличие от всякого рода модных диет или мультивитаминов, провал тренировок мозга побуждает нас заглянуть в самое сердце одного из старейших споров в психологии.

Тренировки мозга от Lumos Labs рекламировали, применяя заманчивую аналогию: ум похож на мышцу. Например, когда вы занимаетесь со штангой, ваши руки становятся сильнее, и вы можете не только поднимать более тяжелую штангу, но и носить больше покупок из магазина или более тяжелый чемодан в дороге. Таким же образом и напряженные умственные нагрузки якобы тоже помогают уму в дальнейшем лучше выполнять самые разнообразные задачи. Хотя компьютерные игры для укрепления мышления — штука совсем новая, сама по себе аналогия между мозгом и мышцей не нова. Еще Платон в «Государстве» утверждал, что обучение арифметике, даже если в дальнейшем ею не пользоваться, все равно помогает уму лучше осваивать другие знания[213]. Позже такая аналогия легла в основу доктрины формальной дисциплины, часто приписываемой английскому философу Джону Локку: она утверждает, что ценность образования — не только в непосредственном обучении навыкам, но и в общем улучшении умственных способностей[214]. Например, согласно ей латынь улучшает память — причем не только для запоминания новых латинских слов, но и для приобретения любых других знаний; геометрия, допустим, улучшает умение рассуждать, поэзия воспитывает чувствительность, а рисование развивает аккуратность.

Начиная с 1901 года психологи Эдвард Торндайк и Роберт Вудворт провели серию экспериментов, чтобы проверить, в какой степени развитие одного навыка способствует развитию других[215]. В результате Торндайк обнаружил, что изучение геометрии и латыни помогает с остальными школьными предметами не лучше, чем другие, более приземленные развивающие техники[216]. Так, в лабораторных экспериментах участники, которые научились более-менее точно оценивать размеры маленьких прямоугольников, справлялись с оценкой размера больших прямоугольников в три раза хуже[217]. Дети, практиковавшиеся в различении оттенков цвета, не стали лучше угадывать длину или вес[218]. Люди, которые научились намного лучше, чем раньше, определять в речи английские глаголы, не научились при этом лучше распознавать другие части речи[219]. В противоположность экспансивным взглядам формальной дисциплины Торндайк выдвинул теорию переноса, основанного на идентичных элементах: улучшение одного навыка переносится на другой ровно в той степени, в какой эти навыки пересекаются. Ученый пришел к выводу, что «разум разделен на такое множество специализированных индивидуальных умений, что менять человеческую природу возможно лишь очень маленькими шажками»[220].

Обучение латыни для улучшения памяти сегодня кажется чем-то устаревшим, но сама доктрина формальной дисциплины совсем не ушла в прошлое. Именно к ней имплицитно обращаются все педагоги, которые рекомендуют изучать шахматы, чтобы улучшить стратегическое мышление, музыку, чтобы развить творческую направленность, или программирование, потому что оно улучшает навык решения задач в целом, а не только при написании конкретного кода. Тем не менее, как и во времена Торндайка, тщательные исследования не подтверждают многочисленных полезных свойств, приписываемых изучению этих предметов. Так, Джованни Зала и Фернан Гобе провели метаанализы исследований, в которых изучалась общая когнитивная польза от обучения шахматам и музыке[221]. В итоге обнаружился лишь небольшой положительный эффект в продвинутых показателях математических рассуждений или научных способностей. «В общем и целом наши выводы можно было бы назвать “осторожно оптимистичными”, — объясняют авторы. — Но на самом деле это не так. Величина эффекта оказалась обратно пропорциональна качеству постановки эксперимента». Если же рассматривать только исследования, в которых эксперименты были проведены с максимальной тщательностью, то согласно им «общий эффект оказывается минимальным или нулевым». Словом, программирование не поможет вам начать лучше решать задачи в целом. Как выразились авторы одного исследования, «компьютерному программированию обычно предлагается учиться потому, что оно помогает в развитии критического мышления, умения решать задачи и принимать решения. Однако это утверждение не подтверждается эмпирическими данными»[222]. Каким бы ни было конкретное занятие — тренировки мозга, шахматы, программирование или что-то другое, — результат всегда оказывается одинаковым: опыт улучшает непосредственно практикуемый навык, но доказательств улучшения других при этом не видно.

Практика одного навыка вряд ли принесет широкую пользу для интеллекта в целом. И все же эксперименты Торндайка не закрыли спор. Многие критики быстро ухватились за слово «идентичный» в его теории идентичных элементов, утверждая, что было бы абсурдным считать, будто обучение ограничивается лишь точным копированием исходной подготовки. «Представьте, что вы учитесь забивать гвозди желтым молотком, а потом становитесь совершенно беспомощны, одолжив молоток у соседа, а он оказывается красного цвета», — насмешливо писал педагог Александр Мейклджон[223]. К тому же даже сами эксперименты Торндайка, пусть они и не подтверждали аналогию между мозгом и мышцей, все равно показывали большие объемы переноса, чем предсказывала его же теория. Участникам одного опыта дали упражнение: вычеркнуть в тексте все слова, в которых одновременно присутствуют буквы «e» и «s». Позже выяснилось, что после такой практики они справляются с аналогичными заданиями лучше, если в них заменить одну букву (например, чтобы требовалось вычеркнуть слова с «e» и «r»), чем сразу обе. При этом участники, которые практиковались в выполнении исходного упражнения, все равно показали более высокий результат, чем контрольная группа, не получившая предварительной подготовки[224]. Также в эксперименте с математическими уравнениями подопытные справлялись лучше, когда эти уравнения им давали в форме, привычной из школьной программы, но результаты и не упали до нуля, когда уравнения представили в другом виде[225]. Какими бы ни были идентичные элементы проверяемых навыков, они казались в какой-то степени более генерализованными, чем простые пары «стимул — реакция».

Другие же исследования показали, что перенос прогресса в одном навыке на другой зависит от того, как именно ему обучают. В своем эксперименте Чарльз Джадд предложил мальчикам бросать дротики в подводную мишень[226]. Затем одной группе объяснили принцип преломления света, другой — нет. В итоге обе группы примерно одинаково успешно поразили первую мишень, но, когда ее переместили на другую глубину, те мальчики, которые поняли, как именно преломляется свет, проходя сквозь поверхность воды, лучше адаптировались к новой задаче. Похожим образом рассуждал и гештальтпсихолог Макс Вертхаймер, который предположил, что степень переноса навыка зависит от восприятия задачи[227]. Он привел пример с вычислением площади параллелограмма: можно запомнить наизусть, что его площадь равна длине основания, умноженной на высоту, однако, поняв принцип, лежащий в основе этого метода, его можно будет применять и для вычисления площадей других фигур. Таким образом, понимание обеспечивает большую гибкость навыков, чем запоминание наизусть.

Да, мозг, конечно, не мышца, но в то же время компоненты, переносимые между навыками, нельзя свести и к простым шаблонам «стимул — реакция». И запоминание ответа, и понимание метода помогают решить конкретную задачу, но второе обеспечивает куда большую гибкость. Вертхаймер и Джадд показали, что степень переноса навыка неизбежно зависит от того, как его воспринимает обучаемый.

^{Рис. 8. Задачу о площади параллелограмма можно решить, разделив его вертикальной линией и перенеся левую сторону вправо, превратив в более знакомую фигуру — прямоугольник, площадь которого равна произведению длины и ширины. Если правильно понять этот прием, его можно использовать и для вычисления площади многих других фигур, имеющих то же самое абстрактное свойство, в том числе и фигуры совершенно неправильной формы, представленные на нижних рисунках}

ИЗ ЧЕГО СОСТОЯТ НАВЫКИ?

Психологам прежних времен трудно было рассуждать о переносе навыков, потому что им не хватало точного языка для описания умственных репрезентаций. Идеи «идентичных элементов» и «хороших гештальтов» были слишком расплывчатыми, чтобы точно спрогнозировать степень переноса между двумя задачами. Все изменилось после когнитивной революции в психологии. Ученые начали формулировать теории на языке обработки информации, создавая модели, которые можно симулировать на компьютере, а затем непосредственно сравнить с результатами участников эксперимента. Одну из самых серьезных попыток такого моделирования освоения навыков предпринял Джон Андерсон, посвятивший карьеру работе над теорией ACT-R.

Согласно ей навыки состоят из неделимых частиц, которые называются «правилами производства»[228]. Правило производства — это шаблон «если — то», объединяющий условие и действие. В его рамках трюк Вертхаймера с параллелограммом, например, можно описать как следующее правило производства: «ЕСЛИ левая сторона конгруэнтна правой, ТО необходимо разделить фигуру, перенеся правую сторону таким образом, чтобы получился прямоугольник». Правила производства наследуют простоту ассоциаций «стимул — реакция», но с двумя ключевыми отличиями. Первое состоит в том, что они могут быть абстрактными. Когда мы в нашем гипотетическом производственном правиле говорим о «левой стороне», это может касаться абсолютно любой фигуры. Точно так же, выучив алгоритм деления столбиком, вы сможете использовать его с любыми числами вне зависимости от количества знаков в делимом и делителе. Второе отличие проявляется в том, что правила производства включают не только реальное поведение, но и умственные действия. Так, сложные навыки можно разделить на ряд ментальных этапов, например формулирование промежуточных целей или манипуляцию воображаемым содержимым. Таким образом, даже когда две задачи на первый взгляд совершенно разные, перенос навыка все равно возможен, если решение включает общие психологические шаги.

Абстракция и умственные действия помогают объяснить, почему программист, изучивший один язык программирования, намного быстрее затем учит второй. Дело в том, что, хотя формат команд в разных языках различается, сложный навык вроде написания кода включает в себя и более абстрактные правила производства, например решение создать переменную или функцию. Художники и музыканты тоже часто осваивают новые для себя материалы или инструменты быстрее, чем неподготовленные новички, потому что немалая часть их знаний — абстрактная. Например, движения пальцев в игре на фортепиано совсем не такие, как в игре на скрипке, но вот ритмы, мелодии и умение читать ноты остаются прежними. Правила производства — это своеобразный компромисс между предельно узкими взглядами Торндайка на перенос навыков и сверхоптимистичной аналогией мозга и мышцы.

Один из прогнозов этой теории состоит в том, что при постоянной практике навыки становятся асимметричными, поскольку правила производства идут от условия к действию, но не наоборот. Чтобы проверить этот прогноз, Андерсон объяснил студентам, участвовавшим в эксперименте, законы интегрирования и дифференцирования[229]. Эти действия, подобно сложению и вычитанию, противоположны: в паре формул выходные данные дифференцирования идентичны входным данным интегрирования. В результате студенты, которые постоянно практиковали правило производства для вычисления производных, улучшили уровень владения им, но не продвинулись в вычислении интегралов, и наоборот. Похожие результаты были получены и в сфере изучения второго языка: Роберт Де Кейсер доказал, что ученики, которые практикуют составление определенного шаблона фраз, не начинают лучше понимать их, а те, кто практикуют понимание, не начинают лучше составлять шаблоны[230]. Асимметрия навыков влияет и на реальную жизнь. Так, исследования показали, что люди, изучающие французский язык с погружением в языковую среду в Канаде, где учебный процесс с детского сада по 12-й класс идет на французском, обычно хорошо понимают язык, но отстают в составлении фраз, потому что имеют меньше возможностей практиковать устную речь[231].

Что ж, а насколько хорошо правила производства предсказывают перенос навыков, не считая асимметрии? Андерсон ответил на этот вопрос, попросив студентов освоить разные умения, смоделированные в виде наборов правил производства. Согласно его теории скорость освоения нового навыка зависит от количества правил производства, общих для разных навыков (а также степени освоения каждого из этих правил). Итоговый график отношения между наблюдаемым и ожидаемым имел вид почти идеальной прямой, но, несмотря на практически равномерное линейное отношение, степень переноса навыков оказалась все же чуть более высокой, чем предсказывала модель. По мнению Андерсона, дело в том, что в ней опускаются некоторые обобщенные правила производства, общие для нескольких осваиваемых навыков[232].

Правила производства — это один из компонентов более сложной архитектуры ACT-R. Согласно этой теории знания фактов, концепций и примеров хранятся в отдельной системе памяти. Таким образом, общие правила производства наилучшим образом объясняют степень переноса навыков после повторяющейся практики. Впрочем, не все теории навыка основаны на них: в коннекционистских системах, например, умения представлены как взаимодействие бесчисленных простых единиц обработки информации[233]; теории схем представляют знания как абстрактные шаблоны[234]; экземплярные теории объясняют мастерство накоплением бесчисленного множества закрепленных в памяти примеров[235]. Учитывая, сколько всего мы еще не знаем о человеческом разуме, вполне возможно, что в будущем ученые найдут и более сложные объяснения, которые еще лучше будут соответствовать имеющимся фактам. Сегодня же сказать можно только одно: правила производства и теория ACT-R, которая их использует, — это серьезный претендент на истинность, и новым альтернативным теориям, даже если они будут описывать навыки с помощью совершенно других механизмов, придется заодно объяснять и ту гору накопившейся психологической информации, которая поддерживает ACT-R.

СИЛА И ОГРАНИЧЕНИЕ АБСТРАКЦИИ

Правила производства объясняют, в какой степени практика одного навыка может быть перенесена на другой, но даже если решения двух задач пересекаются, мы не всегда осведомлены о сходстве. Наглядный пример этому — эксперимент, проведенный Мэри Гик и Китом Холиоуком[236]. В его рамках они рассказали подопытным историю о генерале, который атаковал крепость. Все дороги к ней были заминированы противопехотными минами. Если бы он повел все войско по одной дороге, они бы сдетонировали. Небольшой же отряд смог бы избежать опасности — но его легко разгромили бы защитники. Затем участникам дали задание: придумать способ вылечить опухоль в желудке с помощью радиации. Мощный луч уничтожит опухоль, но убьет и окружающие ее здоровые ткани; слабый же, напротив, пощадит здоровые ткани, но его будет недостаточно для нейтрализации опухоли. Со структурной точки зрения решение обеих задач было одинаковым: разделить силы и атаковать центральную цель сразу с нескольких направлений. Но лишь немногие участники сразу же заметили эту аналогию. Хотя задачи дали сразу одну за другой, всего 20% участников заметили аналогию, а две трети из них нашли лишь частичное решение. Когда же ученые сразу намекнули, что рассказ о генерале может быть полезен для выполнения задания, с ним справились 92% испытуемых.

Еще один пример неиспользования аналогичных знаний и навыков — задача Уэйсона с четырьмя карточками, которую люди обычно решают с большим трудом[237]. В этой головоломке участникам сообщают следующее правило: «Если на одной стороне значится гласная буква, то на другой должно быть четное число». Затем им показывают карточки K, E, 4 и 7 и предлагают решить, какие из них нужно перевернуть, чтобы проверить, верно ли правило. А как бы ответили вы?

^{Рис. 9. Задача Уэйсона с карточками: какие из них нужно перевернуть, чтобы удостовериться в истинности правила «если на одной стороне значится гласная буква, то на другой должно быть четное число»?}

В исходном эксперименте почти половина участников неверно выбрала карточки E и 4, в то время как правильный ответ — E и 7. Если на другой стороне карточки E окажется нечетное число, правило будет нарушено, однако в нем не говорится ничего о том, что на карточках с четными числами не может быть согласных — именно поэтому мы должны проверить цифру 7, ведь гласная на обратной стороне карты нарушит правило. Лишь 7% участников дали правильный ответ. К тому же, что интересно, участникам, которые изучали логику, подготовка не дала никакого преимущества в решении задачи[238].

А теперь давайте рассмотрим другую задачу. Представьте, что вы инспектор, проверяющий, нет ли в баре несовершеннолетних, которые пьют алкоголь. За столами сидят старик, подросток, человек, пьющий молоко, и человек, пьющий пиво. Чьи документы или напиток вам нужно проверить, чтобы убедиться, что правило «никому младше 21 года нельзя пить спиртное» выполняется (или нарушается)? Очевидно, вы должны подойти к человеку, пьющему пиво, и подростку. А ведь у двух этих задач совершенно одинаковая структура и решение[239]. Почему столь немногие люди решают первую задачу, а ответ второй задачи кажется довольно простым? Одно из возможных объяснений состоит в том, что у нас есть определенный опыт обращения с нормами в социальных ситуациях, так что мы умеем замечать нарушения правил[240]. Это умение помогает нам правильно находить решения задач, сформулированных как «проверка соблюдения закона», но оно не активируется, когда мы решаем структурно идентичную задачу на сортировку карточек.

Трудность переноса навыков между аналогичными задачами не ограничивается только лабораторными экспериментами. Психолог Стивен Рид изучал, как ученики, которые посещали уроки алгебры, но еще не работали с текстовыми задачами, справятся с ними, если дать им образец решения и задание для практики[241]. В итоге, когда в проработанном примере и задаче совпадали и «сюжет», и структура решения, ученики справлялись с ней хорошо, но, когда «сюжет» оказывался другим, успешных решений становилось меньше. Если же требовалось модифицировать еще и метод решения, с заданием справлялись совсем немногие. Текстовые задачи трудны для большинства учеников, и главная стратегия их решения, похоже, заключается в запоминании различных подтипов задач и соответствующих им методов решения. Это очень далеко от цели, которую ставят перед собой учителя алгебры: они надеются, что их ученики легко смогут применить навыки, которые требуют использования алгебры, приобретенные из реальной жизни, а не только из учебников. Хуже того, спонтанно понять, что нужно применить алгебру в реальной жизни, труднее, чем при решении текстовой задачи: уже само то, что вы сидите на уроке алгебры, очевидно дает вам понять, какие именно умения от вас требуются. А вот если вы столкнетесь с проблемой, требующей познаний в алгебре, вне класса, вам никто об этом прямо не скажет. Так, математик и философ Альфред Норт Уайтхед сокрушался из-за проблемы «инертных знаний» в образовании — идей и методов, которые могли бы широко применяться, но вместо этого остающихся «спящими»[242]. Иными словами, даже когда у нас есть умения, потенциально пригодные для решения задачи, мы часто их не используем.

Не все научные данные о переносе аналогичных навыков полностью пессимистичны. Например, Джеффри Фонг, Дэвид Кранц и Ричард Нисбетт обнаружили, что студентам, которых обучили статистической эвристике (в частности, закону больших чисел), удалось успешно применить эти знания, когда им дали в качестве задания опрос, замаскированный под телефонное анкетирование[243]. Участникам, которые практиковались в решении простых вариантов головоломки «Ханойские башни», поначалу оказалось трудно переносить свои знания между структурно идентичными загадками[244], однако эти проблемы постепенно сошли на нет после того, как им предоставили больше возможностей попрактиковаться. Кроме того, исследования с участием экспертов-физиков показали, что они склонны разделять задачи на категории, связанные с глубокими принципами, а не поверхностным сходством[245]. Разумное объяснение этих данных, похоже, следующее: знания могут иметь абстрактный характер, но зачастую требуется немалое количество примеров и накопленного опыта, чтобы воспользоваться даже небольшой степенью обобщения.

ПРАКТИЧЕСКИЕ СЛЕДСТВИЯ ИЗУЧЕНИЯ ТОЧНЫХ НАВЫКОВ

Исследования переноса навыков должны заметно умерить наши ожидания по поводу универсальной пользы от конкретных умений. Так, самый разумный прогноз в сфере изучения шахмат — то, что вы научитесь лучше играть в шахматы. Возможно, это как-то поможет вам легче понять похожие игры, например, потому, что вы уже будете уметь управляться со временем и оценивать соперника. И все же большая часть навыков, которым вы научитесь, останется специфичной для шахмат. А вот изучение, скажем, математики, абстрактная структура которой может быть полезна для решения многих других конкретных задач, может оказаться в общем и целом более полезным. Тем не менее и здесь о полной генерализации говорить нельзя, потому что многие ученики не могут применять полученные математические навыки в реальной жизни.

А какова же будет польза от того, что вы научитесь учиться? В конце концов, чтобы книга, подобная этой, имела хоть какое-то практическое применение, читателю нужно извлечь из нее некие общие идеи о процессе получения знаний и применить их в конкретной области. Здесь я буду осторожно оптимистичен: по моему мнению, улучшить качество обучения возможно — хотя бы потому, что широко известны лишь очень немногие научные данные, с ним связанные. Ученики в большинстве своем не знают, почему практика вспоминания лучше, чем пассивный просмотр, а длительная практика — полезнее, чем зубрежка, а потому не выбирают более эффективные способы, даже если им дать такую возможность[246]. Однако контролируемые эксперименты раз за разом показывают, что именно эти стратегии оказываются полезнее для обучения[247]. Кроме того, я считаю, что, скорее всего, существуют общие правила производства для планирования, которое связано с проектами по самообразованию, сбором материалов или подготовкой к учебе, не связанной с конкретным выученным материалом. Мы живем в мире, совсем не похожем на тот, в котором жили наши предки, в мире, где предъявляются невероятные требования к накоплению знаний и умений, так что не стоит удивляться, что наши инстинкты, связанные с обучением, сегодня не всегда направляют нас по верному пути.

Не считая этого исключения, исследования переноса навыков дают нам ясно понять, что кажущиеся универсальными способности, которые мы видим у других, состоят из мириад маленьких деталей. Точно так же как умение бегло говорить на каком-либо языке обусловлено знанием множества слов и фраз, навык «умно думать» обусловлен знанием множества конкретных фактов и методов, а также наличием релевантного опыта. Ниже я укажу три практических вывода из исследований, которые мы только что обсудили.

Вывод № 1. Сосредоточьтесь на навыках, которые хотите улучшить

«Большие» навыки, например умение говорить по-испански или программировать на Python, — это на самом деле коллекция из множества маленьких единиц знания и умения. Степень переноса навыков внутри одной темы, несомненно, больше нуля, но обычно меньше ста процентов. Как мы выяснили выше, умение составить шаблонную фразу далеко не всегда означает ее понимание. Таким образом, логично будет разбивать большие цели на серии более конкретных задач, которые вы хотите научиться лучше решать. Выучить, как спросить дорогу до супермаркета по-испански, — куда более скромная цель, чем научиться вести беглый разговор, но есть все причины считать, что второе — это просто накопленные успехи в решении более простых задач.

Выбор и определение порядка решаемых задач — это важная часть любой практической программы обучения, но это верно и для интеллектуальных навыков. В конце концов, ценность предметов вроде экономики или физики — не в том, что они укрепляют ум в целом, а в том, что они дают интеллектуальные инструменты, позволяющие справиться с конкретными задачами, в которых фигурируют деньги или движение. И здесь тоже следует сделать акцент на задачах, которые мы хотим научиться выполнять, и убедиться, что это гарантирует много возможностей практики их решения.

Вывод № 2. Абстрактные навыки требуют конкретных примеров

Исследования переноса навыков говорят нам, что в образовании существует определенный конфликт. С одной стороны, кажется, что навыкам нужно обучать в как можно более общей форме, чтобы гарантировать максимально широкое применение. Так, школьники, которым показывали набор уравнений на уроке алгебры, позже более успешно применяли их на уроке физики, чем когда порядок был обратным[248]. Одно из возможных объяснений состоит в том, что уроки алгебры по определению абстрактны, что для учеников служит сигналом применять усвоенные во время них навыки шире. С другой стороны, абстрактные навыки могут оставаться инертными, если не понимать, что они применимы в новых ситуациях. Избегание конкретных примеров может привести к упущению из виду ряд специфических деталей; по этой причине выпускникам университетов часто требуется дополнительная подготовка, прежде чем они смогут выполнять какую-либо полезную работу.

Все это можно исправить: если давать студентам множество различных примеров, это поможет им лучше усвоить общий принцип. Вместо одной-единственной демонстрации большинству обучающихся, скорее всего, понадобится изучить ряд примеров, чтобы по-настоящему оценить весь диапазон применения метода или идеи. Абстрактные навыки тоже могут требовать дополнительного обучения, чтобы их можно было применить на практике. Например, если вы на уроках программирования изучали концепции, то вам, скорее всего, понадобятся дополнительные знания и навыки, чтобы использовать их в конкретных программных проектах, с которыми вы столкнетесь в работе. Трудность применения в какой-то мере компенсируется более быстрым обучением в случае, когда связь между прежними навыками и новыми знаниями указывается напрямую[249].

Вывод № 3. Учитесь ради того, чтобы учиться

Навыки, которым действительно стоит учиться, не должны давать каких-либо ложных обещаний об «общем укреплении ума». Шахматы — это отличная игра с богатой историей, и, чтобы изучать ее тонкости, не нужно дополнительного оправдания вроде «они помогают с формулированием деловых стратегий». Умение понимать музыку ценно само по себе и не требует одновременного обещания «улучшить навык мозгового штурма для маркетинговых кампаний», а для умения писать компьютерные программы не нужен стимул из серии «это сделает вас умнее». Вместо того чтобы посвящать себя занятиям, которые сами по себе имеют довольно сомнительную ценность, лучше изучать навыки и темы, интересные лично вам, — ради учебы как таковой.

ЧЕМ ЗАМЕНИТЬ МЕТАФОРУ «МОЗГ — ЭТО МЫШЦА»

История изучения разума — это история метафор. Так, Платон сравнивал душу с колесничим, который правит двумя лошадьми — праведной добродетельностью и иррациональными страстями. Рене Декарт видел в нервах гидравлическую систему. Ассоциационисты утверждали, что привычки организуют разум, гештальтпсихологи смотрели на мышление с точки зрения восприятия. В последнее время преобладающей стала компьютерная метафора: как в формулировке с «машиной серийных вычислений», предложенной классической когнитивной психологией, так и в формулировке с «паутиной взаимосвязанных единиц обработки информации» из нейробиологии. Тем не менее все эти метафоры в чем-то верны, а в чем-то вводят в заблуждение, и сравнение мозга c мышцей ничем от них в этом не отличается. Навыки действительно улучшаются с практикой — в этом смысле метафора верна, но ее подразумеваемое следствие сомнительно: укрепление одного навыка якобы улучшит общий уровень «умственной силы», которую можно будет применять для многих других навыков, не связанных с исходным. Возможно, более подходящей аналогией будет следующая: разум — это набор инструментов, созданных из знаний[250]. Каждый инструмент имеет конкретную функцию, но из их сочетаний можно составить сложные навыки.

«Возможно, учитель будет разочарован, если заставить его считать, что совершенствование в арифметике, грамматике или переводе не передается на все другие умения, — писал Эдвард Торндайк более века назад. — Однако на самом деле эти факты вовсе не должны разочаровывать. Значение учебы останется таким же, как всегда; более того, оно даже вырастет, ибо, когда все узнают, как мало мы на самом деле от нее получаем, учеба, скорее всего, станет еще ценнее, чем тогда, когда мы считали, что определенные предметы сами по себе каким-то таинственным образом улучшают ум в целом. Что действительно может разочаровать учителей, так это упорствование в своих заблуждениях, которые заставляют их продвигать неверную учебную программу и использовать неверные методы, опираясь на ложную идею улучшения одних умственных способностей с помощью других». Таким образом, ценность обучения не уменьшится от того, что мы отбросим идею, будто мозг подобен мышце. Наоборот, мы станем яснее понимать стоящую перед нами задачу. Навык решения развивается, когда вы учитесь справляться с проблемами разного рода. Критическое мышление, которое позволяет нам оспаривать сомнительные утверждения, порождается широкой базой знаний. Аккуратность — это следствие тщательного выполнения всех задач. Как выразился Торндайк, «разум не дает что-то в обмен на ничего, но никогда не жульничает»[251].

Ум, может быть, и не мышца, но все-таки было бы здорово иметь побольше навыков, применимых в разных областях. В следующей главе мы поговорим о разнообразии практики — одном из самых перспективных методов освоения гибких навыков.

В начале 1940-х на втором этаже «Минтонс-Плейхауса» в Гарлеме родился новый вид музыки. Там такие музыканты, как Телониус Монк, Чарли Крисчен, Диззи Гиллеспи и Чарли «Берд» Паркер, играли друг для друга по понедельникам — в этот день у исполнителей был традиционный выходной. Новый стиль, известный как бибоп, стал реакцией на свинговую музыку, которая доминировала в танцзалах по всей стране. Свинговый джаз играли большие джаз-банды, он состоял из заранее написанных мелодий, под которые было легко танцевать. Напротив, в бибопе набор инструментов был ограничен, а акцент делался на импровизационные соло, сложные изменения аккордов и ритмов. Свободные от требований, предъявляемых к оплачиваемым выступлениям, музыканты бросали друг другу вызов, все более виртуозным образом демонстрируя свою технику и креативность. Вспоминая о времени, проведенном в молодости в «Минтонс», Майлз Дэвис рассказывал: «Новички приносили с собой инструменты и надеялись, что Берд или Диззи пригласят их сыграть с ними на сцене. И если они приглашали, старались не опозориться[253]. — И добавлял: — Они ждали намеков от Берда и Диззи, и, если те после окончания партии улыбались, это значило, что сыграно было хорошо».

Впрочем, новые требования к спонтанной игре часто приводили и к провалам. Однажды запасной басист Чарльз Мингус, ветеран «Минтонс», довел до слез молодого саксофониста, сказав ему: «Сыграй-ка что-нибудь другое, парень, сыграй что-нибудь другое. Это джаз, друг. Это же ты играл и вчера, и позавчера»[254]. Переоценить влияние бибопа на джаз очень трудно: умение импровизировать на сложном материале стало считаться неотъемлемой частью мастерства.

Импровизация давным-давно ценилась в афроамериканской музыкальной культуре, которая породила этот жанр музыки. Музыкальный этнолог Пол Берлинер в своей фантастической книге о джазе Thinking in Jazz процитировал рассказ одной госпел-певицы о том, как на репетиции их церковного хора на замену вышла пианистка с классической подготовкой:

Этот культурный акцент на импровизацию напрямую просочился и в новый джаз. Еще в 1944 году Чарли Паркер сыграл несколько уникальных соло для разных дублей одной песни, когда записывался с квинтетом Тайни Граймса[256]. В то же время Майлз Дэвис показал, насколько хорошо умеет импровизировать, когда во время соло у него вдруг застрял один из клапанов трубы[257]: он невозмутимо продолжил играть, относясь к нотам, ставшим недоступными, как просто к еще одному музыкальному ограничению. «Заряженные живостью игры, — писал Берлинер, — слушатели вполне могут считать, что джазовые произведения очень кропотливо сочиняются и тщательно репетируются перед исполнением. Однако музыканты часто играют без нот и даже без дирижера, который координировал бы их выступление»[258].

Однако спонтанность не стоит путать с отсутствием дисциплины.

«Джаз — это не просто “Ребята, я сейчас хочу сыграть вот так”, — объяснял трубач Уинтон Марсалис. — Это очень структурированная музыка, которая происходит из традиции и требует тщательного обдумывания и изучения»[259].

Опытные музыканты сравнивают джаз с языком: бесконечные возможности для самовыражения объединяются в нем со строгими правилами грамматики и синтаксиса, которые не позволяют самовыражению превратиться в тарабарщину. Например, саксофонист Джеймс Муди сравнивал ноты, сыгранные в неверном контексте, с «криком посреди мирной улицы»[260], а Майлз Дэвис однажды отчитал молодого Лонни Хилльера за незнание аккордов, когда тот во время импровизационного соло разошелся с остальной группой. Представление об импровизационном джазе как о музыке, в которой можно «играть все что заблагорассудится», лучше всего опровергается невероятной точностью, с которой опытные музыканты исполняют свои спонтанные пассажи.

«Мой учитель всегда просил поимпровизировать на тему какой-нибудь песни, — вспоминал один студент, — и, когда я пытался это сделать, садился за другое фортепиано и играл мои же импровизационные фразы на долю секунды позже. Это просто с ума сводило»[261].

Обучение импровизации — это серьезный вызов для любого, кто хочет стать джазовым музыкантом. Как же развить в себе умение безупречно исполнять сложные переходы между аккордами и ритмами на своем инструменте и при этом сохранить достаточно гибкости, чтобы не повторяться? За десятилетия после «Минтонс-Плейхауса» музыканты выработали ряд техник, которые помогают научиться импровизировать. Ключевая черта многих из этих техник — варьирование, которое позволяет углубить эффективность практики. Использование одних и тех же навыков в разном порядке, изучение одной и той же концепции на разных примерах, взгляд на музыку со всех возможных сторон — все это важно не только для эффективного применения навыка, но и для творческого самовыражения.

Первый источник разнообразия — простое варьирование упражнений на занятиях. Типичным образцом здесь, конечно, можно назвать импровизационные джем-сейшены, но многие музыканты этого жанра систематически варьируют и более структурированную практику. Простое упражнение вроде игры гамм, например, можно сделать разнообразным практически до бесконечности, исполняя их не просто вперед-назад, но еще и исследуя все возможные интервалы и сочетания аккордов. Так, ученик пианиста Барри Харриса рассказывал, что когда-то ненавидел играть гаммы, потому что учителя заставляли его «играть их вверх-вниз по октавам, и все». Однако, работая с Харрисом, он научился импровизировать в них: «Я никогда не уставал их играть»[262]. Другой музыкант, как-то посетивший мастер-класс тромбониста Джимми Читэма, рассказывал, что тот посоветовал ему «исчерпывать все возможности», работая со всеми возможными изменениями и преобразованиями[263]. Еще один пример — трубач Генри «Ред» Аллен, который якобы научился играть во всех тональностях, практикуясь под пластинки, которые запускал с разной скоростью[264]. Каждая из них соответствовала определенной тональности, что обеспечивало ему многообразие даже в работе с одним и тем же исходным материалом. Так, практикуя разные навыки во время одной и той же репетиции, исполнители развивают в себе гибкость.

Психолог Уильям Баттиг стал одним из первых, кто изучил связь между разнообразной практикой и обучением. В своем выступлении на конференции по приобретении навыков в 1965 году он рассказал о «довольно парадоксальном принципе»: тренировочные условия, в которых уровень интерференции между изучаемыми предметами выше — а результативность тренировок, соответственно, ниже, — тем не менее ускоряют освоение новых навыков[265]. Его коллеги, исследовавшие память, считали, что интерференция — это серьезная помеха для обучения. Наблюдение, что ее повышение в одной задаче может улучшить результативность при выполнении другой, многих удивило. Позже Джон Ши и Робин Морган обнаружили, что наблюдение Баттига верно и для моторных навыков[266]. Они провели эксперимент, в котором испытуемых просили быстро сбивать деревянные перегородки теннисным мячом в определенной последовательности, которая определялась одной из трех загорающихся цветных лампочек: красной, синей или белой. Двигательный навык специально выбрали необычный (чтобы исключить возможность, что детали были заранее известны кому-либо из участников эксперимента), но в чем-то напоминающий трудности, с которыми сталкиваются музыканты, играя ноты и аккорды и в нужной последовательности нажимая на клавиши, струны или клапаны. Ученые разделили испытуемых на две группы. В первой группе тренировки были структурированными: они изучали только одну последовательность за раз. Вторая группа тренировалась со всеми тремя последовательностями в случайном порядке. В полном соответствии с теорией Баттига первая группа справлялась с задачей быстрее, чем вторая, практиковавшаяся с большей контекстуальной интерференцией. Однако когда команды затем начали отрабатывать новые последовательности, которые обозначались черной и зеленой лампочками, та, что тренировалась со случайным порядком последовательностей, освоила незнакомый ранее навык быстрее. Этот эффект сохранился даже во время тестирования, проведенного через десять дней после тренировок, что говорит о том, что польза от разнообразия практики сравнительно долгосрочна.

Одно из возможных объяснений того, почему контекстуальная интерференция полезна, состоит в том, что исполнитель развивает в себе контрольный процесс принятия решения: какое именно действие стоит предпринять прямо сейчас. Структурированная практика помогает легче освоить каждую из последовательностей в отдельности, однако, поскольку она весьма предсказуема, процесс принятия решения при этом не развивается. Такое предположение было доказано исследованиями, в которых обнаружилось, что рандомизированная практика приносит больше пользы при необходимости выбирать между разными движениями (например, сыграть одну ноту вместо другой), а не выполнять одно и то же движение с разной интенсивностью (например, играть одну и ту же ноту с разной громкостью)[267]. Результаты показывают, что разнообразие помогает именно с выбором дальнейшего действия, а не их тонкой подстройкой. Подобный процесс контроля, очевидно, играет важнейшую роль в джазовой импровизации, где основная сложность состоит именно в том, чтобы «просто» решить, какую ноту сыграть следующей.

Разнообразие практики ценно не только для моторных навыков. Йерун ван Мерриенбур, Марсель де Кроок и Отто Йелсма также обнаружили похожий эффект при подготовке студентов-инженеров, от которых требовалось найти проблему на симуляции химического завода[268]. В рамках эксперимента половина испытуемых изучила четыре разных типа неполадок: сначала блок из двенадцати проблем первого типа, затем второго и так далее. Другой половине студентов те же сорок восемь неполадок давали в случайном порядке. В итоге «случайная» группа опять-таки показала худшие результаты в решении проблем на стадии подготовки; в дальнейшем опросе, посвященном изученным неполадкам, разницы между двумя группами отмечено не было. Однако когда в программу ввели новый класс неполадок, студенты, которые проходили рандомизированную подготовку, справились лучше. Похожий эффект был обнаружен и в освоении иностранных языков: изучение нескольких спряжений испанских глаголов одновременно способствовало их лучшему запоминанию в течение нескольких уроков (но не при знакомстве со спряжениями)[269]. Другое исследование показало, что японцы, осваивающие английскую грамматику, лучше справляются с последующими тестами, если практические занятия были не однообразными, а варьирующимися[270].

Несмотря на всю потенциальную пользу, разнообразие практики применяется сравнительно мало. В большинстве школьных домашних заданий контекстуальная интерференция сводится к минимуму — вопросы по разным темам тщательно отделяются друг от друга. Даже на некоторых экзаменах задания расставляются в том же порядке, в котором изучались в рамках программы, еще сильнее увеличивая искажение. Разнообразие практики, возможно, не очень распространено потому, что относится к противоречащей интуиции категории «полезных сложностей», о которых мы говорили в главе 5. Как вы помните, это ситуации, в которых применение определенной методики, например дробление повтора материалов во времени или требование, чтобы студенты сами вспоминали материал, а не просто заново его просматривали, ухудшало непосредственные результаты, но при этом улучшало качество обучения в долгосрочной перспективе. Таким образом, вполне возможно, что отработка разных навыков в течение одной сессии используется реже, чем стоило бы, потому что создает иллюзию замедления прогресса.

Джазовая импровизация требует от исполнителей создавать нечто новое, но при этом все равно укладывающееся в комфортные общепринятые рамки. Прямое копирование — это, конечно, важный подготовительный этап, но его нельзя выдать за финальную интерпретацию, потому что тогда музыканта сочтут простым плагиатором. И наоборот: у исполнителя, который не подчиняется никаким правилам, в итоге получится совсем не джаз. Чтобы вписаться в эти противоречивые ограничения, необходимо развить в себе абстрактные представления о музыке — как о ее ограничениях, так и о возможностях.

Формирование концепций — это процесс понимания, какие общие черты есть у разных примеров и что отличает их от других похожих экземпляров, которые тем не менее примерами не являются. Например, ребенок, осваивающий концепцию «красного», может сначала включать в нее вещи, которые взрослый назовет «коричневым» или «оранжевым». Если ее иллюстрировать, скажем, только пожарной машиной, то он не сможет правильно определить, можно ли называть «красными» красный помидор или красную розу. Только взаимодействие с широким набором стимулов, подпадающих под одну и ту же классификацию, помогает создать обобщенную абстракцию. Так, трубач Томми Террентайн вспоминал, что, когда только учился музыке, один учитель брал на фортепиано ноту си и просил ее запомнить. А потом, когда они вместе шли домой, бил палкой по железным фонарным столбам, чтобы те звенели, и просил назвать ноту, которую они издают, опираясь на запомненную ранее си[271]. Подобное сенсорное распознавание играет важную роль в приобретении навыка различать услышанные ноты и аккорды. Музыкант Говард Леви утверждает, что один из самых лучших способов обучения — нотная запись прослушиваемой музыки. Сначала неизбежно будут ошибки, утверждает он, но чем больше работает слух, тем лучше он начинает различать ноты[272].

— Поначалу я не слышал аккордов, — рассказал один музыкант-новичок. — Не чувствовал смены аккордов в произведении. Сейчас мне, может быть, и не по силам точно назвать все аккорды в песнях, которые слышу, но я все-таки замечаю, когда они меняются, и для меня это уже большой шаг вперед по сравнению с тем, как было раньше[273].

Умение распознавать одинаковое и разное — это лишь отправная точка в освоении навыков, необходимых для качественной импровизации. Композитор Чак Израэлс отмечает, что «необходимый ингредиент в обучении музыке — это умение заметить параллельный случай»[274]. Например, в школе он играл с ровесниками в игру, в которой нужно было угадать песню только по аккордовой последовательности. Подобные упражнения по транспонированию, когда ученик записывает знакомую фразу в новой тональности, могут быть полезны не только для того, чтобы повысить разнообразие практики, но и для того, чтобы заметить скрытые связи между двумя совершенно отдельными на вид произведениями. «Понимание, что разные на первый взгляд фразы, взятые из разных соло, на самом деле имеют сходную основу, — это откровение, знакомое многим студентам», — писал Пол Берлинер[275]. Еще один важный компонент развития базы знаний — умение находить не только скрытое сходство, но и тонкие различия между примерами. Так, певица Кармен Ланди рассказывала, что сначала умела узнавать лишь «джазовые проходы», но с опытом начала отличать «бибоповые проходы», а потом и «проходы Чарли Паркера от проходов Сонни Роллинса»[276].

Исследования интерливинга (переплетения информации) подтвердили ценность представления разных концепций (которые, впрочем, легко спутать друг с другом) вместе — по сравнению с типичным подходом, в котором примеры каждой концепции даются изолированно. Роуз Хатала с соавторами обнаружила, что студенты-медики, изучающие электрокардиограммы, справляются лучше, когда при обучении им показывают шаблоны ЭКГ, характерные для нескольких разных болезней вперемешку, а не для каждой по очереди[277]. Похожие результаты были получены и в процессе обучения распознаванию разных категорий молекул в органической химии[278], стилей разных художников[279], видов разных птиц и бабочек[280]. Таким образом, последовательная демонстрация примеров отличных концепций, похоже, помогает лучше заметить различия между ними, а демонстрация разных с виду примеров одного и того же явления помогает ученикам понять, что в них общего[281]. Direct Instruction (прямое обучение), успешная образовательная методология, разработанная Зигфридом Энгельманом и Уэсли Беккером (мы встречались с ней в третьей главе), опирается на этот эффект, тщательно подбирая примеры и похожие с виду «непримеры» для иллюстрации концепций[282]. Например, обучая детей распознавать букву d, инструктор показывает им эту литеру, написанную не одной-единственной гарнитурой, а разными шрифтами, чтобы продемонстрировать весь диапазон визуальных отображений, которые обычно верно распознаются грамотными взрослыми: и т. д. Затем в рамках этой же презентации он знакомит их с похожими, но все же другими символами. Например, буква a визуально похожа на d, но звучит и называется иначе; у буквы t похожее название, но совсем другая форма; у буквы p подобное название и форма, но означает она совсем другой звук. Такие задачи на распознавание букв могут показаться вам тривиальными, но это только потому, что у вас уже накопился огромный опыт чтения. Например, если вы не умеете читать китайские иероглифы, то попробуйте, допустим, отличить знак (например, ) от очень похожего на него (например, ), написанные разными шрифтами, и сразу поймете, почему распознавание букв требует значительной практики! Противопоставляя максимально отличные друг от друга примеры одной и той же концепции минимально отличным от них примерам других, обучающийся лучше понимает, где именно проходят точные границы идей.

Последний источник полезного разнообразия, которым пользуются джазовые импровизаторы, — это владение многочисленными системами представления музыки. «Чем больше у вас способов представления музыки в уме, тем больше вы сможете сыграть в своих соло», — отмечает Барри Харрис[283]. Один из источников разнообразной репрезентации — умение понимать музыку и ушами, и глазами. Например, многие великие джазовые импровизаторы, не получившие формального музыкального образования, имели обширную слуховую практику, благодаря которой понимали, что звучит хорошо, а что нет, просто слушая музыку. Тромбонистка Мельба Листон вспоминала, что «всегда знала, какие ноты не вписываются в аккорды и звучат плохо», так что «с осторожностью относилась» к нерабочим комбинациям[284]. Практические знания, однако, имеют свои ограничения, когда сложность песен растет. Саксофонист Гэри Барц, например, испытывал большие трудности с импровизацией в песнях вроде You Stepped Out Of A Dream[285], рассчитывая только на собственный слух[286]. Лишь после того, как тромбонист Грэхэн Монкур объяснил ему теоретические принципы джазовой гармонии, он сумел понять, как все работает. С другой стороны, музыканты с хорошим формальным образованием часто обнаруживают, что им мешает чрезмерная зависимость от визуальной записи. Пол Берлинер писал об одном студенте, который изначально получил подготовку классического музыканта:

Умение выучить песню как на слух, так и по нотам дает исполнителям больше гибкости — равно как и освоение многочисленных мнемонических систем. Аккорды, лады и интервалы — все это различные методы репрезентации звуковысотных отношений, но каждый из них разделяет музыкальные возможности по-своему. «Для учеников открытие ладов и их теоретических взаимоотношений с аккордами обычно становится большим концептуальным прорывом, который можно применить немедленно», — писал Берлинер[288]. Музыкант Грэг Лэнгдон, по его словам, испытал «откровение», когда обнаружил, что «гармонический соль-минор, если начать с пятой ступени», строится по той же закономерности, что «ми-бемоль-мажорное арпеджио с малыми секундами, пристроенными к каждой из ступеней»[289]. Иными словами, импровизатор, видящий одну и ту же музыку разными способами, получает больше возможностей.

Разнообразие репрезентаций, конечно, ценно не только для джаза. Физик Ричард Фейнман, нобелевский лауреат, писал об исключительной полезности многочисленных взглядов на одно и то же явление:

Многочисленные репрезентации эквивалентны способности сформулировать одну и ту же задачу в разных задачных пространствах. Герберт Саймон и Аллен Ньюэлл убедительно это продемонстрировали на примере игры в «числовой скрэббл»[291]. Это игра для двух игроков: перед ними выкладываются фишки с числами от 1 до 9, и они по очереди выбирают из них; первый, кто соберет три фишки, сумма на которых составит 15, выигрывает. Например, если первый игрок берет фишки 2, 7 и 6 (2 + 7 + 6 = 15), он победит. Что интересно, числовой скрэббл на самом деле структурно идентичен крестикам-ноликам. Сходство легко заметить, если просто пронумеровать поля для игры в крестики-нолики так, как показано на рисунке ниже. Взятие фишки эквивалентно рисованию крестика или нолика на соответствующем поле: вы сможете собрать три фишки, которые дают в сумме 15, в том и только в том случае, если заполните соответствующую вертикаль, горизонталь или диагональ на пронумерованной доске для крестиков-ноликов. Однако формальная эквивалентность двух этих репрезентаций вовсе не говорит о том, что они психологически эквивалентны; действия, которые кажутся очевидными в одном формате, могут потребовать интенсивного мыслительного процесса для понимания в другом.

^{Рис. 10. Если пронумеровать игровые поля так, как показано выше, игра в числовой скрэббл преобразится в знакомые всем крестики-нолики}

Психолог Курт Левин однажды произнес знаменитую фразу: «Нет ничего практичнее хорошей теории»[292]. В нашей нынешней культуре теоретические и практические знания часто относят к разным сферам или, хуже того, активно противопоставляют друг другу. Конечно, теоретики и практики действительно часто принадлежат к отличным группам с отличными целями и потребностями, но все же сами по себе теории — просто инструменты. И чем больше у нас инструментов, приспособленных к реальности, над которой мы работаем, тем больше разных задач мы сможем решить.

КОГДА РАЗНООБРАЗИЕ ПОЛЕЗНО?

Практиковать сразу несколько навыков в рамках одной сессии, изучать полную линейку примеров, переплетенных с контрастными случаями, учиться представлять одни и те же идеи в разном виде — все это может быть полезно. Однако очевидно, что многообразие не может быть положительным во всех случаях. Как мы видели в предыдущей главе, результаты тренировки, ведущей к улучшению навыков, у которых нет совпадающих знаний и процедур, бывает довольно трудно продемонстрировать. Выгода от разнообразия практики в основном ограничивается отработкой шаблонов в рамках одного и того же навыка. Противопоставление разных примеров или упражнений оказывается полезно только при угрозе перепутать одно с другим. Мы вряд ли получим ту же пользу, если смешаем вопросы по математике с домашним заданием по истории (хотя это может тоже быть неплохо — так мы раздробим изучение материала во времени, как описано в главе 5). Так же и абстракции, созданные на основе разных примеров, могут быть полезны, но все же существует и такой уровень абстракции, на котором концепции перестают приносить пользу. Например, у шахматной стратегии и бизнес-стратегии, скорее всего, есть какие-то общие идеи, но успех в каждой из этих областей требует обширных специфических знаний, не имеющих аналога в другой области, пусть для их описаний и используется одно и то же слово «стратегия».

Еще один фактор, определяющий, насколько полезна будет вариативность, — это как велики требования к разнообразию в навыке, который вы осваиваете. Например, классическому пианисту, которому не нужно импровизировать, сочиняя на ходу новые композиции, полезнее окажется повторяющаяся практика, потому что он сможет с уверенностью заявить, что ноты, допустим, Девятой симфонии Бетховена всегда будут играться в одном и том же порядке. При варьирующемся же графике подготовки освоение навыка идет медленнее, так что пользу от него можно получить, только если обучающийся нуждается в большом разнообразии навыков. Так, лингвист, изучающий романские языки, может достичь более абстрактного и гибкого понимания латыни, если будет осваивать одновременно французский, испанский и португальский. Однако если его цель — всего лишь обосноваться во Франции, то, изучая три языка, он, несомненно, будет продвигаться медленнее, чем осваивая только французский. Разнообразие практики показывает, что если человеку нужно говорить на всех трех языках, то полезнее для него будут уроки, на которых они чередуются. Степень требуемого разнообразия полностью зависит от того, какими навыками необходимо будет пользоваться в итоге.

Наконец, последний ограничивающий фактор разнообразия практики — вопрос, в каких условиях оно помогает. Габриель Вулф и Чарльз Ши отмечают, что для освоения сложных моторных навыков, а также для людей, не обладающих большим опытом в данной области, чаще полезны бывают структурированные, а не варьирующиеся учебные планы[293]. Кажущееся противоречие легко разрешить, рассмотрев его с точки зрения теории когнитивной нагрузки. Разнообразие практики создает большее давление, поэтому, если задание слишком сложно, чтобы выполнить его корректно даже в оптимальном состоянии, дополнительная нагрузка лишь усложнит его. Однако когда человек постепенно осваивает все необходимые движения и умение становится автоматическим, план подготовки, который помогает различать шаблоны, становится уже более полезным. Доказательства этой гипотезы были получены в исследованиях с участием людей, изучавших английский язык: более опытные из них получали больше выгоды от практических занятий, на которых нужно было слушать сразу нескольких говорящих, а для менее опытных полезнее стала практика, где говорил только один человек[294]. Похожие результаты были получены и при исследовании разнообразия практики в математике: студентам, не обладавшим большими познаниями, больше пользы приносило решение задач, мало различавшихся между собой, а ученикам, уже имевшим определенный уровень, лучше подошли практические вопросы, которые разнились сильнее[295].

Эти данные говорят о том, что многообразие — это параметр, который нужно повышать постепенно в ходе обучения, а не просто сразу устанавливать на максимум: навыки, которые крайне трудно применить верно даже один раз, лучше отрабатывать постоянным повторением, а не разнообразием практики. Об этом же говорит и исследование джазовых импровизаторов, проведенное Берлинером. Отправной точкой для музыкантов обычно становится не импровизация, а точное подражание — плод многочасовых попыток играть под записи. «Вудшединг» (когда музыкант, фигурально выражаясь, запирается в сарае для дров и практикуется в полном одиночестве) был популярной привычкой умелых музыкантов. Упорные попытки скопировать опубликованные соло мастеров джаза даже сами по себе могут давать неожиданно блестящие результаты. Так, басист Джордж Дювивье разработал необычную технику аппликатуры, чтобы сыграть сложное соло, которое услышал на записи и повторял раз за разом, пока не выучил. Лишь увидев джаз-банд вживую, он узнал, что на самом деле «соло» было вовсе не соло — просто на одном инструменте играли сразу два музыканта![296] Даже Чарли Паркер, один из создателей бибопа, как говорят, не раз уединялся и подолгу практиковался, когда на ранних концертах в «Минтонс-Плейхаусе» кто-то превосходил его в игре[297]. Как мы уже знаем из предыдущих глав, повторение и подражание — это не антитеза спонтанной креативности, а ее необходимые предшественники.

Эту максиму я сформулировал как «Разнообразие лучше повторения», а не «Разнообразие вместо повторения», потому, что для сложных навыков вроде исполнения джазовой музыки в определенных долях необходимы и имитация, и импровизация. Разнообразие необходимо, чтобы научиться гибкости в применении сложных умений, но оно произрастает из постоянного повторения составляющих простых умений, которые гарантируют плавность исполнения, а не противопоставляется ему.

СТРАТЕГИИ ДЛЯ ИСПОЛЬЗОВАНИЯ РАЗНООБРАЗИЯ ПРАКТИКИ

Разнообразие практики — это одна из лучших подтвержденных учеными стратегий для переноса навыков в новые контексты. К сожалению, она до сих пор используется довольно мало. В школьных учебных планах вариативность минимальна: чаще всего вопросы задаются только по последней главе учебника, а практические примеры даются только одного-единственного типа. Ниже перечислены четыре разные стратегии использования разнообразия практики.

Стратегия № 1. Тасуйте учебный материал

Самый простой способ применения разнообразия практики — простая рандомизация учебного материала. Поскольку обычно его тщательно делят на разные темы, для этого может потребоваться определенная работа. Если вы, например, практикуетесь с двусторонними карточками, то попробуйте проверить себя в случайном порядке, а не проходя одну тему за раз. Если вы готовитесь к контрольной работе или экзамену, попытайтесь решать задачи в случайном порядке, чтобы нельзя было сразу сказать, из какой они темы. Если вы отрабатываете теннисные удары на корте, попробуйте чередовать бэкхенд и форхенд вместо того, чтобы тренировать их последовательно.

Один из способов рандомизации занятий — составить список задач, в которых вы хотите попрактиковаться, и назначить каждой из них свою игральную карту из колоды. Если вы, например, изучаете испанский, то они могут означать упражнения на спряжение глаголов. Похожий подход можно применять и для программных функций, гитарных аккордов, бадминтонных подач или задач по физике. Главное требование заключается в том, чтобы все эти проблемы решались достаточно быстро, чтобы вы успели решить за один урок сразу несколько. Ну а потом перетасуйте колоду, вытяните несколько карт и приступайте к соответствующим заданиям.

Стратегия № 2. Играйте с большим количеством исполнителей

Рандомизация учебного материала — это очень структурированный способ работы с разнообразием практики, но есть и более органический метод: просто увеличьте количество людей, у которых вы учитесь и с которыми практикуетесь. Джазовые музыканты часто работают с самыми разными коллегами, нередко импровизируя на сцене с группами, с которыми познакомились буквально полчаса назад. Поскольку у всех исполнителей есть свои особенности, подобная частая ротация помогает им познакомиться с большим количеством разной музыки, чем если бы они играли один и тот же репертуар с одним и тем же бендом.

Если вы хотите развивать профессиональные навыки, ищите работу, на которой будете контактировать с большим числом разных ситуаций, характерных для вашей отрасли. Так, после своего исследования пожарных, описанного в четвертой главе, психолог Гэри Кляйн писал: «Эксперимент показал нам, что десять лет добровольной работы в пожарной службе в сельской местности менее ценны для развития навыков, чем год-два работы в разрушающемся центре города. Городские пожарные имеют дело с куда большим количеством разных видов пожаров, чем сельские, и выезжают на них чаще»[298]. Путь к элитности во многих профессиях зачастую начинается с работы в стрессовой, очень переменчивой обстановке с последующим переходом на позиции с рутинным набором обязанностей. Например, бухгалтеры и юристы нередко оттачивают навыки в крупных фирмах, работающих с самыми разными клиентами, прежде чем выбрать специализацию, а врачи проходят через многочисленные кабинеты неотложной помощи, прежде чем начать семейную практику. В ситуациях, когда подобные профессиональные возможности не даются по умолчанию, пожалуй, будет лучше начать карьеру на должности, предусматривающей разнообразные виды работ.

Стратегия № 3. Учите теорию

Теоретические знания, как мы уже выяснили, помогают взглянуть на ситуацию с нескольких разных сторон. Кроме того, их трудно получить путем одного только экспериментирования — это редкость, и вы с куда большей вероятностью сможете их найти, читая книги. С другой стороны, глубокое изучение теории — это чаще всего инвестиция в будущее, потому что она обычно помогает легче приобретать новые знания, а не получать результаты как таковые. Музыкант, который часами будет просиживать в библиотеке, не станет от этого играть лучше, однако глубокое понимание гармонии поможет ему легче воспринимать новые шаблоны музыки. Так, Майлз Дэвис, выпускник Джульярдской музыкальной школы, часто ругал коллег за то, что они избегают изучения теории:

Я ходил в библиотеку и брал там партитуры великих композиторов — Стравинского, Альбана Берга, Прокофьева. Я хотел знать, что происходит во всей музыке. Знание — это свобода, а невежество — рабство, и я просто не мог поверить, что кто-то может быть настолько близок к свободе и при этом не пользоваться ею[299].

Конечно, теории не обязаны быть чисто академическими. Практические концепции, профессиональные неписаные правила и стандарты индустрии — это тоже вполне легитимные методы мышления, пусть и не разработанные учеными. Общаясь с людьми «в поле» и спрашивая у них, какими инструментами они пользуются и с какими теориями работают, вы составите «дорожную карту», которая поможет вам приобрести новые методы.

Стратегия № 4. Сначала сделайте как надо, а потом варьируйте практику

Разнообразие, как мы уже знаем, должно не противопоставляться повторению, а естественным образом вырастать из него. Однако найти четкий момент, после которого оно начнет приносить пользу, довольно трудно. В большинстве вышеописанных исследований рассматривался лишь небольшой фрагмент учебного процесса, по которому нелегко определить, в каком случае будет полезна повторяющаяся практика, а в каком — разнообразная. Хуже того, разнообразие практики еще и относится к неинтуитивной категории «полезных сложностей», так что понять, когда именно оно будет наиболее полезно, трудно еще и из-за этого. Нейт Корнелл и Роберт Бьорк обнаружили, что, как и в похожих исследованиях со вспоминанием и раздроблением занятий во времени, участники искренне считали, что лучше усваивают материал при структурированной, а не разнообразной подаче, хотя тестирование показывало обратное[300]. Этот эффект сохранялся даже после того, как испытуемые выполняли финальное задание, к которому готовились с помощью разнообразной программы — они все равно считали, что структурированная работает лучше.

Поскольку исследования разнообразия практики идут до сих пор, я пока что не могу предложить никаких научных рекомендаций по поиску «точки перегиба». Но, думаю, можно с уверенностью сказать, что, если вы еще не научились правильно применять навык, разнообразие в упражнениях вам не поможет. Если же вы применяете навык правильно в большинстве случаев, то разнообразие, конечно, замедлит освоение материала, но, скорее всего, станет полезно для развития процессов контроля. Так, джазовые солисты часто начинают с многократного повторения одного и того же соло, проверяя, насколько хорошо играют по сравнению с записью, которой пытаются подражать. Только после того, как у них начинает получаться повторять его без ошибок, они добавляют к нему «украшения», интерпретации или совершенно новые фрагменты. Таково разнообразие, произрастающее из повторения.

ОТ ИМПРОВИЗАЦИИ К ИЗОБРЕТАТЕЛЬСТВУ

Разнообразие практики — это важный компонент гибких навыков. Беглая импровизация, даже самая впечатляющая, все равно остается внутри четких границ существующей традиции. Изобретательство же, процесс создания чего-то, что оторвано от традиции, например целого жанра бибоп, кажется чем-то еще более недостижимым. В следующей главе мы выйдем за пределы развития гибких навыков и приблизимся к основам творчества.

Очень немногие в истории могут похвастаться такой же изобретательской плодовитостью, как Томас Эдисон. Среди его творческих достижений — мультиплексная телеграфия (первая практичная система передачи нескольких сигналов по одному телеграфному проводу), флюороскоп (первое устройство, делавшее четкие рентгеновские снимки), кинетограф (одна из первых кинокамер), тазиметр (устройство измерения инфракрасного света), угольный микрофон (практически необходимое устройство для телефонов), перезаряжаемые батарейки и — что удивительнее всего для человека, который был почти полностью глух, — фонограф, первое звукозаписывающее устройство. Его лаборатория в Менло-Парке, штат Нью-Джерси, стала моделью для корпоративных инноваций, которой вдохновлялись при проектировании исследовательских институтов Bell Labs, General Electric и DuPont. Суеверные местные жители считали его изобретательский гений колдовством. Казалось, что «Волшебник Менло-Парка» может разработать абсолютно любое устройство по цене, которая будет доступна почти каждому.

Самое знаменитое изобретение, ассоциируемое с Эдисоном, — электрическая лампочка, — строго говоря, плодом конкретно его воображения не была. Электродуговое освещение, ослепительный свет которого порождался постоянной искрой, возникающей между двумя электродами при достаточной силе тока, уже существовало, когда Эдисон начинал свои эксперименты. Существовали тогда и первые лампы накаливания, но они были коммерчески нежизнеспособными — быстро перегорали и потребляли слишком много мощности. И все же в какой-то степени назвать Эдисона изобретателем электрической лампочки — это даже недооценка его достижения. Дело не просто в том, что он предложил изготавливать нить накаливания из материалов с высоким сопротивлением, что сделало лампы накаливания практичными в применении. Он изобрел еще и всю сопровождающую инфраструктуру — параллельное соединение цепей, высокоэффективные электрические динамо-машины, концепцию центральной электростанции, — которая сделала возможными не только электрическое освещение, но и всю электрическую промышленность, известную нам сегодня. Эдисон за свою жизнь зарегистрировал невероятное количество патентов (1093), сделав шаг к тому, чтобы считаться самым изобретательным человеком в истории[302].

В 1931 году, после смерти ученого, в знак траура по изобретателю во всем мире хотели на две минуты отключить электричество[303]. Однако от этой идеи пришлось отказаться, так как быстро стало понятно, что подобное обесточивание вызовет повсюду хаос. Наследие Эдисона распространилось настолько повсеместно, что мир не смог прожить без него даже мгновение.

Эдисон — эталон продуктивного творческого человека. Его изобретения были одновременно и важны, и многочисленны. И все же пример Эдисона заставляет задать более общий вопрос о творческой продуктивности: гении, создающие лучшие работы, обычно работают больше или меньше, чем их не такие выдающиеся коллеги? Давайте сравним Леонардо да Винчи и Пабло Пикассо. Оба считаются выдающимися художниками, пусть и жили в совсем разные эпохи и творили в разных стилях, а творческое наследие у них совершенно разное. Да Винчи за свою жизнь закончил меньше двух дюжин произведений, а многие другие остались незавершенными[304]. Пикассо же написал более тринадцати тысяч оригинальных картин, а если считать гравюры и эстампы, то общее количество его произведений переваливает за сто тысяч[305]. Эти художники воплощают собой две реалистичные, конкурирующие модели творчества: живописец, полностью посвятивший себя творчеству и вкладывающий всего себя в немногочисленные произведения, и плодотворный творец, безостановочно генерирующий идеи. И тем не менее данные показывают, что Эдисон и Пикассо — это более типичные примеры творческого успеха, чем да Винчи. По статистике, самые успешные ученые, художники и изобретатели мира — одновременно еще и самые продуктивные.

Одним из первых ученых, задавшихся этим вопросом, стал бельгийский социолог Адольф Кетле[306]. В трактате 1835 года он сравнил количество пьес, написанных французскими и английскими драматургами, и обнаружил, что размер творческого наследия заметно коррелирует с влиянием на литературу. Почти два века спустя психолог Дин Саймонтон собрал данные, подтвердившие наблюдения Кетле: самые выдающиеся ученые, художники и историки — те, кто создали больше всех работ. Исследователь объясняет это тем, что во многих отраслях личная продуктивность сильно коррелирует с социальной креативностью[307]. Если посмотреть на паттерны творчества в карьерах отдельных людей, утверждает Саймонтон, то мы увидим, что периоды создания наилучших работ совпадают с периодами, в которые было создано наибольшее их число. Если же измерить количество выдающихся работ и разделить их на общее, получится своеобразный коэффициент качества[308]. «Эта пропорция не меняется регулярным образом с возрастом, — объясняет Саймонтон. — Она не повышается, не понижается и не принимает другие формы. Такой интереснейший результат говорит о том, что качество — это функция количества». Социолог предложил понятие «базового уровня равновероятности»: после того как человек начинает создавать оригинальные работы в своей области, каждая попытка имеет примерно одинаковую возможность перевернуть мир[309]. Так, мы можем восторгаться достижениями Эдисона в создании системы электрического освещения и изумляться его провальной попытке использовать электромагниты для добычи железа, на которую он потратил все свое состояние, но сам он никак не мог предвидеть, какие именно изобретения прославят его в веках.

Базовый уровень равновероятности говорит о том, что творческий потенциал в течение карьеры не меняется. Но как он варьируется у разных людей? Есть ли данные, которые говорят о том, что одни регулярно штампуют посредственные произведения, в то время как гении упорно работают над шлифовкой нескольких блестящих идей? Безусловно, и перфекционисты, создающие лишь горстку высококачественных работ, и создатели бесконечных посредственных продуктов существуют на самом деле, но исторические данные поддерживают идею, что именно самые продуктивные творцы становятся и самыми влиятельными. Закон Прайса, названный в честь британского физика и историка науки Дерека Джона де Соллы Прайса, гласит, что количество ученых, создающих половину всех научных работ в отрасли, равняется квадратному корню из общего количества ученых в этой отрасли[310]. Таким образом, в некой подотрасли науки, где статьи пишут сто авторов, примерно половина из них будет написана всего десятью учеными. Так, Гарриет Цукерман, исследовавшая биографии американских нобелевских лауреатов, обнаружила, что самые цитируемые ученые написали примерно вдвое больше статей, чем их менее влиятельные коллеги[311]. Ричард Дэвис обнаружил похожий эффект: нейрохирурги с наибольшей цитируемостью написали больше всего статей[312]. Однако в соответствии с гипотезой базового уровня равновероятности количество цитирований на одну статью не зависело от того, насколько продуктивен автор. Тем не менее, поскольку более плодотворные ученые публикуются чаще, вероятность того, что они напишут статью с частой цитируемостью, выше.

Таким образом, несмотря на бессистемный характер творческого успеха, дело не в том, что «все творцы созданы равными». Эдисон, как мы увидели, отличался уникальной продуктивностью — он придумал больше, чем подавляющая масса изобретателей его эпохи, не говоря уж о миллионах людей, которые никогда ничего не создавали. Чтобы разобраться в этом шаблоне продуктивности и его значении для нашего собственного потенциального творческого успеха, рассмотрим для начала три разных объяснения творческих достижений: экспертную компетентность, окружающую среду и случайность.

17 сентября 2007 года, за день до девятнадцатилетия, Аннет Обрестад вошла в историю, став самой юной победительницей турнира Мировой серии покера[351]. Выступая в Европе — до того, как ей позволят играть в Лас-Вегасе, пришлось бы ждать еще два года, — молодая норвежка забрала главный приз — миллион фунтов стерлингов. Она победила 362 других участника, каждый из которых уплатил стартовый взнос 10 000 фунтов. Покер — это азартная игра, но победа Обрестад не была случайностью: она и до этого доминировала в интернет-турнирах. Еще учась в старших классах, девушка выигрывала в покер больше, чем ее мать получала, работая полный день[352]. За пару месяцев до Мировой серии Аннет записалась в онлайн-турнир вместе с еще 179 участниками и ради смеха решила узнать, как далеко сумеет зайти, если заклеит монитор скотчем, чтобы не видеть своих карт[353]. Она выиграла.

Аннет начала играть после того, как смотрела по телевизору боулинг и увидела рекламу покерного сайта[354]. Она с детства любила соревноваться в карты с отцом и решила, что это будет интересно. Тогда девушке было лишь пятнадцать лет, так что играть на настоящие деньги она не могла, поэтому присоединилась к турниру на игровую валюту. Как ни странно, у нее сразу обнаружился талант. «У меня просто как-то сразу сложилось с игрой, — позже вспоминала Аннет. — Знаете, как бывает, когда начинаешь чем-нибудь заниматься и вдруг понимаешь, что ты в этом очень крут, а все остальные — отстой? Вот именно так у меня вышло с покером».

В турнире на игровую валюту она выиграла девять долларов. Начав с этого крохотного стартового капитала, девушка постоянно пополняла свой счет. Так, не вложив ни копейки собственных денег, Обрестад начала играть — и выигрывать — у тех, кто ставил настоящие деньги. В следующие четыре года она выиграла онлайн несколько сотен тысяч долларов. Когда Аннет достигла возраста, в котором ей разрешалось играть в казино, то начала соревноваться и вживую. К моменту окончания покерной карьеры в одних только «живых» турнирах она выиграла 3,9 млн долларов[355].

Аннет Обрестад — представительница нового поколения игроков в покер. Это не стереотипные самодовольные картежники, делающие высокие ставки в прокуренных казино: такие, как она, осваивают покер, сидя дома за компьютерами. Чтобы понять, как Аннет и другие игроки ее поколения научились так хорошо играть за такое короткое время, рассмотрим эволюцию игры в покер.

В годы, когда покер только набирал популярность, хорошо играть в него означало уметь жульничать. Специальные пароходы возили игроков — и их деньги — по реке Миссисипи, что способствовало быстрому распространению покера на американском Юге. Из тех времен сохранились рассказы людей вроде Джорджа Девола, который хвастал своими мошенническими подвигами в автобиографии Forty Years a Gambler on the Mississippi[356]. Популярной хитростью тогда было использование крапленых карт (карт с незаметными отметками на рубашке), которые помогали недобросовестному игроку понять, чья рука лучше. По словам Девола, однажды он заметил, как соперник играет такими картами против него, и сумел перевернуть ситуацию, «обжулив» жулика. Был в его опыте и такой эпизод: один инвестор, привлеченный репутацией Девола как непревзойденного игрока в покер, выдал ему авансом 4000 долларов в обмен на долю будущего выигрыша. Тогда тот проиграл все деньги сообщнику и забрал себе большую часть, а спонсору не досталось ничего. «В те времена считалось, что если вы сели играть в покер на пароходе, плывущем по Миссисипи, то, по сути, сами попросили вас облапошить», — делился заядлый игрок и писатель Мартон Мадьяр[357].

Несмотря на такое неприглядное происхождение, покер все же приобрел репутацию игры, которая требует определенных умений, а не только коварства. Большим поклонником ее был Марк Твен. «Мало что в нашей стране настолько беспардонно игнорируется, как покер», — писал он[358]. Впрочем, это продлилось недолго: Франклин Делано Рузвельт регулярно играл в стад-покер во время своих четырех сроков в Белом доме[359]; Дуайт Эйзенхауэр считал себя заядлым покеристом; Ричард Никсон даже умудрился выиграть часть денег, которые вложил в свою кампанию на выборах в Конгресс[360]. Покер позволял участникам оценивать не только собственные шансы, но и своих соперников. «Это игра в людей, — писал профессиональный покерист и автор одной из первых популярных книг о стратегии покера Дойл Брансон. — В ней человек выражает истинные чувства»[361]. В своей книге Брансон перемешал тщательные стратегические соображения, основанные на теории вероятностей, с более причудливыми идеями: например, он верил в экстрасенсорное восприятие и считал, что интуиции следует доверять больше, чем рациональному анализу. Его книга породила общепринятый образ покера, который сохранился до наших дней: хорошая игра в покер — это вопрос психологии, а не расчета вероятностей.

Следующая революция в покере произошла в 2003 году, когда Крис Манимейкер («Делатель денег» — да, это его настоящая фамилия!) выиграл место в Мировой серии покера, победив в онлайн-турнире с призовым фондом в 39 долларов[362]. Затем бухгалтер и игрок-любитель победил 839 других участников — каждый из которых уплатил стартовый взнос в 10 000 долларов — и выиграл главный приз, 2,5 млн долларов. Такая неожиданная победа над профессионалами вызвала взрывной интерес к онлайн-покеру. Благодаря «эффекту Манимейкера» сайты по онлайн-покеру резко увеличили свою популярность и привлекли десятки тысяч новых игроков.

Игра в онлайн-покер не похожа на то, что происходит в казино. Первое и самое очевидное отличие — никакой «психоанализ» здесь невозможен: вы видите только никнейм соперника. Это значит, что тщательное наблюдение за противником, чтобы выяснить, не блефует ли он, уступает место более фундаментальному анализу сданных карт. Второе отличие онлайн-покера менее очевидно: такой формат значительно ускоряет накопление игрового опыта.

«Когда-то было так: если вы ни разу не видели, чтобы ваш противник играл в Лас-Вегасе на высокие ставки, это значит, что он вряд ли хорош», — объясняет профессиональный игрок в покер Даниэль Негряну. Он отмечает, что новое поколение онлайн-игроков «так быстро набирается опыта потому, что в сети можно играть сразу за несколькими столами. Так что некоторые из этих ребят участвуют сразу в двенадцати партиях».

«Кто-нибудь вроде Дойла Брансона, — продолжает он, — которому сейчас восемьдесят четыре года, последние пятьдесят-шестьдесят лет играет каждый день. Но даже он выдержал меньше партий, чем некоторые из этих 23-летних покеристов»[363].

Возможно, еще более важную роль, чем большой опыт как таковой, играет качественная обратная связь, которую можно получить в сети. В то время как игрокам старой школы приходилось полагаться на память, чтобы вспомнить, как разыгрывались ключевые сдачи, онлайн-игра позволяет покеристам заменить ее жестким диском, с легкостью отслеживая и собственные сдачи, и сдачи, против которых приходится часто играть. Аннет Оберстад, чья покерная карьера пришлась на начало эпохи Манимейкера, сполна воспользовалась этой ранней возможностью получить тот опыт и обратную связь, какие не могли себе представить игроки-любители — и даже большинство профессионалов, не вылезающих из казино.

Чтобы понять, почему научиться играть в покер трудно, будет полезно сравнить его с другой игрой, которую прославляют за ее интеллектуальность: шахматами. Здесь все полностью детерминистично: если делать одинаковые ходы, результат будет всегда одинаковым. Напротив, покер — игра азартная, и даже если вам пришли два туза (это лучшая возможная сдача в техасском холдеме), — то вероятность проиграть случайной руке соперника все равно составляет 1/6. Из-за стихийного характера покера учиться на ошибках в нем намного сложнее. Почему вы проиграли — потому что вам не повезло или потому, что действительно принимали неудачные решения? Одно из возможных лекарств от случайности — просто богатый опыт. Если вы будете достаточно долго играть, удача в конце концов регрессирует к среднему значению. Многие покеристы прежних эпох, не знавшие ничего о теории вероятностей, скорее всего, развили интуитивное понимание игры просто благодаря постоянной практике. Несколько десятков раз увидев одну и ту же руку, человек постепенно научится оценивать ее потенциал. И все же, учитывая общее возможное количество раскладов в покере, ему быстро станет ясно, что такой подход к развитию покерных навыков имеет серьезные недостатки.

К счастью, есть и альтернативный вариант: воспользоваться теорией вероятностей, чтобы рассчитать правильный ход, игнорируя реальные результаты. Сегодня все новички-покеристы быстро осваивают простые математические навыки. Игроки считают количество «аутов» (карт, необходимых, чтобы собрать руку) и количество раскладов, которые могут победить их руку.

Определив вероятность и сравнив ее с размером ставки, можно ясно понять, «ценная» ли она (т. е. сделана так, как игрок считает, что вероятность выигрыша оправдывает ставку) или это блеф. Покер — конечно, стихийная игра, но поскольку карты подчиняются законам теории вероятностей, расчет — все же более эффективная стратегия, чем чисто интуитивное принятие решений.

Однако удача — не единственный фактор, который делает покер таким сложным. Если сравнивать его с теми же шахматами, то это игра со скрытой информацией. Шахматисту не нужно бояться, что соперник спрятал в рукаве ферзя и в любой момент может его неожиданно выставить, объявив мат. Когда же вы делаете ставку в покере, то почти никогда не можете быть уверены, какие карты у соперника. Это значит, что оптимальная стратегия зависит не только от вероятности того, что ваша комбинация выиграет у случайно выбранной руки, но и от вероятности, что она выиграет у руки соперника — а также у руки, которая, как тот считает, может быть у вас. Это превращает покер в калибровку. Если вы будете делать ставку, только когда у вас хорошие карты, соперники быстро раскусят такой стиль и начнут пасовать каждый раз, когда вы сильно ее поднимете. Если вы будете часто блефовать, это тоже обнаружат и станут чаще отвечать равной ставкой. Стратегия покера требует тщательной балансировки и избегания любых закономерностей, которые могут быть использованы противниками.

Трудности, связанные и со случайной природой игры, и с необходимостью калибровать стратегию, значительно облегчаются партиями онлайн. «Олдскульные» игроки из казино, скорее всего, записывают некоторые ключевые розыгрыши для дальнейшего анализа, а новое поколение может скачать абсолютно все свои партии и прогнать их через аналитическую программу, выявив не только ошибки в вычислении вероятностей, но и закономерности в стиле игры, которыми могут воспользоваться соперники.

Популярность подобных инструментов уже породила новую покерную революцию. Игроки используют все более сложные вычисления из теории игр — отдела математики, который изучает стратегические решения в играх со скрытой информацией. Эти оптимизированные стратегии связаны с точнейшей калибровкой блефов и ставок под каждое возможное сочетание раскладов, чтобы в принципе лишить соперника возможности эксплуатировать закономерность. Многие современные игроки рандомизируют свои решения: например, смотрят на секундную стрелку часов и, если число четное, выбирают один вариант розыгрыша, а если нечетное — другой, чтобы их не могли «прочитать» даже ветераны вроде Дойла Брансона. В Слоуновской школе менеджмента Массачусетского технологического института даже предлагался курс теории покера как знак признания сложной математической структуры современной игры. Сегодня ясно, что, в каком бы направлении ни пошел дальше покер, он не перестанет эволюционировать: игроки будут разрабатывать все более сложные теории и учиться на все более подробной обратной связи, чтобы становиться лучше и лучше.

Игра в покер иллюстрирует некоторые трудности, связанные с обучением в условиях неопределенности. В ней используется теория вероятностей и улучшенная обратная связь, чтобы калибровать решения — и делается это на уровне, которого нелегко достичь, руководствуясь лишь «чистым» опытом. Но что насчет ситуаций, где знание или корректирующая обратная связь недоступны? Как эксперты получают полезные подсказки от интуиции в таких случаях? Ответ может прозвучать неожиданно: чаще всего они их просто не получают.

В 1954 году психолог Пол Мил издал небольшую брошюру под названием Clinical versus Statistical Prediction: A Theoretical Analysis and Review of the Evidence («Клиническое и статистическое прогнозирование: теоретический анализ и обзор эмпирических данных»). В ней он сравнивал два метода принятия решений. Первый ученый назвал «клиническим»: врачи, психологи, учителя или судьи, возглавляющие комиссию по условно-досрочному освобождению, изучают дела и на основании своих субъективных впечатлениях делают прогнозы будущего того или иного человека. Второй он окрестил «статистическим», или «актуарным». Этот метод работал на основании простой формулы, в которую, чтобы вычислить результат, подставлялись основные данные пациента. Несмотря на жалобы многочисленных экспертов, что профессиональное мнение никак не может быть заменено механикой, Мил обнаружил, что статистический метод работает лучше, чем клиническая оценка, причем формулы даже не должны быть особенно сложными, чтобы «переиграть» интуитивные ощущения. Так, в одном эксперименте социолог Эрнест Берджесс рассмотрел три тысячи дел по условно-досрочному освобождению преступников, чтобы предсказать вероятность рецидива[364]. Он взял 21 базовый факт о каждом из них (возраст, предыдущие преступления, их тип и т. д.) и просто сложил количество факторов, говоривших в их пользу, и вычел из них количество факторов, говоривших против. С этой невзвешенной суммой Берджесс сравнил экспертное мнение трех психиатров. И что же получилось? Простейшая арифметическая формула Берджесса чуть хуже, чем психиатры, предсказала успехи, но намного лучше определила неудачи. И это учитывая то, что условия сравнения были довольно несправедливыми: статистический подсчет использовался для всех дел, а психиатрам позволялось не высказывать мнение по некоторым особенно сложным случаям. Иными словами, в прямом сравнении между интуицией эксперта и примитивным калькулятором калькулятор выиграл.

К моменту публикации книги Мила существовало от силы два десятка статей, где прямо сравнивалась эффективность интуитивных оценок и статистических вычислений, так что сам он не был уверен, какой из двух методов выиграет в долгосрочной перспективе. Может быть, есть все же какие-нибудь области знаний, где субъективность побеждает холодную перетасовку цифр? В своей книге Мил привел примерный случай, когда клиницист может иметь потенциальное преимущество:

Переломы ног — редкое явление, но когда они случаются, то становятся очень информативны. Подобные подсказки, как предполагал Мил, могут дать клиницисту явное преимущество, потому что не появляются в статистических алгоритмах, так что, зная их, он сможет сделать более достоверный прогноз. Ученый надеялся, что для клинического подхода все же обнаружится небольшая ниша, хотя двадцать исследований, существовавших к моменту выхода книги, явно говорили в пользу актуарного метода.

К сожалению, осторожный оптимизм Мила не подтвердился. В последующие десятилетия появилось более сотни научных работ, в которых простые формулы брали явное преимущество над интуитивными оценками в самых разных ситуациях, где приходилось принимать решение в условиях неопределенности. Сорок лет спустя Мил написал: «После того как накопились данные, дополнившие исходные сравнительные исследования, стало ясно, что поставить эксперимент, в котором неформальная клиническая оценка покажет лучший результат, чем формула, почти нереально». Также он добавил, что «примерно в двух пятых всех [сравнительных] исследований [клинический и актуарный] методы показали почти одинаковую точность, а примерно в трех пятых актуарный метод оказался значительно точнее»[366]. Что интересно, при добавлении длительных бесед с пациентами — богатого источника повествовательной информации, которую трудно уместить в формулу, — результаты клиницистов становились хуже. Учитывая эти пессимистичные данные, Мил предположил, что простые правила и модели должны вытеснить интуитивную оценку во многих экспертных областях. Например, психиатрические диагнозы следует ставить на основе списка симптомов, а не интуитивного мнения врача. В областях, где вычисления всегда превосходят интуицию, это улучшит точность принимаемых решений, а там, где клиницист показывает одинаковые с алгоритмом результаты, поможет сэкономить огромные средства, учитывая, что при нынешнем положении дел принятие решений обычно требует длительных рассуждений высокооплачиваемых экспертов, хотя простые модели можно эффективно рассчитать, всего лишь введя необходимые данные в электронную таблицу. Клиницисты, которых изучал Мил, совсем не похожи на умелых игроков в покер, которые вплоть до недавних достижений в глубоком обучении и появления алгоритмов, работающих на суперкомпьютерах, обыгрывали даже сложные покерные программы.

Почему же клиницист показывает такие плохие результаты по сравнению с простой формулой? Одна из возможных гипотез состоит в том, что интуиция работает примерно так же, как актуарный подход со взвешенными суммами, но она просто менее точна. С этой точки зрения получается, что психиатр, который решает, освободить ли преступника досрочно, бессознательно взвешивает те же самые факторы, но считает не так верно, как формула, что и приводит к трудностям. Чтобы проверить эту гипотезу, ученый Эрик Джонсон изучил стенограммы сотрудников госпиталей, которые принимали решения, кого из студентов последнего курса брать в резидентуру, озвучивая при этом для ученых свой мыслительный процесс[367]. «Это оказались не ошибочные приближения к линейной модели — оценщики использовали информацию совсем по-другому», — заметил Джонсон. Приемная комиссия обращала внимание на очень специфическую информацию, которая появляется настолько редко, что обычно не попадает в статистический анализ. Если вернуться к примеру, приведенному Милом, то можно сказать, что интуитивные эксперты в основном высматривают везде «сломанные ноги» и игнорируют более будничные соображения, например то, что профессор обычно ходит в кино по пятницам.

Чтобы посмотреть, как могут «сломаться» интуитивные соображения, на основании которых составляется история, достаточно вспомнить знаменитую ошибку интуиции, продемонстрированную Дэниэлом Канеманом и Эймосом Тверски[368]. Для этого сначала ознакомимся с небольшим рассказом:

А теперь подумайте, какое из двух утверждений более вероятно:

Многие люди считают, что более вероятно второе утверждение, но на самом деле оно сильно менее вероятно. Множество банковских кассиров, являющихся активистками феминистского движения, — это подмножество множества банковских кассиров. Если изобразить это в виде диаграммы Венна, то одно множество полностью содержит в себе другое, так что по логике вероятность первого утверждения должна быть больше или равна вероятности второго. Тем не менее интуиция часто дает противоположный ответ, потому что, если посмотреть биографию Линды, может действительно создаться впечатление, что она работает кассиром и активно участвует в феминистском движении. Таким образом, субъективные оценки показывают худшие результаты, чем статистические вычисления, потому что интуиция — блестящий рассказчик, который умеет составлять очень красочные картинки на основе прежнего опыта, но при этом не учитывает будничной информации, даже если она более пригодна в качестве предсказательного фактора.

В четвертой главе мы говорили о том, как замечательно экспертная компетентность умеет делать знания невидимыми и помогать принимать удачные решения без видимых усилий. Теперь же мы рассматриваем ситуации, когда эксперты проигрывают простому маркированному списку. Где же правда? Существует ли вообще экспертная компетентность? Быстрые оценки действительно надежны и точны — или это просто самоуверенное бахвальство? Именно такими вопросами задались Гэри Кляйн и Дэниэл Канеман в совместной статье Conditions for Intuitive Expertise: A Failure to Disagree («Условия интуитивной компетентности: несостоявшееся несогласие»). Кляйн, работу которого мы обсуждали в четвертой главе, работал с пожарными в натуралистических сценариях и обнаружил, что те нередко делают мгновенные предсказания, которые оказываются поистине пророческими. Канеман, напротив, посвятил свою исследовательскую карьеру изучению интуитивных оценок, часто становящихся неудачными. Хотя исследовательские программы рассматривали противоположные ответы на вопрос о достоинствах экспертной интуиции, ученые обнаружили, что по большей части согласны между собой по вопросу, какие условия обязательны для развития настоящей экспертной компетентности:

Экспертные оценки обычно дают худшие результаты, чем статистический подход, когда предсказательная сила опирается на сочетание большого количества сигналов, которые по отдельности оказываются слабы. «В условиях, где существуют простые и достоверные сигналы, люди их найдут, если обладают достаточным опытом и получают достаточно быструю обратную связь, — писали Кляйн и Канеман. — Статистический анализ с большей вероятностью определяет слабые сигналы и предсказательный алгоритм демонстрирует точность, которая превышает случайную, потому, что всегда учитывает их». Иными словами, если в окружающей среде есть некие стабильные черты, обладающие большой предсказательной силой, экспертная интуиция справляется довольно хорошо. Напротив, если для принятия разумных решений требуется постоянно учитывать множество факторов, которые лишь слабо коррелируют с результатами, простые формулы оказываются лучше.

Конечно, экспертная компетентность не ограничивается только интуитивными оценками. Например, у игроков в покер после того, как они сыграют несколько десятков тысяч партий, развивается интуиция, основанная на узнавании. Вместе с тем хорошие игроки знают и математические законы, которые позволяют им отказаться от заманчивого решения, если их шансы слишком низки. Понимание, в каких ситуациях к интуиции лучше не обращаться, может стать большим конкурентным преимуществом для настоящего эксперта, потому что оно дает ему возможность положиться на данные, когда это кажется логичным. К примеру, сейчас кредиты в банках выдаются на основе актуарных формул, а не интуиции кредитных специалистов, и это стало для них огромным плюсом. Использование формул не отменяет потребности в кредитных специалистах, но уменьшает вероятность предвзятости и ошибок в работе.

Хотя в покере элементов случайности больше, чем в шашках или шахматах, он тем не менее обладает многими свойствами, которые, по определению Кляйна и Канемана, характерны для дружелюбной к обучающемуся среды. Сигналы весьма достоверны, обратная связь мгновенна, присутствуют сильные математические теории для интерпретации результатов. И все же большинство навыков, которые игрокам хотелось бы освоить, не столь «сговорчивы». Многие из них находятся в ситуациях, подобных той, которую изучал Мил: большой жизненный опыт делает их намного увереннее в себе, но при этом они остаются посредственными прогнозистами. Учитывая этот контраст, стоит задать себе вопрос: можно ли сделать так, чтобы моя практика стала чуть больше похожа на покер и чуть меньше — на работу профессионалов из исследований Мила?

Предсказание крупных политических событий будущего — это, несомненно, задача с крайне сложной средой обучения. У событий обычно существуют целые комплексы причин — объяснить, что происходит, опираясь лишь на один фактор, нельзя. История не повторяется, невозможно несколько раз пережить в точности ту же ситуацию, чтобы извлечь дополнительные уроки из ошибок. Небольшие происшествия могут привести к серьезным последствиям. Например, кто мог предположить, что акт протеста торговца фруктами в Тунисе станет триггером для «Арабской весны»? Или что вспышка вируса в китайском Ухане приведет к тому, что через год американским школьникам придется сдавать экзамены удаленно? Но, несмотря на все сложности, прогнозы все равно невероятно важны. Работа политиков, крупных бизнесменов, биржевых маклеров и аналитиков зависит от того, насколько хорошо они умеют заглядывать в ближайшее будущее.

Как эксперты справляются в этих условиях огромной важности и дьявольской сложности? Именно этим вопросом задался психолог Филип Тетлок в своем десятилетнем проекте Expert Political Judgment Project[370] («Экспертные политические суждения»). Он пригласил экспертов из разных отраслей и попросил их предсказать вероятность событий (которые на тот момент еще не произошли): падение апартеида в ЮАР, распад СССР и отделение провинции Квебек от Канады. Прогнозы экспертов оказались получше, чем случайное догадки, но не намного[371]. Экспертный опыт дает огромную уверенность в себе, но она не помогает делать более точные прогнозы. Тетлок писал, что обнаружил «любопытную обратную корреляцию между тем, как хорошо справились прогнозисты по их собственному мнению и как хорошо они справились на самом деле»[372]. В соответствии с другими исследованиями об экспертной компетентности в условиях неопределенности эксперты показали лучшие результаты, чем новички (они с впечатляющим «разгромным счетом» превзошли студентов предпоследнего курса психологического факультета Калифорнийского университета в Беркли), но потерпели полный провал в сравнении с простыми моделями, в которых экстраполировались прошлые тенденции. Более того, эксперты в исследовании Тетлока даже выступили хуже в сравнении с «просто умными людьми», которые отвечали на вопросы вне своей области компетенции.

Хотя средний результат типичного эксперта оказался чуть лучше догадок, Тетлок все же выделил несколько подгрупп прогнозистов, которым удалось сделать на удивление хорошие предсказания. В частности, большой разницей между удачливыми и неудачливыми экспертами стало умение первых рассматривать сразу несколько противоречащих друг другу точек зрения, в то время как вторые пытались вписывать каждую ситуацию в единое всеобъемлющее мировоззрение. Такая уверенность и целостность взглядов могут быть полезны для написания убедительных экспертных колонок и часто цитируемых экспертных статей, но обычно они плохо помогают при попытках разобраться со сложностями реального мира. Хорошие прогнозисты, с другой стороны, больше напоминают экспертов, на которых жаловался Гарри Трумэн, называя их «однорукими экономистами», — людей, которые постоянно говорят «Well, in one hand…» («с одной стороны», буквально «в одной руке»)[373]. Подобная неопределенность действительно может раздражать, но, с другой стороны, такие прогнозисты лучше учитывают разные точки зрения и, опираясь на них, делают более точные предсказания. Интеллектуальная самоуверенность привлекает больше последователей, но вот сдержанность, похоже, чаще ассоциируется с правотой по поводу будущих событий.

Продолжая свои исследования экспертного политического прогнозирования, Тетлок решил узнать, можно ли выявить и подготовить хороших прогнозистов. Записавшись на турнир прогнозов, получивший щедрое финансирование от Агентства передовых исследований в сфере разведки (IARPA), чтобы найти способы улучшить качество политических предсказаний в разведывательном сообществе США, команда «суперпрогнозистов» Тетлока победила контрольные группы с превосходством от 60 до 78%, причем превзошла в качестве даже команды, имевшие доступ к засекреченным данным[374]. В рамках проекта Тетлоку удалось идентифицировать несколько стратегий, которые помогали его прогнозистам делать качественные предсказания:

Днем 27 марта 1977 года с холмов, окружавших аэропорт «Лос-Родеос» на острове Тенерифе, надвигался туман. Нидерландский пилот Якоб Вельдхейзен ван Зантен рвался в небо. Посадка в «Лос-Родеосе» не входила в его расписание. Исходным пунктом назначения была Гран-Канария, часть Канарских островов, испанской территории, расположенной недалеко от побережья Марокко. Однако канарские сепаратисты взорвали там бомбу, из-за чего все рейсы пришлось перенаправить на ближайший остров Тенерифе. После нескольких часов ожидания аэропорт Гран-Канарии открылся, и Вельдхейзен ван Зантен вывел свой самолет на взлетную полосу, чтобы продолжить путь.

Нидерландский пилот перевел двигатели на газ, и первый помощник напомнил ему, что им еще не дали разрешения на взлет. «Я знаю», — раздраженно ответил тот. Туман в любой момент мог сгуститься, снизив видимость до минимального уровня, разрешенного для взлета, после чего Вельдхейзен ван Зантен, его команда и все 235 пассажиров застряли бы на Тенерифе на сутки. «Запроси разрешение», — приказал командир корабля. Первый помощник сообщил диспетчеру, что они «готовы к взлету». Тот ответил: «Окей… я вас вызову». В этот же самый момент другой рейс, Pan Am 1736, на той же самой радиочастоте ответил диспетчеру: «Нет… э-э, мы все еще следуем по полосе». Из-за этого в кокпите нидерландского самолета услышали только «Окей» от диспетчера, а затем — шум помех. Решив по ошибке, что разрешение получено, нетерпеливый Вельдхейзен ван Зантен продолжил разгон. Когда он увидел рулящий по полосе «Боинг-747», останавливаться было уже поздно. Пилот резко потянул штурвал на себя и поднял самолет в воздух, царапнув встречный борт хвостом. Однако сделанный в последний момент маневр запоздал: два самолета столкнулись, погибли 583 человека. Эта авиакатастрофа и по сей день остается худшей в истории гражданской авиации[384].

Происшествие на Тенерифе было трагедией. Тем не менее, чтобы извлечь из него уроки, нужно задать вопрос: почему авиаперелеты обычно настолько безопасны? Катастрофические происшествия с самолетами привлекают наше внимание отчасти именно потому, что перелеты превратились в рутину: в пересчете на один километр пути вероятность пострадать при поездке в автомобиле, автобусе или поезде намного выше[385]. Но это не всегда было так: первым пилотам грозила огромная опасность, когда они взлетали в небо. За нашу нынешнюю безопасность мы должны благодарить качество подготовки летчиков — и человека, который изобрел методику их обучения.

Трудно сказать, хорошо это или плохо, но многие новые технологии поначалу обкатываются на поле боя. Так, изобретение стремени преобразило европейское общество, дав возможность рыцарям-аристократам доминировать над крестьянской пехотой[386]. Пороховые пушки помогли Османской империи разорить Константинополь и покончить с правлением последнего римского императора через полторы тысячи лет после смерти Юлия Цезаря[387]. Не был исключением и самолет: с самого момента его изобретения началась гонка за доминирование в небе[388]. И миру не пришлось долго ждать, чтобы увидеть новую технологию в действии: всего через десять с небольшим лет после легендарного полета братьев Орвилла и Уилбура Райтов в Европе вспыхнула Великая война.

Англия могла полагаться на свой мощный флот, который защищал ее берега и контролировал заморские колонии, но вот битву за небеса она проигрывала. Отчасти это отставание было чисто техническим: Германия получила преимущество после того, как Антон Фоккер изобрел самолет Eindecker, оснащенный специальным синхронизатором, который позволял пилоту стрелять из пулемета прямо сквозь вращающийся винт. Предыдущие попытки установить пулеметы на крылья провалились из-за ужасно неточной стрельбы, а бронирование пропеллера, защищавшее его от потока пуль, подвергало пилота риску рикошета[389]. Новое изобретение позволило самолетам не только исполнять разведывательную функцию, но и самим превратиться в оружие. Для захвата неба требовалось умение вести воздушные бои, а в этом британцы заметно отставали. К 1916 году Королевские ВВС потеряли более трети своих пилотов — на сегодняшний день это один из самых высоких процентов потерь во всех британских вооруженных силах[390].

Преимущество немцев лишь частично объяснялось техническим превосходством. Более важным фактором служила плохая подготовка. В курсе обучения, составленном в мирное время, главный акцент делался на механическую работу самолета, его устройство и теорию полетов. Опыта же реального пилотирования чаще всего сильно не хватало. Инструкторы брали учеников на пробные полеты, чтобы показать, как работают управляющие приборы. Если второго места в кокпите не было, ученику во время демонстрации чаще всего приходилось держаться за лонжероны крыльев[391]. В теории, когда его считали готовым, он должен был поменяться местами с инструктором и сесть в кресло командира. На практике, однако, многие инструкторы не давали ученикам управлять самолетом, опасаясь аварии. В результате многие из них отправлялись на фронт, ни разу не сидев за штурвалом, хотя имели сертификат. В одном только апреле 1916 года Хью Тренчард, командир Королевских ВВС, написал шесть писем в Министерство авиации и Министерство войны с жалобами на плохую подготовку[392]. Другой офицер в начале 1916 года сообщил, что за неделю получил уже третьего пилота, который «никогда не летал ни на одном самолете из тех, что есть в нашей стране»[393]. Многие новички гибли в первых же полетах.

Яростным критиком этой ситуации был майор Роберт Смит-Барри. В 1914 году он пережил авиакатастрофу, в которой сломал обе ноги, после чего до конца жизни хромал[394]. Он пытался всячески защитить неподготовленных пилотов. «У них за плечами всего по семь часов — и это просто убийство, — сетовал он в 1916 году. — Они едва научились летать — что тут говорить о воздушных боях?»[395] Смит-Барри написал ряд писем Тренчарду, жалуясь, что при нынешних методах тренировки новые рекруты становятся просто «фаршем для “Фоккеров”»[396]. Раздраженный, тот ответил: «[П]ерестаньте нас беспокоить своими жалобами. Если вы считаете, что можете сделать лучше, — сделайте», после чего назначил его на должность главы тренировочного комплекса в Госпорте[397].

Смит-Барри радикально изменил программу подготовки. Он ввел в учебный процесс системы двойного управления, которые позволяли ученикам практиковаться, но при этом в экстренной ситуации инструктор мог в любой момент вмешаться. Вместо гладких полетов в идеальных условиях самолеты специально вводили в штопор или пикирование, а от учеников требовали выправлять положение. Общение во время практики осуществлялось по «госпортской трубе» — шлангу, который вел от наушников ученика к воронке, прикрепленной ко рту инструктора: это помогало последнему давать указания, несмотря на оглушительный шум. Пересмотрел Смит-Барри и учебный план: меньше теоретических занятий, больше времени в воздухе. Он считал, что ученики должны «всегда быть в кресле пилота»[398]. Лучший способ научиться летать на самолете — это летать на самолете, и Смит-Барри нашел безопасный способ обучения.

Реформы оказались потрясающе успешными. До появления госпортской системы почти каждый десятый тренировочный полет заканчивался крушением[399]. Смит-Барри снизил этот показатель до трех процентов, при этом повысив сложность маневров, которым учили новичков. Благодаря улучшенной тренировке стало выживать больше пилотов. Во время наступления 1918 года численность воздушного флота выросла на 354%, а количество потерь — всего на 65%[400]. Боевые полеты стали безопаснее, даже когда британцы перенесли боевые действия на территорию Германии. Несчастные случаи, если и происходили, стали не такими тяжелыми. До реформ Смита-Барри «большинство крушений были смертельными и являлись результатом грубых ошибок в пилотировании», — писал историк Роберт Морли. После же несчастные случаи «имели место практически только при посадке и обычно были несмертельными. Во многих случаях самолет даже оставался цел»[401].

После войны реформированную программу Смита-Барри стали широко использовать в англоязычных странах. «Самолеты с двойным управлением и философия “ученики прежде всего” и по сей день остаются основополагающими принципами подготовки и гражданских, и военных пилотов», — пишет Морли[402]. Тренчард, который изначально отреагировал на действия Смита-Барри с раздражением, позже признал его вклад в подготовку летчиков, назвав его «человеком, который научил летать военно-воздушные силы всего мира»[403].

Постоянный прогресс и в авиастроении, и в подготовке пилотов сделал полеты на коммерческих реактивных лайнерах одним из самых безопасных видов путешествий. Однако еще эти достижения значили, что «летные навыки как таковые перестали играть значительную роль в авиационных происшествиях»[404], как выразились пилот Тимоти Мэйвин и инструктор профессор Патрик Мюррей. На момент авиакатастрофы на Тенерифе Якоб Вельдхейзен ван Зантен был главным инструктором пилотов компании KLM и имел более одиннадцати тысяч часов полетного опыта. Сразу после катастрофы руководители даже хотели привлечь его к расследованию, еще не зная, что именно его самолет стал причиной катастрофы[405].

Катастрофа на Тенерифе заставила мир по-иному взглянуть на подготовку пилотов. Кроме индивидуальных летных навыков, в подготовке стали делать акцент на межличностных качествах. Следователи установили, что причиной катастрофы стали недостатки коммуникации. И «готовы к взлету» от второго пилота нидерландского рейса, и «Окей» от диспетчера были нестандартными и двусмысленными фразами, из-за чего они друг друга неправильно поняли. Самолет Pan Am не ушел с полосы по указанному съезду, из-за чего его местоположение оставалось неясным. Однако главной причиной крушения назвали катастрофическое решение Вельдхейзена ван Зантена пойти на взлет, не подтвердив разрешения. Хотя нидерландский капитан общался с командой коллег на равных, его авторитет, скорее всего, помешал второму пилоту выразить сомнения в том, что одобрение на вылет действительно было дано. После этой катастрофы в подготовке пилотов стали делать упор на стандартизированные протоколы коммуникации, которые не оставляют никаких возможностей для неправильного понимания, и обучение межличностному общению, которое помогает пилотам низкого ранга с большей уверенностью высказываться о возможных рисках.

Как показал опыт Смита-Барри, пилотировать самолет можно научиться только в кокпите, а не на лекциях в аудитории. Главная причина — в том, что летные навыки динамичны: механизмы мышления, которые действуют во время полета, — это постоянный диалог между пилотом и машиной, который невозможно эффективно поддерживать в изоляции. В то же время катастрофа на Тенерифе продемонстрировала всю опасность тренировок, в которой отсутствуют важнейшие элементы этого взаимодействия. Пилотирование — это диалог не просто между человеком и машиной, но и между пилотом и окружающей его социальной средой. Как показывает случай с Вельдхейзеном ван Зантеном, можно достигнуть высочайшего уровня летного мастерства и все равно иметь опасные «слепые пятна» в образовании.

Реалистичная практика может быть необходима для изучения динамических навыков, но ее бывает весьма непросто получить. Например, до реформ Смита-Барри летные инструкторы, может быть, и работали спустя рукава, но не были иррациональными. Им наверняка было некомфортно передавать управление ученику, который с десятипроцентной вероятностью мог разбить самолет. Да и большое значение имел фактор затрат: обширная программа теоретической подготовки, может быть, и не давала хороших пилотов, но зато помогала эффективно рационировать дефицитные самолеты.

Подобные проблемы не ограничиваются только авиацией. С похожей дилеммой сталкиваются и врачи: недостаток квалифицированного медицинского персонала — это следствие прежде всего недостатка мест в резидентуре учебных больниц, а не студентов в медицинских училищах[406]. Во многих странах владение английским языком очень ценится, но получить доступ к общению с носителями нелегко. В результате стратегия обучения с погружением в среду, которая так хорошо работает с маленькими детьми, становится непрактичной для многих взрослых, кто учит язык. Учитывая, что реалистичная практика зачастую опасна, дорога или труднодоступна, многие ученые пытались разобраться, в каких случаях она абсолютно необходима. Так, одной из областей подготовки пилотов в авиации, которая привлекла немалое внимание, стали авиационные тренажеры.

Авиатренажеры изобрели вскоре после появления собственно самолета. Модель «Антуанетта», одна из ранних моделей, представляла собой разрезанную вдоль бочку, в которую садились ученики[407]. Инструкторы трясли тренировочный «самолет», симулируя полет, а ученик должен был реагировать, дергая за рычаги, прикрепленные к лебедкам. Однако в настоящую отрасль промышленности авиасимуляторы превратились лишь в 1929 году, когда Эдвард Линк создал тренажер Линка[408]. Чтобы снизить высокую стоимость летной подготовки, он разработал специальную машину с использованием сжатого воздуха и мехов, позаимствованных на фабрике отца. Поначалу Линк продавал ее как детский аттракцион, работающий на монетах, но, когда в армии США осознали весь потенциал устройства для подготовки пилотов, его начали заказывать тысячами, а авиационные тренажеры превратились в большой бизнес[409]. Современные тренировочные машины — это индустрия с оборотом в миллиарды долларов, реалистичной компьютерной графикой, кокпитами и контролем движения.

Насколько полезны авиационные тренажеры? Исследования рисуют довольно четкую картину. На самом первом этапе обучения они даже ценнее, чем настоящие самолеты[410]. И даже после того, как ученик получит определенный опыт, работа на тренажере все равно полезна, но уже не так, как время, проведенное в настоящем кресле пилота. Впрочем, учитывая, что тренировочная машина обычно стоит в 5–20 раз дешевле настоящего самолета, даже при такой сниженной эффективности она все равно остается оптимальным вариантом. Тем не менее некоторые исследования показывают, что после определенного времени работа на тренажере уже начинает вредить, потому что ученики приспосабливаются к его характерным свойствам, которые отсутствуют в реальных самолетах. Стэнли Роско, психолог, специализирующийся на применении тренажеров в летной подготовке, предполагал, что график пользы от них представляет собой снижающуюся кривую. В 1971 году, комментируя состояние современных для него подготовительных устройств, он писал: «Первый час инструктажа в наземном тренажере может сэкономить больше часа летных тренировок с инструктором. Пятнадцатый час в наземном тренажере — точно нет»[411].

Последующие исследования подтвердили, что кривая действительно идет на спад, но вот точные цифровые показатели определить пока не удалось. Метаанализ 1990 года, проведенный Джоном Джейкобсоном, Кэролайн Принс, Робертом Хэйсом и Эдуардо Саласом, показал, что более чем в 90% исследований подготовка «тренажер плюс самолет» оказалась более эффективной, чем подготовка с использованием только самолетов[412]. Обзор 1998 года от Томаса Карретты и Рональда Данлэпа показал, что симуляторы помогают, но польза от них уменьшается после двадцати пяти тренировочных «вылетов»[413]. Анализ, проведенный в 2005 году Эсой Рантаненом и Дональдом Таллером, определил похожий график: польза от работы на тренажере выше, чем от такого же времени в настоящем самолете, в первые несколько часов, затем это становится менее эффективно, чем реальное пилотирование (и все же по-прежнему полезно), а в конце концов и вовсе бесполезно[414].

Почему же практика на тренажере зачастую становится полезнее, чем на настоящем самолете? В самом начале обучение полетам — это большой стресс. Условности и упрощения в работе на симуляторе, возможно, помогают легче понять основы пилотирования. Исследователи Уильям и Брайан Мороуни писали: «Несмотря на акцент на высокую четкость и реализм тренажеры все же не реалистичны. Однако в каком-то смысле отсутствие реализма делает их даже эффективнее»[415]. Доказательства того, что упрощение может быть полезно для начинающих, были найдены в исследовании 1990 года, в котором участники отрабатывали на симуляторе посадку. Одна группа тренировалась со встречным ветром, другая — без. Хотя итоговое тестирование проходило в условиях со встречным ветром, именно группа, которая практиковалась без него, показала лучший результат[416]. Похоже, искажения мешали участникам понять, как именно управляющие инструменты влияют на движение самолета.

Вид реалистичности тоже важен. Пилоты-новички часто хотят получить опыт, максимально сходный с пребыванием в воздухе, но ученые считают, что более важное значение имеет функциональное сходство между тренажером и настоящим самолетом. Уильям и Брайан Мороуни писали: «Точное копирование элементов управления, дисплея и динамики окружающей среды основывается на неподтвержденной гипотезе, что симуляторы лучшей четкости обеспечивают более высокую степень переноса навыков на управление настоящим самолетом»[417]. И тут важна не качественная графика; намного значительнее то, аналогична ли информация, которая используется для принятия решений и совершения действий в симуляторе, информации, которая используется для того же в настоящем самолете.

Впрочем, как мы уже убедились, пилотирование самолета — это не только манипуляция элементами управления: окружающую социальную среду тоже игнорировать нельзя. И если механический самолет симулировать довольно трудно, но более-менее возможно, то воссоздать культуру работы в авиакомпании нельзя. Стандартным оперативным процедурам можно научить, но вот их реальное использование — это всегда процесс, органически развивающийся благодаря людям. Чтобы стать компетентным в выбранной сфере, нужно уметь ориентироваться в социальном мире, который одновременно способствует обучению и ограничивает доступ.

Примерно в то же время, как в авиационной индустрии стали рассуждать о важности социальных взаимодействий в подготовке пилотов, некоторые психологи начали задумываться о том, почему их дисциплина оторвана от мышления в повседневной жизни. Ульрик Найссер, чья книга Cognitive Psychology («Когнитивная психология») стала провозвестником революции в новой науке о мышлении, позже написал еще одну книгу, «Познание и реальность»[418], в которой раскритиковал многие догмы современного подхода к психологии. В частности, его беспокоило то, что исследования решения задач и запоминания списков в разреженной лабораторной атмосфере могут упускать из виду важные аспекты реального мышления. Ситуационное познание начало свою жизнь как движение, поднимающее не только вопрос, как люди думают как отдельные личности, но и как окружающий физический и социальный мир сдерживает мышление или способствует ему.

Хороший пример ситуационного познания — обучение ловле летящего бейсбольного мяча. Точную траекторию рассчитать очень сложно — это требует понимания дифференциальных уравнений, которые учитывают силу тяготения, ветер и даже вращение сферы. Умение точно вычислить место, где упадет мяч, доступно лишь очень немногим людям. Так как же мы тогда играем в бейсбол? Ответ прост: используем упрощенные методы. Например, если бежать за мячом так, чтобы он все время находился под одним и тем же углом к вам, вы сможете поймать его в месте приземления, даже не изучая для этого математический анализ. Навык ловли требует наличия постоянной петли обратной связи между вами и окружающей средой. Словом, начинающий физик может практиковаться в вычислении траектории мяча в учебной аудитории, а вот кетчер на поле — не может.

Сторонники теории ситуационного познания утверждают, что подобные интерактивные пересечения, при которых мышление требует постоянной обратной связи от окружающей среды, не ограничиваются только ловлей мячей и пилотированием самолетов. Автомеханик, запускающий двигатель, чтобы услышать странный звук, предприниматель, делающий тестовый образец, прежде чем запустить серийное производство, шеф-повар, пробующий соус, чтобы решить, нужно ли добавить в него еще специй, — все они вовлечены в процесс импровизации. Согласно этому взгляду мы не можем понять, что именно знают механик, предприниматель или шеф-повар, не понимая среды, в которой они занимаются своей работой. Знания в их голове могут больше напоминать не физический расчет траектории, а хитрость бейсболиста: они опираются на окружающий мир, а не на конкретную теорию.

Процесс импровизации распространяется и на общение с другими людьми. Например, когда страховому агенту нужно решить, является ли некий трудный случай страховым, он советуется с коллегами[419]. Со временем эти разговоры превращаются в коллективную интерпретацию применения протоколов. Когда в команду приходит новый страховой агент, ему приходится адаптироваться не только к стандартным операционным процедурам, но и к тому, как они интерпретируются старшими коллегами. Такой процесс происходит во всех профессиях: ученый отдает свое открытие на суд товарищей, прежде чем его признают свершившимся фактом, адвокату приходится иметь дело с неоднозначными терминами, например, какое именно поведение характерно для «разумного человека»?[420] Из-за интегрированной природы подобных знаний их бывает трудно извлечь из контекста, в котором они были созданы.

Антрополог Джин Лейв вместе со своим учеником Этьеном Венгером выдвинула теорию легитимного периферийного участия, описывающего процесс культурного вхождения человека в профессиональное сообщество[421]. За время полевой работы с портными в Западной Африке Лейв узнала, что подмастерья очень редко учатся, получая четкие инструкции от наставников. Постепенное введение в настоящую работу, связанную с ремеслом, позволяет им стать, «за невероятно редким исключением, умелыми и уважаемыми мастерами-портными»[422].

Центральную роль в этом процессе играют легитимность и прозрачность. Легитимность — это признание пути, на который вы встали, членами сообщества. Так, лаборант без ученой степени и студент-докторант могут выполнять в лаборатории похожую работу, но только второй будет находиться на легитимном пути к тому, чтобы стать ученым. Точно так же в суде никакой объем юридических познаний не компенсирует отсутствия образования. Впрочем, образование — это только одно, самое заметное проявление легитимности. Например, компания, в которой продвигается неформальная политика «повышать до руководителей только действующих сотрудников», имплицитно заявляет, что другие пути менеджерской карьеры для нее нелегитимны.

Что касается прозрачности, то это возможность наблюдать и усваивать культурные практики сообщества. Лейв и Венгер привели наглядный пример: рубщики мяса в продуктовом магазине работают возле упаковочных аппаратов, а опытные мясники — в отдельном помещении. Один мясник-подмастерье рассказал им: «Я боюсь идти в заднюю комнату. Кажется, мне там вообще не место. Я давно уже туда не ходил, так как просто не знаю, что там делать»[423]. Таким образом, не имея возможности наблюдать реальную практику, подмастерья имели доступ только к формальным инструкциям, в которых акцент часто делался на навыках, редко применяемых в реальной работе.

Лейв и Венгер утверждают, что обучение нельзя рассматривать как процесс, происходящий только у нас в голове. Это общественная активность, включающая в себя и культурное принятие новых членов, и эволюцию практик, которые поддерживаются взаимодействием — как внутригрупповым, так и с окружающим миром. Следуя этой модели, они утверждают, что институт подмастерьев — более логичный путь к практике, чем всестороннее обучение.

«Обучение через делание» легко романтизировать, однако практика имеет не меньше недостатков, чем оторванные от реальности упражнения в классе. Как мы уже видели, из экспертов нередко получаются дрянные учителя, поскольку они не могут сформулировать базовых понятий выполняемых навыков. Даже если им и под силу объяснить свои действия, то нередко не хватает времени на преподавание. Кроме того, интернов в больших компаниях часто эксплуатируют как источник дешевой рабочей силы, вместо того чтобы дать им возможность постепенно влиться в профессию, а члены группы, обладающей высоким статусом, могут ставить барьеры для новичков. Такие барьеры помогают ограничить конкуренцию и поддержать престиж существующих участников. К тому же они склонны повышать цены и ограничивать доступ к важнейшим услугам, которые предоставляет профессия. Экономисты Моррис Кляйнер и Евгений Воротников подсчитали, что бремя профессионального лицензирования обходится американской экономике в сумму от 183 до 197 млрд долларов в год[424]. Как в 1906 году с горьким юмором выразился Бернард Шоу в пьесе «Доктор на распутье»: «Все профессии — это заговор против простых людей»[425].

Неформальная культура, которая зарождается во внутригрупповом общении, не всегда благожелательна. Буллинг[426] и харассмент[427] здесь — не менее вероятные результаты, чем командная работа и взаимная поддержка. Именно небрежные нормы коммуникации и иерархическая структура отношений в кокпите привели к катастрофическому решению Якоба Вельдхейзена ван Зантена на Тенерифе, и улучшений удалось добиться благодаря изменениям в подготовке пилотов, а не надеждам, что авиационная культура как-нибудь исправит сама себя.

Несмотря на эти опасения, кажется очевидным, что социальный мир нельзя игнорировать — ни новичкам, которые хотят попасть в профессию, ни властям и педагогам, желающим убедиться, что эти профессии служат общему благу. Стажерам необходимо обращать внимание не только на содержание навыков, которые они хотят освоить, но и на социальную среду, которая дает доступ к практике. В то же время педагогам и работодателям также следует понимать, что формальные занятия и стандартные операционные процедуры появляются в профессии только после процесса переговоров и уступок со стороны людей, которые выполняют работу.

Ситуационное познание говорит о большой необходимости реальной практики. Теоретические уроки и симуляторы могут быть необходимы в самом начале, но в конце концов все навыки нужно будет поддерживать, используя их в реальном мире. Ниже перечислены некоторые уроки, которые помогут вам сориентироваться среди социальных и физических препятствий к практике.

Очень немногие спортсмены настолько доминируют в своем виде спорта, насколько Тайгер Вудс — в гольфе. Уже в возрасте десяти месяцев он слезал со своего детского стульчика и замахивался пластиковой клюшечкой, подражая отцовской игре в гольф[438]. В два года он дебютировал на национальном телевидении, запуская мячики в недоверчивую аудиторию на The Mike Douglas Show[439]. В пятнадцать лет мальчик стал самым молодым в истории чемпионом США среди любителей-юниоров. Затем он завоевал этот титул три раза подряд. Бросив учебу в Стэнфордском университете, чтобы стать профессионалом, Тайгер выиграл турнир «Мастерс» с рекордным отрывом в двенадцать ударов, а после этого невероятного взлета сделал то, чего от него ожидали очень немногие: решил полностью изменить свою технику удара.

Известный своими длинными и мощными драйвами, Вудс бил по мячу словно кнутом, сообщая ему скорость до 320 км/ч[440]. Чтобы обеспечить эту силу, его бедра поворачивались так быстро, что руки за ними не всегда успевали. Из-за этой задержки головка клюшки была направлена наружу и без должной корректировки мяч летел вправо, далеко за пределы фервея[441]. Кинестетическая интуиция Вудса помогала ему исправлять это отклонение прямо во время удара — он чуть-чуть скручивал кисти, чтобы повернуть клюшку прямо и ударить ею точно по мячу каждый раз, когда его руки «застревали». Однако эта импровизация полностью зависела от везения и точности.

— Я выиграл, идеально рассчитывая время, — рассказывал Вудс, анализируя свою рекордную победу на турнире «Мастерс». — Если бы я этого не делал, у меня не было бы шансов[442].

По крайней мере в теории, изменив технику, Вудс мог добавить к своему спортивному гению еще и стабильное исполнительское мастерство.

И все же решение сменить технику было сопряжено с определенными рисками. Многие гольфисты вынуждены были навсегда распрощаться со своими спортивными амбициями после попыток исправить свой удар. Например, Дэвида Госсетта считали вундеркиндом — он выиграл чемпионат США среди любителей в девятнадцать лет. Попав затем в профессионалы, он решил, что его удар недостаточно хорош, но неудачные попытки изменить технику лишь уничтожили его карьеру. «Погоня за всемогущим великолепным ударом безнадежна», — позже рассказал он репортерам.

Еще один гольфист, Чип Бек, выиграл четыре турнира PGA Tour, но решил, что ему требуется новое движение, чтобы запускать мяч выше. В результате через несколько лет он бросил гольф и стал продавцом страховых полисов. Дэвид Дюваль, Ян Бейкер-Финч, Севе Бальестерос — все они также сочли, что им нужно изменить технику удара, и после этого больше ни разу не выступили в соревнованиях. «В лобные доли гольфистов уже давно и глубокими бороздками вписано поверье, что у каждого человека есть свой “врожденный”, или “натуральный”, удар, — писал спортивный журналист Скотт Иден, — и лезть в этот натуральный удар — все равно что лезть в душу». Когда Вудс решился на столь радикальный ход — причем не из-за того, что конкуренты стали сильнее, а после победы с рекордным результатом, — многие сочли его поступок безумием. Один комментатор даже заявил, что это примерно то же самое, как если бы Майкл Джордан чисто для развлечения решил бросать в прыжке не правой, а левой рукой[443].

Но, несмотря на все риски, Вудс не признавал полумер. Вместо того чтобы постепенно вносить изменения, предложенные его тренером Бутчем Хармоном, он решил применить их все и сразу.

— Тебе будет нелегко играть, одновременно пытаясь освоить все эти изменения, — предупредил его Хармон.

— Мне все равно, — ответил Вудс[444].

Он хотел стать лучшим гольфистом всех времен, и, если для этого придется поменять все с нуля, — пусть будет так. После полутора лет изнурительных тренировок и турнирного сезона, где он выступил не очень хорошо из-за непривычной техники, Вудс все же нашел себя[445]. В следующий год он выиграл восемь соревнований — такого достижения у него не бывало с 1974 года. Впоследствии он стал самым молодым гольфистом, собравшим Большой шлем (выигравшим все крупные турниры по гольфу), и укрепил свои позиции лучшего игрока в мире.

Со времен своей золотой эпохи, когда он работал с Хармоном, Вудс как минимум три раза серьезно менял технику удара. Некоторые критики утверждают, что эти частые преображения лишили его нескольких лет спортивного расцвета сил, из-за чего он не сумел превзойти рекорд Джека Никлауса — восемнадцать выигранных крупных турниров за карьеру (Вудс выиграл пятнадцать). Но есть и другой взгляд: Вудс благодаря умению меняться продлил свое спортивное долголетие. Изящные скручивающие движения, которыми он замахивался в подростковом возрасте, не подошли бы мускулистому тридцатилетнему мужчине. К тому же из-за прогрессирующих травм колена и спины значительные изменения техники игры потребовались бы в любом случае. В итоге, как бы мы ни смотрели на изменения стиля игры Вудса — как на проявление нездорового перфекционизма или уверенности в себе, которая позволяет идти на риск, — он, без всяких сомнений, остается одним из лучших гольфистов всех времен.

Немногие из нас, конечно, столкнутся с таким же уровнем публичного внимания и требований к результату, как Тайгер Вудс, но жизнь нередко подбрасывает ситуации, когда нужно сначала стать хуже, прежде чем стать лучше. Перемены в карьере, которые обещают финансовую стабильность, но за это придется бороться, пробиваясь в новой отрасли с самого дна; поиски приятных отношений, из-за которых рано или поздно приходится разрывать отношения, зашедшие в тупик; стратегия по «удушению» конкурента-выскочки, которая требует замедления собственного бизнеса, — во всех этих случаях для того, чтобы подняться на новый пик, нужно спуститься с места на нынешнем холме, и это всегда сопряжено с риском никогда больше не оказаться наверху.

Трудность отучивания легко описать на примере моторных навыков. В 1967 году психологи Пол Фиттс и Майкл Познер сформулировали влиятельную теорию о том, как развивается двигательная сноровка[446]. Они утверждали, что обучение проходит три фазы:

1. Когнитивная фаза. В ней исполнитель пытается понять, в чем состоит задача, как ее решать и как применять навык. Для нее характерны осознанные, неторопливые, контролируемые движения — обучающийся еще только осваивает необходимую технику.

2. Ассоциативная фаза. По достижении базового понимания навыка исполнитель начинает пробовать разные варианты его применения. Именно в этой фазе идет устранение самых больших ошибок и исполнение становится более гладким.

3. Автономная фаза. Когда от ошибок удается избавиться, выполнение навыка требует все меньше усилий. На этом этапе точные инструкции, которые применялись в первой фазе, могут быть уже забыты. Навык становится чисто рефлекторным, независимым от сознательного контроля.

Для гольфиста-новичка удар находится в когнитивной фазе изучения, и хороший тренер может объяснить ему примерные необходимые движения. На этом этапе он, скорее всего, еще думает о конкретных правилах, которым нужно подчиняться при ударе, например не смотреть вверх сразу же после взмаха клюшкой или не забывать поворачивать корпус при ее отведении. Так, практикуясь в различных условиях, он доходит до ассоциативной фазы. Движения калибруются под разные обстоятельства, так что гольфист уже знает, как замахиваться вудом и айроном и как менять силу удара в зависимости от того, где лежит мячик — на фервее или на рафе[447]. Наконец, после долгой отработки движений мелкие подробности уходят из сознательной памяти. Когда это происходит, внутреннее сосредоточение на природе движений может лишь помешать применению автономного навыка. Лучших результатов человек достигает, когда фокусируется на внешней цели движения, а не на механике его выполнения[448].

Теория Фиттса и Познера помогает объяснить, почему большие изменения техники удара, на которые пошел Вудс, настолько рискованны. Решившись на них, он вернулся к когнитивной стадии приобретения навыка, и, чтобы добиться успеха, ему нужно было снова пройти через ассоциативную фазу, избавившись от ошибок в различных условиях игры, и заниматься достаточно долго, доводя новые движения до автоматизма, — чтобы в ответственный момент турнира вдруг не «вспомнилась» старая техника удара.

Тем не менее эти фазы приобретения навыка еще и показывают, почему большие перемены иногда бывают необходимы. Даже самый умелый специалист все равно не совершает движений с точностью машины[449]. Если бы это было так, то спортивные достижения были бы попросту невозможны: изменения ветра, густоты травы или плотности земли потребовали бы настолько значительных изменений в технике гольфиста, что какая-либо стабильность в ударах по мячу была бы невозможна. Конечно, все навыки обладают той или иной степенью гибкости, которая позволяет исполнителю адаптироваться к меняющимся условиям, однако она не бесконечна. Человек, печатающий одним пальцем на большой клавиатуре, с таким же успехом будет печатать одним пальцем и на маленькой, но, сколько бы он ни практиковал эту технику, она не поможет ему освоить метод слепой печати. Поиск новых способов исполнения навыка требует не просто небольших изменений в существующей моторной программе: для этого может понадобиться начать с нуля.

ЭФФЕКТ ЛАЧИНСОВ И ФУНКЦИОНАЛЬНАЯ ФИКСИРОВАННОСТЬ: МЕШАЮТ ЛИ СТАРЫЕ ЗНАНИЯ ОСВАИВАТЬ НОВЫЕ ИДЕИ?

Моторные навыки — не единственная область обучения, где прежние умения могут помешать новым достижениям. Абрахам Лачинс изучил вопрос, как прошлые успехи в решении задач могут помешать будущей результативности[450]. В одном эксперименте он предлагал участникам задачу: заполнить бак водой, используя ведра только конкретных объемов. Например, один из вариантов — получить ровно 20 литров воды, используя только 29-литровое и 3-литровое ведра. Ответ на эту загадку следующий: наполнить 29-литровое ведро, затем три раза вычерпать из него по 3 литра. В этом эксперименте Лачинс давал участникам серию заданий, все из которых можно было решить, применяя одну и ту же формулу: наполнить второе ведро, затем один раз вычерпать воду первым и два раза третьим. После многочисленных повторений ученый задал задачу, которую можно было решить как более сложным способом, который проработали участники (B — A — 2C), так и более простым (A — C). В результате в первый раз никто не заметил более простого решения. Лачинс назвал применение привычного метода решения проблем немецким словом Einstellung (буквально «установка»): образом мыслей, который «предрасполагает организм к одному типу моторного или сознательного действия». Сегодня его также называют эффектом Лачинсов.

Персеверация старых мыслительных привычек вовсе не ограничивается только решением однотипных задач. Гештальтпсихолог Карл Дункер сформулировал термин «функциональная фиксированность», который описывает, как восприятие предмета в одной конкретной роли мешает найти для него другое применение[451]. В своем знаменитом эксперименте он дал участникам задание: прикрепить свечу к стене. В одном варианте испытуемым выдали коробочку, свечу и канцелярские кнопки, а в другом материалы все то же самое, но кнопки были сложены в коробочку. В итоге в первой группе решение нашли все участники: они прикалывали коробочку кнопками к стене и использовали ее как подставку для свечи. Со вторым вариантом, где кнопки изначально лежали в коробочке, однако, справилось меньше половины: они рассматривали коробочку лишь как контейнер для кнопок, а не как потенциальную подставку, и это сильно повлияло на процесс решения.

^{Рис. 11. Участникам выдали коробочку с канцелярскими кнопками и свечу и дали задание: прикрепить свечу к стене. Когда же кнопки лежали в коробочке, далеко не все участники рассматривали вариант решения, в котором она использовалась в качестве подставки}

Потребность в отучивании от неверных подходов к решению задач — это большая проблема образования. Такие предметы, как экономика, физика и психология, учат студентов совершенно разному отношению к тем или иным повседневным темам. Исследования, однако, показывают, что многим студентам не удается экспортировать методы рассуждения, усвоенные в классе, для решения задач в реальной жизни[452]. Например, студенты-физики учатся рассчитывать силу и кинетическую энергию, как Ньютон, но вне класса продолжают рассуждать как Аристотель[453]; студенты-экономисты изучают теории торговли, улучшающей благосостояние, но при этом все равно размышляют как меркантилисты, оценивая государственную политику[454]. А еще, как мы уже убедились в шестой главе, представления «диванных психологов» о том, что мозг подобен мышце, пользуются большой популярностью, несмотря на большой массив данных, которые опровергают эту идею.

В некоторых случаях отучаться нужно как раз от популярных, но неверных представлений. Идея существования разных стилей обучения (например, визуального, аудиального и кинестетического) и мысль о том, что лучше всего люди учатся, когда метод преподавания соответствует предпочитаемому стилю, не имеет сколько-нибудь достоверных доказательств, но она по-прежнему распространена в популярной культуре[455]. При этом мы вряд ли натыкаемся на эту теорию стилей обучения спонтанно — скорее всего, она держится в общественном сознании потому, что интуитивно кажется правдоподобной, а с исследованиями, которые ее опровергают, знакомы лишь немногие.

В других случаях, однако, ошибочные представления уходят глубже. Они могут отражать более базовые, интуитивные установки общения с миром, которые развиваются независимо от учебного процесса и которые бывает трудно преодолеть[456]. Так, теория импетуса не слишком соответствует законам физики, но может служить неплохой аппроксимацией для повседневного использования в средах, отличающихся большой силой трения. Будущие ученые не вытесняют своих прежних наивно-интуитивных представлений формальной научной системой: они изучают ее параллельно. В конце концов, по достижении определенного уровня экспертной компетентности, им удается начать подавлять наивную интуицию в ситуациях, когда требуется знание физики. Но дорога к компетентности бывает извилистой. Так, в одном эксперименте ученые демонстрировали симуляцию «гонки» двух шаров, катившихся по разным трассам: обе начинались и заканчивались на одной и той же высоте, но их подъемы и спуски имели разную форму. В первой симуляции один из шаров набирал скорость на подъеме, догоняя другой шар. Очень немногие студенты, не изучавшие физику, назвали это движение реалистичным, однако, что печально, изучавшие ее нередко утверждали, будто в нем нет ничего необычного![457] Они ошибочно оправдывали свое утверждение, ссылаясь на закон сохранения механической энергии; он действительно требует, чтобы оба шара двигались с одинаковой скоростью, достигнув финишной высоты, но согласно ему они вовсе не должны достигнуть ее одновременно. Таким образом, физики-новички могут успешно использовать идеи, усвоенные на занятиях, но иногда им сложно бывает понять, где именно эти идеи применимы. Как и в случае с переучиванием на новую технику удара в гольфе, человеку требуются большие усилия, чтобы вытеснить интуитивные решения, к которым природа приучала его всю жизнь.

ПРЕСЕКАЙТЕ ВРЕДНЫЕ ПРИВЫЧКИ В ЗАРОДЫШЕ

Самый простой способ справиться с проблемой отучивания — не нуждаться в нем в принципе: если вы сразу же выучите правильную технику, вам не придется потом возвращаться и что-то менять. Доступ к хорошему тренеру или репетитору на ранней стадии обучения может помешать формированию и укреплению вредных привычек, и во многих случаях после освоения лучшего метода никакая переподготовка будет уже не нужна.

Важность такого обучения иллюстрирует пример с изучением арифметических действий в начальной школе, например вычитания многозначных чисел. Когнитивные психологи Джон Сили Браун и Курт Ван Лен обнаружили, что многие ошибки, совершаемые детьми при освоении этого алгоритма, напоминают компьютерную программу с багами: школьники не совсем четко понимают, как работает алгоритм, поэтому используют неверную процедуру[458]. Например, распространенный «забагованный» алгоритм в задачах на вычитание — всегда вычитать большее число из меньшего. Представьте ученика, который использует его, чтобы решить пример на вычитание: 22 — 14. Вместо того чтобы следовать правильной процедуре — занять единицу из разряда десятков и решить пример 12 — 4 = 8, школьник просто переставляет цифры местами и пишет в разряде единиц 4 — 2 = 2. Как правило, дополнительная практика таким ученикам не помогает, а лишь закрепляет в их памяти неверный алгоритм. Успешный же подход в данном случае следующий: остановить ученика, объяснить его ошибку и проследить за тем, чтобы в следующий раз он считал правильно[459]. Корректирующая обратная связь бывает очень важна для избегания вредных привычек на раннем этапе обучения.

Конечно, у многих навыков нет единственно правильной процедуры, но существуют более и менее правильные. Так, опытный преподаватель может научить своих подопечных успешным методам программирования, отбивания битой бейсбольного мяча или структурирования рефератов, и если они будут достаточно долго их практиковать, то в конце концов доведут до автоматизма. Если же в их сознании укоренятся альтернативные методы, которые работают не так хорошо, то в дальнейшем это может потребовать серьезного процесса отучивания, а учитывая, насколько героические усилия иной раз для этого требуются, лучше все-таки начать сразу с правильных подходов.

И все же полностью избежать отучивания зачастую невозможно. Чтобы начать правильно вычитать числа, и впрямь нужно всего лишь следовать единственно верному алгоритму, однако многие другие навыки основаны не на таком безупречном фундаменте. Например, англоязычные дети проходят через следующую типичную последовательность событий, когда учатся использовать прошедшее время[460]. Сначала они используют неправильные глаголы, подражая взрослым (например, I went there («Я пошел туда»), I did it («Я сделал это»)). Затем, набираясь опыта, дети постепенно усваивают правило: чтобы поставить глагол в форму прошедшего времени, нужно добавить к нему окончание — ed. С этого начинается период «избыточной регуляризации»: правило применяется ими даже для слов-исключений (например, I goed there вместо I went there[461]). Наконец, дети узнают на уроках о неправильных глаголах (go/went, do/did) и начинают правильно использовать и «неправильные», и «правильные» суффиксы прошедшего времени. В данном случае прогресс не является монотонным: дети сначала начинают говорить менее верно грамматически и только затем — вернее. Кроме того, зачастую малыши совершенно неуязвимы для каких-либо поправок: об этом могут нам рассказать многие родители, пытавшиеся исправить ошибки в произношении у детей ясельного возраста.

Грамматика усваивается автоматически (за исключением особых случаев), для этого не требуется специальное обучение[462]. Все, что нужно детям, — это возможность слышать язык и говорить на нем. Однако подобный «немонотонный» прогресс наблюдается и в других областях обучения. Вимла Пател, психолог, специализирующийся на медицинском познании, отмечает, что рассуждения студентов-медиков тоже часто проходят через подобные перепады в качестве[463]. Например, и молодые медики, и эксперты редко пускаются в сложные рассуждения, обдумывая проблемы пациентов. Напротив, студенты средних курсов склонны делать намного больше выводов и раскапывать намного больше медицинской информации, чем начинающие и опытные клиницисты. Этот так называемый «эффект третьего курса мединститута» проявляется потому, что студенты-новички еще не обладают достаточным объемом знаний, которые можно было бы вспомнить, так что им оказывается просто нечего сказать, когда они заходят в тупик. Эксперты же не занимаются сложными рассуждениями по иной причине: они знают вероятный ответ, поэтому сосредотачиваются только на самой важной информации, необходимой для решения задачи, и игнорируют другие, не такие важные аспекты. Психолог развития Роберт Сиглер предложил похожую «гипотезу среднего опыта», которая гласит, что люди пользуются самым большим разнообразием стратегий (как плохих, так и хороших), когда приобретают средний уровень навыка в своей отрасли[464]. На этом этапе им известно уже достаточно, чтобы предложить несколько разных решений проблемы, но не так много, чтобы оптимальный метод «задавил» все альтернативы. Немонотонность означает, что путь к мастерству — далеко не всегда прямая линия: на нем обязательно обнаружатся и провалы, и крутые повороты.

Отучивание бывает необходимо, когда лучший метод еще недоступен, то есть когда человек только начинает учиться. Так, новое поколение студентов-докторантов с большей вероятностью произведет революцию в какой-либо научной отрасли, потому что их мышление еще не обременено закостенелыми подходами к устаревшим задачам. Макс Планк, один из ученых, возглавивших квантовую революцию, проницательно заметил, что «наука прогрессирует от одних похорон к другим»[465]. Старая гвардия, которая всю жизнь привыкала к определенной парадигме, зачастую не может переключиться на новую точку зрения, даже когда доказательства уже неопровержимы. Например, Альберт Эйнштейн яростно сражался с недетерминистскими аспектами квантовой механики[466], хотя получил Нобелевскую премию за открытия, которые привели к появлению этого раздела физики. Таким образом, чтобы успевать за новыми достижениями в профессии, иногда приходится идти на весьма некомфортные адаптации.

БОРЬБА С ОШИБОЧНЫМ ОБРАЗОМ МЫСЛЕЙ

Как же не застрять в колее навсегда? Один из методов отучивания — получение прямой обратной связи, указывающей на изъяны в нашем мышлении. Андерс Эрикссон утверждал, что ключ к сознательной практике — его модели совершенствования элитных экспертов — немедленная обратная связь и практические занятия под руководством тренера или учителя[467]. Согласно теории Эрикссона проблема стагнации навыков порождается переходом к автономному режиму обработки информации, описанному Фиттсом и Познером[468]. «Сознательность» практики заключается в том, что исполнитель возвращается к когнитивной фазе, где аспекты навыка подвергаются прямому сознательному наблюдению. Объединив этот трудоемкий режим обработки информации с немедленной обратной связью из окружающей среды, он может предпринять сознательные усилия, чтобы что-то изменить. В эту модель идеально вписывается Тайгер Вудс: он не только знаменит своим трудолюбием и постоянными тренировками, но еще и тем, что подходил ко многим аспектам своего удара сознательно, тщательно продумывал их и вносил изменения на основе обратной связи.

Обратную связь можно использовать и для борьбы с неверными представлениями в академических предметах, например физике. Традиционные стратегии обучения нередко делают акцент на изучении формул с помощью решения четко определенных задач. Подобная практика, несомненно, необходима для освоения темы, но она не всегда помогает обучающемуся понять, что те или иные его интуитивные представления неверны. Так, нобелевский лауреат физик Карл Виман утверждает, что в курс физики необходимо ввести больше непосредственной работы с симуляциями[469]: по его мнению, они научат студентов прогнозировать движения тел в идеализированных экспериментах и с большей легкостью составлять правильную ментальную модель физических процессов. Другие ученые также обнаружили, что интерактивные симуляции улучшают концептуальные познания по сравнению с одними только традиционными инструкциями[470]. Однако чистая игра с симуляциями вряд ли поможет обрести научный уровень познаний на определенную тему, но вот в сочетании с более традиционными упражнениями на решение уравнений расширенная программа занятий может помочь закрыть тот разрыв, который возникает у многих студентов между физикой, которой они учатся в классе, и рассуждениями о движении предметов в реальной жизни.

К сожалению, прямой обратной связи, указывающей на ошибки в привычной стратегии, может оказаться недостаточно, чтобы их исправить. Одна из причин состоит в том, что, если другая стратегия еще не отработана как следует, она может оказаться слишком трудоемкой по сравнению с уже имеющейся. Например, гольфистам в том числе поэтому бывает так сложно переучиться на другую технику удара, из-за чего под давлением они часто возвращаются к прежним привычкам: даже если они где-то в глубине души знают, что делают ошибки, новая техника может сработать не лучше! Точно так же и многие физики-новички по-прежнему вне класса продолжают пользоваться бессознательными методами рассуждения, потому что использование академических познаний трудоемко и подвержено ошибкам[471], а вот интуитивная система быстра и легка, пусть и не всегда приводит к правильному ответу. Эксперты же с куда большей вероятностью в размышлениях будут опираться на свои знания — не просто потому, что знают, что повседневной интуиции доверять нельзя, но и потому, что их подготовка уже достигла такого уровня, который не требует особых усилий для использования. Таким образом, чтобы отучиться от плохих стратегий, нужно не просто признать, что людям свойственно ошибаться, но и убедиться, что применить альтернативный подход достаточно качественным образом действительно возможно.

СТРАТЕГИИ ОТУЧИВАНИЯ

Отучивание — нелегкий процесс. Он требует не только усилий для отработки новых стратегий, чтобы они конкурировали со старыми привычками. Это еще и эмоциональный удар, вынуждающий смириться с временным спадом качества работы. Однако, несмотря на все эти трудности, мы часто сталкиваемся с ситуациями, где отучивание необходимо. Например, человек может в самом начале обучения усвоить вредные привычки, которые теперь нуждаются в исправлении; изменения в окружающей среде, индустрии или собственном теле могут потребовать новых подходов к выполнению прежних действий; наконец, иногда путь к компетентности сам по себе бывает неоднородным и извилистым, и, чтобы преодолеть границу между наивностью и мастерством, предстоит пережить немало падений. Ниже приведены несколько тактических приемов, которые помогут успешнее справиться с отучиванием.

Тактика № 1. Используйте новые ограничения

Старые привычки мышления могут заметно влиять на результативность вашей деятельности: из-за этого вы отступаете к рутине, даже если пытаетесь действовать оригинально. Подобного можно избежать, если использовать ограничения, которые делают прежний способ решения задачи неосуществимым. Иногда такие ограничения принимают форму запретов на совершение определенных действий: например, написать статью, не используя в ней наречий, или попытаться нарисовать картину, не нанося на холст определенные цвета. В других же случаях такая тактика, наоборот, обязывает совершать определенные действия: например, играя в теннис ракеткой уменьшенного размера, вам придется учиться попадать по мячу центром ракетки. Иными словами, ограничения — это отличительный признак хороших дизайнерских практик, отчасти потому, что пространство возможных приемлемых решений настолько велико, что в их отсутствие вы вместо поиска оригинальных вариантов ограничитесь заезженными идеями.

Так, ограничения можно использовать в качестве противовеса нежелательным тенденциям в работе. Четкие, подробные инструкции по выполнению движений переносят человека обратно на когнитивную стадию обучения, и это может негативно повлиять на качество исполнения. Например, частое явление в гольфе — «йип», когда избыточное внимание к собственным движениям портит удар[472]. В такой ситуации правильно подобранные ограничения могут отрезать исполнителя от его вредных привычек, не привлекая к ним внимания.

Тактика № 2. Найдите себе тренера

Недостаток самостоятельных попыток достижения прогресса состоит в том, что зачастую одновременно наблюдать за качеством своей работы и реально выполнять ее просто невозможно. Так, в гольфе бытует поговорка «Чувства не реальны»: имеется в виду, что спортсмены часто сами не понимают, как именно движется их тело при ударе. Например, гольфист, который наносит завершающий удар («патт»), может искренне считать, что едва держится за клюшку, хотя на самом деле буквально «душит» ее. Также игрок, наносящий первый удар с подставки, нередко считает, что совершает полный оборот, хотя на самом деле клюшка проходит только половину необходимого расстояния. Словом, искаженные представления о себе затрудняют любой прогресс.

Работа с тренером или репетитором может многое изменить, даже если этот человек не компетентнее вас. Например, Тайгер Вудс много работал с тренерами, которые играли в гольф намного хуже него. Но поскольку они могли наблюдать за тем, что он делал, и при этом не тратить умственных ресурсов на применение навыка, у них появлялась возможность подсказать, что у него получалось хорошо, а что — не очень.

Тактика № 3. Реновация вместо перестройки

Полный пересмотр хорошо отработанного навыка — это скорее исключение, а не правило. Так, немногие гольфисты могли бы выступать на элитном уровне, если бы постоянно меняли основы своей техники. То, что Тайгеру Вудсу это удалось, в первую очередь говорит о его первоклассных атлетических умениях и невероятном трудолюбии. В большинстве же случаев человек, скорее всего, справится лучше, если улучшит и модифицирует уже построенный фундамент, а не разрушит его полностью и начнет с нуля. Что бы мы ни хотели изменить — от техники удара в гольфе до научного мировоззрения, — самым безопасным способом для этого будут постепенные перемены, попытки найти кряж между двумя горами вместо того, чтобы безрассудно бросаться вниз в долину. Подобно кораблю Тесея, доски которого менялись одна за другой до тех пор, пока от исходного судна ничего не осталось, радикальные перемены точки зрения лучше проводить постепенно, меняя по одному элементу за раз вместо того, чтобы сразу уничтожать весь каркас.

Потребность в отучивании не ограничивается только интеллектуальными идеями или спортивными навыками. Самым большим барьером для прогресса во многих случаях становятся эмоции: страх и тревога мешают нам учиться. Таким образом, обратная связь оказывается важна не только для исправления неверных представлений, но и для проверки наших опасений.

В последние годы перед Второй мировой войной, когда конфликт с Германией уже считался неизбежным, лидеры стран начали раздумывать над совершенно новым типом опасности: самолетами, которые сбрасывали бомбы на густонаселенные города. В Первую мировую войну воздушные налеты были довольно ограничены в силе[474]: за все ее время на Лондон сбросили всего триста тонн бомб. В межвоенные десятилетия технологии сильно продвинулись, а вместе с ними и масштабы разрушений: прогнозисты ожидали, что Германия начнет атаку с внезапного блицкрига и в первые сутки конфликта сбросит 3500 тонн бомб, а затем ежедневно в течение недель будет сбрасывать еще сотни тонн[475]. Считалось, что количество жертв будет исчисляться сотнями тысяч, и всего за несколько недель некоторые города окажутся полностью уничтожены.

И политики, и лидеры, и психологи сходились в одном: массовые разрушения будут сопровождаться такой же массовой паникой. Обращаясь к Палате общин, бывший премьер-министр Великобритании Стэнли Болдуин озвучил эти опасения:

— Думаю, обывателю на улице неплохо было бы осознать, что нет на свете такой силы, которая сможет защитить его от бомбардировки. Что бы ему ни говорили, самолет всегда прорвется[476].

В публичной речи Уинстон Черчилль предположил, что после бомбардировок из крупных городов сбегут от трех до четырех миллионов человек[477]. Десятки тысяч полицейских были задействованы, чтобы следить за порядком в огромных толпах, не позволяя людям затоптать друг друга[478]. Группа уважаемых лондонских психиатров подготовила доклад, в котором утверждала, что психологических жертв на войне, скорее всего, будет в три раза больше, чем физических. Лучше всего экспертный консенсус был выражен известным директором лондонской медицинской клиники: «Всем ясно, что после объявления войны — и особенно после первого воздушного налета — произойдет всплеск новых случаев невроза»[479].

Тем не менее, когда началась война и полетели бомбы, никакой массовой паники не случилось. «К огромному, практически всеобщему удивлению психологических жертв оказалось мало, несмотря на смерти и разрушения после бомбежек», — писал психолог Стэнли Рахман[480]. Один из докладов гласил, что из 578 жертв, госпитализированных после тяжелых бомбардировок, лишь два человека страдали в основном от психологических симптомов. В другом докладе говорилось, что из 1100 пациентов медицинской клиники лишь у 15 наблюдались явные психические расстройства[481]. Психиатрические больницы вовсе не пережили наплыва травмированных невротиков: количество пациентов, попавших в них в 1940 году, было даже меньше, чем в 1938-м, а в 1941 году и еще сократилось[482]. Психолог Ирвинг Джейнис писал: «Один момент заметен очень отчетливо: чем дольше продолжались налеты, тем меньше на них реагировали с явным страхом, хотя они становились все более многочисленными и разрушительными»[483].

Очевидцы повседневной жизни во время Лондонского блица лишь подтверждают стойкость обычных людей. Филип Вернон, который опросил десятки врачей и психологов, работавших во время войны, отметил, что «[в] начале одного звука сирен было достаточно, чтобы люди в больших количествах прятались в бомбоубежищах». Однако когда налеты стали интенсивнее, «лондонцы вообще перестали обращать внимание на сирены, только если они не сопровождались шумом самолетных двигателей, стрельбой или взрывами бомб, а в некоторых районах упоминать вой сирен даже считалось крайне бестактным»[484]. Другой очевидец тех времен вспоминал: «Спокойное поведение простых людей по-прежнему изумляет. Жители пригородов, которые до вчерашнего дня страдали от куда более худших бомбардировок, чем жители центра Лондона, безмятежно хвастаются своим попутчикам в утренних пригородных поездах, какого размера воронки от бомб остались в их районах, — тем же тоном, как в мирное время хвастались бы своими розами или тыквами»[485].

Стоическая реакция британцев не была уникальной. У жителей Хиросимы и Нагасаки, выживших после атомных бомбардировок, количество психических расстройств оказалось на удивление низким[486]. Похожие данные поступали и из разбомбленных немецких городов, где многие участники опросов сообщали, что после повторных бомбардировок уже боялись их меньше[487]. Вот более современный пример: Филипу Сайгу довелось проводить исследование, посвященное тревожности, в столице Ливана Бейруте незадолго до начала десятинедельной осады города израильскими войсками в 1982 году. В результате, снова пообщавшись с участниками исследования, он не обнаружил никакой разницы в уровне тревожности до и после вторжения. Кроме того, те, кто не уезжал в эвакуацию, стали с намного меньшим страхом реагировать на стимулы, связанные с войной[488]. Таким образом, истерическая паника во время катастроф существует скорее в коллективном воображении, чем в реальности. Ли Кларк сообщает в своей статье Panic: Myth or Reality? («Паника: миф или реальность?»), что голливудский образ — люди, которые в панике затаптывают друг друга во время чрезвычайной ситуации, — не подкрепляется никакими фактами. «После пятидесяти лет изучения десятков стихийных бедствий — наводнений, землетрясений, торнадо — одним из главных выводов стало то, что люди во время таких ситуаций очень редко теряют контроль над собой»[489].

Опыт, пережитый британцами во время Лондонского блица, иллюстрирует важный психологический принцип: страх слабеет, если с ним встречаться лицом к лицу. Если вы переживете тревогу, которая не сопровождается никаким прямым вредом, то в похожей ситуации в будущем бояться станете уже меньше. Это поразительно, но даже перед лицом настолько ужасной угрозы, как еженощные бомбардировки, типичной человеческой реакцией была не паника, а адаптация.

Страх часто мешает нашим попыткам добиться прогресса больше, чем любая чисто интеллектуальная трудность. Представьте себе человека, который много лет изучает французский язык, но боится на нем разговаривать, когда приезжает в Париж. Или студента, у которого все внутри холодеет, когда он входит в экзаменационную аудиторию. Или кандидата, который отказывается от предложения работы, потому что считает, будто «не готов», хотя он полностью для нее квалифицирован. Сколько людей полностью избегают тех или иных навыков или предметов, потому что одна мысль о том, что ими нужно заниматься, вызывает у них ужас? И все же, несмотря на все эти трудности, мы зачастую не понимаем наших страхов. И хуже того: даже не осознаем, почему стратегии, которые мы избираем, чтобы избежать тревоги, нередко ее лишь усугубляют.

Происхождение тревоги — давняя и популярная тема для обсуждения в психологии. Зигмунд Фрейд, в частности, утверждал, что это инфантильный импульс, подавленный в подсознании. Уильям Джеймс считал, что страхи — врожденное явление, и они «вызревают» при получении соответствующего опыта[490]. Отец бихевиоризма Джон Уотсон говорил, что страх — это результат простого процесса обуславливания. В своем печально знаменитом эксперименте с «Крошкой Альбертом» он много раз показывал 11-месячному ребенку белую крысу и одновременно, стоя за его спиной, бил молотком по стальной пластинке, которая издавала громкий звук. В итоге, когда боязнь шума стала ассоциироваться с крысой, ребенок начал бояться не только крыс, но и всего белого и пушистого. Теория страха как обуславливания помогает понять, почему на бомбардировки во время Лондонского блица реакция оказывалась такой разной. Те, кто пережили «близкий промах» — например, находились в здании, в которое попала бомба, или видели, как кто-то умирает от ран, — чаще всего начинали бояться сильнее, и повышенный уровень страха держался еще какое-то время. Напротив, те, кто пережили «далекий промах» — слышали грохот взрывов, но никак лично не пострадали, — пугались меньше[491]. Таким образом, усиление или ослабление страха при встрече с объектом этого страха зависит от того, насколько непосредственная опасность грозит человеку.

Впрочем, теория страха как обуславливания имеет свои недостатки. Следуя примеру Уильяма Джеймса, психолог Мартин Селигман утверждал, что мы предрасположены к приобретению одних страхов, но не других[492]. К примеру, фобия змей встречается у намного большего числа людей, чем электрических розеток, хотя удар током сегодня — намного более распространенное явление, чем укус змеи. К тому же страхи могут появляться и без явного эпизода обуславливания. Так, уровень тревоги из-за бомбардировок в Великобритании был выше всего перед войной — когда никто еще не пережил вообще ни одного налета. Некоторые фобии и страхи можно связать с конкретным травматическим опытом, но другие появляются словно сами собой, без какой-либо провокации. Их можно приобрести косвенным образом, увидев чужой испуг, или посредством вербализации, например, когда вас предупреждают, что в определенном районе города вы можете подвергнуться ограблению, и в результате, попав в этот район, мы начинаем бояться. Избегание опасности — это эволюционный императив. С этой точки зрения вполне логично, что у нас есть несколько способов усвоить страх, кроме непосредственного опыта. Животное, которое узнает об опасности только после того, как едва не погибнет, вряд ли проживет достаточно долго, чтобы оставить многочисленное потомство. Современные теории тревожности обвиняют во всем совокупность факторов: конкретный опыт, общие причины стресса и врожденную предрасположенность[493].

Теория же страха как обуславливания не дает нам простого и понятного объяснения, откуда он берется, но все же может послужить полезной отправной точкой в обсуждении о том, что поддерживает наши тревоги. Влиятельная концепция двух факторов Орвала Маурера утверждает, что иррациональная тревога держится именно потому, что мы пытаемся ее избежать[494]. Когда человек сталкивается с чем-то, что считает угрозой, естественной реакцией становится попытка ее нейтрализовать. Так, тот, кто боится говорить на публике, будет искать поводы, чтобы не проводить презентации на работе. Школьник, которого мутит от одной мысли об уравнениях, не выберет для изучения предметы, хоть как-то связанные с математикой. Тревожный интроверт будет сидеть дома и не станет посещать вечеринки. Однако у попыток сбежать от страха есть сразу два побочных эффекта, из-за которых избавиться от тревоги становится сложнее. Первая сложность состоит в том, что, избегая потенциально опасных стимулов, мы не можем получить никакой новой информации, которая дала бы нам понять, существует ли в реальности угроза, которую мы себе представляем. Например, если мы будем сторониться обратной связи, то не сможем избавиться от обусловленной ассоциации между стимулом, которого боимся, и опасностью. Наши страхи сохраняются подобно насекомому, застывшему в янтаре, когда мы не позволяем себе получить никаких данных, которые могли бы их опровергнуть. Вторая сложность — в том, что избегание со временем начинает подкреплять само себя. Представьте себе ситуацию, которая вызывает у вас тревогу (например, экзамен, публичная речь или собеседование). Беспокойство заставляет вас что-то сделать, чтобы ослабить воспринимаемую угрозу (например, перестать посещать лекции, найти кого-нибудь, кто презентует вашу работу за вас, или отказаться от предложенной работы). После этого тревога уходит, вы чувствуете облегчение, однако оно может стать психологической наградой, которая подкрепит избегающее поведение в будущем. Подобное обуславливание называется негативным подкреплением, потому что позитивным сигналом для нервной системы послужило бы избавление от потенциальной боли, в то время как избегание только поддерживает тревогу.

Избегание — это не только в буквальном смысле побег. Так, для обсессивно-компульсивного расстройства характерны сложные ритуалы с целью уклониться от пугающих последствий. Мыть руки, когда вы их испачкаете, — нормально; мыть руки каждые пятнадцать минут — уже слишком. В данном случае ритуализированная гигиена выполняет роль избегающего поведения: человек тревожится из-за того, что чувствует себя грязным, тут же несколько раз моет руки, и воспринимаемая угроза ослабевает. Такой порядок действий подкрепляется в будущем, и он не может получить обратной связи, которая показала бы ему, что это необязательно. С другой стороны, конечно, не любое избегающее поведение бесполезно. Например, когда мы боимся перед важным экзаменом и реагируем на страх, начиная усиленно заниматься, запускается тот же процесс; человек, который не хочет вставать у края скалы, может вполне разумно опасаться за свою жизнь, а не просто страдать от боязни высоты и т. д. Таким образом, тревога и избегание — это не дефекты нашей психики, а ее широко используемые черты. Избегающее поведение становится проблемой только в том случае, если мешает жить. Когда человек предпринимает действия, которые ни к чему не ведут, чтобы нейтрализовать опасность, или когда затраты на превентивные меры совершенно непропорциональны реальному риску, тревога из адаптивного механизма превращается в деструктивный.

Экспозиционная терапия снижает тревожность благодаря процессам гашения и привыкания. Термин гашение пришел из исследований поведения животных: если вы будете долгое время звонить в колокольчик и приносить собаке еду, то в итоге у нее начнут течь слюни просто от звука колокольчика. Однако, если вы достаточно много раз позвоните в колокольчик и не принесете при этом лакомство, исходная выученная реакция в конце концов угаснет. Согласно теории страха как обуславливания наши тревоги — это такие же выученные ассоциации между сигналом и опасностью. То есть, когда вы получаете сигнал, но не подвергаетесь опасности, ваши ожидания меняются, и в результате исходный выученный страх подавляется. Второй механизм экспозиционной терапии — привыкание: стимул, вызывающий определенную реакцию, постепенно становится все менее эффективным, если получать его достаточно часто. Так, громкий звук может заставить вас подпрыгнуть от неожиданности, но если вы будете слышать его снова и снова, то со временем подпрыгивать перестанете. Чтобы лучше понять разницу между гашением и привыканием, представьте, что вы решили преодолеть страх перед выступлением со сцены и пошли в клуб, где проходят соревнования по стендапу «открытый микрофон». По окончании если вы, зайдя за кулисы, понимаете, что, вопреки ожиданиям, так и не опозорились, — это гашение. А вот если вас двенадцать раз освистали и вы поняли, что провал вас уже не так и огорчает, — это привыкание.

Встреча со страхом, при которой человек не подвергается опасности, приводит к развитию выученной безопасности. Заманчиво было бы считать, что она работает, уничтожая прежнюю обусловленную тревогу: с этой точки зрения выученный страх перед нейтральным стимулом — обуславливание, а избавление от него — постепенное «забывание» исходной ассоциации. Однако, к сожалению, это так не работает. Выученная безопасность — это создание нового воспоминания, которое записывается в отдельной нейронной цепи и подавляет исходный страх. Доказательства этой «модели двойной памяти» были получены в исследованиях, которые показали, что экспозиционная терапия действительно уменьшает тревогу, но приобретенные страхи — это более генерализованное и прочное явление, чем выученная безопасность[495]. Из-за этого пригашенные фобии могут вернуться — либо когда человек столкнется со страхом в новом контексте, либо когда после предыдущего эпизода экспозиционной терапии пройдет уже много времени, либо просто из-за общего стресса, который никак не связан с исходным[496]. Вполне соответствует этой теории наблюдение Вернона, который обнаружил, что боязнь воздушных налетов обычно возвращается после долгого перерыва в бомбардировках, словно «прививка» от тревоги частично перестала действовать[497]. Таким образом, экспозиционная терапия работает лучше всего, когда применяется в широком диапазоне ситуаций и периодически обновляется. Некоторые исследования даже говорят о том, что иногда случающиеся подкрепления — когда последствия, которых человек опасается, действительно наступают во время экспозиции, — приносят более стойкую пользу, чем те, при которых опасность всегда отсутствует, потому что в таком случае выученная безопасность становится более устойчивой к случайным неудачам[498].

Полезные свойства экспозиционной терапии были известны уже давно, хотя и не все их понимали. Так, английский философ Джон Локк предписывал режим постепенной эскалации встреч для борьбы с фобией животных в своем трактате «Некоторые мысли о воспитании»[499], а немецкий поэт Иоганн Вольфганг фон Гете справился с боязнью высоты, которая проявилась у него в детстве, постоянно выходя на маленький карниз в местном соборе[500] — благодаря этим упражнениям он смог без всякого страха подниматься в горы и на высокие здания. Однако частью метода лечения тревожных расстройств экспозиционная терапия стала лишь после того, как Джозеф Вольпе в 1950-х годах предложил свой протокол систематической десенсибилизации[501].

Вольпе работал с пациентами, помогая им выстроить иерархию страхов. Это был упорядоченный список ситуаций — начиная с тех, которые вызывают небольшой дискомфорт, и вплоть до тех, которые провоцируют крайний ужас. Сталкиваясь с этими ситуациями и используя техники релаксации, пациенты постепенно снижали уровень страха. Тогда Вольпе выдвинул теорию, что расслабление и тревога ингибируют друг друга, поэтому использование дыхательных упражнений для расслабления поможет пациенту ослабить стрессовую ассоциацию при столкновении со стимулами. Хотя протокол приносил реальную пользу, теория взаимного ингибирования не оправдала себя. Последующие исследования показали, что релаксация может быть полезна, но она все же необязательна для достижения нужного эффекта[502]: экспозиционная терапия работала, даже если уровень стресса все время оставался высоким.

Примерно в одно время с систематической десенсибилизацией Вольпе появились имплозивная терапия и флудинг, которые тоже лечили страх с помощью встреч с ним[503]. Вместо того чтобы наращивать экспозицию постепенно, при флудинге пациента сразу помещали в ситуацию, которой он больше всего боялся, и не давали возможности сбежать. Например, человека с фобией собак запирали в комнате с лающим псом и не выпускали до тех пор, пока его страх не ослабевал. Имплозивная терапия была похожа на флудинг, но обычно проводилась в рамках живописных фантазийных сценариев, предлагаемых терапевтом, без экспозиции в реальной жизни. Обе теории исходили из предположения, что для избавления от страха нужно активировать его полностью, а более мягкие формы экспозиции могут не возыметь полного терапевтического эффекта. Подробные исследования опять-таки показали, что эти методы приносят пользу, но переживание экстремального страха необязательно. В конце концов действующим ингредиентом всех этих методов терапии признали экспозицию как таковую, а споры о том, стоит ли подходить к страху на цыпочках или нырять в него с головой, ушли на периферию[504].

После того как бихевиоризм на психологических факультетах оказался вытеснен когнитивными подходами, чисто бихевиоральным методикам пришли на смену терапии, основанные на изучении мыслей и верований. Так, когнитивная терапия делала акцент не только на поведении пациентов, описывая его на языке стимулов и реакций, но и на содержании их мыслей. В ее рамках, например, выходило, что нелюбовь социофоба к вечеринкам — это не просто привычное избегание: оно обусловлено искаженным мировоззрением, например страхом, что его не примут в обществе. Несмотря на теоретический фундамент и внешнюю логичность, доказательства того, что когнитивная терапия имеет еще какой-то дополнительный механизм действия, кроме экспозиции, часто оказывались довольно слабыми. Например, когнитивно-поведенческие методы, в которых обычно сочетаются и разговорная, и экспозиционная терапия, показывают не лучшие результаты, чем основанные только на экспозиции[505]. В последнее время популярность в борьбе с тревожностью получили практики осознанности, но пока что неясно, смогут ли и они превзойти классическую экспозиционную терапию[506].

Почему же методики, в рамках которых специалисты пытаются изменить взгляды или образ мыслей пациента либо заставить его расслабиться, но при этом не используют экспозицию, оказываются настолько неэффективными? Дело в том, что угрозы обрабатываются не теми же участками нервной системы, которые управляют сознательно доступными воспоминаниями и воззрениями. «Разговорная терапия требует сознательного извлечения воспоминаний и обдумывания их происхождения и/или последствий и, таким образом, опирается на механизмы памяти в латеральной префронтальной коре. Напротив, экспозиционные терапии основываются на областях медиальной префронтальной коры, которые управляют гашением — процессом, на котором и основана экспозиция, — считал нейробиолог Джозеф Леду. — [Т]о, что медиальные префронтальные области соединены с миндалевидным телом, а предыдущие упомянутые — нет, возможно, объясняет, почему лечить страхи, фобии и тревожность с помощью экспозиции быстрее и легче»[507]. Иными словами, вы можете сколько угодно изучать свои воззрения, но это никак вам не поможет, если тревога поддерживается нейронными цепями в совсем другой области мозга. Несмотря на эту нейроанатомическую особенность, Леду отмечает, что взаимоотношения между экспозиционной терапией людей и исследованиями гашения на животных довольно сложны. Чтобы убедить кого-то добровольно столкнуться с ситуацией, которой он боится, обычно требуется с ним поговорить. Возможно, в будущем окажется, что эффективность экспозиционной терапии все-таки зависит от сознательно доступных воззрений и ожиданий, но лучший способ их изменить — непосредственные переживания, а не обсуждения[508]. Кроме того, перестроение осознанных взглядов может быть полезным для поддержания терапевтического эффекта — защищать от рецидивов. Тем не менее в соответствии с предположением, что страх частично основан на бессознательных нейронных механизмах, ученые обнаружили, что подсознательная экспозиция — при которой пугающий стимул замаскирован и осознанно не воспринимается — может приводить к снижению избегающего поведения[509]. Иными словами, простого обсуждения тревог редко бывает достаточно, чтобы их преодолеть.

Несмотря на все сложности, связанные с попытками улучшить экспозиционную терапию, базовый протокол все равно остается на удивление успешным. Метаанализ, в котором рассматривалось использование экспозиционной терапии для борьбы со специфическими фобиями, показал большой размер эффекта по сравнению и с плацебо, и с отсутствием лечения[510]. Кроме того, авторы обнаружили, что терапевтические методы, в состав которых входит экспозиция, работают лучше, чем альтернативные. Другие метаанализы пришли к похожим выводам: в них рассматривалась социофобия[511], генерализованная тревожность[512], панический синдром[513] и ОКР[514]; эффект был сравним с фармакологическими вмешательствами. Экспозиционная терапия успешно использовалась даже для лечения ПТСР[515] — это весьма занимательно в свете распространенного мнения, что повторные встречи с травмой лишь усугубляют ее. Пациенты отказываются от программ экспозиционной терапии не чаще, чем от других ее видов, а многие считают их достойными доверия и эффективными[516]. Несмотря на убедительные экспериментальные доказательства пользы такого лечения, ученые Джонатан Абрамовиц, Бретт Дикон и Стивен Уайтсайт обнаружили, что «большинство пациентов с различными тревожными расстройствами не получают доказательной психотерапии; на самом деле психодинамическую терапию к ним применяют не реже, чем [когнитивно-поведенческую]»[517]. Таким образом, экспозиционная методика работает, пусть и используется не так часто, как хотелось бы.

Страх наносит двойной удар по процессу обучения. Во-первых, поскольку естественная реакция на тревогу — это избегание, мы, как правило, просто не практикуем навыки, которые нас пугают. Робкий водитель, неуверенный в себе оратор, «алгебрафоб» зачастую готовы на любые ухищрения, лишь бы избежать необходимости использовать эти навыки. Однако недостаток практики гарантирует, что эти умения останутся трудоемкими и нелегкими в применении — и лишь укрепит человека во мнении, что их нужно избегать. Хуже того, тревога еще и займет в уме место, необходимое для обдумывания задач. Именно поэтому сложные навыки труднее освоить при сильном возбуждении: беспокойство заполняет ограниченный объем рабочей памяти.

Преодолеть тревожность нелегко, но экспозиционная терапия по крайней мере показывает, как от нее сбежать. Если мы сможем столкнуться с нашими опасениями в ситуациях, когда риск крайне мал, то страх постепенно ослабнет и нам станет легче практиковаться, а тренировка улучшает качество исполнения и снижает необходимые усилия, еще больше расширяя диапазон ситуаций, в которых человек не опасается использовать навык. Таким образом, самоподкрепляющий шаблон из тревоги и избегания можно заменить растущей уверенностью и энтузиазмом.

Главная трудность, конечно, состоит как раз в переключении с избегающего шаблона на энтузиазм и готовность взглянуть в лицо страху. Экспозиционная терапия может пугать и сама по себе, но по моему личному мнению, если полностью понять и принять ее теоретические обоснования, это поможет легче на нее решиться. Страх кажется совершенно объективным, когда сжимает нас в своей хватке. Произнесение речей на публике просто пугает — это не какая-то субъективная реакция на неоднозначную ситуацию. С такой позиции бывает очень трудно согласиться с мыслью, что стоит просто достаточно много раз выйти на сцену, чтобы выступления начали казаться чем-то простым и естественным.

Впрочем, одним только пониманием логических основ экспозиционной терапии не обойтись — необходима еще и смелость. Как мы уже выяснили, обсуждение страхов обычно не избавляет от них, однако зная, что даже объективно ужасающие ситуации вроде бомбардировок городов во время Лондонского блица могут начать восприниматься как нормальные, повторившись достаточно много раз, возможно, мы все-таки сможем набраться смелости встретиться лицом к лицу с куда более скромными страхами, которые нам мешают.

Смелость — это не только удел выживших в бою: жизнь постоянно подбрасывает нам бесчисленные повседневные страхи и тревоги. В таких ситуациях мы можем выбирать, как именно на них реагировать: искать переживаний, чтобы проверить, насколько наш страх реален, или избегать их, навеки оставшись в темноте. Преодоление тревог требует обратной связи — не только интеллектуального понимания, что они преувеличены, но и висцеральной «комментария», полученного из личного опыта.

Рассмотрим несколько стратегий применения экспозиции для проверки страхов.