Если бы Маську спросили, чего она не любит больше: летать самолетом или ездить поездом, так сразу и не ответила бы. Самолетом — привыкла, но боялась. Поездом — просто не любила. Особенно ночью. Не спалось, и в голову лезло всякое. А сейчас, после недели у Володькиных родителей, которые оценивали каждый ее шаг, каждое слово, — и подавно. Ну вот хоть тресни, не чувствовала она себя счастливой невестой перед свадьбой. В ее представлении, невеста должна парить от радости в небе, а ей словно по пудовой гире привязали на каждую ногу.

Это все нервы, сказала она себе и перевернула на холодную сторону противно пахнущую железнодорожную подушку. Еще три недели — и все будет позади. Сейчас вот вернутся, начнут новую программу, сразу станет не до рефлексий. А там и свадьба.

Телефон под подушкой квакнул — пришло сообщение в воцап. Ничего себе, половина второго. Опять сбились настройки, слетел ночной режим. Ну все, чувак, подписал ты себе смертный приговор, пора менять тебя на новый, без обид.

«Масюнь, — писал Андрюша, — глянь, какая цаца. Не службенное, не боись. Концертик. И что характерно, редкость музейная, никто это не поет. Шарил — не нашел ни одной записи смешанного хора. Только мужиковые».

К сообщению прилагались ноты. Нет чтобы отложить до дома, но Маська тогда не была бы Маськой. Уж лучше заняться делом, чем пялиться в верхнюю полку, слушать перестук колес и думать всякие ненужности.

Выбравшись из-под одеяла, она натянула спортивные штаны, нашарила под полкой сланцы. Покосилась на бабку, храпящую на соседней нижней полке, поправила Володькину руку, свесившуюся с верхней, вышла в коридор и села на откидное сиденье.

Так, теперь можно и посмотреть, что там за музейный концертик Андрей прислал с прицелом в новую программу. Они пели церковное, но Маська принципиально не брала ничего из того, что идет непосредственно за богослужением. С богом у нее были свои отношения, в которые она никого не посвящала и обсуждать не желала. Андрей и Алла параллельно пели в церковном хоре — ее это не касалось. Под каждой крышей свои мыши.

«Се ныне благословите Господа». Ипполитов-Иванов в обработке Чеснокова.

Маська чуть поморщилась. У любой хозяйки есть такое блюдо, которое она хоть и умеет готовить, но с некоторой опаской. С эдаким… душевным трепетом. У нее таким блюдом почему-то стал борщ. А композитором — Чесноков. И дело было не в церковности, не в сложности, а в какой-то особой энергетике его музыки. Словно касалось она каких-то внутренних струн, которые Маська предпочитала не задевать.

Наверно, стоило сразу закрыть и ответить Андрюше, что это для них не подойдет. К тому же партитура оказалась четырехголосной, значит, надо было самой дописывать партии для двух дополнительных голосов, чтобы никто не ехал на чужом горбу. Так уж у них повелось с самого начала: шесть человек — шесть партий, никакого унисона. Но глаза уже скользили по строчкам, а в голове пел хор.

Слух Маське достался от природы гармонический, не абсолютный, но именно тот, без которого в дирижеры лучше не соваться. Партитура для нее была не параллельно текущими мелодиями, а чередой аккордов, поэтому, глядя на ноты, она слышала произведение сразу так, как оно подразумевалось в задумке композитора.

Уже после нескольких тактов Маська поняла, что Андрюша не соврал. Это была бомба. Обманчиво просто, но цепляло за живое. Пробирало до мурашек, до слез. Слова? Может, там и были какие-то особые слова, но она в них не вдумывалась, да и не слишком-то понимала по-церковнославянски. Главным для нее всегда была мелодия. Особый язык, на котором разговаривают между собой те, кому дано слышать.

Нет-нет, я не хочу ни о чем думать. Я сейчас просто буду работать. Потому что мы однозначно это возьмем. Надо прикинуть, как сделать дивизи*, где какие мины заложены. Вот тут, например, Ирочка стопудово не споет большую секунду вниз, значит, придется взять это себе. А вот тут Серега запорет квинтовый ход, надо отдать его Андрюше.

Пробежав партитуру до конца, Маська вернулась к началу, теперь уже проглядывая каждый голос по отдельности. Разумеется, дирижируя — это шло у нее на автомате, даже когда пела, стоя под душем. Увлеклась так, что ничего вокруг уже не замечала. А потом вдруг почувствовала, что на нее смотрят.

Черт бы побрал светлую кожу, которая моментально превращает тебя в вареного рака.

Впрочем… не все ли равно? Ну поржет мужик, глядя, как она ручонкой машет и губами шлепает, лучше спать будет.

А кстати, крендель, занахреном ты не спишь? Третий час ночи. И вообще, туалет — вон там.

Но крендель, похоже, в туалет не собирался. Или уже оттуда вышел — Маська, побежденная Чесноковым, не заметила. Стоял у соседнего окна и пялился на нее, как энтомолог на редкого таракана.

— Извините, если помешал, — сказал энтомолог, продолжая рассматривать ее. — Всегда любопытно смотреть, если люди чем-то увлечены. Вы музыкант?

— Дирижер, — буркнула Маська, злясь, что ей как раз помешали. И что застали за таким интимным делом, как чтение партитуры. Хуже, чем за автосексом.

— Серьезно? Настоящий дирижер? Оркестром дирижируете?

— Нет, хором. Ансамблем.

Мужик, да иди ты уже на фиг, что ты прикопался-то? Скучно тебе? Поскучай где-нибудь в другом месте, тут люди работают.

К сожалению, Маська была слишком хорошо воспитана, чтобы послать его вслух, открытым текстом. Надеялась, что поймет по тону и выражению лица, но товарищ явно был не из понятливых. Кто-то говорил, что большинство людей на планете идиоты. Кажется, не врал.

— Ансамблем? — продолжал доставать попутчик. — Вокально-инструментальным?

— Прикалываетесь? — не выдержала она.

— Нисколько.

Похоже, и правда не троллил. Смотрел с интересом. Нет, не с мужским, и на том спасибо. Вот только мужского интереса ей сейчас и не хватало для полного счастья, когда в башке разброд и шатания. И массивное обручальное кольцо на его безымянном пальце работало как шлагбаум. Женатые для Маськи были однозначным табу.

Да и в целом ничего такого. Среднего роста и комплекции, примерно ее возраста или чуть постарше, самый обыкновенный заяц-русак. Мимо пройдешь и не заметишь. Отвернешься и не вспомнишь, как выглядит. Находка для спецслужб.

— Я дирижер камерного хора. Хорика, — сказала зачем-то, хотя не собиралась поддерживать разговор. — Шесть человек. Поэтому ансамбль. Просто вокальный. Без сопровождения поем. Или под минусовку, но редко.

— Здорово. А это у вас любительский хор? — продолжал допытываться… кто?

Она даже не знала, как его обозначить в рабочем реестре. Парень? Староват для парня. Мужик? Ну как-то грубо. Да какая разница? Попутчик и есть попутчик. Почему бы не поболтать, чтобы убить время? Классика жанра. Вышли из поезда и забыли друг о друге.

— Да нет, вполне профи. Если можно так называть. Выступаем, на гастроли ездим, зарплату получаем. Небольшую. Некоторые по возможности еще где-то работают. У нас такой жанр… не слишком кассовый. Но кому-то нравится.

— А что вы поете?

— Да много чего. Романсы, народное, церковное, авторское. Классику. Наверно, легче сказать, что не поем. То, что в тренде.

— Ну… — попутчик пожал плечами. — Лучше быть первым на деревне, чем вторым в городе.

— Это да, — согласилась Маська. — В своей нише мы вполне так первый парень на деревне. Ну, может, и не самый первый, то где-то около того. Нас даже как-то наняли индийский фильм запевать. Про индийца в России. Аж четыре песни для саундтрека.

Она начала рассказывать про их первые зарубежные гастроли в Пакистан и про принца-режиссера. И что-то вдруг произошло. Ее затягивало в этот разговор, как в водоворот, и нисколько не хотелось сопротивляться. Все то, что варилось и кипело под крышкой не один год, хлынуло потоком. Она смотрела на свое отражение в окне и говорила, говорила…

Сначала только о хоре, потом о себе — где училась, где работала. Потом…

Потом пошло то, о чем никогда не стала бы болтать даже с лучшим подругами — Аней и Машей. Рассказывала не ему, попутчику, а себе. По сути, Маська проговаривала вслух то, что раньше никак не могла сформулировать, а он просто находился рядом. Как маяк, указывающий направление. Иногда вставлял реплики, задавал вопросы. Идеальный слушатель, которому, скорее всего, глубоко по барабану то, что слышит, но он этого не показывает. Между делом они даже познакомились. Точнее, Маська сказала, как ее зовут, собеседник тоже, но в этот момент навстречу с ревом промчался товарняк, и она не расслышала. Переспрашивать не стала — не все ли равно? Так, без имени, даже лучше.

— Я не знаю, в чем дело, — уткнувшись лбом в холодное стекло, Маська с удивлением обнаружила, что уже рассвело. В водоворот засосало не только ее, но и несколько ночных часов. — Может, в том, что я слишком долго ждала. Или в том, что он обратил внимание на меня только тогда, когда мною заинтересовался кто-то другой, неважно, по какой причине. И вроде все у нас хорошо, а мне… не по себе.

— Ну, тут я не советчик, — покачал головой попутчик. — Но если вам это не дает покоя, действительно стоит задуматься.

— А я и не просила советов, — отрезала она и тут же спохватилась: — Простите, это вышло грубо. И вообще, простите, что вывалила все на вас.

— Не стоит извиняться. Наверно, я даже должен вам сказать спасибо.

— За что? — удивилась Маська.

— Выдернули из состояния острой мизантропии. Со мной такое бывает.

— Ну… тогда ладно.

— Смотрите, уже Тосно, скоро приедем. Пора собираться. Ну… всего вам доброго, Иветта.

— И вам, — машинально ответила она, глядя на защелкнувшуюся дверь соседнего купе.

— Маська, ты с ума сошла? — в коридор, зевая, выглянул растрепанный Володька. — Так и не спала? Какого хобота у окна торчишь? Будешь потом таблетки опять жрать. Тебе пока запасное горло еще не подвезли. Где это мы?

— Тосно проехали. Не ворчи, — поцеловав его, Маська вошла в купе, села на полку.

Господи, что это такое было-то?

________________________________

*музыкальный термин, обозначающий в партитуре оркестра или хора разделение одной партии на две

Иветта

Двумя месяцами раньше

— Мась, ты замуж за меня выйдешь?

Наверно, когда ей сделал предложение Принц, вид у нее был не менее глупый. Хотя то предложение оказалось совсем другого рода. Как сказала Ирочка, то, от чего невозможно отказаться. От этого — тоже. Или возможно? Она вообще этого хочет — замуж? Вот за этого конкретного Володьку, который три года промурыжил ее во френдзоне, даже не догадываясь об этом факте? И дальше бы держал, если б не Принц, оказавшийся кинорежиссером, обалдевшим от их пения.

— Мась, у тебя что, от радости в зобу дыханье сперло?

— Иди ты в задницу! — разозлилась она почему-то.

— Нормально, — хмыкнул Володька, со звоном бросив на стол ложку. — Это что, твой ответ?

— Нет, — вспыхнула Маська. — То есть да. То есть… выйду.

— Ну слава тебе яйца. Так, давай, мне уже бежать пора. Вечером могу опоздать, начинайте без меня.

— Володь, ну что за дела? Почему мы должны тебя ждать? У нас время по графику, как будто не знаешь.

— Потому что это семеро одного не ждут, а вас всего пятеро. И потому что я еще немножко работаю. Мой клиент — вип-персона, которая хорошо платит, и у него тоже график.

Володька, хорошо востребованный пиарщик, был единственным из них, кто, помимо выступлений, реально работал, а не подрабатывал. Андрей писал программные коды, Алла — статьи на фрилансе, и оба пели по возможности в церковном хоре. Сергей, в прошлом летчик-испытатель, получал неплохую военную пенсию, Ирочку содержал муж-бизнесмен. Самой Маське из музыкальной школы пришлось уйти, рваный график гастролей не удалось совмещать с учебной сеткой.

— Поработай лучше с Иркой и с Серегой, они тупят по-черному.

— А давай я сама разберусь? Ты, между прочим, тоже тупишь во «Вьюне».

Чего Маська категорически не любила, так это когда ей давали подобные советы. Кто где тупил и лажал — а без этого не бывает, — она сама прекрасно слышала и знала, над чем надо работать.

— Океюшки, — пожал плечами Володька. — Ученого учить — только портить. Все, люблю-целую.

Дверь за ним захлопнулась, Маська встала и на автопилоте начала собирать со стола тарелки. Встречались они три месяца, вместе жить не планировали, оставались ночевать то у нее, то у него. К счастью, сегодня ей не надо было подрываться с утра и ехать домой. До вечерней репетиции вполне хватало времени, чтобы хоть частично вернуть голову на место.

Вот только найти бы сначала, куда она сбежала.

Мытье посуды тоже шло на автомате, а Маська думала о том, что не так представляла себе этот момент. Да ладно, вообще все, что было связано с Володькой, шло не так, как ей хотелось бы. С самой первой минуты, когда его увидела. Все три с лишним года.

Вспомнилось, как готовила для Володьки папку с нотами. Он тогда пришел на прослушивание в университетский хор якобы выпускников, где Маська пела уже несколько месяцев. На нее повесили обязанности нотного библиотекаря, поэтому она задержалась, чтобы собрать для него репертуар. Пели они много, произведения хормейстер подбирал сложные, приходилось работать дома самостоятельно.

Складывая в стопку нотные листы, Маська представляла, как отдаст новенькому папку, они познакомятся, а там… ну а вдруг? При этом старалась не думать, что в двадцать шесть лет такой красавчик вряд ли свободен. А даже если и так, с чего она должна его заинтересовать?

Опыта соблазнения или хотя бы привлечения мужского внимания у нее не было никакого. Ну вот не набралось. В предыдущих отношениях обошлось без ее инициативы. Внешность свою Маська считала самой заурядной. Не урод, конечно, но ничего особенного. Кто-то говорил, что она миленькая, однако кавалеры в очередь не выстраивались. Скорее, просто не замечали, как ромашку в траве.

Вот и Володька не заметил. Постоянных отношений у него тогда не было, подруги менялись со свистом, но Маську он воспринимал как приложение к партитурам, не более того. Несмотря на ее неуклюжие попытки переломить ситуацию.

В их хор люди приходили, чтобы реализовать свои творческие порывы, а вовсе не для приятного общения. Спели и разошлись. Да и руководство Макара сплочению не способствовало. Певцы были большей частью в возрасте, семейные, сразу после репетиций спешили домой. Никаких общих праздников, поездок — кроме выступлений. Когда в хоре назрел бунт и часть откололась, их «дикая дивизия», конечно, сдружилась, но на отношении к ней Володьки это никак не отразилось.

Любопытно, что в своих грезах чего только Маська не представляла. Кроме одного — что он вдруг захочет на ней жениться. Подобное казалось настолько невероятным, что об этом даже и не мечталось. А может, она просто не могла представить себя его женой?

Вообще-то и сейчас тоже не очень представляла. Они и раньше проводили много времени вместе: репетиции, выступления, гастроли, общие встречи. Просто теперь ходили куда-то еще и вдвоем, а потом ехали к кому-то из них домой и занимались сексом. К обоюдному удовольствию. Но мысленно вписать в эту картину семью, детей, перспективы совместной старости… пока не получалось.

А еще оцарапало, что в такой момент он назвал ее привычной кошачьей кличкой. Хоть и не любила Маська свое настоящее имя, но, наверно, «Иветта, выходи за меня замуж» было бы более уместно. Да и вообще, вот так, за завтраком, будто между прочим…

Хватит, одернула она себя. Согласилась — привыкай к этой мысли. Тем более до загса еще надо дойти.

И все равно было не по себе.

К вечеру Маська как-то начала сживаться с мыслью, что в ее жизни произошли крутые перемены. Но отсутствие бурной радости настораживало.

Она любила Володьку три с лишним года. Без взаимности. Потом он вдруг снизошел до нее, и это было… странно. Мечтаешь получить луну с неба, вдруг тебе ее дают, и ты не знаешь, что с ней делать. После первого свидания ей даже захотелось все закончить, потому что реальный Володька несколько отличался от того, которого Маська себе придумала. И ведь, вроде, хорошо его знала, но, как говорится, дьявол кроется в деталях. То, что ей нравилось на расстоянии, вблизи оказалось вовсе не таким привлекательным. Пусть даже и по мелочам.

Надо просто привыкнуть к нему — настоящему, говорила она себе. И, кажется, начало получаться. Причем немаловажную роль в этом сыграл секс.

Случилось все на третьем свидании, у нее дома. Ходили в кино, зашли… ну разумеется, выпить кофе. Особыми комплексами в этом плане Маська не страдала, но все же сначала чувствовала себя скованно. Однако Володьке удалось ее расшевелить. Конечно, она понимала, что мужчина, которого на данный момент любишь, всегда в плане интима на корпус обойдет предшественников, хотя бы уже с точки зрения эмоций. Но Володька и объективно оказался хорошим любовником: умелым и внимательным, не только берущим, но и дающим, что Маська оценила в полной мере. Не будь этого, вряд ли бы что-то у них вообще сложилось.

Ей нужен был кто-то, кто сказал бы: Мась, все путем. Просто твои чувства уже перешагнули ту стадию, на которой ты впала бы от предложения в эйфорию. Лучше вот так — спокойно, разумно. По-взрослому.

Но сказать было некому. Бабушка Варвара второй год жила в специализированном пансионате для страдающих болезнью Альцгеймера. Когда Маська приезжала навестить, та или не узнавала ее, или принимала за дочь Веронику. С подругами тоже было сложно. Аня сказала бы, что кто-то мается дурью, а Машка, знакомая с Володькой по музыкальному училищу, его недолюбливала.

— А почему ты мне раньше не говорила? — удивилась Маська, когда узнала об этом.

— Да я понятия не имела, что это тот самый Володька Комаров, — пожала плечами Машка. — Мало ли Комаровых. Я на курс старше училась. Ну что ты, он там был прям звязда, а уж пальцы гнул… Тогда папу его еще не турнули с теплого места.

С Машкой Мышутиной Маська работала в музыкальной школе, та вела фортепианный класс. Разница в возрасте у них была всего два года, и они легко подружились. Хотя ничего особого негативного Машка про Володьку сказать не могла, все равно обсуждать с ней свои тонкие настройки не хотелось.

На репетиции Маська собиралась подтянуть слабые места в новом репертуаре и стряхнуть пыль с того, что давно не пели. На последнем выступлении ей не понравилось, как звучала новинка. Пока разучивали, вроде, все получалось неплохо, а вынесли на люди — и не пошло. Конечно, в зале вряд ли заметили, но она-то слышала: что-то не то, не ложится на голоса.

Их яркой особенностью было то, что голоса по тембрам подобрались идеально. Сначала, когда они только ушли от Макара, это был вполне так камерный хор — двадцать пять человек. Шестеро — даже не хоровой ансамбль. По всем писаным и неписаным правилам не должно быть в хоровой партии меньше трех человек. Так и на афишах писали: вокальный секстет, хотя они все равно называли себя по привычке хором. Как Алла говорила, в церкви даже если два человека поют, все равно хор. Точнее, лик — ангельский.

Так вот, когда в результате естественного и неестественного отбора негритят осталось всего шестеро, оказалось, что голоса у них монтируются так, словно специально подбирали. И сливаются без малейшей зазубринки, при этом каждый за счет слияния играет, как бриллиант. Даже Маськин — хоть и три октавы, но бледноватый, прозрачный какой-то, что называется, без мяса. Поэтому и не любила она петь соло, не звучало. А так снизу подкрашивали басы, сверху придавали блеска девочки и тенор. И стал ее второй альт, голос в хоре технический, невыигрышный, таким же украшением, как и остальные.

Ездить на репетиции приходилось через весь город. Жила Маська на юге, а арендовали для них помещение в одном из зданий Политеха — на севере. Кто-то в метро в соцсети втыкает или книги читает, а она — ноты. Даже записи слушать не надо, все само в голове поет и играет.

— Володька опоздает, — сказала она своим певунам. — Сейчас по голосам поработаем.

И пошла потеха.

Пели каждый свою партию по очереди, потом парами, тройками. Маська превращалась немножко в городскую сумасшедшую, которой наплевать, как она выглядит и что о ней думают.

— Ира, мягче! Как кошка лапами колени когтит. Алла, на одной ноте когда поешь — каждый звук как бусинки на нитку нанизываешь. Андрюша, полтона вниз — это узко. Вот так узко, — она показывала все руками. Как детям в музыкалке.

— Сережа, сколько раз повторять? Дыхалка вот от этого места идет, — без всяких стеснений шлепала его по животу в районе ширинки. — Знаешь, где мочевой пузырь? Вот оттуда даешь импульс, одновременно выдыхаешь и поешь.

— Маська, это так прикольно, когда ты играешь в дрессировщика.

Она обернулась. В дверях стоял Володька с букетом белых роз. И с бутылкой шампанского.

— Мальчики и девочки, предлагаю на сегодня закончить. Утром я сделал Масе официальное предложение руки, сердца и прочего организма. Она хоть и послала меня сначала в задницу, но потом одумалась и согласилась. Так что есть повод отметить.

Борис

Возможно, в нем говорила профдеформация, но Борис был уверен, что все люди делятся на две категории: траблмейкеров и траблшутеров. Тех, кто создает проблемы, и тех, кто их решает. Сам он относил себя ко второму классу, не только по характеру, но и по роду занятий. Его специальностью было антикризисное управление, плюс магистерская программа по управлению проектами. Сначала поработал арбитражным управляющим, потом перешел на вольные хлеба профессионального решалы — траблшутера.

Волка ноги кормят, кризис-менеджера — тоже. В комплекте с головой. Профессия хлебная, но нервная, да и не может быть иначе там, где случился караул. Вот и сейчас Борис фактически в одиночку вытаскивал из задницы проваленную инвестицию.

Купил один умник убыточный кирпичный заводик в качестве филиала, думал быстренько подшаманить и запустить на полную мощность. Десять миллионов баксов заплатил, еще столько же вложил — и ни фига, не вышел у Данилы-мастера каменный цветок. Вот и пришлось переселиться на время в неприятное Подмосковье, чтобы на месте определить, насколько все безнадежно и что делать: ликвидировать с большими убытками или вытягивать.

Месяц в сраной дыре, где центр досуга — клуб в ближайшем поселке. Ах, да, еще пятачок перед продуктовым магазином типа сельпо. Комнатка в административном корпусе, кое-как приспособленная под временное жилье, туалет в коридоре, душ — в рабочих раздевалках. Столовая с тараканами, навевающая воспоминания о школьных котлетах из хлеба и рассольниках на рассоле. Стабильно исчезающий интернет. В общем, веселуха. Единственный плюс — сумма в договоре с приятным количеством нулей.

Работу свою Борис сделал, пути выхода из анала подробно расписал, от дальнейшего участия в процессе отказался. Гонорар на карточку упал, и в голове запел «Секрет»: «Домо-о-о-ой! Там так сладко бьется сердце северных гор». Ну да, в Питере тоже горы есть. Маленькие. Не суть.

Вот только радость от возвращения почему-то получилась смазанной. С Катей он разговаривал каждый вечер по телефону, писал сообщения, обычное «люблю-целую», но висела на душе какая-то муть, похожая на осадок компота в заводской столовой.

Всякий раз, стоило ему уехать дольше, чем на пару дней, словно вырывался из-под гипноза и с горечью понимал, что без него жене лучше. Сама себе хозяйка, денег на счету достаточно, ни о ком не надо заботиться, разговоры разговаривать, что-то там такое изображать. Секс? Через девять лет брака даже самый чумовой секс уже не торт, особенно если в постели трое: муж, жена и чей-то туманный образ в ее мыслях. А может, и не только в мыслях.

Не имело смысла прятать голову в песок и отрицать очевидное. Опытный кризис-менеджер Борис Артемьев, чьи гонорары порой исчислялись семизначными суммами, не смог преодолеть кризис в своей собственной семье. Потому что три года назад принял неверное решение.

Питер встретил до боли привычным серым небом, упавшим пузом на крыши. Лужи на перроне морщились от ветра. Вытащив чемодан, Борис остановился, прикидывая, вызвать такси или пойти на метро. Час пик еще не начался, на метро получалось быстрее и без сильной давки.

Его обогнули парень с девушкой, в которой он узнал свою ночную собеседницу с нелепым именем Иветта. Парень тащил большой чемодан на колесиках и что-то раздраженно говорил, а она шла молча, нахохлившись и спрятав руки в карманы. И хотя была довольно высокой, почему-то напоминала замерзшего воробья.

Так вот какой у нее жених, промариновавший ее сколько-то там лет, а потом вдруг спохватившийся. Рожа наглая, смазливая, такие бабам нравятся. Странно, вроде девочка показалась неглупой. Хотя что тут странного, любят всех, не только идеальных. Ничего, если задумалась, разберется. А если нет — ну значит, сама себе злобная буратина.

Вообще-то он не слишком вникал в ее поток сознания, больше думал о своем. Как-то очень в струю попало. Садился в поезд в отвратном настроении под девизом «мир — помойка», не спалось, вышел в коридор, а там она. Сидит, уткнувшись в телефон, рукой машет, губами шевелит. Стало любопытно, смотрел на нее, пока не заметила. Заговорил зачем-то. Просто чтобы отвлечься от своих мыслей, а получилось с точностью до наоборот.

В квартире было тихо, Катя еще спала. Борис остановился на пороге, глядя на ее разметавшиеся по подушке темные волосы, на приоткрытые губы.

Как он любил ее, когда поженились. Весь мир тогда был не в фокусе, все крутилось вокруг нее одной. И три года назад любил не меньше. И даже сейчас любил бы… если бы…

Словно почувствовав его взгляд, Катя дернулась, открыла глаза, с удивлением посмотрела на него.

— Вот как, — сказала ядовито, с утренней хрипотцой. — Приехал муж из командировки, а жена без любовника. Какой пассаж.

— Доброе утро, — ответил сухо, развернулся и ушел на кухню.

Налил кофе, подошел с кружкой к окну, глядя во двор. Как три года назад.

Да, он действительно не предупредил, что вернется сегодня утром. Может, и правда подсознательно надеялся застать ее в теплой компании — чтобы уже никаких сомнений не осталось?

Тогда тоже не предупредил. Сюрприз хотел сделать, идиот. Приехал вот так же рано утром, а в квартире пусто. Набрал Катин номер — недоступно. Подошел к окну и увидел, как она выходит из подъехавшей машины. И водителя прекрасно разглядел — здоровенного бритого наголо мужика.

А потом были бегающие глаза, дрожащие руки и жалкое вранье о том, что ночевала у подруги и подругин муж подвез, потому что по пути. Слезы, мольбы простить, потому что любит только его, но случилось какое-то наваждение, сама не знает, как это вышло…

Собирайся и уходи, сказал он ей тогда. Уехал в офис, нырнул с головой в работу, лишь бы не думать. Словно онемело все внутри, спалило к черту нервные окончания, как провода под коротким замыканием. Когда случается катастрофа, мозг сопротивляется до последнего, отказываясь принять страшное.

Вечером вернулся в пустую квартиру — как и утром. Только в шкафу с Катиной стороны болтались вешалки, а с полок в ванной исчезли все ее флаконы и баночки.

Ходил по квартире ночи напролет, как тигр по клетке, лупил кулаком по стене, сдирая в кровь кожу, пил — не брало. Утром ехал на работу, вечером возвращался, и все повторялось.

В голове крутилось одно: почему? Чего ей не хватало? Внимания, заботы, секса, денег — чего? Детей? Так это она сказала: не сейчас, попозже. Слишком много работал, ездил в командировки?

Хладнокровие, способность быстро и нестандартно мыслить, принимать рискованные решения — все, без чего невозможно обойтись в его работе, куда-то улетучилось в один момент.

Он дошел до того, что винил во всем себя. Если жена изменила, значит, муж в чем-то оказался не на высоте. Напоминал себе о том, что иногда и сам посматривал с интересом на других женщин, забывая при этом простую вещь: соблазн приходит ко всем, но не все поднимают перед ним шлагбаум.

Катя писала, но Борис не открывал ее сообщения. Звонила — не отвечал. И все же что-то не давало закинуть ее номер в черный список. Надо было позвонить самому, договориться о разводе через загс или подать заявление в суд, а он все откладывал и откладывал, притворяясь, что ничего не успевает из-за работы.

А потом она пришла сама.

— Ключи отдай, — потребовал Борис, не пуская ее дальше порога.

Боль, обида, отвращение боролись с желанием — злым и диким, звериным желанием схватить ее в охапку, отнести в спальню и трахать так, чтобы больше никогда не вспоминала, не думала ни о ком другом. Боролись — и победили. Положив ключи ему на ладонь, Катя повернулась и пошла к лифту.

Сколько прошло времени? Он не понял. Снова ходил из угла в угол, вспоминая всех японских матерей и прочих социально безответственных баб. А потом подошел к окну и вздрогнул.

Катя сидела во дворе на скамейке — ночью, под дождем. Сгорбившись, глядя себе под ноги. И он не выдержал. Вышел, сел с ней рядом.

Молчали долго. Мир вокруг разбежался квадратами битых пикселей. Мир внутри разлезся мокрой туалетной бумагой. Все стало бессмысленным. Ни одна задача не имела решения.

Борис встал, взял ее за руку и повел домой. Притащил в ванную, раздел, загнал под горячий душ. Потом заставил выпить чаю с хорошей порцией коньяка, уложил в постель, а сам ушел на диван в гостиную. Лежал, смотрел в потолок и грыз губы, пока она не пришла к нему. Хотел оттолкнуть, прогнать — и не смог.

Он обещал, что никогда не упрекнет ее, не напомнит — но обещания не сдержал.

Это были два месяца ада. Быть рядом с ней оказалось труднее, чем до этого без нее. Не раз и не два хотелось сказать: Катя, я так больше не могу, извини, не вышло. Невозможно было забыть, не думать о том, что она лежала в постели с кем-то другим. Что этот другой — бритый бугай! — трахал ее, и она стонала под ним от удовольствия.

Скрипел зубами, молчал, терпел.

Зачем терпел? Какой в этом был смысл? Разбитую чашку не склеишь. Но тогда казалось, что можно. Что она прослужит еще долго, если обращаться с ней бережно. Борис уверял себя: тело ничего не значит, главное, что в душе. Отмахивался от воплей здравого смысла о том, что не поддаются наваждению, когда любят.

Почему? Да потому что сам все еще любил ее. Несмотря ни на что. Инерция у любви — как у автобуса на льду. Именно она и заставляла надеяться, что все еще возможно вернуть.

Катя молчала. Молчала, когда злился, молчала, когда вываливал на нее свое дурное настроение. Уходила в ванную, плакала. Он чувствовал себя свиньей и злился еще сильнее — на нее, на себя.

А потом вдруг стало легче. Может, просто пришла усталость от напряжения, но Борис словно шел по хрупкому льду, стараясь не думать, что под ним — километры черной грязи. Они ссорились, мирились, но это были обычные бытовые ссоры, и ему уже казалось, что выкарабкались, пережили самое черное, теперь все будет хорошо. Появится ребенок — как новый смысл, как второе дыхание.

Когда все снова изменилось? Наверно, с год назад. Нерезко, исподволь. Катя все чаще хандрила, постоянно была чем-то недовольна. Потом начала язвить и огрызаться, вести себя так, словно Борис чем-то перед ней провинился. Он пытался поговорить — раз, другой, третий. Катя каменно отмалчивалась, а если нет, то все заканчивалось скандалом. Трещина, которую, как ему наивно казалось, удалось склеить, расходилась все больше и больше.

Перед друзьями и родными они изображали идеальную пару, у которой все замечательно. Не верил в этот балаган, кажется, только тесть, полковник в отставке, мужик въедливый и дотошный. К Борису он относился хорошо, и врать ему не было ни сил, ни желания. Поэтому на вопросы отвечал коротко: «Разберемся».

За пару дней до отъезда, переключая каналы телевизора, Борис наткнулся на рекламу какого-то детского питания и спросил, вроде как в шутку:

— Кать, у нас вообще дети-то будут когда-нибудь?

— Я не хочу! — отрезала она с таким видом, словно ей предложили вымыть языком унитаз. Встала и вышла из кухни.

Глядя ей вслед, Борис подумал, что и сам уже не очень-то хочет. А раньше надеялся. И когда приехал на завод, вдруг понял, что устал. От нее, от себя — от жизни. Как будто ему было не тридцать два, а все девяносто.

Иветта

— Мась, ты вообще меня слушаешь?

Она не слушала. Володька слишком много говорил, по делу и без дела. Там, где можно было обойтись двумя фразами, размазывал на пять минут. В ее обязанность входило кивать, поддакивать и подавать реплики, в противном случае он сразу же начинал возмущаться — как сейчас.

— Володь, слушаю, просто голова раскалывается. Давление низкое.

— Потому что спать нужно ночью.

Тебе бы замполитом в армию, тоскливо подумала Маська, все-то ты знаешь, что и как кому нужно.

— Я партитуру читала. Андрей прислал.

— Другого времени не нашлось? Слушай, ну я же беспокоюсь. Видуха у тебя — хоть закапывай.

— Спасибочки, — буркнула она. — Возьми совочек и закопай. В песочнице. И из леечки полей. Может, цветочки вырастут.

— Мася, тебе поругаться хочется?

— Мне хочется спать, ясно?

Тут перед ними нарисовался тот самый крендель из вагона, попутчик, которому она непонятно с какого перепуга вывалила всю свою персональную помойку. Нашел место, чтобы тупить в телефон. Стало неловко, и она съежилась, втянув голову в воротник, как черепаха.

Так, девушка, забей. Он уже обо всем забыл. И ты забудешь. Вывалила — значит, было нужно.

Пискнул Володькин телефон: подъехало такси.

— Маська, шевелись, у нас три минуты, а то еще за ожидание придется платить.

Учитывая, что вагон их был в самом хвосте, платить пришлось бы, даже побеги они бегом. Вот это бессмысленное крохоборство ее доконало.

— Володь, не обижайся, я к себе поеду. Так что иди, не жди меня. Я на метро.

— Что за дела? — он резко остановился, и чемодан по инерции чуть не подбил его под колени.

— Послушай, я очень устала, — это было правдой, но звучало как вранье. — Хочу спокойно выспаться. Вот прямо сейчас приеду и лягу спать.

— А я, значит, тебе мешаю? Ну ладно, — поколебавшись, Володька поцеловал ее в лоб. — Хорошо, вечером приезжай.

— Я позвоню, — неопределенно пообещала Маська.

Странно, когда Володька, припустив рысью, скрылся из виду, она почувствовала едва ли не облегчение. И поняла, что устала не только физически, но, в первую очередь, морально.

То, что родителей ее драгоценный жених побаивается, Маська заметила в первый же день в Милославском. Самоуверенности в нем резко поубавилось, да еще и за ней следил в оба глаза, чтобы случайно не ляпнула или не сделала чего-нибудь крамольного. Не говоря уже о том, что они сами не спускали с нее изучающего взгляда. Ни одного недоброго слова в адрес будущей невестки не прозвучало, но она и так поняла, что пришлась не ко двору.

Володькин отец когда-то был питерским чиновником из высшей лиги, но проштрафился и отправился рулить крохотным райцентром в Рязанской области. Мать не работала, крепко вжившись в роль местечковой первой леди. Дешевый снобизм и высокомерие из них так и сочились.

Неудивительно, что за неделю суп Маськиных мыслей и эмоций дошел до кипения и хлынул из-под крышки на попутчика, который на свою беду решил с ней поболтать. Хозяйки знают: что убежало на плиту, обратно в кастрюлю не вернешь. Остается только хватать тряпку и заниматься ликвидацией последствий.

Поскольку чемодан они брали с собой один на двоих, распаковывать было нечего: домой Маська приехала с дамской сумкой через плечо. Обошла квартиру, открыла везде форточки.

Сделав предложение, Володька настоял, чтобы она переехала к нему, поскольку его квартира больше и удобнее расположена. Маськину, по его мнению, нужно было сдать. Вообще-то она никогда не скандалила, но могла быть очень упрямой. Сказала, как отрезала: подумаю об этом после свадьбы. Приезжала раз в две недели проверить, все ли в порядке.

Хотелось не только спать, но и есть — в поезде позавтракать не успели. Холодильник был пуст и отключен, не в магазин же идти. Заказала пиццу, поставила чайник. И снова вспомнился тот день, когда Володька предложил ей выйти за него.

Сногсшибательную новость певуны восприняли явно не так, как он ожидал. Отношения свои они с Маськой не афишировали, приходили и уходили не вместе. Поэтому на первый план вышло удивление, смешанное с недоумением. Да и подано было так, что захотелось врезать кое-кому букетом по физии. Утром все было криво, наверно, решил исправить, но получилось еще хуже. Как будто осчастливил. Одумалась она, видали!

— Чего, серьезно, что ли? — не поверил Сережа.

Алла с Андреем переглянулись и сдержанно поздравили. Только Ирочка издала какой-то восторженный визг.

Вытащив из кармана бархатную коробочку, Володька взял совершенно растерявшуюся Маську за руку и надел ей на палец кольцо, после чего звучно, с оттяжкой, поцеловал.

Репетиция на этом и правда закончилась. Выпили шампанского и разошлись. Обычно она ездила домой на метро, но Володька притащил ее к машине и открыл дверь.

— Прошу, леди. Ну что, в ресторан?

Маська почувствовала себя абсолютно выпотрошенной.

— Володь, давай завтра. Я не одета, и вообще…

— Ну как скажешь. Тогда ко мне.

Она положила букет на заднее сиденье, села спереди, пристегнулась.

— Без обид, зачем тебе понадобился этот цирк?

— В смысле? — Володька завел двигатель и повернулся к ней.

— Вот это вот все. Объявление.

— Мась, что не так? Ты сама говорила, хор для тебя — это прямо как ребенок. Выходит, мы все как одна семья. Тем более реальной семьи у тебя нет.

— Спасибо, что напомнил. Даже если и семья, замуж я выхожу все-таки за тебя. Поэтому предпочла бы все это… тет-а-тет.

— Тет-а-тет было утром, — надулся Володька. — Тогда тоже оказалось все не так, я же видел. Решил исправить — опять мимо. Тебе не угодишь. Если не хочешь, так и скажи, пока еще не поздно.

Сейчас Маська отчетливо вспомнила то кольнувшее иголочкой искушение — сказать «не хочу». И как испугалась этого. И подумала: да что же я за дура такая, какого говна-пирога мне еще надо? Я люблю его, он любит меня, у нас все хорошо, так какого черта?

Испугалась, погладила его по колену и сказала:

— Хочу.

Интересно, подумала Маська, вымыв тарелку, почему всегда так получается? Если есть пиццу вдвоем, ее как-то мало, а если в одни ворота, то последний кусок обязательно окажется лишним.

Она легла на диван, укрылась пледом, но сон, который до этого тяжело висел на веках, вдруг куда-то испарился. Лежала и сквозь дремоту, зыбко, размазанно, вспоминала все то, о чем рассказывала в поезде попутчику.

«Если вам что-то не дает покоя, стоит задуматься», — сказал он.

А еще лучше — решить, чего именно хочешь. Отменить свадьбу, расстаться?

Н-нет…

Скорее, разобраться, что беспокоит. Что мешает радоваться и чувствовать себя счастливой.

А может, все дело в том, Масечка, что нельзя чувствовать себя счастливой? Можно просто быть ею или не быть.

Хорошо, тогда что мешать быть счастливой?

А это уже был интересный вопрос. Вот только ответить на него она не могла. Пока не могла. Поэтому пыталась размотать все с начала. Нет, не те три года, когда Володька видел в ней только коллегу и руководителя, там-то как раз все было предельно ясно. Она его любила, а он ее не замечал. Но вот как вышло, что все-таки заметил?

Маська спросила его об этом где-то месяца через полтора, и он ответил, открытым текстом. Немного оцарапало, но новостью не стало, потому что примерно так себе все и представляла. Хотя одно дело представлять, а другое — реально услышать от любимого мужчины, который только что довел тебя до вспышки сверхновой.

— Понимаешь, Мась, — сказал он, положив руку ей на грудь и рисуя под ней мизинцем смайлики, — иногда смотришь на женщину и точно знаешь, трахнул бы ее или нет. А некоторых в этом плане вообще не оцениваешь. Вот и с тобой так было. Просто девушка из параллельной вселенной. Ты ведь не идешь по улице, прикидывая, как сорока-ворона: этому бы дала, а этому бы не дала.

— Ну вообще-то и другие эмоции бывают, — почему-то обиделась она, хотя в этой тональности действительно думала далеко не обо всех мужчинах. Скорее, мало о ком. — Не только «хочу — не хочу».

— Бывают, — кивнул Володька. — Симпатия, например. Ты была мне симпатична, но это не означало, что я тебя хотел. Даже в теории.

— И что же изменилось? Ведь не из симпатии ты меня на свидание пригласил через три года знакомства?

— Нет, конечно. У вас такого не было в школе, что мальчик влюбился в девочку, а другие заметили и подумали: наверно, в ней что-то есть, и стала девочка суперпопулярной? Когда Сингх на тебя пялился три дня подряд и закидывал цветами, я словно другими глазами посмотрел. Надо же, а Маська-то, оказывается, миленькая. И ножки, и сиськи, и попа. Да и в целом ничего. А дай-ка я ее позову куда-нибудь.

— То есть когда на меня обратил внимание другой мужчина, моя вдувабельность сразу подскочила до небес? — хмыкнула она.

— Ну… как-то так, да, — не стал спорить Володька. — Не буду врать, что пригласил тебя с целью поговорить о высоком. Если честно, рассчитывал на секс в тот же вечер.

— Надо же, какой облом получился, целых два лишних свидания. Скажи, а ты правда не догадывался, что я… что ты мне нравишься?

Он забавно выпятил губу и дернул плечом.

— Нет, Мась, не догадывался. Ты это тщательно скрывала. Хотя даже если бы вешалась на шею, вряд ли помогло бы. Извини, если тебе неприятно, но это правда. И все-таки лучше поздно, чем никогда, разве нет?

Маська тогда подумала, что все хорошо вовремя. Ложка к обеду, яичко к пасхальному дню и так далее. Но озвучивать не стала. Она уже поняла, что с Володькой — как на минном поле. Аккуратнее надо быть, под ноги смотреть, миноискателем щупать, иначе бабах — и в небеса. И никакой гарантии, что небеса будут означать оргазм.

Поняла — и все же ляпнула:

— То есть у нас с тобой — чисто потрахаться?

— Ну, не знаю, как для тебя, а для меня нет, — усмехнулся он и уточнил: — Уже нет.

— Для меня тоже, — Маська спрятала лицо куда-то ему под мышку. — Я…

— Мась, не говори того, о чем потом пожалеешь, — Володька провел пальцем по ее позвоночнику.

— Почему пожалею? Я… — и словно в воду ухнула: — Я тебя люблю. Вот.

— Я тебя тоже, — ответил он.

Совершенно спокойно. Ни удивления, ни радости, ничего такого. Правда, это Маська сообразила уже потом, а тогда сначала накатило бешеным восторгом, а потом стало не до разговоров — вообще ни до чего. И осталось в сухом осадке только то, что он ее тоже любит. Не все ли равно, как и при каких обстоятельствах это было сказано, главное — сам факт.

Если подумать, в их отношениях ее постоянно что-то царапало. Не сильно, слегка. Есть у певцов такое понятие — позиционная фальшь. Вроде интонационно в ноту попал, но из-за неправильной вокальной техники не точно в яблочко, а где-то рядом. Кто-то вообще не услышит и не поймет, а кому-то наждачкой по ушам. Нет, Володька не фальшивил — если только во время пения иногда. Наоборот, вел себя с ней со стопроцентной прямотой, нисколько не задумываясь, что ее это может задевать. Даже где-то демонстративно: да, я вот такой.

Маська объясняла себе эти царапки тем, что безответная любовь отобрала у нее розовые очки. Не будь этих трех лет, сейчас бы она не замечала Володькиных недостатков, как бывает на стадии волшебной влюбленности, когда любой… ну почти любой баг идет за фичу. Ну а поскольку назад время отмотать нельзя, значит, она должна принимать его таким как есть, со всеми багами.

Но вот сейчас, думая об этом, Маська сообразила, что слово «должна» тут как-то неуместно. Никто никому ничего не должен. Либо принимаешь человека со всеми потрохами, без каких-либо условий и усилий, либо нет. Сознательно принимаешь — не заставляя себя это делать.

Борис

— Мог бы и правда предупредить.

Оторвав взгляд от той самой скамейки, Борис обернулся. Катя стояла на пороге, туго, до писка, завернутая в голубое шелковое кимоно.

— Зачем?

Поставив кружку в раковину, он сел на диванчик у стола, словно приглашая ее присоединиться.

— Чтобы не казалось, будто меня хотят поймать с поличным.

Странное дело. Если б не ночной разговор в поезде, он бы сейчас, наверно, почувствовал себя виноватым. Но нет. Кажется, не осталось больше ничего. Месяц не виделись, но сейчас даже банального желания не было, хотя и скучал по ней. Только все та же мутная усталость и намерение покончить со всем. Навсегда.

— Кать, давай поговорим.

— Мне надо на работу.

— Твоя работа в лес не убежит. Без тебя обойдутся.

У Кати был небольшой цветочный магазинчик с двумя флористками. Десять лет назад она сама работала в нем, там и познакомились, когда Борис пришел за цветами для кого-то. Потом он выкупил магазин для нее, узнав, что хозяйка решила уехать в другой город.

— Хорошо.

Она села на стул, на самый краешек, как птица на жердочку, готовая в любой момент сорваться и улететь. Бросила на него короткий косой взгляд, уставилась себе на колени.

— Скажи мне одну вещь. Только честно. Я не спрашиваю, чего тебе не хватало тогда. Это уже не имеет значения. Зачем ты вернулась?

Катя долго молчала, он ждал, не торопил. Потом вздохнула тяжело, как будто приняла непростое решение.

— Ладно, Борь, ты прав, все это уже бессмысленно. Мы попытались, у нас не вышло. Надо иметь мужество это признать.

— Неожиданно…

Он готовился к чему-то тяжелому. К кровопролитной битве. К тому, что Катя будет упираться, отмалчиваться, огрызаться. Но только не к этому тоскливо-обреченному заключению, похожему на строчку в свидетельстве о смерти.

— Чего мне не хватало? Ума, в первую очередь. Но это я сейчас понимаю. А тогда… наверно, перчику. Уж больно у нас все было гладко, предсказуемо.

— Захотелось острых ощущений? — с горечью усмехнулся Борис.

— Не знаю. Может быть. Это правда было… как наваждение. Он приходил, покупал цветы. И каждый раз одну розу для меня. Ничего не говорил. Просто отдавал ее мне и уходил.

— Надо же, какая романтика.

Не было уже ни злости, ни обиды. Только муть на дне, черная, как деготь, едкая, как желчь. Жгла и заставляла язвить. Но Катя словно не замечала. Смотрела куда-то сквозь плитку на полу и говорила, тихо, монотонно.

— Я поймала себя на том, что жду его. Отбивалась от этих мыслей, как могла.

— Но не смогла. И долго это продолжалось — твоя великая борьба с собой?

— Месяца три. Я не оправдываюсь. Все, что я сделала, прилетело ко мне обратно.

— С чего вдруг? — возмутился Борис. — Я тебе не изменял.

— Я не об этом, — Катя покачала головой, морщась, как от боли. — Тогда… я вообще не думала о том, что будет дальше. Как затмение. Как последний день жизни.

— Кать, я сказал, теперь это неважно, что там такое было — романтика или сучьи хотелки. Все уже случилось. Во всех смыслах этого слова. Я хочу знать, зачем ты умоляла тебя простить. Зачем пришла тогда ночью.

— Ты ведь все равно не поверишь, — ее голос был похож на тусклый свет ноябрьского дня, сочащийся сквозь немытое несколько лет окно.

— Если не будешь врать, то попытаюсь. Тем более врать смысла уже нет, ты сама сказала.

— Я сразу же поняла, что натворила. Как облажалась. Ехала домой и думала: никогда больше. Ни за что. Забуду, как страшный сон. Ничего в этом не было хорошего. Совсем ничего. Лишь бы ты не узнал. Но ты увидел, а врать я не смогла. Мать потом ругала: дура, никогда нельзя признаваться, даже если под мужиком поймали. А я не смогла. И… можешь не верить… понимаю, что трудно поверить. Но я все равно тебя любила. Даже, может, сильнее, чем раньше.

— Или тебе так казалось, — Борис с трудом проглотил тугой комок в горле. — Потому что потеряла. Банально — что имеем, не храним… Знаешь, почему не верю? Потому что я через себя перешагнул, простил, постарался забыть. Да, не очень получалось, потому что трудно забыть. И все-таки простил. А ты…

— А я себя не простила, — всхлипнула Катя. — Потому что все равно уже было не так. Как мы ни старались. Думаешь, я не понимала, что все убила, своими руками?

— Вот в этом и была твоя ошибка. Вторая ошибка, Катя. Первую исправить было нельзя. Тот домик рухнул. Но мы могли построить новый. Не такой красивый и уютный, но вполне пригодный для жилья. Потому что я тоже тебя еще любил. Несмотря ни на что. Вопреки всему. Катя, я сделал все, что мог. А ты цеплялась за прошлое, жрала себя и гробила то, что еще оставалось. И теперь уже не осталось ничего. Знаешь…

Борис встал, подошел к ней, положил руки на плечи, посмотрел в полные слез глаза.

— Я винил себя. Думал, чем-то разочаровал тебя. Слишком много работал, уделял тебе мало внимания. Или что-то было не так в постели. Подожди, — он остановил жестом ее попытку возразить. — Не бывает, чтобы без причины. Если бы тебя все устраивало, не потянуло бы на… наваждения. Да так, что не смогла вовремя затормозить. Но сейчас… Я могу винить себя лишь в том, что не смог сказать «нет». Что держался за этот брак, даже когда стало ясно: ничего не вышло. Надо было разойтись если не сразу, то хотя бы год назад. А мы мучили друг друга, притворялись перед родителями, перед друзьями. Твой отец давно понял, что у нас все плохо.

Он вдруг снова вспомнил ту девчонку в поезде. И как подумал утром, когда увидел ее с женихом: если не разберется, значит, сама себе злобная буратина. А сам-то он кто тогда?

— Я завидую тем людям, которые умеют вовремя поставить точку.

— Я тоже, Борь, — она потянулась к нему, как будто хотела поцеловать, но остановилась на полпути. — Давай решим все это сегодня.

— Мне кажется, мы уже решили, — Борис обнял ее, погладил по волосам. — Этим разговором. Спасибо, Катя.

— Можно тебя попросить? — она отвела взгляд. — Дай мне время спокойно собраться. И найти квартиру. Не хочу к родителям.

— Тебя никто не гонит. Живи сколько надо. Если что, я пока побуду на даче.

— Да ты что? — Катя встала, дотронулась до его плеча. — Как ты оттуда на работу будешь ездить? Я постараюсь побыстрее. Разведемся в загсе, без суда?

— Конечно. Подай сама заявление через интернет. А сейчас извини, я лягу. Ночь не спал.

Он ушел в гостиную на диван и уснул, кажется, раньше, чем коснулся головой подушки.

Когда настраиваешься на войну, а противник вдруг выходит навстречу с белым флагом, это обескураживает. Победы тут не могло быть по определению, скорее, ничья, но Борис чувствовал себя проигравшим.

По жизни — проигравшим.

Стоило встать на паузу и обдумать, как жить дальше. Сделать это, находясь под одной крышей с почти уже бывшей женой, было проблематично. Новое жилье она себе нашла, но освобождалась квартира только через неделю. Поэтому, закончив все дела с кирпичным клиентом, Борис все-таки собрался и поехал на дачу в Кирилловку. Затарился по пути продуктами и всем необходимым, чтобы не возвращаться, пока Катя не переедет.

Конечно, назвать дачей доставшуюся от деда развалюху в ста пятидесяти километрах от Питера можно было с большой натяжкой. В этой деревне уже лет тридцать не водилось постоянных жителей, только приезжающие отдохнуть от цивилизации бирюки-отшельники. Борис наведывался в Кирилловку раз в год — посмотреть, все ли в порядке с ненужным имуществом. Не сгорел ли домик, не рухнул ли под тяжестью снега. Лет пять пытался его продать, но желающих не находилось. И вот вдруг пригодился.

Обогнув Волхов по окраине, Борис проехал еще километров двадцать по разбитому шоссе и свернул на грунтовку, ведущую к деревне. Дом деда Филиппа стоял на отшибе, у самого леса. Сентябрь еще толком не вошел в свои права, но деревья уже тронуло желтым и красным. Границы участка обозначали жердины, положенные на рогульки. Опустив одну из них, Борис загнал машину на заросшую бурьяном лужайку.

Открыл дом, включил электричество, растопил печь. Обошел все вокруг, осмотрел, поздоровался с соседями, принес воды из колодца. Все, можно жить. Хоть и любил он комфорт, в целом был неприхотлив. Главное — чтобы тепло и сухо, ну и пожевать чего-нибудь.

Вечером пришли тоска и соседская собака. Борис сидел на веранде в скрипучем кресле с кружкой глинтвейна, закутавшись в плед и глядя на звезды. Собака молча лежала у его ног и думала о своем.

Он уехал, потому что не мог находиться рядом с Катей. Если бы они разошлись со скандалом, ненавидя друг друга, было бы намного проще. Развод «по-хорошему» — это мина-ловушка. Особенно если оставаться в одном доме. Потому что сложно избежать сожалений и сомнений в правильности принятого решения. Потому что все как бы намекает: мы ведь можем разговаривать мирно и договариваться, мы понимаем друг друга — как в то время, когда любили. А может, все это еще не до конца ушло?

Здравый смысл говорил, что вернуть ничего уже нельзя, но память и тело отказывались верить. Ночами Борис лежал на диване — и думал о Кате. О том, как все между ними только начиналось. Как встречались, занимались любовью.

Он хотел ее. И она была рядом. Всего несколько шагов между гостиной и спальней. Как-то раз он встал, прошел эти несколько шагов, остановился, держась за ручку двери… и вернулся обратно. А на следующий день уехал на дачу.

Борис понимал, что это последний всплеск. Надо просто перетерпеть, переломаться. Он мог, конечно, вернуться в город, окунуться с головой в работу, чтобы отвлечься от этих мыслей. Пожить неделю у родителей или снять номер в гостинице. Но… лучше было держаться от Кати подальше. В самом буквальном смысле — на расстоянии. Потому что поддайся они сейчас соблазну попробовать еще раз — и увязнут в этом болоте навсегда.

День шел за днем — совершенно одинаковые, отличные друг от друга только солнцем или дождем. Когда моросило или лило, сидел у печки, читая сваленные в тумбочку детские книги полувековой давности. Они пахли старой бумагой, так сладко и так тревожно.

Чтоб к веселой репкеПо ночам не лазал, Он веревкой крепкоЗа ногу привязан. Он все охал: ох да ох. Ох, пролаза он — горох*.

Когда вылезало солнце, звал соседскую собаку и шел в лес, далеко-далеко в шелестящую листьями тишину. Под ноги бросались грибы, пытаясь покончить жизнь самоубийством. Он приносил их домой и жарил с картошкой на дореволюционной чугунной сковороде. А вечером пил чай из латунного тульского самовара с медалями.

Сидя на веранде, глубоко за полночь, Борис разматывал свою жизнь, как кошка клубок. Жизнь счастливчика Лаки, которого при рождении поцеловала в попу фея удачи. Вот только поцелуй, как выяснилось, имел короткий гарантийный срок.

Родился Борис в Женеве, где работал отец — сотрудник консульства. В Питер приехал в возрасте пяти лет, зная, помимо русского, еще три языка: английский и французский свободно, немецкий сносно. Учился в английской спецшколе, последние два года в экономическом классе. Окончил с золотой медалью и поступил на бюджет в Академию госслужбы. Занимался плаванием и вольной борьбой, немного рисовал.

Модельным красавцем Борис не был, но девушки от него млели, подтверждая тезис, что самый сексуальный орган мужчины — это мозг. Барышни в Академии учились непростые, а он выбрал, как говорил его отец, Элизу Дулиттл**. Катя, жившая с родителями в окраинных гарнизонах, сменившая штук пять школ-интернатов, действительно не могла похвастаться хорошим образованием, но вряд ли кто-то назвал бы ее глупой или невоспитанной.

Работать помощником арбитражного управляющего он начал еще на последних курсах, сразу с приличной зарплатой. Финансовых проблем у него вообще никогда не было, возможно, благодаря умеренным запросам. Квартира в центре досталась по наследству от бабушки. И в то же время Борис вовсе не был избалованным мажорчиком, на которого с неба валились пироги, только успевай разевать рот. Впахивал будь здоров, и в школе, и в Академии, и на работе.

Все в его жизни складывалось удачно. Так удачно, что рано или поздно эта звездная дорога должна была закончиться. Хотя бы уже только потому, что иначе не бывает.

_________________

*Стихотворение из книги 70-х годов прошлого века. Автора нагуглить не удалось

**Элиза Дулиттл — героиня пьесы Бернарда Шоу "Пигмалион", цветочница

Иветта

К Володьке Маська так и не поехала. Позвонила вечером и сказала, что плохо себя чувствует.

— Давление ниже плинтуса, извини. Штормит. Лежу.

— Мась, может, тебе врача вызвать? — спросил он с беспокойством.

— Володь, ну какого врача? Устала, вот и все. Завтра все в порядке будет. Приеду на репетицию.

— Ну как какого врача? — Володька хмыкнул в трубку. — Сексотравматолога. Говорят, если хорошо потрахаться, давление поднимется.

Ее и раньше коробило от его плоских шуток на тему секса, а сейчас и подавно оказалось мимо кассы.

— Володь, входящий колотится, — соврала она. — До завтра.

Днем ей все-таки удалось поспать, и хотя голова была немного неродная, чувствовала Маська себя вполне сносно. Просто не хотелось никуда ехать.

Давай уже честно, Масяня, просто не хочется видеть любезного жениха.

Ну… возможно. Все-таки целую неделю рядом, двадцать четыре часа в сутки. С непривычки нелегко. Надо отдохнуть.

Блин, а замуж как?

Ну там все-таки не круглосуточно, у него работа есть. Да и привыкну. Это же первый раз так плотно.

Отмахнувшись от внутреннего голоса, Маська включила ноутбук, открыла нотную программу и принялась расписывать Чеснокова на шесть партий. Уже через несколько минут выяснилось: задачка не для первоклассников. Мало того что сам исходник непростой, так еще и Пал Григорьич над ним неплохо поработал.

Это было как собирать пазл, и кусочки ни за что не хотели становиться на правильные места. Модуляции в смежные тональности связывали руки. Шестиглавые аккорды пыхали диссонансом, как змей-горыныч пламенем. Маська злилась, стирала, начинала заново.

Конечно, она могла сесть за пианино и банально добиться желаемого перебором. Но это в ее понимании было как у Остапа Бендера: «низкий сорт, нечистая работа». Пианино мешало ей слышать хоровой звук. Да и вообще она с ним не дружила. С тех пор, как ее запороли на вступительном экзамене в музыкалку.

Бабушка, школьная учительница пения, сама готовившая Маську к поступлению, пошла разбираться.

Девочка умненькая, сказали ей, с отличным слухом, но не пианистка, сразу видно. Пойдете на хоровое?

Петь Маське нравилось. Как потом выяснилось, сыграла она на экзамене на троечку, а спела на пять с плюсом. Так что на хор пошла с удовольствием, а фоно с тех пор невзлюбила, хотя на пятерку и вытягивала — исключительно на упертости и работоспособности как у киборга.

Любопытно, что Володька тоже к инструменту почти не подходил, лишь изредка наигрывал какие-нибудь импровизации.

Знаешь, Мась, говорил он, может, это болезненные амбиции, но когда понял, что руку до конца не восстановить, желание играть исчезло абсолютно. А до этого мог по десять часов в день за роялем проводить, и даже больше.

Ну ладно профессионально, не могла взять в толк Маська, а для собственного удовольствия?

Мне это больше не доставляет удовольствия, отрезал он, всем своим видом дав понять, что тема закрыта.

Мучить партитуру Маська закончила в четвертом часу утра. Просмотрела еще раз с самого начала — годится. Хотя обычно она так не делала. Приносила исходник, и если его одобряли большинством голосом, занималась обработкой. И почему в этот раз поступила по-другому, не могла сказать.

Произведение сложное, да еще и церковное. Немного жутковатое, продирающее до печенок. С ней оно совпало по всяким внутренним частотам, а вот зайдет ли остальным? Если певцам не нравится то, что они поют, ничего хорошего не выйдет, это правило. Ладно еще одному, ну двум, но если возражали уже трое, Маська откладывала ноты в сторону, даже если сама была очарована.

Так, Андрюша с Аллой точно будут за, Маська третья, а как воспримут другие? Для Сережи сложновато, для Ирочки тоже, к тому же той больше нравилось «веселенькое». Они вообще были в хоре самыми слабыми с точки зрения техники и слуха, зато с хорошими голосами, поэтому Маська, расписывая партитуру, кидала все сложные ходы Андрею и себе. Оставался Володька. Его партия была как раз несложной, но и он не любил «мрачняк».

По большому счету, хорик хоть и выступал профессионально, за деньги, пели в нем, кроме них с Володькой, любители с музыкальной школой за плечами, да еще и не хоровики изначально: Ирочка — гитаристка, Андрей — скрипач, Сережа — ударник. Только Алла училась на хоровом отделении, хотя и не закончила. Ноты она читала слабовато, зато была прекрасной слухачкой — не абсолютницей, но с голоса или инструмента снимала мелодию стопроцентно. Один раз услышала — больше уже не ошибется. Ну а сопрано у нее было и вовсе волшебное — чистейшая колоратура, причем не холодная, как это часто бывает, а мягкая и теплая. Воистину ангельский голос.

Несмотря на почти четырехлетнее знакомство, она оставалась загадкой. Знала Маська об Алле не больше, чем когда только пришла в хор к Макару. Самые скупые факты.

Родом та была откуда-то с Кубани, исполнилось ей двадцать пять. Заочно окончила журфак, писала статьи для журналов и интернет-порталов, пела в церковном хоре. Вот, пожалуй, и все. Нереальной красоты синеглазая шатенка, высокая и болезненно хрупкая. Правда, красота эта была видна лишь на концертах, когда Алла надевала открытое платье, распускала волосы и делала макияж. В повседневности не красилась, носила пучок и какие-то страшные бабушачьи юбки до пят. Как будто сознательно старалась выглядеть понепригляднее.

Все знали, что Андрюша давно в нее влюблен. Они пели в одной церкви, именно Андрей привел ее когда-то к Макару. Его отношение — трепетное, заботливое, какое-то рыцарское, что ли — тронуло бы кого угодно. Но Алла воспринимала его лишь как друга. Очень тепло, с большой симпатией, но не более того. Маське подобное казалось странным, однако она списывала все на какие-то церковные заморочки и вникать в это не хотела.

Ее собственное знакомство с церковью вышло не самым приятным, поэтому она хоть и верила в бога, но от организации этой старалась держаться подальше.

До вечера Маська была свободна, как птица, поэтому поехала на Острова. Наверно, так давно уже никто не говорил, но ей нравился этот отголосок Серебряного века. Больше других она любила Елагин, где часто гуляла. Бродила по дорожкам, сидела на скамейках, ела вредную еду из ларьков. А еще кормила белок, которые доверчиво подбегали вплотную, становились на задние лапы и цеплялись коготками за протянутую с орехом ладонь.

На буднях в парке было немноголюдно. Вроде, и в одиночестве, но и не в пустынной глухомани. Пройдя весь остров до самого мыса, Маська полюбовалась на газпромовский Мордор и нашла свободную скамейку. Села, закрыла глаза, подставила лицо бледному сентябрьскому солнцу.

Как так может получиться, спрашивала она себя, что тебя одновременно тянет к человеку и отталкивает от него? Хочется быть с ним — и… не хочется?

Она вспомнила то ощущение себя аккуратно разорванным по сгибу листом бумаги, которое испытала в самолете, когда Володька пригласил ее на свидание. Согласиться — или послать подальше? Тогда она согласилась, сказав себе, что надо закрыть гештальт. Не пойдет — в любой момент можно все закончить.

А в результате у нее на пальце кольцо, и через три недели свадьба. Все как у больших — дворец бракосочетаний, лимузин, ресторан и свадебное путешествие в Египет. И полный раздрай на душе.

Не по себе ей стало еще в тот момент, когда Володька сделал предложение. Но после знакомства с его родителями, точнее, после ночного разговора в поезде, кажется, все пошло в разнос. Подозрение, что она делает ошибку, сначала бледное и прозрачное, становилось все более отчетливым. И все же от одной мысли о том, чтобы отменить свадьбу, накатывала паника и дурнота.

Время еще есть, говорила она себе. Время есть.

Но оно идет очень быстро.

Посмотрев на часы, Маська тут же в этом убедилась. Загулялась, задумалась — и не заметила, как прошло три часа. Домой она уже не успевала, да и на репетицию — впритык. Хорошо хоть сохранила файл с нотами в облако. Перейдя на Выборгскую сторону, зашла в ближайший копи-центр и уломала девочку-администратора распечатать оттуда, а не с флешки.

Певуны уже собрались и что-то лениво обсуждали — наверно, делились событиями отпуска. В предыдущие годы они уходили все вместе в августе, на месяц, а тут из-за предстоящей свадьбы разделили на две части. Маська зацепила взглядом новую Ирочкину прическу, серебряное колечко в Сережином ухе и то, что Алла какая-то бледная, с синяками под глазами.

Володька сдержанно чмокнул Маську в щеку, поинтересовался самочувствием и дернул подбородком в сторону файлика с нотами:

— Это то самое, новое? Будем смотреть?

Не успела Маська раздать всем по экземпляру, как прилетело недоумевающее Ирочкино:

— Мась, а мы что, это вот уже прямо точно поем?

— Почему? — не поняла она.

— Ну тут шесть голосов. Ты уже расписала?

— Расписала. Но это еще ничего не значит, сейчас попробуем, как пойдет. Пять минут даю пробежать глазами.

— Какая-то хрень! — безапелляционно заявил Володька, не дойдя даже до конца первой страницы. — Бормотуха занудная. Как «Капитал» Маркса. Там засыпаешь на втором абзаце, а здесь на пятом такте.

— Мне тоже… не очень, — осторожно поддержала Ирочка.

Андрюшу можно было не спрашивать, Алла показала большой палец. Решающий голос, как ни странно, оказался за Сережей.

— А по-моему, неплохо, — прогудел он, таращась в партитуру.

Ну еще бы не неплохо, хмыкнула Маська, если я твоему профундо такой сабвуфер расписала, что сплошной оргазм от вибраций. Особенно когда идет разлет с Алкой почти в пять октав.

Покрасоваться Сережка любил, что уж тут. Маське он напоминал таксу. Нет, не внешностью. Басы-октависты обычно дюжие мужичины, а Сережа был невысоким и изящным, с ботинками тридцать восьмого размера, в сорок пять лет издали выглядел юношей. Никто бы не подумал, что он военный летчик-испытатель, подполковник на пенсии, отец троих дочерей и дедушка двухлетнего внука. Моложавый красивый мужчина. Но как только он начинал говорить, а тем паче петь… Таксы тоже маленькие миленькие собачки, от лая которых приседают на попу волкодавы.

Будь Сережа настоящим профессионалом, ему бы цены не было. Он умел петь даже на ложных связках, издавая ультра-низкий гул-подголосок. Но возиться с ним приходилось…

— Четверо против двоих, — подвела итоги Маська. — Значит, попробуем.

Конечно, могло просто не лечь на голоса, такое тоже случалось. Но чтобы узнать, надо было пропеть.

Они начали — медленно, прощупывая каждый звук, и Маська вдруг поняла, что это такое, когда щемит сердце. Нет, не болит. Давит в груди, и трудно дышать.

Володька сидел, положив ногу на ногу, и пел со скучающей миной — ну черт с вами, куда деваться. Маська смотрела в ноты, отмечала рукой ритм, но видела его боковым зрением. А потом заметила слезы в глазах Аллы, но та уже тряхнула головой и остановилась:

— Мась, вот тут что-то не то, на «нашего». Кривой аккорд получается.

— Ну-ка все по очереди свои ноты берите и держите.

Да, аккорд действительно получился кривой. В теории — напряженный, диссонирующий, требующий разрешения, а на практике — просто фальшивый. Ну что ж, бывает. Пришлось в этом месте сдвоить ноты у тенора и сопрано. Не трагедия.

— Мась, вот объясни, — поморщился Володька, — зачем это вообще нужно?

— Что именно? — напряглась она.

— Зачем ты каждый раз мучаешься и пишешь эти несчастные дивизи? Серега поет октаву, зачем ему отдельная партия? Ира тоже вполне может петь унисон с тобой. К чему все так искусственно усложнять?

Если дело касалось работы, в Маське легко просыпался тигр, и ей с большим трудом удавалось сдерживать его в клетке.

— А я уже объясняла, Володечка, только кто-то не слушал, — сказала она ласково. — Когда мы остались вшестером, тогда и объясняла.

Борис

Через неделю Катя прислала сообщение: переехала, вещи забрала, ключи отдаст, когда встретятся в загсе.

Можно было возвращаться в город, но Борис не торопился. Войти в пустую квартиру, где ее больше нет и не будет, — словно вернуться в тот день три года назад, когда жизнь рухнула. Прожить его заново. Он понимал, что рано или поздно придется, но… пока был к этому еще не готов.

Да и в целом не готов был вернуться к привычному ритму жизни. Та усталость, которую испытывал на заводе, никуда не делась. Последние годы, пытаясь отвлечься, вкалывал, как проклятый. Его работа сама по себе была нервной и выматывающей, а он еще и делал ее так, словно от результатов зависело существование человечества.

Кризис-менеджера, а тем более решалу, зовут, если все другие способы не помогли. Если выбор однозначный: либо вытянуть, либо закрыться с большими убытками. В качестве бонусов — обанкротиться, присесть, обнаружить себя на дне Невы в бочке с цементом или размазанным по салону машины в виде рваных фрагментов.

Каждый раз приходилось выворачиваться наизнанку, изучать миллионы бумажек, движение денежных потоков до последней копейки, мысленно прорабатывать десятки вариантов, пробовать, откидывать, комбинировать. А еще — вести бесконечные переговоры. Бизнес — это связи. Чем крупнее бизнес — тем они сложнее и запутаннее. Поработав вот так несколько лет, Борис вполне мог бы пойти куда-нибудь в спецслужбы — переговорщиком с террористами.

У его коллег бывали провалы. У него — ни разу. Ну если, конечно, не считать тот случай, когда директор завода подумал, что он и сам с усам, и отправил предложенный вариант решения проблемы в топку. А через месяц его образцово-показательно расстреляли со всей семьей. Чтобы другим неповадно было. Нет, Борис к этому никакого отношения не имел, хотя по ходу парохода контактировать с криминалом приходилось. Только руками развел: ну блин, я предупреждал.

По большому счету, он мог прожить годик где-нибудь на Бали, вообще не работая. Но, скорее всего, заскучал бы уже через пару месяцев. Такой сумасшедший модус входит в плоть и в кровь, порождая зависимость сродни героиновой. Да и выпадать надолго из бизнеса рискованно. Хоть и не могло в нем быть большой конкуренции по определению, но тут как с амурскими тиграми — каждому самцу нужно минимум сто квадратных километров индивидуальной охотничьей территории. Отойти надолго — остаться не у дел. К тому же подрастал хищный молодняк, готовый работать за гроши. Он и сам когда-то был таким — наглым и амбициозным, однако поднялся за счет знаний, соображалки и упертости.

В общем, Борис надумал остаться на даче еще на недельку или даже на две, до назначенного дня развода. Просто дать мути осесть. Все уже случилось, все было решено, теперь оставалось с этим жить.

Он позвонил и написал всем, кому надо было знать, что до конца сентября уходит в отпуск. Съездил в Волхов, закупил продуктов. Починил сломанный насос, чтобы не таскать воду из колодца ведрами. Посмотрел, что еще можно сделать в доме — благо руки правильным концом заточены. Не прям такой уж мастер, но и не офисная плесень, которая гвоздь в стену вбить не может.

Собака уходила только на ночь, утром возвращалась. Борис заглянул к соседу — алкашу Валерке, который жил в Кирилловке девять месяцев в году, а на зиму перебирался к сестре в Волхов.

— Валер, собака твоя у меня прям прописалась.

— Да хрен с ней, — отмахнулся тот. — Дура собака. Забери ее совсем, если хочешь. Мне забот меньше.

— Как ее хоть зовут?

— Мотька.

— Ну что, будешь у меня жить? — спросил Борис собаку, вернувшись к себе.

Та подняла грязную косматую башку, встряхнулась всем своим тощим телом, посмотрела с мировой скорбью.

Да я бы с радостью, чувак, но он же хозяин. Извини. Я буду просто приходить. Не подумай, не за еду. Для компании. Тебе веселее, и мне тоже.

Они все так же ходили в лес. Или в другую сторону — через поля, туда, где в Волхов впадала речка Жубка. Борис садился на обрыв высокого берега, смотрел на медленно текущую воду, которая понемногу, по крупице забирала и уносила прочь его тоску. Мотька лежала рядом, привычно положив морду на вытянутые лапы.

Сентябрь выдался на удивление — теплым, солнечным, тихим. Крутились в голове строчки давно забытых стихотворений, завораживая, умиротворяя. На память Борис не жаловался, но стихи запоминал плохо, только те строки, которые чем-то зацепили, затронули. И все же одно всплыло целиком. Наверно, потому что было о них с Катей

Мы не поймали тень загадочных карет, Сверкнувших золотом по лицам удивленным, Лишь на губах остался легкий след, От смеха горький и от слез соленый.

Позвольте мне во сне присниться Вам, Сказать, что все прошло, что затянулись раны. Наверно, затонувшим кораблямОб этом письма пишут капитаны. Я Вам приснюсь простым до немоты, Мучительно серьезным и спокойным, И подарю умершие цветы, Разлитые в стеклянные флаконы.

Вы все поймете и, не пряча взгляд, Мне улыбнетесь грустно и несмело. Осенний дождь, как много лет назад, Сквозь день прочертит золотые стрелы*.

Он думал о том, как хрупко счастье, как легко убить его одним неосторожным шагом. А потом… хоть борись, Борис, хоть не борись, мертвеца не воскресишь. Можно вытащить его из могилы, но это будет зомби.

Не было больше боли, обиды, злости. Только грусть. И робкая надежда, что, может, когда-нибудь ему повезет больше.

Ближе к концу второй недели позвонил человек, которому Борис отказать не мог. Тот, кто учил его всем азам — арбитражный управляющий Максим Николаевич, взявший когда-то зеленого студента в помощники. Сейчас он уже не работал по состоянию здоровья, но всегда мог что-нибудь посоветовать. Однако на этот раз помощь понадобилась ему самому.

— Борис, — Максим Николаевич звал его на английский манер, с ударением на первый слог, — у тебя сейчас есть кто-нибудь?

Можно было не уточнять, наставник явно не имел в виду нежные отношения.

— Нет, я в отпуске.

— Далеко?

— Да нет, не особо, — вздохнул Борис, понимая, к чему идет дело.

— А нельзя отпуск как-нибудь… подвинуть? Очень надо. Я бы сам взял, но на диализе много не набегаешь.

— Как срочно? — кому-то другому он бы отказал. Наплел бы, что отдыхает на острове в Тихом океане, откуда заберут не раньше, чем через неделю. Но только не Николаичу.

— Вчера, Борис. Нет, позавчера.

— А что ж так запустили болячку? — поинтересовался ворчливо, уже сдаваясь.

— Надеялись вылечить домашними средствами. Ох уж эти самисебедоктора. Крупный ритейлер, на всех парах идет ко дну.

— Ну вы же знаете, — Борис поморщился, — я больше по производству.

— Не прибедняйся. Я же знаю, что ты универсал. Деньгами не обидят. Это мой хороший друг с компаньоном.

— Ладно, кидайте координаты. Завтра буду в городе. Можете передать, что я предварительно согласился. Но только ради вас, Максим Николаич.

Отложив телефон, Борис подкинул в печку пару полешек и рассмеялся.

Что он там думал про героиновую зависимость? Устал, хотел отдохнуть? А чего ж тогда азарт в попе заиграл, прям ручонки задрожали?

Каждый новый клиент для него был челленджем — вызовом: смогу или не смогу. И хотя легче всего ему работалось с промышленным производством, не отказывался ни от чего. Разумеется, невозможно владеть всей узкоспециализированной информацией в полном объеме, но ему это было и не нужно. Хватало того, что в основных принципах производства и торговли он чувствовал себя как рыба в воде. При этом никогда не соглашался консультировать растущий бизнес — только падающий.

На следующий день Борис отключил все в доме, закрыл и попрощался с собакой. Мотька вздохнула печально, лизнула руку и поплелась к своему хозяину.

Накрапывал дождь, на душе было… странно. Ни весело, ни грустно, ни легко, ни тяжело. И возвращение в пустую квартиру, которого он побаивался, оказалось тоже не таким уж страшным.

Пройдя по всем комнатам, Борис собрал несколько забытых Катей вещей, сложил в пакет, чтобы отдать при встрече. Оставалось самое трудное — увидеться с ней в последний раз, но и это уже пугало гораздо меньше.

С первых же дней Борис с головой ушел в работу. Задачка действительно оказалась повышенной сложности, и был соблазн сказать: лучше продать с убытком, чтобы не потерять гораздо больше. Быть может, в иной ситуации он так и сделал бы. В его деле факапом было другое: принять ошибочное решение, а вовсе не неприятное. Но тут свою роль сыграло самолюбие.

Ну как же, Николаич будет думать, что он не справился, пошел по пути наименьшего сопротивления. А в его глазах слабаком выглядеть ну никак не хотелось.

Поэтому Борис сказал прямо: все слишком запущено, принятые меры ситуацию только усложнили, и все-таки шанс есть — будем работать.

Да, с крупной сетью розничной торговли он еще не сталкивался. Но это не имело никакого значения, тем более все провалы были уже выявлены и проанализированы до него. Оставалась, можно сказать, мелочь: разбить большую проблему на много маленьких задач. Его девизом было бессмертное: слона будем жрать по кусочку. От себя Борис добавлял: и при этом быстро.

За пожиранием слона неделя пролетела одним мгновением, о чем известил телефон, напомнивший о назначенной дате развода. Он ехал в загс и вспоминал, как они с Катей подавали заявление. Да, такая вот ирония — именно в этот день девять лет назад.

Все прошло спокойно, как-то буднично, будто не привели в исполнение смертный приговор своей семье, а получили маловажную справку.

— Ну вот и все, — сказала Катя, когда они вышли на улицу. — Вот и все…

Она стояла, смотрела под ноги, словно хотела оттянуть последний момент прощания.

— Послушай меня, — Борис положил руки ей на плечи, но все же держа на расстоянии и подтверждая этим: действительно все. — Наверно, прозвучит слишком пафосно, но это правда. Несмотря ни на что, ты для меня все равно останешься очень важным человеком. Не думаю, что нам стоит видеться, общаться, поздравлять друг друга с праздниками. Но если тебе понадобится помощь и не к кому будет обратиться, ты знаешь, где меня искать.

— Спасибо, Борь, — Катя нервно кусала губу. — Я скажу, наверно, не так пафосно, но тоже правду. Я все эти три года думала, что просрала самое нужное и самое лучшее в своей жизни. И сейчас мне это кажется еще сильнее.

Он не ответил — да и что тут было ответить? «Ты права»? Или «ты неправа»? И то и другое прозвучало бы глупо. Вместо этого погладил ее по плечу и сказал:

— Я хочу, чтобы у тебя все сложилось хорошо. Просто теперь ты знаешь, как легко потерять то, что имеешь. И я знаю. Ну… счастливо!

Повернувшись, Борис пошел к машине. Наверно, самым сложным было не оглянуться, хотя он знал, что Катя смотрит вслед.

____________________

*Стихи сербского поэта Мирослава Антича

Иветта

три с половиной года назад

Несведущим со стороны обычно кажется, что хор прямо такое плевое дело. Стой, пой. Если нет настроения или не получается — можешь просто рот открывать, никто не заметит. А дирижер машет себе руками — громче, тише, быстрее, медленнее, начали, закончили.

Маська даже не пыталась переубедить. Кто в хоре не пел, все равно не поймет. Но все же определенная доля истины в этом была.

Чем хор больше, тем легче им руководить. Такой вот парадокс. Не зря даже в камерном стоят по четыре-пять человек на партию. «Большой» звук своей массой прикрывает неизбежную лажу. Не ту наглую, когда поют мимо нот, а которая возникает за счет разности тембров и технических погрешностей, потому что хоровики, чего греха таить, в плане техники заметно уступают вокалистам-солистам.

Когда Володька предложил Маське возглавить «дикую дивизию», она маленько струхнула. Хоть и работала на тот момент детским хормейстером уже почти шесть лет, но только с младшей группой — первый-второй класс, даже не хорового отделения. Дети ее обожали, пели с удовольствием, правда самый простой репертуар — про пони, бегающего по кругу, островок в море и прочий стандарт. И вдруг получить себе на голову два с лишним десятка взрослых любителей, у которых в анамнезе в лучшем случае музыкалка, — есть от чего вздрогнуть.

Впрочем, отсев пошел сразу. В хоре почти никто не знал, что тихая скромная девочка Мася — дипломированный дирижер. Некоторые так и сказали, узнав, кто будет ими рулить: «Чиво? Маська? Да ну на фиг».

Потом отвалились те, кто надеялись, что получится петь в свое удовольствие, как бабки на завалинке. Иветта Николаевна отличалась от Макара только двумя вещами. Во-первых, не орала, во-вторых, более реалистично подходила к выбору репертуара, руководствуясь не только своими желаниями, но и возможностями певцов. А в целом была той еще заразой — требовательной, безжалостной и ядовитой. Совсем не такой, как в повседневной жизни.

Были и те, кого устраивало ее руководство, но хотелось публичности. Им был важен не только процесс, но и результат: выступать на сцене в красивом платье или фраке. Пусть даже бесплатно. Маська всерьез думала об этом, но стоило признать: как администратор она представляла собой абсолютный ноль. Нужно было официально оформить коллектив, найти помещение и деньги для аренды, вписаться в городскую хоровую тусовку. Ничего этого Маська не умела и не представляла, с какого конца взяться. И не подвернись им Славик, скорее всего, «Мелодика» умерла бы, толком не родившись.

— Масечка, не обижайся, — сказала сопрано Люся, — но мы решили вернуться к Макару. Он, конечно, тот еще мудила, но…

— Люсь, никаких обид, — вздохнула Маська. — Я все понимаю. Большой хор, выступления. Мы — это кто?

На тот момент их оставалось всего одиннадцать. Три партии по три человека и два тенора. Уже не очень хорошо, но еще терпимо. Ушли пятеро — и все стало совсем скверно.

— Так, ребята, — сказала Маська, — мы уже не хор, а тупо ансамбль, и это совсем иной расклад. Давайте договоримся сразу. Или расходимся, или работаем по-другому. Совсем по-другому.

Расходиться, как выяснилось, никто не хотел.

— Мась, — подал голос Андрей, — у меня есть хороший знакомый, работает в «Петербург-концерте». Они подбирают такие вот коллективы, если, конечно, из-под них можно чего-нибудь поиметь. Я могу намекнуть, что мы феерически круты.

— Ну попробуй, — пожала плечами Маська. — Хуже не будет. Так вот, птички мои, нас шестеро, и каждому придется петь свою партию.

— Почему? — испуганно спросила Ирочка, привыкшая не столько петь, сколько подпевать.

— Кто знает, чем унисон отличается от унитаза?

— В унитаз легче попасть, — хмыкнул Володька.

— Иманно. Не буду сильно пачкать вам мозги физикой, хотя струнникам должны были рассказывать про колебания струн. Связки — те же струны. При их колебании возникает основной звук, тон, и дополнительные — обертона. Все вместе они создают тембр голоса. В природе нет двух одинаковых связок, гортани, носовой перегородки и прочего вокального добра, а значит, нет двух одинаковых тембров.

Маська посмотрела по сторонам, нашла лист бумаги и ручку, нарисовала точку.

— Это абстрактный чистый звук заданной высоты. А это, — она обвела точку окружностью, — зона звука. Даже при абсолютном слухе и идеальной вокальной технике певец попадает не в сам звук, не в яблочко, а в его зону. Именно за счет обертонов. А поскольку у всех они разные, то стопроцентного унисона не существует. Чем больше различий в тембрах и в технике, тем грязнее унисон. Такого термина нет, но моя преподавательница по вокалу называла это тембральной фальшью. В большом хоре она прикрывается массой звука. В ансамбле вся грязь как на ладошке. Наши голоса хорошо сочетаются, но у Андрея и Сережи тембры сильно отличаются, у нас с Ирой тоже. Поэтому только шестиголосие, только хардкор.

— Маська, как ты все усложняешь, — поморщился Володька. — Люди просто хотят петь.

— Раз люди подписались петь со мной, значит, будут делать это так, как я скажу, — отрезала Маська. — И ты тоже. Никакой, на хрен, демократии тут быть не может. Как в армии. И вот еще что. Сережа, Ира, не в упрек вам, но подпевать никто больше не будет. В ансамбле все вкалывают одинаково, а не едут на чужой шее, то есть на чужом голосе. Всем ясно? Ну и ладушки. Значит, будем работать.

Разумеется, повторять свою лекцию трехлетней давности про унисон с унитазом и едущих на чужом горбу Маська не стала. Кто слушал, тот услышал. Но злость ее теперь была какой-то прозрачно-ледяной. Уж больно противным тоном Володька поинтересовался, на фига ей лишние сложности. Вроде как «охота ж тебе дурью маяться»?

И так уже второй день было смурно, а тут вдруг резко выяснилось, что без трех недель муж смотрит на ее любимое дело как на бесполезную блажь.

Что, не знала об этом? Знала. О том, что для него пение всего лишь хобби. Он так и сказал во всеуслышание, еще когда осадил зарвавшегося Макара. И с тех пор ничего не изменилось. Ну да, за это хобби уже платили деньги, но отношение все равно осталось прежним.

Маська с тоскливой обреченностью подумала, что неосторожно скинула Володьке в руки старший козырь — когда дала понять, что столько времени была в него тайно влюблена. Теперь он уверен, будто ее можно есть с кашей, никуда не денется.

Правда? Не денется?

Еще пару часов назад об этом было страшно подумать. Но сейчас, на волне холодной злости, Маська понимала, что медленно и неуклонно подходит к той границе, возврата из-за которой уже не будет. Тот разговор в поезде стал отправной точкой. Тогда еще можно было остановиться, справиться с сомнениями, закрыть на все глаза. Но Володька словно поставил перед собой цель подталкивать ее в заданном направлении. Или, может, все дело в том, что теперь каждое лыко оказывалось в строку, а каждая копеечка — в копилочку?

Она взяла себя в руки и довела репетицию до конца. «Се ныне» пропели еще разок и отложили: каждое новое произведение должно было немного отстояться. Занялись теми новинками, которые разбирали до отпуска. Отрабатывали сложные места, нюансы, фразировку. Вместе выбрали наименее сырое, то, что уже пойдет в новую программу на следующем концерте.

Обычно вся эта рутинная работа доставляла Маське огромное удовольствие. Даже если она была не в настроении или неважно себя чувствовала, к концу репетиции обычно все приходило в норму.

Ты вампир, смеялась Ирочка, выпиваешь из нас все соки и расцветаешь, как розочка.

Но сегодня на дне плескалась муть. Пожалуй, впервые за все время хотелось поскорее закончить, и она то и дело поглядывала на часы.

— Надеюсь, не удерешь снова к себе? — спросил Володька, когда они вышли на улицу.

Маська молча села в машину, пристегнулась. Разговаривать не хотелось.

— Что с тобой вообще творится? — раздраженно поинтересовался Володька. — ПМС накрыл?

— Может быть, — она пожала плечами. — Может быть…

Дома оказалось, что в холодильнике шаром покати.

— Ты что вчера ел-то? — спросила Маська, разглядывая пустые полки.

— В кафешку зашел. Думал, будем ехать, захватим что-нибудь.

— А сказать нельзя было?

— Да не психуй ты. Сейчас закажем.

— И еще час ждать. Давай картошку чисть.

Володька хотел возразить, но посмотрел на ее лицо и осекся. Пробурчал что-то себе под нос и полез под раковину, где в ведре тосковали несколько проросших картошин. Маська тем временем кинула на сковородку завалявшиеся в морозилке куриные котлеты.

Поужинали в молчании, старательно уставившись в телевизор. А когда легли спать, Володька без лишних слов потащил ее к себе, запустив руки в стратегически важные места.

— Володь, давай не сегодня, — вывернулась Маська. — Нет настроения.

— Блин, да какого черта? — разозлился он. — Как бабка старая. Еще не поженились, а уже началось: нет настроения, болит голова. Мне что, пойти в ванную подрочить, как пацану?

— Почему бы и нет?

— Приплыли!

Какое-то время лежали, отодвинувшись каждый на свой край кровати. Потом Володька снова развернул ее к себе.

— Мась, ты из-за того, что я сказал, так раздухарилась? Ну, спросил, зачем все усложнять? Я же видел, как ты распухла сразу.

— Володь, давай спать, — поморщилась она.

— Ну уж нет. Сначала делаешь козью морду, а потом спать?

— О господи! — застонала Маська в подушку. — Да. Да, из-за этого. Мне неприятно, когда прозрачно намекают, что я занимаюсь тупой, никому не нужной хренью.

— Потому что ты занимаешься тупой, никому не нужной хренью, — Володька сел и включил свет. — И если ты этого не понимаешь, мне тебя искренне жаль.

Внутри все мгновенно превратилось в кусок льда.

— Спасибо, Володя, — сказала она спокойно. — Все?

— Нет, не все. Раз пошла такая пьянка, объясни мне, какой смысл ты видишь в том, чтобы тратить время, силы и нервы на этот клуб неудачников?

— Клуб неудачников… — повторила Маська, тщательно проговаривая каждый слог. — Хорошо звучит. Значит, мы все, по-твоему, неудачники. И ты тоже?

— От них же первый есмь аз. Моя планида закончилась, когда вышел на дорожку, которую гребаный дворник не почесался посыпать песком. Ты не поступила в консу и зависла в музыкалке. Не стала пытаться снова. Просто опустила руки. И если б я не бросил камень в Макарово болото, так и гундела бы там до старости. Ирка бесится от тоски, потому что сама по себе полный ноль. Весь актив — богатенький муж и пара спиногрызов. А тут из дома можно вырваться, свои игрушечные амбиции реализовать. Серого выперли на пенсию в сорок лет, потому что его должность понадобилась кому-то блатному. Типа по здоровью. Про церковную парочку вообще молчу, это полный трындец и отстой. Андрюха пыжится изображать из себя крутого прогера, а у Алки явно кукуха в теплые края улетела. ПГМ — православие головного мозга, это не лечится.

— А что ж ты тогда делаешь с нами, с неудачниками? — Маська смотрела на него так, словно увидела впервые. — У тебя же есть работа. И ты в этой области, насколько мне известно, вполне успешен.

— Видимо, это последняя ниточка, которая связывает меня с музыкой. Мазохизм чистой воды. Ну и потом… мне просто нравится петь. Не более того. Извини, Мась, но… я никогда не пойму твоего фанатизма.

— Я тебя услышала, — ответила она и выключила свет. — А теперь давай все-таки спать.

Борис

Специфика работы траблшутера состоит в том, что лечить приходится в первую очередь проблемы не внутренние, а внешние. С внутренними как раз неплохо справляются назначенные арбитражным судом управляющие или приглашенные кризис-менеджеры. Внутренние идут от некачественного менеджмента, внешние — от форс-мажорных обстоятельств, плохо налаженных связей и неумения лично контактировать с нужными людьми.

Дотронься до паутины в одном месте — разлезется вся. Если, конечно, не прибежит паук и оперативно не залатает. Вот Борис и был таким пауком. Но для того чтобы налаживать контакты, предварительно приходилось закидывать в голову терабайты информации.

Документы — встречи — переговоры — документы… В общем, калейдоскоп. Не помешало бы обзавестись техническим помощником. Он уже давно об этом думал, но все не было времени подыскать толкового парня, студента или выпускника.

Как и три года назад, работа помогала отвлечься от мыслей о Кате. Правда, теперь это было уже иначе. Тогда Борис отдирал ее от себя с кровью и с мясом. Сейчас — отвыкал беспокоиться за нее. Не думать, как она себя чувствует, все ли у нее в порядке на работе, взяла ли зонт, не забыла ли заправить машину. Множество мельчайших капелек-забот. Он привык к этому с самого начала, да и вообще это было в его натуре: думать о других.

Одиночество… точно не для него.

Одиночество хорошо, когда надо встать на паузу и подумать. Но если оно становится твоей жизнью, хочется выть на луну. Борис целыми днями находился среди людей, однако это было такое же внешнее, как и те проблемы, которые он решал. Внутри скрывалась ледяная пустыня, а хотелось тепла. Ему жизненно был необходим кто-то, о ком можно заботиться, волноваться. Покупать цветы и всякие неожиданные пустячки, готовить субботний ужин, укрывать одеялом потеплее, чистить от снега машину.

Да, он любил Катю, но уже не думал, что она любовь всей его жизни. Одна-единственная. Сначала даже представить было странно, что может быть другая. До нее встречался с девушками, потом они перестали существовать. И даже если смотрел на кого-то с интересом, то, скорее, как на картину в музее.

Да, красивая. Очень. Но это не значит, что надо ее украсть и повесить у себя в спальне.

И вот как-то само собой пришло понимание, что другая все-таки может быть. Не абы какая. Не просто женщина в постели — хотя без этого тоже было несладко. Нет — именно та, которую смог бы полюбить.

Женщина для постели нашлась быстро. Но совсем не та, с которой хотелось бы остаться навсегда.

В начале октября один из владельцев ритейла отмечал юбилей. Борис тоже получил приглашение — еще бы нет! Идти не очень хотелось, тем более без дамы, но и отказаться было неудобно.

Возможно, не будь ситуация близкой к критической, все организовали бы еще более роскошно. Впрочем, и так получилось как у больших: ресторан «Империал» в пятизвездочной «Коринтии», куча народу, одетого в Black tie*, поп-группа, стрип-балет, фейерверк и прочие безобразия.

Смокинг еще можно было вынести, но бабочка активно раздражала. Пока ехал, она натерла шею, и в ресторан Борис вошел не в лучшем настроении.

— Борис Викторович! — расплылся в улыбке именинник, лично встречавший гостей на входе. — Очень рад видеть. Вы без дамы, можно вас попросить побыть кавалером моей племянницы?

Виталий Аркадьевич обернулся и кому-то энергично помахал. Поцокивая каблуками, к ним подошла брюнетка в открытом вечернем платье. Синий шелк облегал соблазнительную фигуру, подобранные в высокую прическу волосы открывали шею, к которой так и просилось слово «лебяжья». Определить на глазок возраст Борис не взялся, но вряд ли меньше тридцати.

— Наташенька, вот тебе кавалер на сегодня, — Виталий Аркадьевич приобнял ее за плечи. — Познакомьтесь. Борис Викторович, наш спаситель. Наталья, моя племянница.

— Скорее, спасатель, — уточнил Борис и поцеловал кончики ее пальцев. — Очень приятно.

— Взаимно, — Наталья приподняла идеальные брови и сделала жест, свидетельствующий о том, что ей хотелось бы взять его под руку.

Их места за столом оказались рядом, и Борис усмехнулся про себя: разумеется, все было спланировано заранее. Ну, собственно, почему бы и нет? Вечер в толпе незнакомых людей становится намного приятнее, если рядом красивая женщина.

Это была игра — тонкая, изящная. Вполне светский разговор, разумеется, на «вы», никаких пошлых брудершафтов. О его работе, о ее работе в городской администрации. О погоде и путешествиях. Об Академии госслужбы, которую оба закончили. Ничего личного. Строго очерченные рамки, идеально выверенные интонации и жесты. Даже когда танцевали, это было верхом благопристойности.

Однако с каждой минутой становилось все более очевидным, чем именно закончится этот вечер. Очевидным и волнующим, но… исключительно в одной локации.

— Борис, вы хотите дождаться фейерверка? — спросила Наталья в половине двенадцатого, демонстративно посмотрев на часики, обхватившие браслетом тонкое запястье.

— Только если хотите вы, — улыбнулся он.

— Мне кажется, мы уже не дети, чтобы ждать салюта, не находите?

В этом был такой откровенный намек, что ему осталось только достать телефон и вызвать такси.

Интересно, думал Борис, искоса поглядывая на точеный профиль Натальи, как она отреагирует, если выйти из такси, галантно помочь ей, придержав дверь, а потом поцеловать руку и сказать: «Благодарю за прекрасный вечер, был рад знакомству». Сесть обратно и уехать.

Он привык просчитывать все на два-три шага вперед. Профдеформация, ничего не поделаешь. Все стало очевидным, едва увидел карточки с их именами рядом.

Какой-то грубой корысти в подобном сводничестве быть не могло. Расплатиться таким образом за работу? Глупости. Тех денег, которые значились в договоре, в его понимании, не стоила ни одна писька в мире. Ни разово, ни по абонементу. Рассчитывать на то, что Борис влюбится, женится и станет карманным специалистом, было бы не меньшей глупостью. Благополучный бизнес в услугах его профиля не нуждался, а тонущий можно спасти всего один раз. Если подбило снова — только в топку.

Оставался вполне прозрачный и простительный вариант: найти подходящую партию для незамужней женщины из не самого простого круга. Интересно, а сама Наталья в курсе этих планов?

Словно в ответ на эти мысли на его руку легла другая — с длинными тонкими пальцами и изящным запястьем. Он повернулся к Наталье и заметил, как дрогнул в намеке на улыбку самый краешек ее губ.

Ладно, Наташа, если хочешь, доиграем до конца. Дичью, на которую охотятся, ему быть еще не приходилось. Ну что ж, вполне так новый опыт.

Такси он оплатил с карты при заказе, до адреса Натальи, поэтому сразу же вышел и помог ей выбраться — чтобы не наступила на подол и не упала. А потом так и пошел с ней к парадной, держа за руку. Как будто это подразумевалось изначально — а разве нет?

В лифте Борис попытался было начерно прикинуть стратегию и тактику, но решил, что лучше предоставить инициативу Наталье. Ну раз уж она тут такая охотница.

«Охотница-пантера перед прыжком спокойна. Я, конечно, не буду первым, обнявшим стан твой стройный»*.

Ну и последним тоже не буду, извини.

Он наблюдал, как Наталья поглаживает колечко зажатых в ладони ключей, и прислушивался к себе.

Волнение? Ну… такое. Как перед первым разом с новой женщиной. Не сказать, чтобы у него был богатый опыт в плане разнообразия, да и подзабыл уже, все-таки столько лет вместе с Катей, но, наверно, это дефолтно прошито в мужскую подкорку: все ли пройдет успешно, не опозорится ли.

Кнопка шестого этажа на пульте погасла, и лифт, дернувшись, остановился. Борис отметил, что Наталья вышла, лишь когда двери полностью разъехались. Это был своего рода маркер: такие люди не довольствуются малым, берут от жизни все. С ней стоило держать ухо востро.

Она повернула ключ в замке и бросила взгляд на Бориса, чуть приподняв брови, словно спрашивая: ну что, не передумал?

Он прислонился спиной к двери и, чуть прищурившись, посмотрел на Наталью: ну вот, ты меня заполучила, что будешь делать?

Игра продолжалась. Оставалось угадать, предусмотрена ли этим казино возможность выхода из игры.

Подойдя вплотную, она провела ладонью по щеке — легко, едва касаясь, как бабочка крылом. Одна партия мурашек пробежала по спине, другая по животу, нырнув под пояс брюк. Борис поймал руку, поцеловал выемку между пальцами.

Все это напоминало кино с налетом артхауса: красивая пара в вечерних туалетах красиво собирается заняться сексом. Он словно наблюдал со стороны. Такой мужик с пивом, в засаленной майке-алкоголичке: эй, чувак, да что ты валандаешься, засади ей по самые гланды, чтобы зенки повылезали.

Наверно, стоило сделать именно так. Прямо там, в прихожей. Задрать платье, посадить на тумбочку, расстегнуть ширинку и вставить без всяких там нежностей. А потом сказать: ну пока, Наташ. А кстати, у тебя зачетные сиськи.

Сет остался бы за ним. А потом стало бы противно.

Поэтому просто спустил бретельку платья с плеча, следуя за ней губами…

— Борь, это было классно, но…

Наталья потянулась всем телом — роскошным, без единого изъяна, с гладкой, словно светящейся изнутри кожей.

— Но? — хмыкнул он, прислонившись к спинке кровати.

Да, это было классно.

Как ледяная антарктическая пустыня. Ослепительная. Желание — и ноль эмоций.

— Ты просто роскошный любовник.

— Роскошный? Спасибо, польщен.

— Может, мне не везло, но мужчины обычно больше думали о своем удовольствии.

— Да, наверно, не везло, — Борис положил руку ей на грудь. — Для удовольствия в одни ворота женщина не обязательна. Но если уж подписался на секс вдвоем, она должна получить свой оргазм. Иначе я — как мужчина — ничего не стою.

— Интересный подход, — Наталья посмотрела на него удивленно. — Мне нравится.

— Тогда в чем «но»?

— Ты, наверно, понял, что дядечка очень старался нас свести?

— Трудно было не догадаться, — пожал плечами Борис. — А еще любопытно, принимаешь ты участие в этих планах или нет.

— Вся семейка ищет мне подходящего мужа. А я делаю вид, что не подозреваю.

— И всех, кого подыскивают, ведешь к себе домой? Проверить, годится ли?

— А ты ядовитый, Боречка, — Наталья прочертила ногтем линию на его животе. — Нет, далеко не всех. Я четыре года встречалась с одним… в общем, мы были помолвлены, но он решил, что я ему не чета. Женился на девочке с папой из Форбса. В пищевой пирамиде всегда найдется акула позубастее. Об этом я тоже говорю далеко не всем. «Но» заключается в том, что мне не нужны серьезные отношения. Я просто не-хо-чу. И если ты на что-то рассчитываешь, давай попрощаемся сразу. Секс — это меня устроило бы. Но не более того.

Неожиданно, подумал Борис.

Можно было вздохнуть с облегчением, потому что в серьезных отношениях он тоже не нуждался. Уж точно не с Натальей, которая не затронула в нем абсолютно ничего, кроме области ниже пояса. Хотя самолюбие поморщилось. Даже если женщина на фиг упала, любому мужчине будет капельку обидно, что в нем видят исключительно самца.

— Ты удивишься, Наташа, но меня такой вариант тоже устраивает. Я только что развелся, и обратно не тянет. Если хочешь, можем даже изображать пару, чтобы от тебя отстали.

— Спасибо, это было бы неплохо, — она поцеловала его и зевнула. — Давай уже спать. Если, конечно, не собираешься одеться и поехать домой.

____________________

*Слова из песни Дмитрия Маликова "Нет, ты не для меня"

Иветта

Возможно, другая зарядила бы с ноги по яйцам, встала и ушла в ночь. Решительная волевая девушка из кино или из дамских романов. Маська хоть и не была нежной ланью, но подобное в ее характер не вписывалось. Она вообще не любила скандалить. В тех ситуациях, когда другие орали, либо каменно молчала, либо язвила. Поэтому просто отвернулась и притворилась спящей.

Завтра. Все завтра. Утро вечера мудренее.

Володька храпел рядом, и Маська отстраненно подумала, что раньше не обращала внимания, как противно и громко он это делает. Как… бульдозер.

Впрочем, не все ли равно?

Еще днем она не могла представить, как отменить свадьбу. Теперь не представляла, как можно не отменить. Будто смотрела на стереокартинку: непонятные узоры, разводы, а потом сместила угол зрения — и вдруг на переднем плане появилось объемное изображение.

Все, чего раньше не видела и не понимала.

Маська могла долго сомневаться, колебаться, но если принимала решение, сдвинуть ее с него не смог бы даже все тот же бульдозер.

Не спалось, а картинка становилась все более отчетливой, и уже странно было, как могла всего этого не замечать. Если любовь и зла, то лишь потому, что слепа.

Все Володькины фразочки, шуточки, колкости, все выходки, от которых становилось за него неловко. Все, от чего коробило, и приходилось говорить себе: ну что делать, если любишь человека, принимаешь его целиком.

Вот только он-то — принимает ее целиком?

Вопрос риторический.

Принимал бы — не вел бы себя с ней как с дурочкой, которой все надо снисходительно объяснить. Например, почему ее мнение по умолчанию неверное. И что делает-то она все не так. Пока это касалось личных и бытовых моментов, Маська глотала: ну мало ли, может, и правда что-то не очень, со стороны виднее. Но работы, вот так откровенно и цинично, Володька еще не касался. Решил, что теперь уже никуда не денется, можно жрать ее с кашей? Похоже на то.

Клуб неудачников?

Володечка, в нем только один неудачник — это ты. Люди попадают в катастрофы, теряют зрение, слух, возможность двигаться, но принимают это и живут дальше. А ты завис на той дорожке, которую дворник не посыпал песком. Да, больше не мог профессионально заниматься любимым делом. Но рука-то срослась, больше ничего не пострадало. Получил образование, хорошо оплачиваемую работу. Поешь, потому что нравится. Женщины на тебя смотрят и даже любят. И все равно считаешь себя неудачником, жизнь которого закончилась в восемнадцать лет.

Андрей, Сережа, Алла, Ирочка — может, у них и были другие планы на будущее, но вряд ли они считают себя лузерами. Сама Маська… если и приходили такие мысли, когда провалилась в консу, с ними удалось справиться быстро. Нет, она не опустила руки. Просто не стала повторять попытку. Какой смысл тратить пять лет на ненужную бумажку? Больших академхоров на всех не хватит, а петь она могла и так, без консерваторского диплома. Три года занятий вокалом с педагогом даром не пропали. Да и в школе работать ей нравилось, несмотря на небольшую зарплату. Не говоря уж об ансамбле, без которого себя уже не представляла.

Жить с неудачником, который считает неудачницей и тебя тоже, да еще ни в грош не ставит твою работу — любимую работу?

Масечка, ты у себя одна, а жизнь слишком коротка.

Это уже не было злостью или обидой. Просто констатация факта. И выбор из двух вариантов: копать или не копать. Выйти замуж за человека, с которым некомфортно уже до свадьбы, или переломаться, но вздохнуть свободно.

Был, конечно, еще один момент, но Маська волевым усилием заставила себя о нем пока не думать.

Это потом. Все равно ничего не изменит, но сделать то, что должна, будет тяжелее.

К утру она задремала, а когда проснулась, Володьки, к счастью, уже не было. Собираться при нем не хотелось.

Много вещей натаскать в Володькину квартиру Маська не успела, все уместилось в спортивную сумку. Сложив ее, поставила в прихожей, села на диван, задумалась. Репетиция только завтра, концерт через два дня. Рабочий день у Володьки был ненормированным, мог прийти домой к обеду, а мог и за полночь. Звонить ему и спрашивать, когда вернется, не хотелось. Оставалось сидеть и ждать.

Впрочем, ждать не пришлось. В кармане взвыл телефон.

Марина?

Каждый раз, когда звонила медсестра из пансионата, у Маськи ёкало в животе, хотя сама попросила сообщать, если у бабушки будут просветления.

Болезнь быстро прогрессировала. Первые признаки появились лет шесть назад, но и через три года, когда поставили диагноз, они еще как-то справлялись. В крайнем случае, можно было пригласить на время сиделку. Но потом все стало так плохо, что пришлось искать специализированное учреждение: Маська чисто физически не могла находиться рядом сутки напролет, да и помочь при необходимости тоже не могла.

В «хорошем» состоянии бабушка никого не узнавала и почти себя не контролировала, но вела себя тихо. В «плохом» без конца плакала, кричала, каталась по полу и крыла матом персонал. Однако изредка случались просветления, и она на короткое время почти приходила в норму. По договоренности медсестры сразу звонили Маське, чтобы та могла приехать и пообщаться.

— Иветта Николаевна, если можете, поторопитесь, — частила Марина. — Варвара Степановна не очень стабильная, но пока в порядке.

Когда Маська жила дома, садилась на электричку — благо станция недалеко — и ехала в Красное село. От Володьки пришлось бы добираться через полгорода с тремя пересадками, поэтому вызвала такси. Заодно решила заехать на минуту домой и оставить сумку. Когда уходишь, удобнее делать это налегке, а не тащить с пыхтением свои пожитки.

Не успело такси выехать со двора, как позвонил Володька. Сбрасывать было бы слишком демонстративно, поэтому Маська притворилась, что не слышит. После третьего захода — выключила звук. Телефон жужжал в кармане рассерженным жуком. Всего семь пропущенных звонков.

— Нет! — сказала она вслух. И повторила: — Нет!

— Простите? — покосился на нее водитель.

— Ничего, извините. Это я себе, — Маська тряхнула головой и уставилась в окно.

Бабушка действительно была сегодня молодцом — словно решила скрасить Маське этот непростой день. Марина привела ее в комнату для посетителей — в цветастом байковом халате, аккуратно причесанную, улыбающуюся. Будто и не было всех этих лет болезни. Вспомнилось, как привезла ее сюда, и та, размахивая руками, все повторяла, быстро-быстро: «Подожди, Вероничка, подожди, сейчас постираю, и пойдем гулять».

— Веточка! — обняла ее бабушка. — Здравствуй, моя хорошая!

— Здравствуй, бабуль, — Маська поцеловала ее в щеку. — Как ты?

— Да все отлично, не беспокойся. Мне здесь нравится. Тепло, кормят вкусно, соседка в комнате хорошая. И врачи такие внимательные, и сестрички.

Обернувшись, Маська растерянно посмотрела на медсестру, которая обязана была присутствовать при встречах — на всякий случай. В предыдущие приезды бабушка хоть и узнавала ее, но все равно путалась, заговаривалась, а сейчас словно стала прежней. Но Марина молча покачала головой: нет, не обольщайтесь, это ненадолго.

— Ну а ты как? — они сели на диванчик, и бабушка обняла Маську за плечи. — Как хор?

— Все в порядке, бабуль, поет хор. Концерт скоро будет.

— Умничка, Веточка. Отец бы тобой гордился.

Она о чем-то рассказывала, выпытывала у Маськи, как та живет, вспоминала истории из прошлого, и все было хорошо, пока вдруг не спросила:

— Веточка, а как Никита?

Ее словно под дых ударили. Никита вел в музыкалке класс виолончели. Они встречались пять лет назад, почти год. Хороший парень, но… не сложилось.

— Нормально, — ответила Маська, проглотив колючий комок.

— Пожениться-то не думаете?

— Да, бабуль, скоро.

— Хорошо как! Я так рада. Это от него колечко? — бабушка дотронулась до кольца на ее безымянном пальце.

— Да.

— Жаль только, я на вашей свадьбе не смогу побывать, — ее глаза затуманило, руки начали мелко подергиваться. — Мне же надо будет Коленьку с Вероничкой в садик вести. Надо уже идти. Сейчас идти. Надо одеваться, а то опоздаем. Коля! Вероника!

Бабушка сорвалась на крик, вскочила, бросилась к двери, но там ее встретил санитар — здоровенный крепкий парень. Как-то ловко поймал за локти и увел.

— Хорошо, что успели, — сочувственно сказала Марина.

— Она была… как будто совсем нормальная, — поежилась Маська. — И вдруг — вот так…

— Готовьтесь к тому, что эти просветления скоро вообще прекратятся. Может, это даже было последнее. Врача будете ждать? Он где-то через час подойдет.

— Да нет, поеду. Спасибо вам.

Она вызвала такси, вышла на улицу и с удивлением обнаружила, что уже смеркается. А ведь только что было утро, она собирала вещи, ехала в Красное село.

Промелькнул соблазн отменить вызов, сесть на электричку и вернуться домой. В конце концов вещи забрала, к чему лишние объяснения? Но это показалось трусливым и… недостойным, что ли? Что бы Володька ни говорил, как бы ни вел себя с ней, у нее были свои представления о том, как надо прекращать отношения. Тем более не с каким-то случайным знакомым, а с женихом перед самой свадьбой.

К семи пропущенным звонкам добавились еще три. И пять сообщений, которые Маська открывать не стала. Сидела, откинувшись на спинку, с закрытыми глазами и… мысленно пела. Это помогало не думать. События последних дней и так раскатали ее в блин, но встреча с бабушкой добила окончательно. А впереди предстояло еще самое неприятное. И это был даже не разговор с Володькой.

То, о чем она запретила себе думать.

В окне кухни горел свет. Постояв минутку во дворе, Маська вдохнула поглубже и вошла в парадную. Поднялась на третий этаж и снова остановилась перед дверью квартиры. На площадку сочились умопомрачительные запахи. Готовить Володька не умел и не любил, наверняка что-то заказал.

Вытянув руку, Маська в последний раз посмотрела на кольцо, сняла и зажала в ладони.

Володька ждал в прихожей — наверно, увидел в окно. С букетом роз.

— Масюнь, — обнял, прижал к себе, держа цветы на отлете, — прости дурака. Я осел. Прости. Я тебя очень люблю.

Она не знала, что сказать. Когда противник выходит навстречу с поднятыми руками, чувствуешь себя в танке идиотом. Потому что не представляешь, как стрелять по безоружному, идущему с миром.

Поцеловав в щеку, Володька сунул ей букет и убежал на кухню, где что-то зашипело.

Еще можно было надеть кольцо и сделать вид, что ничего не произошло. Он, похоже, не заглядывал в шкаф и не заметил, что в ванной нет ее баночек и флаконов. Поужинать, лечь в постель, заняться любовью.

Выйти за него замуж…

Маська проглотила слезы, положила розы на тумбочку и, не разуваясь, пошла на кухню, где был накрыт стол. Со свечами и шампанским.

— Мась, — Володька повернулся к ней и осекся, увидев ее лицо.

— Прости. Я… не могу.

Она разжала судорожно стиснутый кулак и положила кольцо на стол. В кино этот жест казался каким-то нелепым, нарочитым, но сейчас Маська поняла, что не оставит его у себя, даже спрятав в самый дальний угол тумбочки.

Наверно, было бы легче, если б Володька орал, оскорблял ее, но он лишь придавил тяжелым взглядом и спросил, подчеркнуто спокойно:

— Почему? Из-за того, что я сказал? Про неудачников?

— Нет. Не только. Я не знаю. Может быть, потому что слишком долго ждала. Перегорело. Мы… очень разные, Володь.

— А может, ты решила вот так отомстить за то, что я раньше не обращал на тебя внимания? Ну а что — зачетно. Перед самой свадьбой.

Он подошел вплотную, двумя пальцами резко приподнял ее подбородок, заставляя смотреть на себя.

— Нет…

Она могла бы многое сказать, но в его глазах это все равно выглядело бы жалкими оправданиями. Поэтому просто повернулась и пошла в прихожую.

Хуже всего было то, что завтра им предстояло встретиться на репетиции. У всех на виду.

От одной мысли об этом все внутри обрывалось.

Борис

Поскольку эмоций не было изначально, а собаке желания вполне хватило одной косточки, включать голову не понадобилось — она и так оставалась в рабочем состоянии. По дороге домой Борис анализировал ситуацию, словно составлял очередной план по выводу бизнеса из кризиса. В его деле крайне важным было вскрыть именно те болячки, которые прятались глубоко под шкурой, поэтому он привык ставить под сомнение все слишком очевидное.

Разумеется, у Натальи он не остался. Просыпаться вместе — это было достаточно интимно и не входило в понятие «просто секс». Так и сказал ей, внимательно отслеживая реакцию. Как до этого наблюдал за ее лицом, предложив изобразить пару, чтобы от нее отстала родня. Однако ничего не мелькнуло, не блеснуло. Либо она говорила правду, либо была более тонкой актрисой, чем казалось.

— Как хочешь, — Наталья нырнула под одеяло. — Свет только выключи. И дверь захлопни.

Одевшись, Борис вышел из спальни и, подумав с полминуты, завернул на кухню. Взял из стаканчика бумажную салфетку, написал свой номер телефона, повесил под магнит на холодильник. С одной стороны, давал Наталье возможность инициативы, с другой, ставил ее в положение просительницы. Если захочет новой встречи, позвонит сама. Нет — ну и ладно. Совсем не драма.

В такси он думал, зачем ему вообще все это понадобилось. Возможность секса без обязательств с красивой и при этом неглупой женщиной? Положа руку на сердце, даже при таком раскладе он предпочел бы ту, которая вызывала бы хоть какой-то душевный отклик.

Скорее, это было такое… интеллектуальное казино. Наталья оказалось шкатулочкой с секретом. Тоже своего рода челлендж — раскрыть, разгадать ее. Действительно ли ее устраивают такие вот отношения без перспективы, или это просто хитрый план по загону мамонта в яму?

Разово притвориться дичью было любопытно, но если бы Борис понял, что его таким образом хитро заманивают в брачную ловушку, прекратил бы все немедленно. Впрочем, он подозревал, что, если Наталья не обманывает и действительно не хочет ничего серьезного, наверняка с ней станет скучно, как только облетит флер новизны. Секс, замешанный на одном физическом желании, без намека на чувства, казался ему таким же суррогатом, как и мастурбация.

До Кати у него были девушки — и на один раз, и те, которые нравились, но ни одну из них Борис не любил. Кроме Милы — соседки по даче.

Им было по пятнадцать, он катал ее на велосипеде, незаметно касаясь губами волос, плавал на другой берег озера, чтобы нарвать для нее кувшинок, рисовал портреты, которые тут же рвал на мелкие клочки. Так наивно, по-щенячьи, но вспоминать было приятно. Может быть, потому и приятно, что осталось нежной, романтической, ничем не омраченной влюбленностью.

Она позвонила через два дня. То ли тоже думала, насколько ей это надо, то ли решила поводить рыбку на крючке.

Борис за это время передумал всякое. Будь он уверен, что Наталья не врет, все было бы намного проще. Никаких сантиментов, постель, ну и поговорить. Пока не надоест. Но что-то мешало поверить. По правде, игра эта ему не слишком нравилась. Вроде и занятно, но… с душком. Как сложное блюдо в экзотическом ресторане. Не знаешь, то ли повар взял несвежие продукты, то ли так и было задумано.

В общем, если б Наталья не позвонила, он бы не расстроился. Но и отказываться от встречи не стал. Договорились, посидели в ресторане, поехали к нему домой. Все это мало отличалось от первого раза.

Неплохо.

Пожалуй, вот и все, что Борис мог сказать.

За две недели они встретились три раза, а потом Наталья спросила вскользь, не будет ли он возражать, если их пригласят в гости ее родители.

— А тебе не кажется, что рановато? — спросил он, прикидывая, как лучше поставить в этой комедии точку.

— Ты же сам предложил изобразить пару, — Наталья пожала плечами.

— Да. Но, думаю, твои родители знают, что мы познакомились недавно. К чему форсировать?

— Послушай, Боря, — она закинула руки за голову, и он невольно уставился на ее призывно приподнявшуюся грудь. — Давай начистоту. Ты ведь думаешь, что это такой хитрый план? Что я уверяю, будто не хочу серьезных отношений, чтобы усыпить твою бдительность и потихоньку заставить жениться? Ну вот честно, думаешь же?

— Ну… не исключаю такую возможность, — похоже, отпираться не имело смысла.

— Спасибо за откровенность. Ты умный мужик, и задурить тебе голову было бы сложно. Если б я действительно собиралась это сделать.

— Взаимно спасибо, — все эти игры в один момент показались глупыми и никчемушными. — Тогда давай предельно честно. Уж у меня-то точно нет никаких хитрых планов. Потому что жениться в обозримой перспективе не собираюсь. Сыт по горло. И прости, Наташа, но ты не та женщина, в которую я мог бы влюбиться. Поэтому если думаешь, что вот сейчас просто потрахаемся, а там как карта ляжет, то не стоит. Не ляжет. Меньше всего хотелось бы причинить тебе боль, если вдруг окажется, что твоя френдзона взяла и превратилась в тыкву.

— Тогда просто допусти, что я сказала правду. Мы друг другу ничего не обещали. Давай договоримся, что в любой момент любой из нас может сказать: извини, но на этом все. И не думай, пожалуйста, что это тоже пункт хитрого военного плана. Люди или доверяют друг другу, или нет.

— Хорошо, — Борис подтащил ее к себе. — Make love, not war*

Люди или доверяют друг другу, или нет…

Наталье Борис не доверял. Вроде и причины не было, но… чуйка говорила: что-то не так, а она редко его подводила. Если хорошо подумать, то вообще не подводила. Иначе не смог бы заниматься тем, что получалось и приносило неплохой доход. Другое дело, не всегда ее слушал, а потом чесал репу: эх, блин, а ведь интуиция предупреждала.

Разве он не замечал, что с Катей происходит что-то не то? Замечал. И то, что нервничает не по делу, и что проваливается в какие-то грезы, и ее новые юбки с ярким макияжем на работу.

«Это ты для Оли с Юлей так прихорашиваешься? Или для попугая?»

«Ну я иногда тоже на продажи встаю. И вообще… если я замужем, что, должна ходить как пугало? Может, мне еще паранджу надеть?»

Он тогда в шутку спросил, а получил злобный ответ из реактивной установки «Змей Горыныч». Совершенно неадекватно. Задуматься бы. Но когда любишь, страшно задумываться в этом направлении. Проще сказать себе, что все это глупости. Показалось.

А вот сейчас уже не казалось. Если сначала Борис и сомневался, то после «разговора начистоту» перестал. Эффект получился прямо противоположным тому, на который рассчитывала Наталья. Хотя стоило признать, что она крепкий орешек, достойная противница. Умеет ловко чувствовать настроение и переобуваться в прыжке. Взять хотя бы тему знакомства с родителями, которая моментально закрылась, стоило Борису отозваться об этой идее неодобрительно.

Непонятным было одно: почему именно он. С такой ловкостью Наталья могла бы захомутать кого-нибудь на порядок выгоднее. Впрочем, откуда ему было знать. Озвученная версия о женихе, отдавшем предпочтение девушке с папой из Форбса, сильно смахивала на правду. Возможно, охотилась в тех угодьях, до которых не дотянула, обломалась раз-другой и решила поумерить аппетиты. А тут подвернулся пусть и не олигарх, но небедный, нестарый, разведенный и собой не урод. Почему бы и не да?

По большому счету, надо было прекращать этот цирк. Воспользоваться ее предложением. Сказала ведь: расстаться можем в любой момент без вопросов. А вот не стоит, Наташа, предлагать в надежде, что твою инициативу отвергнут.

Надо было прекращать. Но Борис все тянул. Почему? Хороший вопрос. Из-за технически годного секса? Или из-за интриги: ну-ну, посмотрим, что ты еще придумаешь? Или все дело было в той пустоте, в которую его засасывало после развода? Хотелось чем-то заткнуть эту дыру. Если не чувствами, то присутствием живого человека, пусть даже не слишком подходящего и всего лишь на время.

Как бы там ни было, что-то мешало сказать: прости, Наташа, но давай на этом остановимся.

В тот день он закончил работу с ритейлом, сделав почти невозможное. По итогам его переговоров удалось реструктурировать долги и кредиты, заключить новые контракты. Полным ходом шла аттестация персонала, несколько убыточных точек готовили к закрытию, а три новых магазина — к открытию в более удачных местах. Все рекомендации были аргументированными и подкрепленными расчетами, и теперь все зависело исключительно от исполнителей. Впрочем, Бориса это уже не касалось, гонорар на карточку упал.

Обычно после окончания большого проекта он устраивал себе небольшой отпуск, на неделю максимум. Уезжали куда-нибудь вдвоем с Катей, на море или в не слишком засиженное туристами место. После кирпичного завода была дача, но сейчас туда совсем не хотелось. Сыро, грязно, холодно.

Гоа? Шри-Ланка? Малайзия? Или, может, Сингапур? Но уж точно не с Натальей.

Вдруг само собой, сразу, пришло решение: хватит, наигрался. Сегодня он с ней попрощается. Эти отношения напоминали табуретку без одной ножки. Хоть и стоит, но надо прилагать усилия, чтобы не навернуться, и он от этого устал. Если уж так припрет, можно снять какую-нибудь одноразовую давалку. Переспали — разбежались, и никаких сложностей.

Расставание — всегда неприятно, но через это предстояло перешагнуть.

— Привет, Наташ, — сказал он, набрав номер. — Вечером сходим куда-нибудь?

— Слушай, мне тут про один грузинский ресторанчик рассказывали, недалеко от Лесного, — подумав, ответила Наталья. — На Комиссара Смирнова. Говорят, неплохой.

— Грузинский так грузинский. За тобой заехать?

— Наверно, нет, — она задумалась. — У меня тут аврал на работе, могу задержаться. Давай прямо там встретимся, часиков в семь. Если что, позвоню.

Борис нашел ресторан в интернете, заказал столик. Настроение упало ниже плинтуса. Сидеть с ней, есть, разговаривать о чем-то, чтобы в конце вечера сказать: «Наташа, спасибо за все, но… прощай»? Закончить в постели и попрощаться после этого? Вообще отстой. Перезвонить и поставить точку без особых рассусоливаний, парой фраз? Ну, блин, может, еще смску отправить?

Нет уж, доктор сказал в морг — значит, в морг.

Раньше у него таких проблем не было. Но, по правде, и отношений таких дурацких — тоже. И о чем только думал, когда подписался на этот балаган? Да еще и пару предложил изобразить, идиот. Хотелось посмотреть, что из этого выйдет? Посмотрел? Доволен? Ну вот и выгребай теперь как знаешь.

Узкая улочка оказалась усыпанной красно-синими знаками, как подросток прыщами. А где стоянка была разрешена, там густо теснились машины. Приткнуться удалось только у поворота к Выборгскому дворцу культуры. Минут пять пешком, но на холодном сыром ветру — неприятно.

Закрыв машину, Борис вышел на тротуар, и тут в кармане зажужжало. Отойдя к стенду с афишами, он достал телефон и нажал на соединение.

— Боречка, извини, — хныкнула Наталья. — Не получится сегодня. Припахали так, что вряд ли раньше девяти освобожусь. Даже позвонить не могла, вот только сейчас на минутку вырвалась.

— Ладно, ничего. В другой раз сходим. Счастливо. Позвоню.

Убирая телефон, он вздохнул то ли с облегчением, поскольку разговор откладывался, то ли с досадой — уж лучше было бы покончить со всем сразу. Скользнул равнодушным взглядом по афишам и вдруг за что-то зацепился. И посмотрел еще раз. Уже внимательнее.

_______________

*Make love, not war (англ.) — "Любите, а не воюйте", известный антивоенный лозунг 60-х годов прошлого века

Иветта

Всю ночь Маська провертелась пропеллером. Палец без кольца казался замерзшим. Нет, она ни о чем не жалела. Хотя… все-таки жалела. Но не о том, что порвала с Володькой, а о том, что все сложилось именно так. Впрочем, это было бессмысленно. Назад не отмотаешь, ничего не исправишь.

Теперь на первый план вышли те мысли, которые Маська старательно от себя отпихивала.

Она не сомневалась, что Володька из хора уйдет. Странно, если б остался. Притворяться, что не было этих пяти месяцев, что расстаться за три недели до свадьбы — это пустяки, дело житейское? Стоять бок о бок — а на сцене они реально стояли рядом — и петь как ни в чем не бывало? Это надо быть какими-то киборгами.

С другой стороны, его уход стал бы для хора катастрофой. Найти хорошего тенора всегда проблема. Найти тенора, который вписался бы в звучание и в рекордно короткие сроки впелся в репертуар, вообще из области ненаучной фантастики. Переписать полтора десятка произведений в те же самые рекордно короткие сроки на пятиголосие, учитывая, что до концерта два дня, Маська не успела бы физически, да и переучивать — легче выучить с нуля.

Я должна была остаться с ним только из-за того, что без него хору не обойтись, спрашивала она себя с беспомощной злостью. И отвечала: нет, не должна. Но теперь выкручивайся как хочешь.

Как и в предыдущую ночь, Маська уснула к утру и проснулась к обеду — с раскалывающейся от боли головой. Кое-как встала, закинулась лекарствами, выпила кофе. Бродила по квартире из угла в угол, попыталась разобрать сумку, но не смогла.

День тянулся резиной. Она сказала себе: пережила вчерашний разговор — переживет и репетицию. Нечего умирать раньше смерти.

На входе в здание ее поймал администратор и уволок к себе — обсудить вопрос по аренде. А когда Маська добралась до репетиционной комнаты, все сидели и слушали, как Володька играет на рояле.

Она замерла на пороге. Мурашки побежали по спине, до того это было невероятно. Раньше его игру ей доводилось слышать всего дважды, так, баловство, но сейчас…

Маська смотрела на его лицо и чувствовала, как ее заливает соленая волна: что же она наделала?! Вспомнилось, как мечтала о нем, как надеялась, что когда-нибудь обратит на нее внимание. Ну и кое-что еще другое вспомнилось, да так, что жаром обдало.

Тут Володька заметил ее, и одухотворенно-страдающее выражение сменилось каменно-ледяным. Оборвав пассаж на середине, он преувеличенно аккуратно закрыл крышку и встал.

— Это была прощальная гастроль маэстро-лузера Владимира Комарова. На этом, мальчики и девочки, позвольте откланяться и попрощаться.

— В смысле? — прогудел Сережа.

— В том смысле, что Иветта Николавна решила: я ее недостоин. При таком раскладе мне тут делать нечего.

— Подожди, — сдвинул брови Андрей. — У нас же концерт послезавтра.

— Все вопросы к художественному руководителю. Будьте здоровы.

Наваждение как рукой сняло, и стыдно стало за свой всплеск — не передать.

— Черта лысого в ступе, Владимир Анатольевич, — сказала Маська ласково.

Он посмотрел на нее, насмешливо приподняв брови.

— Даже в ступе?

— Ты по договору оформлен, и, кстати, трудовая у тебя в «Концерте» работает. Хочешь, чтобы по статье выперли?

— Да не срать ли? На пенсию статья не повлияет.

— Подожди секунду, — Андрей решительно отодвинул Маську в сторону, и та, взглянув на него, подумала, почти весело: ой, не по тому парню я сохла. — Вот что, Вова. Ваши отношения — это ваше личное дело. Но ты сейчас решил кинуть пять человек оптом. Игры в песочек закончились, когда мы подписали первый договор. Если так припекло в жопе, дай нам время найти тебе замену. И учти, мудила-мученик, то, как ты сейчас себя ведешь, только подтверждает, что Иветта Николавна права, ты ее недостоин.

Володька как-то резко сдулся и обвел коллег взглядом. Увиденное, похоже, не обрадовало. Неужели и правда думал, что будут сочувствовать ему и винить во всем Маську?

— Ну раз вопрос стоит так, — он надменно вздернул подбородок, — эти четыре концерта я спою. Договор заканчивается в конце сентября. Ищите — и обрящете.

Забрав куртку, Володька вышел, бахнув дверью. Маська села на стул и уткнулась в колени, умирая от стыда. Как будто голой оказалась перед всеми.

— Масечка, ну ты чего? — Алла подошла, положила руки на плечи. — Все ты правильно сделала, умничка. Мы вообще понять не могли, как тебя угораздило. Он, конечно, красавчик и поет ангельски, но такой говнюк.

— Ой, Алка, — невольно фыркнула Маська, — тебя за такие слова на поклоны не поставят на солее*?

Оторвав нос от коленей, она успела заметить пробежавшую по лицу Аллы тень.

— Не поставят. Давайте лучше подумаем, что делать будем. Хорошо еще, всего четыре концерта из-за отпуска. А потом что?

— А что потом? — Маська горестно вздохнула. — Понятия не имею. Тенора вообще твари краснокнижные, а нам абы какой не пойдет. Надо, чтобы голосом вписался и в репертуар быстро впелся. Ладно хоть месяц есть, я-то думала, что вообще трындец. Уже всю голову сломала. Мы не можем просто взять и выкинуть один голос, везде дыры будут. Значит, придется переписывать срочно и переучивать. Хотя все равно получится задница, перекос в низы. Ты, Алл, одна верхи не вытянешь. Может, объявления дать во всякие тематические места? Что тенор требуется в концертирующий коллектив?

— Почему нет? — хихикнула Ирочка. — Устроим кастинг.

— Есть один перец, — наморщил лоб Андрей. — Богический тенор, по тембру на Комарова похож, только помягче. С листа читает не хуже тебя, Мась. Конса, хоровой опыт и все такое. Как раз ищет, куда податься.

— Андрей, нет! — зашипела Алла со страшной миной. — Только не это!

— А что такое? — Маська сделала охотничью стойку и повторила Ирочкино: — Почему нет?

— Потому что он еще больший говнюк, чем Комаров. Ни в одном месте надолго не задерживается, и, заметь, не уходит — выносят на лопате. В приличные церковные хоры его уже не берут, у регентов он в черном списке. Мы с ним когда-то пели у Жукова в патриаршем Валаамском хоре. Оттуда его тоже выгнали. Я сдуру позвал в наш — с тем же успехом, Алка не даст соврать.

Маська колебалась. Представить большего говнюка, чем Володечка, на данный момент ей было сложно.

— А может, все-таки попробуем? Например, на испытательный срок. Да и договоры мы подписываем каждый месяц. Не пойдет — попросим на выход. А параллельно будем еще кого-нибудь искать.

Алла скривилась, но промолчала. Андрей пожал плечами.

— Хорошо, позвоню ему. Но учти, Маська, я тебя предупредил.

Перед первым концертом ее трясло так, что пришлось Ирочке залезть в свою походную аптеку.

— Вот, выпей! — приказала она и едва ли не насильно затолкала в рот какие-то таблетки, от которых включился режим автопилота.

Маська стояла на сцене рядом с Володькой, дирижировала, пела, улыбалась, кланялась, что-то говорила, а внутри все замерзло. Они не сказали друг другу ни единого слова. Впрочем, проигнорировал Володька не только ее. Пришел молча, ушел молча.

— Такое чувство, как будто мы всем хором отказались выйти за него замуж, — заметила Ирочка. — Ну и хрен с ним.

Обычно после концертов Сережа подвозил Андрея и Аллу, а Ирочку забирал муж. Маська в последние месяцы ездила с Володькой, хотя раньше приходилось добираться с концертным платьем на такси — ну совсем не по пути ни с кем. Но теперь Сережа решительно отобрал у нее чехол:

— Сегодня довезу всех. Надеюсь, на том свете мне это зачтется.

Ирочкин муж болел, взяли с собой и ее. И вот теперь она кипела — похоже, Володькино поведение задело ее не на шутку. Маська всегда удивлялась, откуда в этом сорокалетнем пушистом шарике столько энергии.

— Ребят, можно я уже скажу? — повернулась она с переднего сиденья.

— Ира! — предостерегающе покачал головой Андрей.

— Нет, я просто больше не могу. Масечка, извини, тебе, конечно, неприятно будет, но лучше, чтоб ты знала. Когда мы от Макара ушли, предложили Ане Светловой хормейстером. Она отказалась — мол, мне рожать вот-вот, не до того. Позовите, говорит, Масю, она тоже дирижер, с красным дипломом. А мы ведь и не знали даже. И Володька говорит: давайте я ей позвоню, она в меня втрескалась, дура, по самые пятки, не откажется.

— И почему я не удивлена? — равнодушно отозвалась Маська. — Странно, что тотализатор не организовали, соглашусь или нет.

— Мась, — подключился Сережа, не отрываясь от дороги, — я не знаю, увидел он в тебе что-то после Карачи, когда тот режик на тебя таращился, или просто решил, что пора уже жопу припарковать. Но одно могу сказать точно: ничего хорошего из этого брака не получилось бы. Это инфантильный лузер, которому надо вытирать сопли и уверять, что он гениальный. А он будет тебя унижать, повышая свою самооценку. Хорошо, что ты успела это понять, пусть и в последний момент. Удивляюсь только, как раньше не разглядела.

— Как не разглядела? — усмехнулась Маська. — Не хочется повторять банальности про злую любовь и козлов. И о том, что лучше поздно, чем никогда. Ничего, ребят, я переживу. Спасибо вам огромное за то, что поддержали. Если честно, я боялась, что вы на его стороне будете. Проблемы-то у всех теперь. Из-за меня.

— Дурочка ты, Маська, — Алла сжала ее руку. — Мы же тебя любим. Ничего, споем эти три концерта, и все будет позади. Завтра придет Румянцев, смотри только в него не влюбись, а то я его своими руками задушу, — она наклонилась и шепнула ей на ухо, чтобы не слышали остальные: — Потерпи, Мась, все будет хорошо. Самое неприятное уже позади, поверь. Ты хотя бы сама это сделала. Когда тебя бросают за месяц до свадьбы, намного тяжелее.

Таблеточная заморозка отошла, и полночи Маська проплакала. От всего сразу. И от того, что Володька, оказывается, все знал о ее чувствах и соврал, будто не догадывался. «Втрескалась, дура… не откажется» — вот как, значит, все было. И от того, что хорик ее любит. И… в общем, от всего.

К утру полегчало, и она уже думала о другом: как все пройдет с новым тенором, удастся ли найти общий язык. Андрюшино предупреждение напрягало. А еще вдруг всплыло и связалось вместе то, на что сразу не обратила внимание.

«Андрей, нет! Только не это!»

«Только в него не влюбись, а то я его своими руками задушу».

«Когда тебя бросают за месяц до свадьбы, намного тяжелее».

Она ведь подумала, что Алла имела в виду Володьку: мол, ему тяжелее. Но с чего ей вдруг беспокоиться о нем? Значит, о себе?

А что, если этот самый Костя Румянцев как раз и был тем типом, который ее бросил перед свадьбой? Это многое бы объяснило. Но, с другой стороны, тогда вряд ли бы Андрей о нем заикнулся, уж он-то точно знал бы. Не спрашивать же.

В общем, Маська поняла, что с новеньким надо держать ухо востро. И при любом раскладе искать кого-то еще.

Представляла она его себе эдаким зловещим Мефистофелем, однако в класс вошел мальчик-зайчик, очкарик-ботаник с очень подходящим к фамилии румянцем во всю щеку. Чистенький, аккуратненький, в пиджачке с галстуком. Вежливо поздоровался, кивнул Андрею с Аллой.

По диапазону и тембру Костин голос действительно был очень похож на Володькин, но мягче и приятнее. Маська попросила его почитать с листа, потом спеть пару фраз по очереди с каждым из певунов и со всеми вместе, вслушиваясь, как сочетается. Если шероховатости и были, то терпимые и вполне исправимые.

— Ну что ж… — подвела она итог. — Предварительно вы нам подходите, Костя. Я вам дам репертуар для домашней работы и расписание репетиций. Если все пойдет нормально, в октябре подпишете договор и будете с нами выступать. Первый месяц — испытательный срок. Но учтите, зарплата у нас не слишком высокая, к тому же зависит от количества концертов.

— Да, мне уже сказали, — кивнул он. — Спасибо.

— Тогда начнем с “Вьюна”.

Маська задала тон, обозначила ауфтакт**, однако начать не успели.

— Простите, но это не фа, — смущенно сказал Костя и спел звук на четверть тона ниже. — Фа вот.

Абсолютным слухом среди них никто не страдал, тон на репетициях для экономии времени Маська задавала без камертона. Чуть ниже, чуть выше — никого не парило. Хорик был выдрессирован так, что не стал бы возражать, даже обзови она нотой фа си-бемоль другой октавы. А вот абсолютников в хорах не любили. От чужой фальши они дергались, но сами могли лажать ничуть не меньше.

— Костя, — спокойно сказала Маська, — вы же опытный хорист, должны знать, что абсолютный слух у нас расценивается как прискорбная болезнь, о которой нужно предупреждать заранее. Как о СПИДе перед сексом.

Кто-то сдавленно хихикнул, Костины щеки превратились в два снегириных пуза.

— Я не виноват, что у меня, как вы выразились, прискорбная болезнь. Могу транспонировать***, но фа, которое не фа, сбивает.

— Будем считать, что переговоры прошли успешно. На концертах я задаю тон по камертону. На репетициях — как сочту нужным. Вы транспонируете, я даю «му-му» вместо фа, которое не фа. Идет?

— Вполне, — улыбнулся Костя, и Маська заметила, как закатила глаза Алла.

_________________

*солея — возвышение перед алтарной преградой или иконостасом в православном храме

**ауфтакт — дирижерский жест (взмах), предшествующий начальной доле звучания

***транспонирование — перенос мелодии в другую тональность, то есть на другую высоту

Борис

Он стоял и таращился на афишу, как баран на новые ворота. Разве что не жевал ее взглядом.

Та девчонка из поезда. Иветта. Только совсем не такая. Красивая, яркая. Вечерняя прическа, открытое концертное платье. На втором плане еще две женщины в таких же платьях и трое мужчин во фраках.

«Вокальный ансамбль «Мелодика». Художественный руководитель и дирижер Иветта Максимова».

Та Иветта была… ну каким может быть человек ночью в поезде? Вот такой и была. Растрепанный хвостик на макушке, мешковатая футболка, спортивные штаны. Сначала показалось, совсем молоденькая, лет двадцать, потом разглядел, что постарше. Но было в ней что-то такое… детское, вызывающее невольную симпатию.

Борис вспомнил, как интересно было смотреть на нее — на ее руку, которая жила какой-то собственной загадочной жизнью в ритме неслышимой музыки, на лицо — такое же живое. Девушка с головой ушла в телефон, ее губы шевелились, она то улыбалась слегка, то хмурилась, недовольно морщилась и кивала, как будто нашла ответ на загадку.

Тогда он сказал правду: ему действительно всегда нравилось наблюдать за увлеченными чем-то людьми. В этом заключался некий особый драйв и… эротика, причем независимо от пола. Хоть и было ему в тот момент ну совсем не до эротики.

Когда Иветта… надо же, Иветта! Ей на удивление шло это странное имя. Интересно, как ее зовут дома? Ива? Вета? Когда она почувствовала, что на нее смотрят, вздрогнула, уши покраснели. Сразу стала похожа на вздыбившего иглы ежа. Ну как же, застал врасплох, помешал. А потом, когда начала рассказывать о своем хоре, иглы убрала, раскрылась, глаза заблестели.

Борис не ожидал, что она начнет говорить о себе. Как-то плавно перешла с хора, с музыки на свою жизнь, все более личную. И лицо снова изменилось — стало каким-то… растерянным, что ли? Его совершенно не интересовали ее проблемы с женихом, да он толком и не слушал, думая о своем. Так, что-то по верхам схватывал, кидал реплики, обозначая участие в разговоре. А ей и не нужно было, она разговаривала не с ним — сама с собой. Но какая-то волна эмоций передалась и ему. Девушка говорила, что не уверена до конца, стоит ли ей выходить замуж, а он думал о том, имеет ли смысл и дальше вытягивать из болота их с Катей семейную жизнь, которая все больше погружается в тину.

Борис вспомнил неприятного парня на перроне, тащившего чемодан. И как шла рядом с ним Иветта, похожая на нахохленную птицу. Они напоминали пару со стажем, давно надоевшую друг другу. И что только она в нем нашла? Трахается, как бог? Или поет, как ангел?

Любопытно, что она тогда решила? Вышла за него или нет? Кажется, свадьба предстояла через пару недель или около того.

А кстати, парень этот — вот он, на афише. С самодовольной рожей. Значит, все-таки осталась с ним. Иначе вряд ли продолжали бы петь в одном ансамбле.

Хотя… может, просто афиша старая. Печатают-то их заранее.

Ну не настолько же заранее. С того разговора в поезде прошло уже два месяца.

Стоп. Какое ему, собственно, дело, вышла Иветта замуж или нет? Абсолютно никакого.

Борис уже хотел идти обратно к машине — не в ресторан же одному, — но почему-то снова уставился на афишу, разглядывая всех певцов по очереди. За исключением долбаного жениха, конечно. На него смотреть совсем не хотелось.

Ансамбль был такой… очень фактурный, один другого краше. Мужчина с краю — изящный, в возрасте, но моложавый, напоминающий Тома Круза. Второй — наоборот, Илья Муромец с бородой, плечищи распирают фрак. Хрупкая девушка-шатенка какой-то неземной красоты и маленькая кругленькая блондинка, похожая то ли на одуванчик, то ли на белого шпица, посмотришь — тянет улыбнуться. И сама Иветта — прямо королева!

Захотелось вдруг увидеть, какая она на сцене. Снова поймать тот ее драйв. Да и вообще отвлечься. Почему бы и нет? Хоть и не слишком любил он подобное пение, все лучше, чем ехать домой, в сотый раз мусоля свои дурацкие отношения с Натальей и сорвавшееся прощание.

На часах было пять минут восьмого, до начала концерта оставалось всего ничего. Борис нашел кассу и купил билет во второй ряд. Чувствовал он себя при этом немного неловко, как взрослый дядька, которого занесло в кино на детский фильм. Но публика в зале была вполне приличная, многие с цветами. Явно не случайные люди вроде него. Едва успел найти свое место, как на сцену выплыла пышная дама в синем бархате и в нескольких фразах представила ансамбль, назвав его участников «молодыми и самобытными».

Под аплодисменты «молодые и самобытные» вышли на сцену, и Борис с удивлением увидел вместо жениха Иветты румяного юношу в очках. Это, конечно, могло ничего и не значить, но он почему-то обрадовался. И тут же одернул себя, напомнив, что, вообще-то, ему нет до этого никакого дела. Не вышла замуж — ну и молодец. Вышла — тоже не его проблема.

Дама объявила первый номер — какой-то мотет четырнадцатого века, Борису это вообще ничего не сказало. Хористы синхронно раскрыли папки, Иветта поднесла руку к губам, тихо пропела несколько звуков, и…

И у Бориса отвисла челюсть, а по спине побежали мурашки. Со слухом у него обстояло не очень, музыку предпочитал такую, под которую удобно заниматься в тренажерке или ехать в машине, но этот… как его? Мотет? Это было что-то завораживающее. Он сначала даже не понял, на каком языке поют, потом сообразил, что французский. Голоса сплетались, расходились, догоняли друг друга, и это было похоже на диковинный узор. Странные для непривычного уха скачки мелодии, замысловатые украшения, диссонирующие сочетания звуков — все это затрагивало какие-то очень глубинные струны, и они отзывались, да так, что начинало щипать в носу.

Иветта стояла лицом к залу, дирижируя двумя руками — не размахивая ими, как в его представлении должен был делать дирижер, а лишь показывая что-то аккуратными, сдержанными движениями кистей, тонких длинных пальцев. Борис подался вперед и следил за ними, ничего не понимая, но так, словно это были руки фокусника. Потом переводил взгляд на ее лицо — оно светилось изнутри, глаза сияли. И снова на руки — как загипнотизированный.

Когда заканчивалась песня, он выныривал из глубины, чтобы перехватить воздуха и опять погрузиться в чарующие звуки. Все первое отделение было посвящено западной средневековой музыке, Борис не понимал смысла, даже когда пели на знакомых ему английском и французском языках, и только радовался этому: слова не мешали мелодии, они сами были ее частью.

Ближе к антракту он решил, что обязательно как-нибудь поймает Иветту после концерта. Зачем и что скажет, не представлял, но точно знал: если не сделает этого, потом капитально пожалеет.

Антракт был коротким, всего пятнадцать минут, но Борис успел купить программку: небольшой листочек с бледной фотографией, под которой были перечислены все участники ансамбля, а на обороте — исполняемые произведения. Из перечня следовало, что во втором отделении петь будут уже русское — народные песни, романсы, что-то церковное.

Тенор Владимир Комаров был перечеркнут, а сверху написано от руки: Константин Румянцев. Стало быть, афиши и программки действительно печатали заранее. Борис представил, как кто-то сидел и дописывал в каждой этого самого румяного Румянцева, и от души посочувствовал.

— Скажите, пожалуйста, — он постарался как можно обаятельнее улыбнуться пожилой тетке, которая продавала программки, — а где у вас выход служебный? Знакомая выступает, хочу ее подождать.

Тетка с сомнением пожевала губу, но все-таки рассказала, с какой стороны подойти. Оставалось только надеяться, что Иветту не будет встречать… ну мало ли, все тот же Комаров. Или еще кто-нибудь.

Во втором отделении она вдруг поймала его взгляд и… узнала? По лицу пробежало что-то странное — смущение, растерянность. Чуть сдвинув брови, Иветта отвела глаза, но почему-то это раззадорило еще сильнее. Теперь он уже не столько слушал — хотя нет, слушал, конечно, еще как, — сколько ждал окончания.

Едва ансамбль раскланялся и ушел за кулисы, собрав урожай букетов, Борис рванул в гардероб. Быстро оделся и отправился на поиски служебного выхода. Толпы фанатов не обнаружилось — вообще никого, и это радовало.

Ждать пришлось довольно долго. Первым появился, держа на сгибе руки чехол с костюмом, румяный очкарик. Потом Илья Муромец с рыжей красоткой. Покосились на него синхронно, переглянулись. За ними веселым шариком выкатилась блондинка, тоже посмотрела с подозрением. Иветта вышла, о чем-то разговаривая с Томом Крузом.

— Мась, ты такси-то вызвала? — спросил тот гулким басом.

— Черт, — Иветта хныкнула. — Забыла. Сейчас вызову.

Ага, а вот это уже в тему, подумал Борис и шагнул вперед.

— Иветта!

Она остановилась, и даже в тусклом свете фонаря у выхода было видно, что покраснела. Том Круз сурово нахмурился.

— Сереж, все в порядке, — Иветта коснулась его рукава, едва не уронив чехол. — До завтра.

— Ну… до завтра, — пожав плечами, басистый Том Круз Сережа ушел.

Иветта стояла и смотрела под ноги.

— Вы меня не помните? — Борис почувствовал себя кромешным идиотом. — Мы с вами…

— В поезде ехали, — перебила Иветта. — Помню, конечно. Только я тогда ваше имя не расслышала, а переспросить неловко было.

— Борис.

— Очень приятно, — пробормотала она. — А как вы?..

— Оказался на концерте? Случайно. У меня здесь рядом встреча была назначена, но сорвалась. Увидел афишу, узнал вас. Вспомнил, как вы про свой хор рассказывали. Решил послушать. Очень понравилось. Вы правда здорово поете.

Что ты лепишь-то, придурок?! Скажите, пожалуйста, вы так здорово поете!

— Спасибо, — Иветта качнулась с носка на пятку, и ему показалось, что сейчас скажет: ну ладно, мне пора, до свидания.

— Иветта, может, вас подвезти?

— Да нет, что вы, — она замотала головой. — Я… доеду. Сама. Я далеко живу. В Московском районе.

— А я тоже, — решительно соврал Борис. — Все равно по пути.

— Ну… я не знаю. Да нет, не надо, я на такси. Спасибо.

— Послушайте… — черта с два ты на такси поедешь, Иветта! — Я понимаю, вы меня не знаете, и все такое. Давайте вы кому-нибудь номер машины сбросите.

— А вдруг вы ее угнали? — улыбнулась она, и у Бориса отлегло от сердца: поедет!

— Так, вот, — он вытащил из кармана куртки обложку с правами и техпаспортом. — К тому же все ваши певцы прошли мимо и внимательно меня рассмотрели. Включая Сережу. Так что безнаказанно вас убить и съесть не получится.

— Это да, — Иветта тихо хихикнула. — Мы вас еще в зале срисовали. Ладно, раз по пути — везите. Но номер отправлю. На всякий случай. Подержите, пожалуйста.

Она отдала ему чехол, достала телефон и переписала из техпаспорта номер. Пискнуло отправленное сообщение. Борис пошел к машине, так и не вернув платье — без него точно не сбежит! Иветта — за ним. Снял сигналку, открыл переднюю дверь, чехол положил сзади. Забил в навигатор адрес, поехали.

Теперь придумать бы еще тему для разговора. Кажется, в голове воцарился полный вакуум.

— Скажите, а вам правда понравилось? — после долгой паузы спросила Иветта.

— Очень, — он охотно уцепился за возможность разбить напряженное молчание. — Особенно самая первая вещь. Просто необыкновенная. Я про такого композитора даже не слышал*.

— Гийом де Машо? Мало кто слышал. А он был очень интересным человеком. Секретарем и личным другом чешского короля Яна Люксембургского. Не только музыку писал, но и стихи, и прозу. Его называли последним трувером — это как трубадуры, но чуть позже и во Франции. После смерти короля вернулся на родину, стал священником, продолжал писать музыку. А когда ему было за шестьдесят, влюбился в молодую девушку, причем взаимно. Но он же был монахом, поэтому все осталось платонически… ну, наверно. Считается, что ту песню, которую мы пели, он сочинил для нее — как диалог двух влюбленных. А я переписала ее на шесть голосов. Простите, наверно, вам все это не очень интересно.

— Знаете… — Борис посмотрел на нее и с трудом перевел взгляд обратно на дорогу. — Еще сегодня утром мне это было бы действительно не интересно. А вот после вашего пения — очень даже. Значит, вы сами делаете аранжировку?

— Ну, это не совсем аранжировка, — поправила Иветта. — Скорее, транскрипция. Да, для шести голосов оригинальных произведений мало. А унисон — ну, когда несколько человек поют одно и то же — в маленьком ансамбле звучит грязно. Поэтому приходится расписывать. Это сложно, но мне нравится. И результат того стоит.

— Еще как стоит!

Если б можно было вести машину, глядя одним глазом вперед, а другим вправо, он бы так и делал. Но увы. Поэтому таращился на нее на светофорах. Не замечал зеленый, сзади гудели. А еще радовался, что Московский район так далеко от Выборгского. Ехал бы и ехал, слушая мягкий низкий голос, заставляющий все внутри вибрировать, ловил бы краем глаза ее улыбку.

Но все рано или поздно заканчивается. Борис притормозил у длинного кирпичного дома, заглушил двигатель.

Ну же, давай, баран!

Так страшно не было, наверно, даже когда в первый раз приглашал девочку в кино. В седьмом классе.

— Иветта, а вы завтра вечером свободны?

Ее лицо мгновенно стало жестким и холодным, заморозив его внутренности в ледяной ком.

— Борис… В поезде у вас было обручальное кольцо. Я не…

— Я в разводе, — выпалил он, словно Иветта уже уходила. — Паспорт показать? — и тут же, не дав ей ответить, бросился в атаку: — А вы?

— А что я? — ее закушенная губа не пускала на волю улыбку. — Я не в разводе. Потому что не замужем.

Захотелось кричать «ура». И все же уточнил:

— То есть вы передумали? Не вышли?

— Нет, — она все-таки улыбнулась. — У нас репетиция завтра до половины восьмого. Мы класс в Политехе арендуем. Если хотите — заезжайте.

_________________

*Оригинальный мотет (точнее, вириле) Гийома де Машо "De tout sui si confortee", для двух голосов с музыкальным сопровождением, можно послушать в моей группе ВК в разделе Аудио

Иветта

— Черт, что это вообще было? — спросила Маська вслух, закрывая дверь квартиры.

И тут же поняла, что в руках чего-то не хватает.

Блин!!! Платье!

Она умудрилась забыть чехол в машине. Чехол с концертным платьем, пошив которого обошелся в лошадиные деньги. Но даже если б оно стоило сто рублей, им через два дня ехать с концертом в Новгород. В чем выступать? А они даже телефонами не обменялись. Борис не спросил, она тоже промолчала. Видимо, оба оставили себе поле для маневра. На тот случай, если кто-то передумает. И что теперь — если передумает он и не приедет завтра?

Так, спокойно, без паники. Номер машины, который отправила Алле через воцап, никуда не денется. А у Сережи зять в ГИБДД работает. Если что, пробьет по базам. Найдем.

Но это ж надо было! С чего вдруг тебя, Масечка, так раскочегарило, что в голове короткое замыкание приключилось?

Она всегда чувствовала, если из зала на нее смотрели. Не так, как смотрят обычные зрители, а по-особому. Как Принц в Карачи. Но на этот раз прицел сбил Лысый дядька — их верный фанат, с самых первых выступлений, тихий и безобидный. Приходил на концерты с цветами, писал восторженные панегирики в соцсетях, но на общение не навязывался. Вот и сейчас сидел в третьем ряду с блаженной улыбкой. А потом, уже во втором отделении, Маська перевела взгляд чуть левее и вздрогнула.

Это был тот самый попутчик из поезда, она его сразу узнала. Сидел и пялился на нее — как-то удивленно и растерянно, но при этом с таким восторгом, что по спине побежали мурашки. И тут же стало неловко, когда вспомнила, сколько всего вывалила на него. Хотя… в общем-то, ничего там не было такого особо интимного или неприличного, чтобы умирать от стыда.

И тут же стоп-кадром из той ночи — его рука с широким обручальным кольцом на пальце.

За сим прощевайте. В Маськином рейтинге потенциальных кавалеров женатые занимали нижнюю строчку, уступая даже бомжам с помойки.

Так, девушка, угомонись уже. И признай, что вы поете офигительно. Занесло каким-то загадочным ветром мужика на концерт, вот сидит и тащится. А вовсе не всякие глупости. Ты про Принца тоже целую сказку придумала, а он оказался режиссером, которому понадобился бомбический саунд к новому фильму.

— Масечка, а ты заметила во втором ряду слева кренделя в сером пиджаке? Пырился так, что аж подпрыгивал, — щебетнула Ирочка, когда они переодевались после концерта. — Интересно, на кого именно. Симпотный.

— На меня, — буркнула Маська. — Я его знаю.

— Ого! — вскинула брови Алла.

— Ничего не ого. Он женат. И вообще…

Что вообще, она не придумала и притворилась, будто заело молнию чехла.

Главное — чтобы ему не пришло в голову ждать у служебного выхода. Чего Маська категорически не умела, так это отшивать назойливых поклонников. Не было опыта.

В голову пришло. Ждал.

И что теперь?

Уцепиться за Сережу и попросить подбросить до метро? Притвориться, что не узнала, не помнит? Сделать морду ящиком и пройти мимо?

Под ложечкой мелко и колюче дрожало. Словно шла на экзамен. Нет — как будто собиралась прокатиться на американских горках. Потому что экзамен — это просто страшно. А горки — страшно и… сладко.

Дура-дура-дура!!! Сладко ей! Задница не слипнется? Совсем ку-ку?

Но так вдруг захотелось окунуться в этот восторг, побыть хоть немного королевой. Совсем немножко. Просто чтобы узнать, каково это. Потому что не знала. Еще никто в ней эту самую королеву не видел. Ни Павел, ни Никита, ни тем более Володька. С ним ей вообще казалось, что снизошел, осчастливил. Не самое приятное чувство.

Но, видимо, мозги отключились не полностью, какой-то аварийный резерв все-таки остался, если отправила Алке номер машины.

Борис молчал, это было как перетянутая струна. Маська не выдержала, заговорила сама, он подхватил…

Хотелось, чтобы город встал в одной сплошной пробке. Чтобы ехать долго-долго. Разговаривать. Коситься на его четкий профиль — надо же, а ведь в поезде показался совсем неинтересным, никаким. Ловить взгляд, от которого внутри вспыхивал мятный холодок.

А кольца, кстати, на руке не было. Снял? Или?..

Как-то внезапно свернули на Варшавскую, вот и ее дом — вот и все. Только не надо просить телефон, приглашать куда-то, ладно? Потому что…

— Иветта, а вы завтра вечером свободны?

Слезы подступили к глазам, и так вдруг захотелось плюнуть на все, сказать: да, свободна. Даже если он сам — несвободен.

Дура, нет, потом будет только хуже. Лучше сразу.

Маська и представить не могла, что слово «развод» может быть таким… позитивным. Прямо фейерверк какой-то. И так трудно было не растечься в улыбке шире плеч. И как же хорошо, что она переломила себя и рассталась с Володькой. Потому что стоило признать: сейчас, вот в этом самом моменте, радости было больше, чем за три с половиной года знакомства с тем, за кого всерьез собиралась замуж.

— Что это вообще было? — повторила она, раздевшись и поставив на плиту чайник. Подошла к окну, посмотрела на свое отражение. — Я спятила? Радуюсь, что мужик, который пригласил на свидание, оказался в разводе. При этом ни хрена о нем не знаю, потому что оба раза трындела только сама, не закрывая рта. Может, он такой, что от него надо бежать с воплями, теряя тапки.

Она ведь и правда не знала о Борисе ничего, кроме имени и того, что у него тачка, которая стоит дороже ее квартиры. А, ну еще то, что он не разбирается в музыке. И, тем не менее, ей очень хотелось, чтобы завтрашнее свидание состоялось. Не только из-за платья.

Чай Маська пила, купаясь в эйфории и радужных надеждах. И даже позволила себе натрескаться на ночь пряников. В ванной, стоя под горячими струями душа, пела все тот же самый мотет — все шесть голосов по очереди, только Сережину партию на октаву выше. Влезла в любимую пижаму, нырнула в постель — как в детстве, когда бабушка откидывала одеяло, а она запрыгивала под него. Свернулась клубочком, замурлыкала.

И тут проснулся Змей. Разве он мог позволить ей порадоваться? Потянулся и начал легонько покусывать зубами за бок.

Дурочка ты, Масечка. Маленькая, глупенькая. Ну какая из тебя королева, а? Если только на сцене, но разве ж это вся жизнь? Да и на сцене… Можешь сколько угодно считать себя крутой, но давай объективно. В своей узенькой нише — ну может быть. Если, конечно, закрыть глаза на все твои ляпы. Голос? Это вообще насмешка природы. Уж лучше бы две полновесные «мясные» октавы, чем эти бестолковые три, похожие на акварель. В серьезный профессиональный хор тебя бы не взяли, и ты это прекрасно знаешь. Не просто так ведь не пошла на прослушивание в Михайловский. Чтобы не позориться лишний раз.

Ну а насчет личного… тут тоже все прозрачно. Чем ты можешь заинтересовать? Ничем. Весь твой небогатый опыт подтверждает. И этого парня цепануло музыкой, только и всего. Неофитский восторг. Причем здесь ты?

Давно пора свести эту гадину, подумала Маська. Лазером.

Сведи, хмыкнул Змей. Больно, дорого, и следы останутся. И ничего от этого не изменится. Я — то внешнее, которое выражает внутреннее. Ты просто материализовала тогда свои мысли. Думала, что это протест, бунт, а на самом деле подтвердила свое согласие с тем, что говорила Лариса.

Заткнись, жаба! Не хочу тебя слушать!

Спокойной ночи, дорогая. Помечтай на сон грядущий, как кое-кто привезет платьюшко. Кстати, он наверняка подумал, что ты сделала это специально. Якобы забыла. Ну раз телефон не попросил.

В общем, уснула Маська не в самом лучшем настроении. И утром глаза открыла — тоже. Но, открыв, увидела вместо серой ноябрьской хмари свет. Белый снежный свет, который всегда как волшебство. Хоть и знаешь, что все это осенняя обманка, что превратится снег не сегодня завтра в обычную грязь, все равно становится на душе как-то… празднично. И хорошо, и немного грустно.

Она налила кофе в большую кружку и села на подоконник, глядя во двор. Словно увидела и услышала через время, как торопила бабушку: снег пошел, пойдем быстрее, а то растает. А когда выходили, скакала веселым щенком, рисовала цепочки следов, ловила снежинки языком, лепила если не снеговика, то хотя бы снежки. Бабушка смотрела на нее и улыбалась. А потом они возвращались домой, и Маська — уставшая, замерзшая, но до смерти довольная — пила чай с пряниками.

Если снег не растает до вечера, загадала она, то все будет…

Подумала и испугалась. Все будет хорошо? Ладно, пусть просто будет. Но так получилось еще более… волнующе. Все будет — что все?

Пожалуйста, попросила она того невидимого, к которому, несмотря ни на что, время от времени обращалась с просьбами, пусть снег не тает. Ну хотя бы до завтра.

Он и не растаял. Наоборот — все шел и шел, падал большими пушистыми хлопьями, тихо-тихо. И хотя на завтра обещали уже плюс пять и дождь, вечер казался еще более волшебным, чем утро. Смотреть в окно на снег в свете фонарей — сказка. А если гулять с кем-то под этим снегом, держась за руки… Было когда-то с ней такое. Будет ли еще?

В телефоне обнаружились четыре сообщения от певунов, по сути одинаковых.

Мась, ты жива, с тобой все в порядке?

Все норм, ответила она, улыбаясь.

Беспокоятся. Приятно же.

На самом-то деле все было совсем не норм. Помесь экзамена и американских горок никуда не уходила. Но Змей молчал — видимо, рептилию приморозило снегом, уже неплохо.

— Маська, колись немедленно! — потребовала Ирочка, не дав снять пальто.

Все уже собрались и сбились в кучу — наверняка обсуждали вчерашнее. Кроме Костика, который сидел в уголке, уткнувшись в телефон.

Костик Маську раздражал самым наждачным образом. Нет, он вел себя идеально. Прекрасно пел, на репетиции не опаздывал, больше не умничал. Один раз предложил чуть ускорить темп, подняв при этом руку, как школьник. Маська и сама думала, что эту песню они поют слишком тягомотно, поэтому согласилась.

Но елки, он ей категорически не нравился. И дело было не только в предупреждении Андрея. Костик казался каким-то… чужеродным элементом. Приходил, здоровался, пел, прощался, уходил. Ноль контакта. Нет, они все не были прямо такой уж семьей или близкими друзьями. Скорее, хорошими приятелями, которые с удовольствием работают вместе. Но Костя подчеркнуто держался в стороне. В начале октября, когда вернулись из поездки в Минск, позвали его в ресторан — по давнишней традиции, с самых первых гастролей, но он вежливо отказался, сославшись на неотложные дела.

— Масечка, не обольщайся, — сказал Андрей в ответ на ее удивление, что Румянцев оказался хоть и не слишком приятным, но вовсе не таким монстром, как ожидалось. — Он сейчас котик, потому что ему нужна официальная работа. В театральные хоры не пробиться, там стабильные составы, без текучки. В церковные его уже не берут. В музыкалку не пойдет. Вот и будет держаться до последнего. Но натура рано или поздно вылезет. Так что искать тенора все равно надо.

Искали — и продолжали искать, но пока безрезультатно. Что касается Володьки, спев последний концерт, он ушел, ни с кем не попрощавшись. А на следующий день позвонил Маське и поинтересовался, не хочет ли та возместить часть расходов на несостоявшуюся свадьбу, поскольку далеко не все удалось отменить и вернуть. Спорить она не стала, требуемую сумму перевела, заметно облегчив свой счет, и это окончательно излечило ее от каких-либо чувств. Остался только мучительный стыд, что угораздило так вляпаться. И облегчение от того, что успела выскочить из вагона, когда поезд уже трогался.

— Ну так что, Мась, у тебя наметилась личная жизнь? — улыбнулся Сережа.

— Какая там личная жизнь? Маська сказала, он женат, — возразила Алла.

— Так, стоп! — она махнула рукой. — Инфо устарело, уже не женат. Насчет личной жизни пока ничего не знаю. Довез до дома, договорились сегодня встретиться. Но даже телефонами не обменялись. Поржать хотите? Я в машине платье забыла. Концертное. Если не привезет, будет задница.

— Да, Маська, ты сильна, — расхохоталась Ирочка. — Нормальные Золушки туфли теряют, а ты удрала, оставив платье. Хорошо хоть не то, которое на тебе было.

— Ну все, хватит! — фыркнула Маська. — Время идет. Погнали.

Борис

Борис долго смотрел ей вслед, даже когда она уже скрылась за углом. От нее в машине остался тонкий, едва уловимый шлейф духов — свежих, прохладных, чуть горьковатых. Аромат сплетался с такой же тонкой изящной мелодией, которая продолжала звучать у него в ушах. А лицо Иветты так же стояло перед глазами, под опущенными веками. В полумраке, освещенное уличными огнями, оно казалось таинственным, словно мерцающим.

Сзади посигналили, и Борис вздрогнул, вернувшись в реальность. Черный внедорожник интересовался, приехал он или собирается уезжать. Встряхнул головой, отгоняя наваждение, вырулил от поребрика. Ехал и улыбался, как дурачок, а на светофорах тянуло посмотреть вправо, словно Иветта все еще сидела рядом и рассказывала что-то совершенно ему не интересное, но… почему-то безумно интересное.

Уже на стоянке, ставя машину на сигнализацию, он заметил что-то лишнее на заднем сиденье.

Черт, да это же чехол с платьем! Сам ведь положил и тут же забыл о нем. И Иветта забыла, убежала без него.

Укололо иголочкой: а может, специально? Он ведь телефон у нее не спросил, спохватился, когда уже далеко была. Вот и оставила на тот случай, если вдруг передумает. Позвонить не сможет, значит, придется ехать.

Нет, на Иветту не похоже. Такие игры в духе Натальи.

Наталья же еще… О ней Борис ни разу не вспомнил, как будто и не было ее. И от одной мысли о том, что придется с ней встретиться, что-то говорить, все радостное настроение моментально погасло. Как будто выключатель повернули.

Видит бог, я пытался закончить все по-нормальному. Но если нет — значит, нет.

Войдя в квартиру и раздевшись, он набрал номер Натальи.

— Привет, Борь, — сказала она устало. — Только пришла вот. Извини, что так вышло. Может, завтра?

Ну… глубокий вдох!

— Наташ… Я не хотел говорить по телефону, думал, увидимся, и…

— Дай угадаю, — перебила Наталья. — Ты хотел сказать, что нам надо расстаться, да?

— Да, — вздохнул Борис, малодушно обрадовавшись тому, что это прозвучало от нее. — Извини, Наташа, я все-таки такой олдскульный чувак, которому в отношениях нужен ориентир на совместную старость и клубнику на даче. Или уж просто разово перепихнуться и разбежаться. А вот так… не прет.

— Да я уже поняла, — Наталья усмехнулась. — Ну нет так нет. Чисто из интереса — почему именно сейчас?

— Я встретил девушку…

— С ориентиром на клубнику?

— Пока не знаю. Возможно.

Это было не совсем правдой, точнее, последовательность была иной, но не все ли равно? С Иветтой, может, вообще ничего не получится, но она за две случайные встречи смогла зацепить его так, как не удавалось еще ни одной женщине… ну, кроме Кати, конечно. Он мог бы спросить — в качестве ответного интереса, — были ли все-таки у Натальи какие-нибудь далеко идущие планы на его счет, но вдруг понял, что это ему абсолютно не интересно. Морщась от пафоса, сдержанно пожелал ей счастья и попрощался.

Неприятный осадок остался, но облегчения все-таки было больше.

Ладно, едем дальше.

Мысль о том, что обиженная женщина способна на любую пакость, Борис отодвинул ногой.

Делай, что должен, и будь что будет.

Разумеется, вообще не стоило с ней затеваться, но все уже случилось, и практического смысла в том, чтобы грызть себя, не было никакого. Зато теперь узнал, что такие отношения — точно не для него.

До трех ночи Борис зависал в интернете. Никаких личных страниц Иветты в соцсетях не нашел, но обнаружил канал хора на Ютубе и группу ВКонтакте. Подписался на обновления, послушал все выложенные записи, пересмотрел фотографии, накидал лайков.

С утра время тянулось резиной. Он и так всегда маялся, закончив работу, поэтому старался уехать куда-нибудь, чтобы отвлечься. А тут еще и ожидание встречи, которая неизвестно состоится ли. Может, заберет Иветта платье и скажет: «Спасибо, что привезли, Борис. Извините, но обстоятельства изменились».

Сходил в тренажерку на пару часов, вылизал квартиру. Не то чтобы рассчитывал привезти Иветту к себе, но мало ли… Никогда не знаешь, как все может обернуться. Ну и уборка лишней не бывает.

На улице шел снег, и было в этом что-то символичное. Как будто засыпало все прежнее, ненужное. Чистый белый лист, на котором хотелось написать что-то новое.

По дороге к Политеху Борис зашел в цветочный магазин и купил букет роз. И это тоже было необычным. Кате он цветов не дарил: казалось, для флориста это все равно что для кондитера торт. Наверно, зря так думал. Ну что ж, пора делать из своих ошибок выводы.

С Иветтой договорились встретиться на перехватке у главного корпуса. Свободные места оказались только в дальнем конце, поэтому дождался половины восьмого и пошел к воротам, чтобы встретить ее там. Ходил взад-вперед, поглядывая на часы, и удивлялся сам себе: ну правда же, как мальчишка на первом свидании.

Без двадцати восемь в сторону метро рысью пробежал румяный очкарик, и Борис подобрался, как когда-то перед стартом в бассейне или перед выходом на борцовский ковер. Мимо-то не пройдет, а дальше?

Они появились все вместе, впятером. И, разумеется, уставились на него так же, как и вчера.

— Добрый вечер, — дипломатично поздоровался Борис.

— Ребят, до завтра, — Иветта отделилась от группки и подошла к нему. — Добрый вечер.

Певцы уже ушли, а они так и стояли, глядя друг на друга, словно не знали, с чего начать разговор.

— Я у вас в машине платье вчера забыла.

— Вы в машине платье забыли.

Это прозвучало синхронно и сломало лед: расхохотались, как от удачного анекдота.

— Ну, куда поедем? — спросил Борис, когда наконец отсмеялись.

— А давайте в парке погуляем? — предложила Иветта. — Такой вечер красивый. Снег…

— Не замерзнете? — он осторожно смахнул пушистую снежинку, севшую на ее ресницы.

— А мы недолго. Как только замерзну, сразу скажу.

Ощущение нереальности не проходило — наоборот, нарастало. Вечер, пустынный парк, мягко падающий в свете фонарей снег. И голос Иветты — такой же мягкий, бархатный. Это было… как будто гладишь кошку, теплую, пушистую. Да и разговор почему-то вдруг свернул на ее голос. Как и в поезде, и накануне, Борис больше слушал, лишь подталкивая ее своими репликами: говори, говори.

— В музыкалке меня поставили в альты, — она то смотрела под ноги, то переводила взгляд на него, улыбаясь едва заметно, самыми краешками губ и глазами. — А я любой голос могла петь. Поэтому по-хитрому садилась между альтами и сопранками. И пела то, что больше нравилось. На концертах, конечно, не прокатывало, там на станок по росту ставили, и я оказывалась с краю.

— На станок? — удивился Борис.

— Ну это те ступенечки, на которые хор на сцене залезает. А вот в училище так не получилось. Хоровичка сразу просекла: «Максимова, ты почему сопрано поешь?» Оставила меня после занятия, гоняла по диапазону и так и сяк, всякие заковырки вредные заставляла петь, вроде сложных интервалов. Голос, говорит, совершенно не поставлен, но в хор его закапывать — преступление. Надо вокалом заняться индивидуально. В музыкалке на хоровом никто на это не смотрит. Попали в ноты — и ладно. Когда полсотни человек на сцене, каждому не будешь позицию ставить и импеданс выравнивать. Ой, — Иветта смутилась, — извините. Я вам сейчас совсем голову заморочу.

— Морочьте, — кивнул Борис. — Мне правда интересно. Импеданс — это что за зверь?

— Это когда давление воздуха под связками и над связками одинаково. Ну не суть. В общем, азы правильного пения хоровикам дают, но за исполнением особо не следят. Бабушка как узнала, сразу же нашла вокального педагога. Она у меня пение в школе преподавала. Та послушала и выпала в осадок. Трындец, говорит, не знаю, что с тобой делать, как ставить. По тембру контральто, по всяким другим признакам — меццо, а то и драмсопрано. Боюсь напортачить. Иди-ка ты, детка, к фониатру, пусть скажет, каким тебе голосом петь.

— Сопрано? Никогда бы не подумал. У вас же низкий голос.

— Это не показатель, — отмахнулась Иветта. — Драматическое сопрано — тоже низкий. А у меня три октавы диапазон, из них две с половиной вполне рабочие. Басовку мужскую спокойно пою. И сопрано тоже. Короче, пошла я в творческую поликлинику к самому крутому фониатру. Попасть к ней — само по себе квест. Заглянула она мне в глотку. Ой, говорит, мамочки, что это. Обычно чем ниже голос, тем длиннее и толще связки и больше гортань. А со мной на сборке что-то напутали. Связки от мужика-баритона запихнули в крохотную сопранскую гортань. Как только влезли — загадка. В итоге диапазон большой, а толку ноль.

— Почему ноль? — удивился Борис.

— Слушайте, ну это совсем в физику и анатомию зарыться. Тембрально бедный голос. Чистый, но неокрашенный. Причем это не лечится. И все-таки я три года академвокалом занималась. Поставили хорошо позицию, дыхание — на тот случай, если захочу пойти в серьезный хор. Когда в консу баллов недобрала, как раз было прослушивание в Михайловский театр и в Смольнинский хор — большой концертный. В Смольнинском так и сказали: голос бедный, бледный, извините, не подходит. В хорах нужна масса, как мы говорим, мясо. В Михайловский даже не пошла.

— Ну не знаю, — Борис пожал плечами. — Я, конечно, не специалист, но мне нравится ваш голос. Правда.

— То-то я уже третий раз подряд трещу, как попугай, даже про анатомию своей глотки рассказала, а вы все молчите, — рассмеялась Иветта. — Так я про вас ничего и не узнаю.

— А вы хотите?

— Хочу, — просто, без кривляний, ответила она.

— Тогда давайте пойдем куда-нибудь поужинаем, вы будете спрашивать, а я рассказывать.

— Вино? — спросил Борис, проглядывая меню.

— Нет, спасибо.

Печаль. Никак было не выбрать подходящий момент, чтобы перейти на «ты». Брудершафт, конечно, банально, но работает. Даже если чокаешься минералкой.

— Вообще не пьете?

— Ну почему же? Хорошее вино люблю. Но вы же не будете, так? А дистанция даже в один бокал — это много. Я и так уже вас заболтала. Или… — Иветта хитро улыбнулась, — это повод сократить дистанцию?

— Угадали, — признался Борис. — Может, тогда без брудершафта на «ты»?

— Хорошо, давайте… давай.

— Ну, и что ты хочешь узнать? — спросил он, когда официант, приняв заказ, отошел. — Ладно, помогу. Мне тридцать два, разведен, детей нет. Окончил Академию госслужбы, специальность — антикризисное управление. Работал арбитражным управляющим — это когда по суду назначают топ-менеджера для забанкроченного бизнеса, потому что далеко не каждый можно просто так взять и ликвидировать. А сейчас на вольных хлебах. Тоже кризис-менеджер, но немного другого направления. Траблшутер. Если проще, то решала.

— Решала? — вскинула брови Иветта. — А я думала, это что-то такое криминальное.

— В девяностые — да. Сейчас уже нет. Вполне легальное и цивилизованное решение бизнес-проблем. Иногда нестандартное, но чаще самое рутинное.

— Я что-то такое, кажется, читала. Про кроссовки, которые выпускали в разных странах, правые и левые. Чтобы не воровали.

— Это самый ходячий миф про траблшутеров, — рассмеялся Борис. — Про фабрики Nike в Африке. Предложение такое действительно было, и о нем часто пишут. Но не упоминают, что его отвергли, а проблема так и осталась нерешенной. Просто подумай сама. Обувь давно не шьют вручную, это поточные линии. Надо построить в другой стране новую фабрику с линией для выпуска только правых кроссовок, а уже имеющуюся переналадить на выпуск левых. Еще надо построить пункт, где обувь из разных стран будут собирать в одну коробку. Это затраты на строительство, персонал, логистику. Плюс время — невосполнимый ресурс. Затраты перекроют убытки от воровства. Не говоря уже о том, что воровать будут не на производстве, а на сборке.

— И правда, — перед ними появились тарелки, но Иветта словно не заметила. — Я и не подумала. А какие тогда проблемы решают траблшутеры?

— По-разному бывает. Иногда что-то локальное. Например, компания вложила кучу денег в производство и продвижение нового продукта, а его не покупают. И никто не может понять, почему, классная же вещь. Или, допустим, у сотрудников по неизвестной причине очень низкая производительность труда, хотя, вроде бы, все условия созданы. Но это редкость. Чаще приходится вытягивать бизнес, тонущий из-за неграмотного управления. Или принимать решение, что его лучше закрыть, чем кидать деньги в крысиную нору. Знаешь, на что у меня уходит процентов восемьдесят всего рабочего времени? — Борис внимательно осмотрел бифштекс на тарелке, как будто это тоже был тонущий бизнес. — На переговоры. Люди тотально не умеют разговаривать через рот и находить компромиссы. За счет этого и возникает большинство проблем, а вовсе не из-за того, что товары разложили не на те полки. Если подойти разумно, оказывается, что почти все вопросы можно решить к выгоде обеих сторон. Жаль только, в личных отношениях это не всегда работает.

Иветта

— Почему не работает? — удивилась Маська. — Мне казалось, если люди обсуждают свои проблемы, они всегда могут договориться. Правда, мало кто умеет. Чаще надеются, что само рассосется. Или что другой должен догадаться сам.

— Не совсем так, — Борис налил себе и ей минералки. — В бизнесе у взаимодействующих сторон цель хоть и не общая, но одинаковая: при наименьших затратах получить наибольшую прибыль. И им приходится искать компромисс, иначе никак. А вот в личных отношениях компромисс нащупать бывает сложнее, если каждый считает себя правым и тащит одеяло в свою сторону. Можно говорить хоть до посинения — не поможет.

— У вас так и было? — ляпнула Маська и тут же прикусила язык, но поздно.

— Нет, — Борис пожал плечами. — У нас как раз диалога не получилось. Шесть лет все было хорошо… вернее, казалось, что все хорошо, а потом… резко стало плохо. И поговорили мы нормально только один раз. В тот день, когда окончательно расстались. Хотя я пытался. На работе у меня это хорошо получается, без лишней скромности. А тут не вышло. Иветта… а кстати, как тебя зовут короче?

Дура ты, Маська, как будто развод — это тема для первого свидания. Тем более развод недавний. Он, конечно, о тебе знает намного больше, но тот разговор в поезде не предполагал никакого продолжения, поэтому сейчас не стоит зарываться в личное.

До этого момента все текло, как ручеек, ей было легко говорить и интересно слушать, да и Борис — она же видела! — ловил каждое слово, а не пропускал мимо ушей, изображая вежливое внимание. Но тут Маська сразу почувствовала напряжение и оценила, насколько ловко он сменил тему.

— Кто как, — Масю, а тем более Маську упоминать не хотелось. — Бабушка — Ветой, в школе звали Ивой.

— Мне нравится Вета. И Иветта — тоже. Красивое имя, необычное.

— А мне вот не очень. Сразу «Соломенная шляпка» вспоминается: «Иветта, Лизетта, Мюзетта…». Да и вообще — какая я Иветта?

— А мне кажется, тебе очень идет. Иветта…

Борис произнес ее имя медленно, словно смакуя глоток дорогого вина. И ей впервые в жизни показалось, что оно… не такое уж и плохое. Или даже… совсем не плохое? Может, все дело в том, кто и как говорит? К примеру, в Володькиных устах оно если изредка и звучало, то с какой-то насмешкой. Сразу становилось неловко, что ее так назвали.

— А родители как тебя зовут?

— Никак, — вздохнула Маська. — Отец умер, когда я маленькая была, почти его не помню. А мама снова вышла замуж и уехала на Дальний Восток. Бабушка меня вырастила, папина мама.

— Ты с ней живешь?

— Нет, одна. Она в Красном селе… в пансионате. Альцгеймер.

Каждый раз, говоря об этом кому-то, Маська внутренне сжималась. Никто, конечно, не спрашивал в лоб: а что ж ты бабку в интернат спихнула? Но… что-то такое по лицам пробегало. И тут было непросто удержаться, чтобы не начать суетливо оправдываться. Может быть, потому, что до сих пор чувствовала себя отчасти виноватой? Несмотря на то, что решение приняла Вероника и оплачивала пансионат тоже она.

Борис ничего не сказал. Только коснулся ее пальцев и тут же убрал руку. Но за этим жестом стояло намного больше, чем за любыми словами.

— Как насчет завтра? — спросил Борис, остановившись на том же месте у ее дома.

— Мы в Новгород едем на два дня, — Маська прикрыла рукой глупую улыбку, потому что всю дорогу прикидывала, захочет ли он встретиться с ней снова.

Ей этого очень хотелось. Вот правда — очень. Не влюбилась, конечно, сразу по уши, это было бы не про нее. Но поняла, что он ей нравится. И не только как собеседник. А еще было странно, что в поезде Борис показался ей совсем не интересным — никаким. Да она его толком и не разглядела. Смотрела на него — а словно сквозь него. Потому что думала вовсе не о нем. А оказалось, вполне такой… привлекательный мужчина.

— А потом?

А что, если он захочет меня поцеловать, с веселым ужасом подумала Маська, и под ложечкой разлилось тепло. Как будто ей снова стало шестнадцать и Пашка смотрел на нее — перед ее первым в жизни поцелуем. Хотя потом этих самых поцелуев хватало. Но почему-то вспомнился именно тот — первый.

— А потом у нас концерт вечером. В Ленсовета.

— Я приду?

Это был даже не совсем вопрос. Скорее, приглашение на новое свидание — после концерта.

— Хочешь проходку?

Она бы и раньше предложила, но было как-то… не хотелось навязываться.

— Не откажусь. Спасибо.

Она достала из сумки листочек, протянула Борису.

— Ну… я пойду?

— Платье не забудь.

— Господи! — захныкала Маська. — Точно забыла бы.

— Стой! — Борис поймал ее за рукав. — Телефон.

Она продиктовала, потом записала его номер, вышла и открыла заднюю дверь. Поверх чехла лежал букет роз в прозрачном целлофане.

— Это… мне? — спросила дрогнувшим голосом.

Когда они только начали выступать, цветы были неким материальным подтверждением успеха. Их честно делили на всех, несли домой. Потом перестали. Не потому, что цветы утратили ценность, — просто их стало много, и уже хватало самого факта, что дарят. Забирали только самые красивые, необычные, прочие оставляли техническому персоналу. Но — в это трудно было поверить — Маське никто еще не дарил цветов просто так, без повода. Даже если принять первое свидание за повод, три предыдущих первых обошлись без них.

— А как ты думаешь? — усмехнулся Борис.

— Спасибо, — она перекинула чехол через руку, взяла букет. — И… спасибо за хороший вечер.

Прозвучало банально, но зато от души.

— И тебе. Спокойной ночи, Вета. До встречи!

Она шла к дому, на лицо падали огромные пушистые хлопья, где-то капало с крыш, но это было уже неважно. Потому что вечер вышел не просто хорошим — волшебным. Идеальное свидание.

Нет, не так.

Идеальное Первое Свидание.

А еще Маська была рада, что Борис не пытался ее поцеловать. Нет, она не возражала бы. Но торопиться не хотелось.

Мась, ну ты губу-то скатай, сказал Змей, когда она ставила розы в воду. Кто он, а кто ты. Прям растеклась вся лужицей, размечталась. Фу, аж противно.

Ничего не ответив, Маська сняла блузку, подошла к зеркалу.

Змей обнимал ее крыльями, захватив весь правый бок, от спины до живота. Падший ангел и Искуситель в одном флаконе.

Невеста дьявола…

Когда в пятнадцать лет тебе очень убедительно вливают, что человек, по сути, жалкая грязная тварь, которая всю жизнь должна вымаливать у бога прощения за каждый свой шаг, сначала с ужасом веришь, а потом хочешь сломать эту систему. Или хотя бы примкнуть к тому, кто уже попытался это сделать — пусть и неудачно.

Бунт был хоть и бурным, но коротким и таким же провальным. Маська при всей группе высказала Ларисе все, что думает о ее теориях, заявила бабушке, что больше никогда не пойдет в церковь, каменно перетерпела ее слезы и просьбы «поговорить с батюшкой Николаем». Апофигеем стал поход в тату-салон, причем об этом она пожалела раньше, чем мастер закончил работу.

В сухом остатке оказался Змей на боку и горькое осознание того, что ее демарш был ничем иным, как согласием с Ларисой. Потому что не сражаются с тем, во что не верят. Психолог, к которому отвела ее потом Вероника, сказал, что экзистенциальные установки сломать намного сложнее, чем избавиться от обычных подростковых комплексов. Иногда на это уходит вся жизнь.

Маська занималась этим все последующие тринадцать лет. С переменным успехом. Да, она перестала считать себя жалкой грязной тварью и примирилась с богом. Даже иногда просила его о чем-то, хотя ни на что при этом не надеялась и не разочаровывалась, если не получала желаемого. Словно, посмеиваясь, писала письма Деду Морозу. Но церковь как институт для нее больше не существовала. Именно поэтому она никогда не брала в репертуар богослужебные произведения, не отказываясь от духовных в целом.

Впрочем… Она больше не считала себя жалкой грязной тварью? Грязной — точно нет. Жалкой? Вот тут было сложнее. Змей намекал: все ее жизненные обломы — подтверждение того, что ее место в придонном слое.

Это жизнь, Мася, говорил он. Равенства не существует. Кто-то на вершине пищевой пирамиды, а кто-то и на дне. Выше лба уши не растут, смирись уже с этим. Она не соглашалась и спорила. Но опять же — к чему спорить, если уверена в своей правоте?

Можно было пойти к косметологу и свести Змея. Да, больно, дорого и не факт, что эффективно. Но он был прав: какой смысл удалять его с кожи, если он все равно живет в душе?

И все же… на этот раз Маська не стала злиться и возражать. Просто отмахнулась, разделась и забралась под душ — по-прежнему улыбаясь.

В Новгороде она впервые сцепилась с Костей. Может, и промолчала бы, сделав вид, что ничего не услышала, но взбесил его тон: «я-знаю-лучше-вас-как-надо».

Первый концерт они спели благополучно. Было несколько помарок в новых произведениях, но настроенная благодушно Маська не стала устраивать разбор полета, просто сделала себе мысленную пометку: поработать над ними на следующей репетиции.

— Масечка, ты такая добренькая, наверно, рандеву прошло успешно, — хихикнула Ирочка, налажавшая больше всех.

Маська только хмыкнула загадочно, но все поняли: ой, что-то происходит.

А на следующее утро Алла проснулась без голоса. То ли протянуло где-то, то ли что, но из ее горла вылетало лишь хриплое сипение. И это было катастрофой. Если бы подобное случилось с Ирочкой, Маська смогла бы на ходу перескакивать с ее партии на свою и обратно, ликвидируя зияющие дырки. Потеря одного из басов тоже была не самым большим злом. Но лишиться тенора или сопрано — это как ехать на машине со спущенным колесом.

Стандартные реанимационные мероприятия — каждый из них всегда таскал с собой граммидин, гомеовокс и тонзилгон — голос пробили, но все равно хриплый и тусклый.

— Адреналин на связки! — безапелляционно заявил Костя.

— Ты спятил? — закашлялась Алла. — Мне голос дорог как память.

— Зато споешь концерт. Я посмотрю в интернете, где можно вызвать фониатра.

— Ну вот что, Костя, — мгновенно завелась Маська. — Здесь пока решаю я. Даже если б у меня было десять сопран, я все равно не стала бы к ним относиться как к бумажным салфеткам — высморкалась и выбросила. Если уж ты знаешь про адреналин, должен знать и о том, какие могут быть последствия. Вплоть до полной потери голоса. У нас не битва за хоровой Оскар, а рядовой концерт. И завтра, кстати, следующий. Так, — она посмотрела на часы. — Одиннадцать уже есть. Андрей, бегом в ближайший продуктовый. Берешь две бутылки красного вина, только обязательно сухого. Дорогое не надо, но чтобы не совсем бормотун. Потом бутылочку коньяка, тоже не самого мерзкого. Лимон и мед, маленькую баночку. А в аптеке — резиновый бинт. Лучше бы, конечно, тугой бандаж, но где его сейчас найдешь. Надо будет потом купить на всякий случай.

— Херня это все, — буркнул презрительно Костя. — Ничего не выйдет.

Маська притворилась глухой, а Андрей оделся и полетел в супермаркет.

До самого вечера Алла каждые полчаса укладывалась на пол, запрокинув голову, и полоскала горло согретым вином. Перед самым концертом, за кулисами, Маська задрала ей платье и туго затянула живот бинтом.

— Поешь только на опоре, поняла? Ни в коем случае не напрягай связки. Прямо представляй картинку, как ты кашляешь и от мышц живота идет импульс вверх. Диафрагма поднимается, выталкивает воздух из низушек легких, а связки в это время болтаются, как тряпочки, абсолютно расслабленные. И только на мецца воче*, даже если я показываю форте. Костя, а ты наоборот, на высоких нотах погромче, особенно там, где вы совпадаете. Так, теперь вот, — она разболтала в стакане коньяк, мед и лимонный сок. — Пей медленно, маленькими глотками. На полтора часа хватит. А после концерта до завтрашнего вечера — ни единого слова. Только знаками, как немая. Ну, пошли.

Алла справилась. Все прошло пусть не блестяще, но вполне сносно. После второго отделения они ушли за кулисы, и на глаза Маське попалась шкурка от выжатого лимона. Она почувствовала себя точно такой же выжатой шкуркой. Особенно когда поймала Костин взгляд — короткий и очень злой.

_________________

*mezza voce (ит.) — вполголоса. Вокальный прием, тихое пение с сохранением всех оттенков звучания

Борис

Страшно хотелось ее поцеловать. Еще в кафе. Да ладно, что там поцеловать — сгрести в охапку и утащить в нору. Когда коснулся ее пальцев, всего на секунду, — пробило, как будто схватился за оголенный провод. А уж когда остановился у ее дома… Даже про телефон чуть снова не забыл. Как Иветта — про платье.

Он мог просто дотянуться до нее — чертова коробка в машине, всегда мешает! Что-то подсказывало: сопротивляться не будет. И закончатся поцелуи у нее дома. То есть продолжатся. В постели.

Только с Катей и было такое, что не при первой встрече. Да и то потому, что проводил ее до дома, а она жила с родителями. Но целовались в парадной до одури. А так, с другими… Все по классике: «Вы привлекательны, я чертовски привлекателен. Чего зря время терять?» Он искренне не понимал, зачем ходить полгода в кино, держась за ручку, если взрослых людей друг к другу тянет?

Та самая девочка Света, которую он в седьмом классе все-таки пригласил в кино, вежливо отказалась. Ой, извини, Боря, мне надо в художку, и уроков много. Она вообще была такая домашняя, милая и скромная, до пятого класса ходила в школу с бабушкой. Чем-то Иветта ее напомнила, хотя внешне ничего общего. Больше он с такими дел никогда не имел, все были… огонь. Которые сами сильно удивились бы, если б он вздумал полгода за ручку.

Но сейчас то же самое невидимое подсказало и другое: с ней так не стоит. Иветта была… как бабочка на ладони. Сожмешь — сломаешь крылья. Или стряхнешь пыльцу. Не улетит — но… это будет уже не бабочка.

Борис привык доверять интуиции, и сейчас она говорила о том, что все впереди. Потому что ему удалось ее зацепить — не меньше, чем она зацепила его. Это был такой первый шажок навстречу. Но если не станет торопиться, то получит гораздо больше. Разумеется, она не трепетная девственница, в двадцать восемь-то лет, замуж собиралась, да и до этого наверняка мужчины были, но…

Ему показалось — а скорее всего, не показалось, — что для нее такое свидание тоже в новинку, как и для него. И что новинка эта ей очень нравится. Что она хочет растянуть это удовольствие. Скилл считывать эмоции собеседника у него был прокачан по высшему разряду, без этого удачные переговоры не проведешь.

Ну что ж, Иветта… Будет все, как ты захочешь. Желание? Он, конечно, за этот вечер чего только себе не представил, но с ним можно договориться. Все-таки не прыщавый подросток, у которого мозг кипит от спермотоксикоза.

Послевкусие от этого вечера осталось… легкое и нежное, как зефирка в кофе. Когда ниже пояса улеглось и успокоилось, хотелось только улыбаться. И даже петь что-то страшно фальшивое — Иветта, наверно, умерла бы от ужаса, если б услышала.

Правда, была одна вещь, которая отравляла удовольствие. Не сильно, но все же. Как облачко на горизонте.

Наталья.

Тут интуиция молчала, но сдать этот файл в архив и забыть не получалось. Стопроцентной уверенности, что она вот просто так его отпустила, у Бориса не было. Пузом к стенке не припрет, исключено. По работе тоже напакостить не сможет. Но кто знает, на что еще способна обиженная женщина с большими связями.

Два дня прошли под знаком ожидания. Нет, разумеется, Борис не смотрел без конца на часы, мысленно подгоняя стрелки, занимался какими-то текущими делами, но все это на фоне того, что скоро они с Иветтой снова встретятся. Послезавтра… завтра… сегодня вечером.

Он написал ей несколько сообщений в воцап, самых обыкновенных: как дела, как концерт. Отправил забавную картинку с поющими котами. Иветта в ответ прислала фото женского хора в русских костюмах с жуткой бабищей на переднем плане. И приписала: «Почти я сегодня. Завтра расскажу».

Вот это «завтра расскажу» было как глоток горячего вина на морозе.

Ты тоже ждешь? Правда?

На этот раз он пришел на концерт с цветами, потому что заметил, как Иветта обрадовалась тем розам. Зал был маленьким, проходка оказалась без места, свободное нашлось в одном из задних рядов сбоку. Вряд ли она его там разглядела, но когда после концерта подошел к сцене, засияла, как новогодняя елка. Певцы, разумеется, его тоже заметили, заулыбались, подталкивая друг друга.

— А где остальные цветы? — спросил он, когда Иветта села в машину с одним только его букетом. — Вроде много было?

— Да мы их обычно не забираем, — ответила, пристегивая ремень. — Люди принесли — приятно, но привыкаешь. Тащить эту охапку, расставлять, потом выбрасывать. Берем, только если что-то особенное.

Значит, его цветы — это особенное. Приятно.

— Куда поедем?

— Борь, не обижайся, но давай сегодня никуда?

Кольнуло разочарованием, но посмотрел на нее и понял.

— Устала?

— Ужасно. Вчера день просто адовый был. Утром поезд, толком даже не отдохнули, уже снова на концерт. Хочется упасть и тихо умереть. Вообще у нас так редко бывает, чтобы три концерта подряд, причем с гастролями. А тут еще и сопрано без голоса.

— Тогда давай так. Сейчас где-нибудь быстренько перекусим, и я тебя домой отвезу.

— Спасибо!

Не взгляд, а просто орден за заслуги перед отечеством!

Рад стараться, ваше величество.

Остановились у небольшого ресторанчика на Каменноостровском, сели в уголке. Пока ждали заказ, Иветта рассказала о том, как реанимировала безголосую певицу.

— Вет, вот скажи, а это правда надо? Ну я просто не в теме совсем. Нельзя было без таких вот жертв концерт отменить?

— Боря, ты точно не в теме, — вздохнула Иветта, отщипывая кусочки от булочки. — За три года мы отменяли концерт всего один раз — когда я с гриппом свалилась. Тридцать девять температура и все дела. Еще два раза пели урезанным составом. Сережа по дороге упал и сломал руку, а потом Ира с дочкой на скорой в больницу уехала, муж был в командировке. Но их партии больше технические, выкрутились.

— Я честно пытаюсь понять. Голос ведь дело такое, пропал — и все. Разве можно выступать вот так, из последних сил?

— В теории женщинам даже в критические дни петь не рекомендуется — вредно для связок. А на практике — поют, еще как. И с простудой, если голос не пропал совсем, тоже обычное дело. С Аллой — это была стандартная реанимация, бывает и хуже. Вплоть до уколов в связки и того же адреналина. Хотя это уже хардкор, конечно. Понимаешь… — Иветта побарабанила пальцами по столу, и тут же перед ними, как по волшебству, оказались тарелки. — О, колдунство! Так вот, мы же не самодеятельность, работаем от концертной организации. Все это деньги — и не только наша зарплата, кстати, невеликая. Организация концерта, афиши, зарплата персонала. Если гастроли, то еще и проезд, гостиница. Люди купили билеты — надо возвращать. В Питере могут оперативно найти замену, а вот если на гастролях — тут уважительной причиной будет только одно: если нас всем составом переехал камаз.

— Понял, — кивнул Борис, изучая рыбу на тарелке. — Работа на разрыв… глотки. Жестокий мир шоу-бизнеса. Наверно, только всякие суперзвезды могут позволить себе не петь с простудой.

— Да ты что! — рассмеялась Иветта. — У них все еще хуже, поскольку затраты на несколько порядков выше. Я бы тебе рассказала, но боюсь, что усну носом в тарелке.

— Знаешь, — сказала она в машине, зевнув шире плеч и спрятавшись за ладонь, — я еще вчера вечером была готовая. Весь день на нервах: пробьется у Алки голос или нет. Прикидывала резервный вариант: отдать сопрано тенору, он хорошо с листа читает, а самой скакать между его партией и своей. Это, конечно, так себе, но все лучше, чем с дырой без сопрано. Да еще и умник этот выбесил дальше ехать некуда. А как спели, чувствую, что растекаюсь медузой. Стоп, говорю, еще завтра целый день, соберись. Ночь почти не спала, потом поезд, снова псих: сможет она вечером петь или нет. А сейчас — все. Тряпочка. Это ты виноват.

— В смысле? — захлопал глазами Борис, не зная, как реагировать. Уж больно серьезным тоном было сказано.

— С тобой как-то… не знаю. Спокойно, что ли. Можно позволить себе расслабиться и выпасть в осадок. Крупными хлопьями. Если честно, непривычное ощущение.

— Неприятное? — уточнил он.

— Почему? — Иветта снова зевнула. — Наоборот. Просто странно. Мы знакомы-то всего ничего, а кажется, что давно тебя знаю. Хотя на самом деле почти и не знаю. Ты на спецслужбы случайно не работаешь? У тебя хорошо получается собеседника разложить на информацию, а самому почти ничего не сказать.

— Если б работал, думаешь, признался бы? — Борис рассмеялся и чуть не пропустил поворот. — Но вообще-то это профессиональное. У меня первая задача — обаять противника, чтобы он как раз расслабился и потом пошел на уступки. А что касается «ничего не сказать» — так я тебе предложил: спрашивай. Ты пару вопросов задала, а потом…

— А потом снова начала трещать сама. Знаешь, это тоже нетипично. Обычно я такой сундук за семью замками.

— Вот уж никогда бы не подумал.

— Нет, правда. Я даже с подругами особо не откровенничаю.

— Если честно, Вета, для меня все это тоже странно. И необычно. Тоже такое ощущение, будто давно знакомы. И вовсе не потому, что ты мне в поезде столько всего рассказала. Я тогда особо и не слушал, больше о своем думал. Ты ведь тоже сама с собой говорила, так?

— Ну… да, — кивнула она. — Наверно. Но сейчас все не так.

— Не так. В поезде — это был такой… нулевой меридиан. Во всех смыслах, — Борис задумался ненадолго, стоит ли об этом говорить. — Тот наш разговор… для меня это был своего рода волшебный пендель. Ты сказала, что не уверена, не делаешь ли ошибку. Про свадьбу. А я подумал, что тоже делаю ошибку, пытаясь оживить труп. Приехал домой, мы с женой все обсудили и в тот же день подали заявление на развод.

— Вот как… — Иветта по-птичьи нахохлилась, и он вспомнил ее на платформе вокзала. — А я тогда поехала домой. К себе. Одна. Тоже все думала, думала. Потом мы очень нехорошо поговорили… Причем это было связано больше с работой, но… такая последняя соломинка.

— Которая сломала спину верблюду. Обошлось без драки? У меня создалось впечатление, что за свой хор ты любого в клочья порвешь.

— Ага, порву, еще как. Без драки, но очень все было неприятно. И знаешь, ни разу не пожалела. Ой, уже приехали. Я и не заметила.

— Все, — сказала Иветта, пока Борис причаливал к поребрику. — Главное задача — дойти до кровати, а не уснуть в прихожей на коврике. Хорошо, что два выходных. Ни репетиций, ни концертов — красота.

— Планы есть? — осторожно поинтересовался он, на всякий случай заглушив двигатель.

— Спа-а-ать!

— Понимаю. Я тоже после больших проектов обычно пару дней туплю на диване. Потом куда-нибудь еду, обстановку сменить. Желательно за границу, чтобы ну все другое. И что, прямо два дня будешь спать?

— Да нет, конечно. Хотела к бабушке съездить, давно у нее не была.

— В Красное село? Хочешь, отвезу? Я в ближайшие дни точно свободен.

Ну да, свободен. Потому что вместо дивана и заграницы приключилась… Иветта. Точно все другое — и без выезда за периметр.

— Даже не знаю, — она сдвинула брови, и лоб забавно наморщился. — Боюсь, я оттуда выйду не в самом хорошем настроении. У нее последнее просветление было в начале сентября, с тех пор — сплошной мрак. Я даже не столько к ней, сколько с врачом поговорить.

— Тем более. Я буду болтать всякие глупости, и ты отвлечешься.

— Или захочу тебя убить.

— Тоже вариант.

— Борь, я позвоню, ладно?

Он потянулся к ней — вот вообще без тени мысли, на автомате, как обычно целовал на прощание Катю, но спохватился и лишь слегка коснулся губами щеки — теплой, бархатистой. Иветта то ли хмыкнула, то ли фыркнула, улыбнулась и убежала, в последний момент вспомнив про цветы.

Ну и чего так, спросил себя, высматривая просвет между машинами. Чего не по-настоящему? Может, проснулась бы.

А зачем? Толку-то от этой некромантии? Все-таки хочется трахать живую природу, отзывчивую, а не спящую красавицу. Раз решил не форсировать, пусть так и будет. Тем более и так сегодня здорово продвинулись. И вовсе не этим детским поцелуем.

Когда Иветта сказала, что рядом с ним спокойно, он на секунду призадумался, а хорошо ли это. Наверно, не таких слов ждешь от женщины, которая нравится. С другой стороны… Все африканские страсти-мордасти строились у него по схеме «ресторан — постель — досвидос». Не было смысла тянуть, если не рассчитывал ни на что серьезное. Быстрее запрягли — быстрее приехали. Даже с Катей не предполагал, что вдруг влюбится.

Сказав Наталье, будто для отношений ему нужен ориентир на совместную старость и клубнику на даче, Борис, конечно, утрировал, потому что так далеко не заглядывал. Однако с Иветтой все действительно оказалось иначе. Уж точно не на один раз. Ее «спокойно» означало не равнодушие, а доверие, и это дорогого стоило. И то, что сказала ему, тем более.

В общем… пока все шло хорошо.

Иветта

Проснулась Маська в десятом часу. Шторы задернуть забыла, в окно нахально лезло солнце, вполне так яркое для ноября. Она тянулась и мурлыкала по-кошачьи, до смешного счастливая. И причиной, как ни странно, был вчерашний недопоцелуй.

Борис ей нравился, но торопиться не хотелось. Вероятно, она по жизни была такая тормознутая, но не понимала, как можно увидеть мужчину, тут же захотеть его до мокрых трусов и с готовностью раздвинуть ноги на любой подвернувшейся поверхности. Потом — да, как угодно, но в первый раз… Ее желание должно было созреть, как яблоко. Меньше всего хотелось повторения истории с Никитой.

С Пашей Маська встречалась почти три года. Познакомились, когда им было по шестнадцать, занимаясь вокалом у одного педагога. Целый год гуляли, ходили в кино и на концерты, неуклюже целовались в парадной. И когда все плавно дошло до секса, получилось как-то естественно, без страха и напряга. С Володькой — быстро, но все же она долго была в него влюблена. А вот с Никитой…

Сталкивались в коридорах, в буфете, в преподавательской, здоровались, перебрасывались парой фраз. Потом они с Машей собрались в Мариинку на «Аиду», но та не смогла, и вместо нее пошел Никита. Маська подозревала, что все это было хитро задумано, но ни тот, ни другая, разумеется, не признались.

Сходили в театр, Никита проводил ее до дома, предложил встретиться. Маська согласилась: он был ей симпатичен, даже, пожалуй, нравился. Но обернулось все совсем не так, как хотелось бы. На втором свидании напор был таким, что опомнилась она, когда Никита уже ушел в душ. После того как все произошло. И не сказать, что было плохо, нет. Но… она не хотела — вот так, сразу. Просто сдалась.

Так и пошло. Во всем. Никита давил — Маська прогибалась, соглашалась. Пока не поняла, что это ей до чертиков надоело. Вообще парнем он был вполне неплохим — но точно не для нее.

То, что Борис, явно собираясь ее поцеловать, остановился на полпути, означало: торопиться и принуждать не будет. С ним действительно было легко, спокойно и уютно. Тепло — как в этом пятне утреннего солнечного света. А для Маськи это значило больше, чем безумные страсти. Нет, секс она любила, особыми комплексами не страдала, но открытость и доверие в процессе ценила больше, чем изощренную технику и готовность партнера трахаться двадцать пять часов в сутки, хоть на потолке, хоть на Дворцовой площади.

Положа руку на сердце или еще куда-нибудь, когда она смотрела на Бориса или думала о нем, в животе определенно теплело. Но это не означало, что была готова лечь с ним в постель после трех встреч — «нулевой меридиан» не в счет.

Кстати, имелся еще и Змей. Непоследний фактор торможения. Пожалуй, единственный ее комплекс. Маська его отчаянно стеснялась, особенно учитывая, что всех троих ее мужчин он здорово шокировал — хотя и по-разному.

«Вау, крутяк! — сказал обалдевший Пашка. — Ну ты, Ветка, даешь!»

«Маська, это что за хрень?» — хмыкнул Володька.

Никита и вовсе поинтересовался, скривившись, о чем она думала, набивая такое. Хорошо хоть не до секса спросил, а после.

Так что… Борису она предпочла бы продемонстрировать Змея, когда между ними сложится нечто более прочное, чем простой интерес.

После завтрака Маська взяла телефон и позвонила Марине.

Она не была в пансионате с того дня, когда рассталась с Володькой. Два месяца назад. Марина оказалась права: то просветление было последним. Бабушка угасала, все глубже погружаясь туда, откуда не возвращаются. Ехать в Красное село, чтобы убедиться в этом воочию, у Маськи не было душевных сил. Бабушка ее все равно не узнала бы. Но Марине звонила регулярно и попросила ставить в известность, если что-то изменится, неважно, в какую сторону.

И все же надо было навестить. И поговорить с врачом, чтобы хотя бы приблизительно знать, к чему готовиться. Нет, даже не к чему — это и так было ясно, — а когда.

— Вадим Андреевич уволился, — ответила Марина на ее вопрос о лечащем враче. — Его пациентов пока взял заведующий, Иван Аркадьевич. Он хотел с вами поговорить, когда приедете.

— Что-то серьезное? — испугалась Маська.

— Не знаю. Кстати, он сегодня весь день будет, до вечера.

Закончив разговор, Маська задумалась. С одной стороны, не хотелось терять это волшебное настроение. С другой, возможно, именно оно помогло бы справиться с тем, что предстояло увидеть и услышать. Она прекрасно понимала: ничего хорошего ждать не стоит.

Насчет Бориса тоже были колебания. Он, конечно, сам предложил ее отвезти, но не будет ли это… как-то слишком для короткого знакомства? И все же Маська решила ему позвонить: в такой момент хотелось поддержки. Пусть даже просто побудет рядом.

Борис приехал через час. Всю дорогу болтали, смеялись, но чем ближе подъезжали к Красному селу, тем сильнее скребли на душе кошки.

— Я погуляю, а ты позвони, когда выходить будешь, — сказал Борис, припарковавшись у пансионата.

Бабушку Маська все-таки навестила. Открыла дверь палаты и замерла на пороге, засомневавшись, туда ли попала.

С сентября бабушка, довольно-таки полная, похудела вдвое. Прижавшись к стене, на кровати сидела сморщенная дряхлая старуха с мутными глазами и трясущейся головой. Скрюченные пальцы теребили полу халата, из уголка рта стекала нитка слюны. Глядя в одну точку, она быстро-быстро говорила что-то неразборчивое.

— Господи… — в ужасе выдохнула Маська.

— Она почти ничего не ест, — покачала головой Марина. — Ставим капельницы, но… Иветта Николаевна, готовьте себя к тому, что осталось недолго. С ее формой болезни она и так прожила дольше обычного.

Маська понимала, что бабушка ее не узнает, но все же подошла, обняла. Та отшатнулась с криком, больше похожим на вой дикого зверя.

— Иветта Николаевна, вам лучше уйти, — Марина потянула ее за рукав. — Если она сейчас не успокоится, может начаться припадок с судорогами.

Выйдя в коридор, Маська разыскала туалет, выплакала самые горькие слезы, вымыла лицо и пошла к кабинету заведующего.

В ответ на ее стук из кабинета прилетело бодрое «войдите».

— Здравствуйте, — Маська постаралась сконструировать такое же бодрое лицо. — Я внучка Максимовой. Из шестой палаты.

— Да-да, проходите, Иветта Николаевна, — пригласил Иван Аркадьевич, кудрявый толстячок лет сорока.

Маська разговаривала с ним, когда оформляла бабушку в пансионат, потом видела еще пару раз издали, поэтому была удивлена, что тот ее помнит.

— Хотел вам позвонить, но Марина сказала, вы приедете, — заведующий пощелкал мышкой, открывая какой-то документ.

— Я была сейчас у бабушки. Она очень плохо выглядит.

— Она и чувствует себя плохо. Иветта Николаевна, как ни печально, но все идет к концу. Месяца три, вряд ли больше, и это будет полное угасание. Готовьте себя к этому. Не знаю, имеет ли смысл навещать ее. Для нее никакого, для вас… это сильно бьет по психике, когда видишь близкого человека в таком состоянии и понимаешь, что ничем не можешь помочь. Но я не об этом хотел поговорить. С бабушкой вашей, к сожалению, все ясно, с вами — нет.

— Со мной? — у Маськи засосало под ложечкой.

— Я посмотрел карту и увидел, что нет семейного анамнеза по Альцгеймеру. Понимаете, это заболевание до конца еще не изучено, причин, которые его вызывают, множество, разновидностей несколько. В карте написано, что у вашей бабушки первые явные признаки появились в шестьдесят один год. Сейчас ей…

— Шестьдесят семь, — подсказала Маська.

— Шестьдесят один — это не самый ранний дебют, бывает и в сорок, но все равно достаточно ранний. Быстрое течение. Да и по другим признакам попадает в так называемый семейный тип. Мы пациентам генетические анализы не делаем, смысла нет, но прямым родственникам обычно советуем. У вас в семье до бабушки не было Альцгеймера?

— Нет, но… — внутри у нее все мгновенно заледенело, и язык тоже замерз, едва шевелился. — Ее родители умерли, когда им было по пятьдесят с небольшим. Отец от рака, мать от инфаркта. До них — даже не знаю, кто на войне, кто в блокаду. В общем, тоже нестарыми. А мой отец — совсем молодым, всего двадцать четыре было. Перитонит. Тетя еще есть, его сестра, ей сейчас сорок пять. У нее, вроде, все в порядке. Но мы мало общаемся, она за границей живет. Вы хотите сказать, что и я тоже… могу?..

Про Альцгеймера Маська, конечно, читала, и много. И то, что есть наследственные формы, знала. Но почему-то никак не связывала это с собой. Ведь у них в семье больше ни одного случая не было. И только сейчас вдруг поняла: не было — потому что никто из ее предков, кроме бабушки, до возраста болезни не дожил. Из известных ей.

— Иветта Николаевна, миленькая, я бы и хотел сказать, что нет, но… да. Можете. Не буду сильно вас нагружать подробностями, обрисую вкратце. Есть два типа наследственного Альцгеймера с ранним дебютом. Они подвязаны на мутации генов, которые передаются по прямой линии. Конкретно по типу вашей бабушки — это от одной до трех мутаций. Статистика дает большой разброс, но если грубо, то три мутации — стопроцентная вероятность развития болезни, две — примерно семьдесят, одна — пятьдесят. Вероятность того, что вы получили хотя бы одну мутацию, — около восьмидесяти процентов.

С устным счетом у Маськи было плоховато, но одно она поняла точно: шансов повторить бабушкину судьбу у нее очень много. Если, конечно, раньше не умрет от чего-нибудь другого.

— Какой смысл делать анализ? — спросила она тускло, потому что из мира в один момент ушли все краски. — Ну буду я знать, что могу заболеть или что точно заболею. Лет через десять начну искать во всем признаки. Ведь это не лечится.

— Не лечится, — кивнул Иван Аркадьевич. — Но при правильном образе жизни и четком соблюдении рекомендаций можно отсрочить дебют и подарить себе и своим близким несколько лишних… хотя нет, не лишних, конечно… несколько дополнительных лет полноценной жизни. У вас есть дети?

— Нет.

— Думаю, в вашей ситуации немаловажным будет владеть всей информацией, если захотите родить. В общем, решать, конечно, вам. На всякий случай могу дать направление в лабораторию. Анализ сложный, недешевый, делают долго, иногда до двух месяцев приходится ждать.

— Хорошо, — убито кивнула Маська. — Давайте.

Пятнадцать минут назад, плача в туалете, она думала, что хуже быть уже не может. Оказалось, что может. Еще как. У нее словно землю из-под ног выдернули, оставив висеть в пустоте. В прозрачном пузыре, за стенками которого шла обычная жизнь обычных людей, со смехом говорящих, забыв о чем-нибудь: «О, Алик на пороге».

С мыслью о том, что бабушка уходит, теряя разум, и ей ничем не помочь, за шесть лет Маська как-то свыклась. Да, тяжело, ужасно, но острота притупилась. Когда все только началось: забывчивость, резко испортившийся характер, — трудно было поверить, что это оно.

Просто возраст, говорила себе, отгоняя тревогу.

Потом бабушка начала забывать имена и названия предметов, устраивала истерики с криками на весь дом, по поводу и без повода, перестала узнавать себя в зеркале. Потом чуть не устроила пожар, оставив включенным утюг.

Маська разрывалась между работой и бабушкой. Каждый раз, уходя из дома, не знала, что обнаружит, когда вернется. Если ехали на гастроли, приходилось приглашать сиделку, которая съедала весь доход от сдачи в аренду дедушкиной квартиры.

Кончилось все тем, что забытый на плите суп залил огонь, и только чудом дом не взлетел на воздух. Бабушка попала в больницу с отравлением газом. Из Германии прилетела Вероника и нашла пансионат. Маська пыталась возражать, но тетя сказала как отрезала:

— Прекрати, Вета. Я ценю твою самоотверженность, но она неуместна. Ей нужен профессиональный присмотр, потому что дальше будет только хуже. Если есть возможность, глупо ее не использовать. Ты молодая девка, а она проживет еще лет пять или десять, забрав твои лучшие годы. В конце концов, решать мне, а не тебе.

Вот тогда было остро — и жутко до темноты в глазах.

И с тобой будет то же самое, заметил Змей.

А может, и нет, возразила Маська.

Скорее да, чем нет. Но ты можешь забить и жить дальше, не думая об этом. Если получится.

Борис сидел в машине, читал что-то в телефоне.

— Ну, все? — спросил он, заводя двигатель. — Я тут кафешку нашел недалеко, может, пообедаем?

— Не хочу, — Маську замутило от одной мысли о еде. — Но если ты хочешь…

— Да нет, не особенно, — посмотрев на нее, Борис нахмурился. — Вет, все так плохо?

— Да, — она откинулась на спинку и закрыла глаза. От мысли о том, что сейчас, перед ним, можно спрятаться за бабушкино состояние от другого, стало еще хуже. — Очень плохо. Она умирает. Три месяца, не больше. Может, и меньше.

Борис не стал выжимать из себя что-то сочувственное или уговаривать «держаться». Молча взял ее за руку, и какое-то время они сидели так. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Потом отпустил и вырулил от поребрика.

Маська не спрашивала, куда они едут. По правде, ей было все равно.

Абсолютно все равно.

Через полчаса Борис свернул с шоссе на узкую дорогу, и Маська увидела за деревьями волны залива.

— Это Стрельнинский пляж, — сказал он, остановив машину. — Я сюда приезжал, когда было хреново. Море, ветер, и никого. Пойдем.

Выйдя на берег, они свернули к дикой части пляжа, где тропинка петляла между валунами. Борис обнял ее за плечи, шли медленно, молча. Останавливались, смотрели на море в белых барашках, на силуэт города вдалеке.

Нет, легче не становилось. Но Маська была благодарна ему за то, что он рядом.

А потом Борис наклонился и поцеловал ее. Спокойно, мягко, нежно.

Было так хорошо — и так плохо…

— Отвези меня домой, пожалуйста, — слезы стояли близко-близко, но ей еще удавалось их сдерживать.

По дороге Маська искоса посматривала на него и думала о том, что если рассказать обо всем, Борис наверняка ее поддержит. Но рассказывать она не собиралась.

Может быть, потом. Когда получит результат анализа.

Если он будет отрицательным.

Борис

Сначала он просто ничего не понимал. Потом стал злиться. Потом решил, что нефиг долбить лбом закрытую дверь. Нет так нет, белый свет клином не сошелся. Между нами, мальчиками, девушка с больши-и-ими тараканами в голове, породистыми, откормленными. Показалось, будто может у них получиться что-то особенное, потому что сама она особенная. Но… показалось, да.

Когда Иветта в очередной раз сказала, что встретиться не получится, потому что она страшно занята, Борис ответил «окей» и нажал на отбой с намерением больше никогда ей не звонить. А поскольку сама она ему тоже не звонила, на этом все должно было закончиться.

Обидно, досадно — но ладно. Переживем. Да, собственно, и переживать-то особо нечего. Потому что ничего толком и не было. Тот поцелуй на Стрельнинском пляже так и остался единственным.

Тогда он вез ее домой и думал: нет худа без добра. Печально, что все так с ее бабушкой, но, может, это подтолкнет Иветту к нему. Нет, он вовсе не демонстрировал какое-то показное сочувствие, преследуя свои цели. Старался поддержать искренне — потому что знал, каково это: когда тяжело уходит близкий человек.

Отец досиживал свой последний срок консулом в Боливии, когда деду Филиппу поставили диагноз. Слишком поздно. Три месяца — тоже три месяца. Они с Катей забрали его к себе в город. Может, в хосписе было бы лучше, но дед просил не отдавать его в больницу. Говорил, что не хочет умирать на казенной койке. Сидели рядом с ним по очереди, ухаживали как могли, делали уколы. Наблюдали, как он угасает.

А ведь именно после этого, через несколько месяцев после смерти деда, Катя пошла вразнос. И, пожалуй, впервые Борис соединил между собой эти два факта. Нет, прямую связь искать не стоило, для нее дед не был таким уж близким человеком. Но эти три месяца прогрызли в них обоих эмоциональную дыру, а вакуум — он такой, тянет в себя то, что окажется рядом, нужное и ненужное. У него хотя бы была работа. И очень жаль, что не понял еще тогда.

Теперь ему хотелось поддержать Иветту, чем-то помочь. Просто быть рядом. Но… похоже, этого не хотела она.

После той поездки за три недели они встретились всего два раза. Ему подвалило работы, не такой, чтобы сидеть, не отрывая задницы, с утра до ночи, но достаточно напряженной, и свободный вечер удавалось выкроить далеко не всегда. Но оказывалось, что именно в эти вечера Иветта занята. Например, они ехали с концертом в другой город. Или у нее были какие-то важные дела. Или просто говорила: «извини, сегодня не смогу».

Те две встречи, которые все-таки состоялись… Это была какая-то совсем другая Иветта. Невеселая, напряженная. Теперь говорил в основном он, а она слушала, кивала, находясь при этом где-то за тысячу километров. Спрашивал: может, что-то случилось? Нет, отвечала Иветта, устала, не очень хорошо себя чувствую, программа новая тяжело идет. Но он знал: это неправда. Или не вся правда. Казалось, между ними вдруг выросла стена.

В конце концов ему надоело.

Хватит. Прощай, Иветта. Насильно мил не будешь.

Сказав это вслух, не без надутого пафоса, Борис даже повеселел немного. Сходил в бар со знакомыми, на следующий день отпахал два часа в тренажерке, взял телефон у новой симпатичной инструкторши. А вечером, вместо того чтобы позвонить ей, вдруг обнаружил себя в Контакте, в группе ансамбля «Мелодика». Изучающим расписание концертов.

Обнаружил, разозлился, закрыл все. Налил коньяку, включил боевик.

Ни фига не помогло.

Потому что… что-то тут было не так. Словно мигала крошечная сигнальная лампочка.

Да что тут могло быть не так? Все вполне прозрачно — не зашло. Бывает.

Нет, Борис Викторыч, лукавишь. И прекрасно это знаешь. Тут что-то другое.

Да не все ли равно? Какой смысл докапываться, если она не хочет тебя видеть?

Ну-ка, ну-ка, правда не хочет?

А ведь нет. Тут такое… как будто одной рукой отталкивала, а другой держала. Как будто и хотела, но что-то мешало. Можно было бы заподозрить хитрую игру, как у Натальи. Но нет, не тот типаж.

Еще раз: не пофигу ли?

Нет. Не пофигу. Потому что стоило признать: зацепила эта девочка, еще как зацепила. И не отпускает.

Те проблемы, которые он решал по работе, в большинстве случаев были связаны именно с людьми. Иногда приходилось здорово поломать голову, посмотреть с неожиданной точки зрения, чтобы их раскусить. И вот тут та же чуйка намекала: все не так просто.

Убрав в бар бутылку и бокал, Борис выключил телевизор и свет, сел в качалку, закрыл глаза.

Думай, голова, думай.

Все началось в тот день, когда они ездили в пансионат. Именно тогда, не позже. Потому что до этого все шло хорошо. А когда привез домой и спросил, как насчет завтрашнего дня, словно раковина захлопнулась. «Не знаю, позвони». Позвонил — и услышал сухое «извини, сегодня не получится».

Не поцелуем же он ее так напугал, кстати, довольно целомудренным. Да и не возражала. Нет, что-то произошло за то время, когда она была в пансионате. Потому что вышла оттуда такая, словно небо на голову рухнуло.

Бабушка. Умирает. Три месяца максимум.

Нет. Не то. То есть то, но не совсем. Что-то рядом, но другое. Так реагируют на свежую новость, которая обухом по голове. А у бабушки Альцгеймер уже шесть лет. Или семь? Из них два года в пансионате. И то, что Иветта ее два месяца не навещала, дела не меняет. Потому и не навещала, что смысла в этом уже не было, сама говорила. Даже если бабушка за это время резко ухудшилась, все равно не повод нырять с головой в депру и отпихивать того, кто может поддержать. Любая острая боль со временем становится тупой, а перспектива ее прекращения, как это ни цинично… ну не радует, конечно, но и не ужасает.

Что-то другое…

Она собиралась поговорить с врачом. И, судя по всему, поговорила. Что такого он мог ей сказать — обрушившего небо?

Может, что-то по содержанию в пансионате? Например, повысилась цена, не хватает денег?

Нет, Иветта достаточно много рассказала о себе, чтобы понять: она из тех, кого проблемы мобилизуют. Но только решаемые проблемы. Деньги она нашла бы. Значит, что-то от нее не зависящее.

О чем можно говорить с врачом? Разумеется, о болезни.

Об Альцгеймере Борис знал не больше рядового обывателя, поскольку вплотную никогда не сталкивался. А может, тут как раз собака и зарыта?

Он взял телефон и вышел в сеть. Одна статья, вторая, третья.

Стоп… кажется, тепло.

От пяти до десяти процентов всех случаев — наследственные.

Нет, она должна была об этом знать и раньше.

Наверняка знала. Но врач мог как-то отчетливо потыкать носом. В связи с тем, что бабушка умирает. Потому что такая реакция — это о себе, не о других. С ней самой что-то не так. А что тут может быть не так? Именно вот это самое.

Нет, не складывается. Или просто мало инфы?

Читаем дальше.

Обычно начало после шестидесяти пяти, самые разные причины, изредка случаи генной мутации, повышающей риск. Нет, это мимо. Ранний Альцгеймер — гораздо реже, но в большинстве случаев наследуется по прямой линии, вероятность передачи — высокая. От одной до трех генных мутаций, вероятность развития болезни от пятидесяти до ста процентов.

Ого!

Так… А теперь повернем зеркально.

Это у его бабушки Альцгеймер, это ему врач сказал: Борис, риск заболеть — очень высокий. Мир рухнет? На какое-то время — да, без сомнения. Что дальше? Утонет в фатальной скорби? Засунет голову в песок, притворившись, что ничего не слышал? Или попытается уточнить информацию — насколько все плохо?

Так, анализы… Да, делают. Можно выяснить, что с генами все в порядке и риск болезни не выше, чем у человека без дурной наследственности. Или что стопудово заболеешь. Или что риск высокий — от пятидесяти до семидесяти процентов. А еще можно скорректировать образ жизни так, что болезнь начнется позже — если, конечно, раньше не умрешь от чего-нибудь другого.

Анализ сложный, делают долго. Он бы сделал. Тот случай, когда лучше знать, чем не знать. Ну, для него — точно. А Иветта? Ей как?

Тут Борис задумался. Слишком мало данных для аналитики. В смысле, он слишком мало еще ее знает. Он, конечно, мог ошибаться, но… скорее, да, чем нет. Хотя, может быть, и не сразу, сначала все обдумает как следует.

Если принять это за отправную точку, многое становилось понятным. Откуда все эти ее «занята» и «не могу». Рассказать — он бы тоже не стал, несмотря на возникшее между ними доверие. Слишком тоненькая ниточка, чтобы рубануть по ней такой новостью. Возможно, он вел бы себя иначе, но сейчас это было не особо интересно. Чтобы наметить дальнейшую тактику, он должен был влезть в шкуру Иветты, попытаться понять ее.

Вариантов Борис видел два. Первый — она хотела все закончить, но так, чтобы инициатива исходила от него. Чтобы разозлился, плюнул и послал ее лесом. Если так, то у нее почти получилось. Кто-то другой точно послал бы. Да и он фактически уже это сделал, но передумал.

Второй — тянула время до того момента, когда получит результат. Вот тут как раз в тему было насчет одной рукой оттолкнуть, а другой придержать. Похоже, Иветта думала, что у них может получиться серьезно, но не хотела этого при положительном результате анализа. Тут, конечно, было о чем поспорить, хотя точно не сейчас.

Хорошо, подождем.

Борис дал ей и себе время до конца января, прикинув, что анализ делают от полутора до двух месяцев, но Иветта могла решиться на это не сразу. Если все будет продолжаться в том же духе, он просто задаст вопрос в лоб.

Конечно, он мог ошибаться. Возможно, она не сдавала анализ. Или вообще все эти странности никак не связаны с бабушкиным Альцгеймером. Ну мало ли. Может, жених снова на горизонте нарисовался, и Иветта не знает, то ли к нему вернуться, то ли все же что-то новое начать.

Ничего, мы подождем. Ждать — это мы умеем.

Хотя было непросто, конечно. Он даже не знал, что неприятнее: когда она говорила, будто занята, или когда все же соглашалась встретиться, но при этом словно прятала в кармане заряженный пистолет: не приближайся. Какой смысл был в этих встречах? Только мучила обоих.

Борис держал себя в руках — вежливым, внимательным, мягким и пушистым котиком. Делал вид, будто не замечает ее сдержанности и напряженности. А от нее разве что током не било. Не девушка, а электрический скат.

Он все понимал — вынеся за скобки то, что мог и ошибиться в своих заключениях. Но иногда срывало. Нет, не при Иветте, конечно, дома. Злился, матерился, пинал мебель. Одевался, шел в бар, мрачно сидел за стойкой.

На кой хрен ты мне сдалась, дура?!

Да вот сдалась. Такая, какая есть. Со всей своей махровой дуростью и потенциальным Аликом. Вместо того чтобы сделать ноги, втюрился, как идиот. У самого, по ходу, в голове полный трындец.

Когда она шла рядом ощетинившимся ежом, сложнее всего было не впечатать ее в ближайшую стену и не целовать так, чтобы армия тараканов начала выпрыгивать из ушей. Не сгрести в охапку и не увезти к себе домой, даже если будет упираться. Да, сложнее всего было изображать зайчика-котика — потому что хотелось быть грубым и наглым засранцем, который добивается своего. Может, на один раз это и сработало бы. Но одного раза ему было мало.

И все же небо решило не испытывать его терпения до конца. Ждать января не понадобилось. За неделю до Нового года он позвонил ей и спросил, ни на что особо не надеясь:

— Вета, ты как завтра?

— Репетиция вечером, — ответила она после такой долгой паузы, что рука потянулась нажать на отбой. — Приезжай в полвосьмого к Политеху.

— Хорошо, до завтра.

Это был один из тех вечеров, когда хотелось плюнуть и забить. Дама по имени надежда пошла прогуляться и, видимо, тоже засела где-то в баре. С каким-нибудь более удачливым чуваком. Показалось, что откусил больше, чем может прожевать.

Какой смысл ждать до конца января, что-то там выяснять, убеждать? Все равно ничего не выйдет. Так, может, лучше покончить с этим прямо сейчас?

С неба сыпалась какая-то грязь, сырой ветер забирался под воротник — не погуляешь.

— Пойдем куда-нибудь поедим? — предложил Борис, слегка коснувшись губами ее щеки.

— Давай, — кивнула она, спрятав руки в карманы. — Можно в то же кафе, где тогда были.

Где были в первое свидание… Ну что ж, символично. Где начали, там и закончим.

Шли молча, думая каждый о своем. Борис сочинял какие-то подходящие слова, а они не складывались. Было так паршиво, хоть подвывай ветру.

Но когда сели за стол и сделали заказ, он вдруг понял: что-то изменилось. Нет, Иветта по-прежнему витала где-то за тридевять земель, но если раньше это было напряженным ожиданием, то теперь она напряженно о чем-то размышляла. Эту разницу он почувствовал очень хорошо.

— Ну что, — он взял из стаканчика салфетку, сложил вдвое, еще раз вдвое, — получила результат?

Иветта

Маська в этот момент как раз начала обгрызать по периметру булочку — была у нее такая привычка, особенно когда нервничала. А нервничала она знатно, потому что понятия не имела, с чего начать разговор. Булочка выскользнула из рук и упала под стол. Маська нагнулась и застряла там, сделав вид, что ищет. На самом деле — лихорадочно думая.

Как он узнал?! Откуда?! Она же никому не говорила, ни слова. Только Веронике позвонила в тот день, когда ездили в пансионат.

— Да, знаю, — вздохнула Вероника, выслушав ее истерику. — С тех пор как ей поставили диагноз.

— И ничего мне не сказала?!

— Зачем? Ты ведь жила эти шесть лет спокойно, не думая, что с тобой может то же самое случиться? Меньше знаешь — крепче спишь.

— Ника, я крепче спала бы, если б вообще не знала, что с бабушкой. А так это был всего лишь вопрос времени. Все равно узнала бы, что ранний Альцгеймер — наследственный.

— Ну вот ты узнала. Что, легче? Сомневаюсь. Наоборот. Я не стала делать анализ. Как шарахнет — так и узнаю.

— И что? Вообще об этом не думаешь? — не поверила Маська.

— Ну почему же, думаю. Но давно уже свыклась с этой мыслью. Веточка, человек ко всему привыкает. У моей подруги в семье наследственный рак груди. Все тетки традиционно от него умирают. И анализ показал, что у нее есть этот ген. Сначала она порывалась удалить грудь, как Анджелина Джоли, но потом махнула рукой. Живет себе, хотя и проверяется раз в полгода.

— А если гена нет?

— Если гена нет, — усмехнулась Вероника, — остается вероятность заболеть обычным Аликом, не наследственным. Как у всех человеческих людей старше шестидесяти. А если он есть… Тебе, наверно, сказали, что правильным образом жизни можно отсрочить начало?

— А разве нет?

— Ну почему же. Можно. На год или два. Но в целом никакие кроссворды, иностранные языки и средиземноморские диеты не помогут, если Алик уже на пороге. «Внученька, как зовут того иностранца, который сводит меня с ума?» — «Альцгеймер, бабушка». Есть роскошный фильм про бывшего црушника с Аликом, забыла название. Вот, видишь, уже, наверно, начинается. Вспомню, скажу. Очень рекомендую. Показательный такой фильм*.

Маська думала почти две недели. Делать анализ или нет? Хоть монетку бросай. Обошлась без монетки. Встала утром и поехала в лабораторию.

И все-таки — откуда он знает? Если б результат пришел по электронке, можно было бы предположить, что каким-то образом залез в ее почту. Но ведь нет, сама ездила забирать.

Вылезла из-под стола, так и не решив, что ответить. А может, он и не об анализе вовсе? «Получила результат» — может, о чем-то другом, а на воре шапка горит?

— Вета, — Борис взял у нее булочку и положил в пепельницу, — на полу, конечно, все микробы давленые, но я не думаю, что стоит это есть.

— Откуда ты узнал? — пробормотала Маська, изучая узор на салфетке.

— А я и не знал, — Борис пожал плечами. — Это было предположение, которое ты сейчас стопроцентно подтвердила. Может, наконец поговорим уже? Наследственная форма, генетический анализ, так? Все это время ты ждала результата и поэтому держала меня на расстоянии выстрела. Чтобы пристрелить, если получишь три креста. Или помиловать, если будут три минуса. Скажешь, нет?

Ей показалось, что она голая и стеклянная. Прозрачная. Потому что именно так все и было. Оставался неясным вариант с двумя крестами. Или с одним. Но Маська склонялась к тому, что лучше все равно пристрелить. Причем ничего не объясняя. Извини, Боря, у нас не получилось. Потому что скрывать такое от близкого человека — если бы он стал близким, конечно, — не смогла бы, а зачем грузить хорошего парня таким счастьем? Алик в перспективе — то еще приданое. Володечке повезло, что она за него не вышла.

— Ну так что? — Борис разорвал салфетку аккуратно по сгибу. — Сколько крестов в итоге?

— Один, — сдалась Маська и достала из сумки полученный вчера результат.

Два минуса и один плюс. С расшифровкой: «вероятность БА с ранним началом 4 типа (до 65 лет) — 40–60 %».

— Уже проще, — Борис просмотрел распечатку и вернул ей.

— Что проще-то?

— Грубо пятьдесят процентов. Прямо как в булевой логике: да или нет. Такая же вероятность у любого человека на планете: заболеть или не заболеть.

— Ты издеваешься? — глаза предательски защипало.

— Прости, — Борис поймал ее руку, сжал пальцы. — Это была неудачная шутка. Ладно, давай серьезно. Что ты намерена делать? Не с Альцгеймером, с ним как раз ничего не поделаешь. С нами.

— И все-таки… как ты догадался? — Маська не знала, что ответить, и поэтому попыталась вывернуться. Все аргументы в пользу того, чтобы расстаться, пока еще не поздно, вдруг стали выглядеть сомнительными.

— Если честно, то в конце ноября, когда ты меня в очередной раз отфутболила своим «занята», я решил, что хватит, — Борис подцепил вилкой стружку корейской моркови из принесенного официантом салата. — Занята так занята. Я себе тоже занятие найду. Просто решил, что больше не буду тебе звонить. А на следующий день в голову вдруг прилетело: что-то не так. Что-то не сходится. Ну и, знаешь, интуиция сработала. В моей профессии от этого многое зависит, а я в ней далеко не последний. Начал думать, сопоставлять, анализировать. Почитал про Альцгеймера. Сложилась картинка, в которую все очень органично вписывалось. Допускал, конечно, что ошибаюсь, поэтому решил подождать. Максимальный срок выполнения анализа плюс еще немного. До конца января. Не скажу, что это было просто. Неизвестность — хуже всего.

— Да. Неизвестность — хуже всего, — медленно повторила Маська, собираясь с духом перед прыжком. — Я знаю.

— И?..

Он смотрел ей прямо в глаза — своими сводящими с ума, светло-карими с темными крапинками. Смотрел, не позволяя отвести взгляд. Во рту пересохло, руки дрожали.

Видит бог, как я не хочу этого говорить. Потому что… твою мать, потому что я тебя люблю. Но именно поэтому…

— Борь… давай… на этом закончим, ладно?

Интересно, чего она ждала? Что он встанет и уйдет? Или что попытается переубедить: мол, все это пустяки, дело житейское?

Но Борис так и смотрел на нее молча, и в лице ничего не переменилось. Вот правда. Даже обидно немного стало.

— Вета… — он опять взял ее за руку и переплел пальцы. — На один вопрос только ответь, честно.

Ей не хотелось отвечать ни на какие вопросы. Не разреветься бы позорно.

— Ты вот это сейчас сказала потому, что действительно хочешь? Или тебе просто кажется, что так надо?

Маська молчала, потому что не знала, что сказать. Попыталась вытянуть руку, но Борис держал крепко.

— Можешь ничего говорить, — усмехнулся он. — И так ясно. А теперь сделай одолжение, выключи режим «есть два мнения: мое и неправильное». Я не собираюсь тебе доказывать, что все это ерунда. Не ерунда ни разу. Каким-то боком ты права. И я на твоем месте, наверно, поступил бы так же. А теперь давай разбираться, почему другим боком мы оба неправы и на какой бок все-таки стоит прилечь.

— Ты и на работе так… переговоры ведешь? — Маська вдруг поняла, что не хочет выдергивать руку. И не хочет, чтобы Борис ее отпускал.

— У меня был случай, когда в начале переговоров клиента матерно обещали закатать в бетон со всей семьей, а через два часа мы готовили проект нового совместного завода. Мне за эту работу отсыпалось полтора ляма — скромно.

— Боря, ты не знаешь, что это такое: видеть, как твой близкий человек превращается в дикий овощ. Я никому этого не пожелаю. А тебе особенно.

— Ты сейчас на второй стадии принятия горя, — Борис наклонился над столом ближе к ней. — Это гнев. Здравый смысл спит.

— Какая еще вторая стадия? — слезы все-таки навернулись. — Я уже седьмой год в этом.

— Нет. То было ситуация с твоей бабушкой. Сейчас — хоть и связанная, но принципиально иная. Это твоя потенциальная болезнь, и ее высокая вероятность подтвердилась только вчера. Свежачок. Но отрицание ты перескочила, потому что долго ждала результата и внутренне приняла то, что он может быть положительным. А теперь смотри. Вероятность заболеть в возрасте до шестидесяти пяти лет — пятьдесят процентов. Вероятность для женщины в России дожить до шестидесяти пяти лет… — он отпустил ее руку, быстро сделал какой-то запрос в телефоне и показал таблицу, — восемьдесят четыре процента. Но это в среднем по больнице. Средний процент дожития. Он не учитывает индивидуальные факторы. Для отдельно взятого человека может быть и выше, и гораздо ниже. Твой точно ниже, потому что ты живешь в мегаполисе и имеешь по прямой линии рано умерших родственников.

— Хочешь сказать, что до Альцгеймера я могу и не дожить? — Маська ощетинилась, но вынуждена была признать, что он прав.

— Да. Как и я, кстати. И до твоего, и до своего. Мой вероятный процент дожития будет еще ниже. У меня нервная работа, вредные привычки и куча онкологии в семье. Добавим сюда возможность несчастных случаев, насильственной смерти и смерти от внешних инфекций.

Интересно, а какие у него вредные привычки, подумала Маська.

— Ну и какая тогда вероятность, что я все-таки заболею?

— Понятия не имею, — Борис пожал плечами. — Я дружу с цифрами только по своему профилю, а в медицинской статистике сам черт ногу сломит. Но уж точно ниже тех пятидесяти процентов, которые тебе отвесили. Вета, ты можешь умереть от любой другой болезни, попасть под машину, сломать шею, поскользнувшись в душе. На тебя может напасть маньяк и упасть с крыши сосулька. Кстати, когда ты зимой идешь по центру Питера, вероятность поймать на башку сосулю подпрыгивает до очень нехилых величин. Но ты же не паришься по этому поводу и не запираешься дома до лета.

— Я не хожу прямо под карнизами, — буркнула Маська.

— В центре такие узкие тротуары, что убьет даже на мостовой, если что. Не суть. А в том суть, что наша жизнь — ежедневная прогулка по минному полю. Можно запереться в бункере, но это не отменит возможности умереть от болезней или получить по кумполу обрушившейся балкой. И, знаешь, это будет так себе жизнь.

— Вот теперь я верю, что ты крутой переговорщик, — вздохнула Маська, гоняя вилкой по тарелке горошину из салата. — Если бы проблема была только в том, чтобы я не парилась по поводу возможной болезни, этих аргументов вполне хватило бы.

— Но дело в том, что ты беспокоишься не столько о себе, сколько обо мне, так? Ну плюсик тебе в карму, да.

Горошина выпрыгнула из тарелки и улетела под стол. Маська бросила вилку и запрокинула голову, не пуская слезы на улицу.

— Еще раз: ты не видел, что это такое. И я не хочу этого для тебя.

— Еще раз: вероятность, что кто-то из нас до этого не доживет, довольно высока. Или даже оба. Вета, давай уже карты на стол. Все, что ты хотела бы сказать на эту тему, но тебе неловко, потому что мы мало знакомы и вообще… потому что тебе неловко. Один раз ты мне уже вывалила много такого, о чем даже близким не говорят. Напрягись и сделай это еще раз. Представь, что тебя тошнит. Неприятно, но потом будет легче.

Вот тут слезы все-таки хлынули. Наверняка на них смотрели, но Маське было наплевать. Борис протянул ей салфетку и терпеливо ждал.

— Ты мне нравишься. Очень, — она высморкалась и бросила салфетку в пепельницу, в компанию к булочке и обрывкам. — Я каждый раз ревела, когда говорила, что не могу с тобой увидеться, потому что якобы занята. Двадцать раз хотела поставить точку, но останавливало то, что анализ может быть и отрицательным. Тогда я себя зажрала бы.

— Знаешь, Вета… Я тебе скажу одну неприятную вещь. Ты мне тоже очень нравишься. Может, даже и больше, чем просто нравишься, не знаю. Но сегодня, когда мы шли сюда, я думал о том, как лучше с тобой расстаться. Хотя и наметил для себя подождать до конца января. Все показалось вдруг бессмысленным. И если б ты не призналась насчет анализа, возможно, сейчас мы оба были бы уже дома.

Маська покосилась на часы и с удивлением обнаружила, что они сидят в кафе второй час. Из всего сказанного репитом в голове вертелось одно:

«Ты мне тоже очень нравишься. Может, даже и больше, чем просто нравишься».

— Еще немного цифр, — Борис поковырялся в телефоне и протянул его ей. — Это статистика разводов. Начнем с того, что большая часть начавшихся отношений не доходит до брака. Из каждой тысячи браков разваливаются около семисот, причем большинство — до десяти лет. Подведем итоги. С учетом всего сказанного, мой шанс когда-нибудь лицезреть тебя бабкой с Аликом мизерный. Не намного больше, чем у тебя — увидеть меня дедом с Аликом. Вета, — теперь он поймал обе ее руки. — Я очень сильно любил свою жену. И думал, что мы проживем вместе до гроба. Через шесть лет она мне тупо изменила. Я ее простил, но ничего из этого не вышло. Промучились еще три года и все равно развелись. Это научило меня не заглядывать далеко вперед. Не представлять, как бабушка рядышком с дедушкой на даче сажают клубнику. Хотя это для меня такой… образ счастливой старости. Далеко не все зависит от нас. А то, что зависит, мы далеко не всегда делаем. Так что… я просто хочу быть с тобой. Так долго, как получится. Твой ход.

Маське очень хотелось сдаться, и… она сдалась:

— Хорошо… давай попробуем. Только если ты думаешь, что я прямо такой серебряный кубок, то ошибаешься.

— Веточка, — Борис поцеловал ее руку, — ты тоже не представляешь, каким я могу быть засранцем. Ты будешь доедать, или поедем?

_______________

*Имеется в виду фильм Саймона Мэсси "Безопасный дом" (The Safe House, 2002)

Борис

Им уже приходилось молчать вдвоем, и каждый раз это молчание отличалось — одно от другого. Сейчас, по дороге к дому Веты, оно не было мягким и уютным, но и грозовым, напряженным тоже не было. Каждый думал о своем — а может, об одном и том же.

Впрочем, нет, вряд ли Вета думала о том же. Потому что Борис думал о том, что… не хочет ее.

То есть он ее хотел — да так, что яйца превратились в два разбухших клубка стекловаты. Но сейчас чувствовал себя эмоционально выпотрошенным и предпочел бы поехать домой. Несмотря на то, что ночь с Ветой гарантированно избавила бы его от мыслей, которые лучше отложить на свежую голову.

Потому что только наивный идиот мог думать, будто один разговор решил проблему. Борис наивным идиотом не был и прекрасно понимал, на что подписался.

Они сейчас сделали первый шажок вверх по горе, позаимствовав камень у Сизифа. Он не знал, понятно ли это Вете, но сам прекрасно сознавал, что их отношения — неважно, долгая семейная жизнь или всего несколько месяцев встреч — тот же Сизифов камень, который то и дело будет вырываться из рук и катиться вниз, и тогда все придется начинать сначала. Отличие только в одном: Сизифов труд бессмыслен, их труд — сам по себе будет смыслом.

Все, что он говорил Вете, не было импровизацией. К этому разговору он готовился с тех пор, как догадался насчет причин ее странного поведения. Точнее, сделал такое предположение. Подбирал аргументы, искал статистику. Читал форумы, где общались люди со сходными проблемами — не только с вероятным Альцгеймером, но и с рассеянным склерозом, с наследственной онкологией. В общем, с отсроченным во времени серьезным диагнозом. Неизлечимым.

Ему важно было понять, хотя бы в первом приближении, что чувствуют люди в такой ситуации, как справляются, часто ли бывают срывы, какой помощи они ждут от близких. Оказалось, что меньше всего они хотят жалости. Что одинаково сильно отталкивает отрицание диагноза («не думай об этом») и его демонизация. Что отказ от серьезных отношений на первом этапе принятия — самое обычное дело.

Да, всего два часа назад Борис готов был расстаться с Ветой. Показалось, что ошибся. Что дело совсем не в этом. Просто она не хочет быть с ним. А когда стало ясно, что его предположение все же было верным, даже вздохнул с облегчением. И по реакции Веты понял, что нащупал правильную линию.

До сих пор самый большой его гонорар составлял четыре с копейками миллиона. Если не считать новенькой Ауди-кукушки от сети автосалонов. Кто-то зарабатывал намного больше, кто-то меньше, он никогда не сравнивал свои доходы с чужими. Но сейчас на кону стояло более важное. От этих «переговоров» с Ветой, возможно, зависела вся его дальнейшая жизнь.

Он знал, что не скажет «давай не сегодня» ни за какие коврижки. Если скажет Вета, одновременно огорчится и обрадуется. Если не скажет… что ж, все будет. Но первый раз заняться с ней любовью ему хотелось вовсе не в таком состоянии, когда в башке полный караул.

Тот поцелуй на Стрельнинском пляже… это было совсем другое. Не чувственное. Сейчас он никак не мог оторваться от губ Веты — мягких, теплых, чуть горьковатых, как ее духи. Их запах, вместе с запахом волос и кожи, лупил по рецепторам так, что темнело в глазах и сохло в горле. Рычаг коробки уперся в бедро — да и черт с ним.

Продолжая целовать ее, подтащил ближе, расстегнул пальто, пробрался под свитер — нежная гладкая кожа под пальцами, как шелк. Одна рука скользнула под кружево лифчика, вторая нашла пуговицу на поясе брюк.

Вета едва заметно вздрогнула, отодвинулась, заставив его убрать руки. Одернула свитер, глядя куда-то вбок.

— Борь…

Ну, и что ты скажешь, интересно?

Он молча смотрел на нее, ожидая продолжения. В небесной канцелярии его услышали, спасибочки. Но не хотелось драмы. Пожалуйста, пусть это будет какая-нибудь ерунда.

— Ну что ты так смотришь? — не выдержала Вета. — Месячные у меня.

Борис расхохотался, как полный придурок. Даже лбом о руль треснулся, и машина отозвалась сдавленным бибиканьем.

Спасибо, господи! У одного низы хотят, верхи не могут, у другой наоборот — вполне так революционная ситуация, но тоже какая-то придурочная.

— Ну что ты ржешь-то? — обиделась Вета.

— Веточка, ты извини, конечно, — он снова закатился, аж до слез, — но по сравнению с твоим потенциальным Альцгеймером месячные — такая херота.

Она надулась, захлопала глазами — и тоже рассмеялась. Только успокаивались, смотрели друг на друга — и снова начинали по-идиотски заливаться. А потом опять целовались до одури и лапались ну совсем не по-детски.

— Ветка, руки убери, — Борис перехватил на подлете рискованное пике. — А то мне уже на все наплевать, и на месячные, и на то, что стекла не тонированные. Лучше скажи, какие у нас планы на Новый год? — он жирно подчеркнул голосом это «у нас».

— Ну… я не знаю, — она с трудом перевела дыхание. — У нас последний концерт двадцать девятого вечером, а потом только четвертого.

— Куда поедем? Давай без кривляний. Куда ты хочешь? — и добавил, отделяя одно слово от другого: — Где… ты… хочешь?

Вета, я не о том спрашиваю, где мы шампанское будем под елочкой пить, а где первый раз в постель ляжем. Ферштейн?

Судя по тому, как глаза блеснули, вполне ферштейн.

— В Испании.

— Годится. Загран и шенген есть?

— Есть, — кивнула, как школьница-отличница.

— Скинь мне данные паспорта, когда домой придешь.

Вета еще раз поцеловала его и убежала.

Теперь оставалось добраться до дома. Больше всего хотелось упасть и на пару деньков сдохнуть.

Бобик и правда сдох. На автопилоте доехал до дома, поставил машину, добрался до квартиры и рухнул на диван.

Душ? Сил не было даже почистить зубы. Да какие там зубы — доползти до спальни и раздеться не смог. Уснул в гостиной, как в яму провалился.

Так уж он был устроен: когда работал, выкладывался на всю катушку и чувствовал себя потом, словно разгружал вагоны. Разговор с Ветой по сути мало чем отличался от работы, но значил намного больше.

Проснувшись к обеду, Борис заглянул в воцап и убедился, что Вета скинула данные своего загранпаспорта. Отправил ей дурацкую картинку и включил компьютер.

С Испанией отношения у него были не самыми радужными, но если Вете так захотелось — ну что ж, значит, в Испанию.

В детстве он отдыхал с родителями в Коста-Брава и чуть не утонул в бассейне. В Мадриде пять лет назад подцепил жуткий вирусняк и три дня провалялся в гостинице с температурой под сорок, пока Катя бегала по городу.

Разве что в Барселону?

Вета не уточнила, куда именно в Испании хотела бы поехать, но ему показалось, что как раз там ей должно понравиться. Это был город с сумасшедшей энергетикой и при этом мистический, загадочный. Вполне подходящее место для начала отношений. Сам Борис был в Барселоне довольно давно, останавливался у друга отца Аркадия Черемшанина, которого знал с детства.

Когда-то он даже был немного влюблен в его дочку Катю — тоже Катю! Ему было восемь, а ей четырнадцать — совсем взрослая и очень красивая. Как принцесса. Когда встречались на праздниках, был для Кати чем-то вроде пажа. Семь лет назад Катя погибла в автокатастрофе, после ее смерти жена Черемшанина полностью ушла в себя. С тех пор они жили в Барселоне: Аркадий увез ее в частную закрытую клинику, но лечение не помогло. А этим летом он умер — отец летал на похороны.

Вообще-то Борис обещал на Новый год приехать к родителям в Москву. И теперь они наверняка обидятся. Но к ним он мог съездить в любое время, а каникулы с Ветой — да, сейчас это было в приоритете.

Поколебавшись, Борис набрал номер отца. Мать он любил, но с отцом разговаривать всегда было легче.

— Пап, извини, не смогу на Новый год приехать, — начал без реверансов и предисловий. — Собираюсь с девушкой в Испанию. Донеси, пожалуйста, как-нибудь до матери, чтобы она не слишком смертельно обиделась.

— Постараюсь. Но ты знаешь, смертельно обидится она не за то, что не приедешь, а за то, что не ей первой рассказал про девушку. Что-то серьезное?

— Пока не знаю, — Борис дипломатично уклонился. — Поэтому и не говорил. Но надеюсь, что да.

— Ого! Ладно, желаю, чтобы на этот раз все получилось. Кто такая хоть?

— Хоровой дирижер, — ответил он и постарался побыстрее свернуть разговор, не желая вдаваться в подробности.

Выбирая гостиницу, Борис надолго завис в интернете.

Что-нибудь камерное, уютное — в Старом городе, Эшампле или в Готическом квартале? Или, может, ультрасовременный люкс с видом на море? Он не знал, что больше понравилось бы Вете, а спрашивать не хотел — пусть будет сюрприз.

И все-таки выбрал море. Двадцатый этаж Hotel Arts в Барселонете, со знаменитой Золотой рыбой рядом. Далековато от центра, но не критично. Вета как-то обмолвилась, что в Карачи ей очень нравилось смотреть с балкона на город, и только жалела, что не было видно моря.

Вменяемые билеты на самолет на тридцатое декабря, разумеется, были давно распроданы, пришлось брать бизнес-класс. Его это нисколько не напрягало, но не подумает ли Вета, что он хочет пустить пыль в глаза? Все-таки разница в доходах у них была очень даже ощутимой. Она не возражала, когда Борис платил в ресторанах, да и вообще для пары это в порядке вещей, но…

Засада в том, что они пока не были парой, а только подбирались к тому, чтобы ею стать. Все сейчас казалось таким зыбким, как канат над пропастью. Они еще так мало друг друга знали. Борис легко считывал эмоции Веты, но, к примеру, не мог предугадать, как она отреагирует на его новогодний подарок.

С Катей у них была договоренность: или она конкретно говорит, чего хочет, или покупает себе сама — от него. Серьги, которые он купил для Веты, как ему казалось, должны были подойти идеально, но вдруг ей не понравятся? Или она решит, что это слишком дорогой подарок? Хотя по его меркам — вовсе нет. Но в том-то и дело, что мерки у них разные.

До самого отъезда они больше не виделись — обоим до Нового года нужно было закончить много дел. Борис хотел забрать Вету после концерта двадцать девятого, но она отказалась:

— Борь, мы с ребятами вечером пойдем куда-нибудь посидим. Собирались тридцатого, но из-за меня перенесли.

По правде, он до последнего момента не был уверен, что все получится. Что не случится какая-нибудь гадость. И только когда подъехал к дому Веты и она вышла с чемоданом, успокоился.

Как выяснилось, рано.

Где-то на полпути к Барселоне она искоса посмотрела на него, вздохнула тяжело.

— Борь… я тебе должна одну вещь сказать…

— О боже… — он закатил глаза. — Только не говори, что ты не девственница, я этого не переживу.

— Дурак! — Вета треснула его по колену. — Я… у меня… татуировка. Вот.

— Портрет Сэма на левой груди? — скептически хмыкнул Борис, цитируя древний анекдот. — Или как там его звали?

— Нет. Змей. На боку.

Девочка, какая ж ты смешная! Змей на боку. Небось сделала в период подростковой гормональной бури, а теперь отчаянно стесняешься. Спорим, у тебя в гардеробе нет ни одного бикини?

— Вета, а у меня здоровенный филин на плече. Офигически крутой. Правда, летом в серьезные места приходится длинный рукав надевать, но это единственное неудобство. Так что успокойся.

Смех смехом, а вообще-то ничего смешного, Вета, подумал он. Полюбишь ты меня или нет — это зависит от нас обоих. А вот полюбишь ли ты сама себя — это уже вопрос. Потому что у тебя с этим капитальные проблемы.

Иветта

Всю неделю, до самого отъезда, Маське казалось, что она спит. Вот сейчас проснется, а на столе лежит бумажка из лаборатории. И телефона Бориса в контактах нет, потому что удален и закинут в черный список.

Растакую-то мать, таких мужиков просто не бывает. Это какой-то белый единорог. Обо всем догадался, все понял — и все равно хочет быть с ней.

Да ладно! Не верю! Но очень хочу поверить. Хотя и страшно.

Да-да, шипел Змей, кусая за бок, таких не бывает. А если и встречаются отдельные реликты, то уж точно не про твою честь.

Заткнись, рожа!

— Ребят, — сказала она на последней репетиции, — а мы можем посиделки с тридцатого на завтра перенести? После концерта? У меня самолет тридцатого днем.

Это вызвало эффект разорвавшейся бомбы.

— Маська… — прошептала Ирочка, вытаращив глаза. — Это ты с тем, который на концерты приходил? И куда?

— В Испанию. Вроде.

Борис хоть и сказал, что билеты взял и гостиницу забронировал, но больше никаких подробностей не выдал. Так что и рассказывать было особо нечего.

— Круто! Ма-а-ась… а это серьезно у вас? — продолжала допытываться Ирочка. Сережа с Андреем тоже смотрели с интересом, и только по лицу Аллы пробежала… нет, не зависть, а что-то такое… грустинка.

— Пока не знаю, — засмущалась Маська. — Может быть.

В общем, посиделки новогодние перенесли, вечером после концерта пошли в ресторан. Впятером — Костя, как всегда, тихо слинял, не сказав ни слова. Никто не огорчился. Только в очередной раз покачали головами: да, надо другого тенора — но где ж его взять?

Всю ночь она вертелась, как на иголках. Даже живот начал ныть — то тут, то там. Бывало с ней такое в детстве, когда сильно волновалась, потом прошло. И вдруг снова вылезло.

Да потому что, наверно, давно так не волновалась. Причем волнение это было совершенно особое, столько всего в нем смешалось: и страха, и предвкушения, и нетерпения. И главным во всем этом, как ядрышко в орешке, был… ну да, чего уж там. Секс. То, как все будет.

Потому что не просто секс. Не только.

Она вряд ли смогла бы объяснить, почему так, но знала точно.

Наверно, и Змея сдала Борису в самолете от волнения. Заранее. Чтобы не было удивленного взгляда, когда ее разденет. Хорошо, если только удивленного. Хотя… если уж его грядущий Алик не испугал, что ему Змей. Это все так, травки-приправки. Если не раскапывать экзистенциальной сущности, а она и не собиралась.

Забавно, а у Бориса филин. Интересно, когда им обзавелся и что он для него значил тогда? А сейчас?

Маська вспомнила, как в марте летели в Карачи. Первый раз за границу. Она ведь даже у Вероники в Дрездене не была ни разу. Тогда получилось двенадцать часов с пересадкой. Сейчас — всего четыре, прямым рейсом, да еще бизнес-классом. Было немного неловко, но страшно приятно. Сидеть, вытянув ноги. Пить шампанское. Дремать, положив голову на плечо Бориса…

— Устала? — спросил он, глядя, как Маська плюхнулась на кровать и таращится на все вокруг глазами одуревшей совы.

Смотря для чего. Вообще — да. А так… нет.

Мы же не будем притворяться, что приехали сюда достопримечательности осматривать, правда?

Но и не прямо с порога, едва дверь закрыв.

Она всю неделю думала об этом. Наверно, тогда, после сложного разговора и диких поцелуев в машине все было бы проще.

«После боя сердце просит музыки вдвойне», так?

Но это было бы… нервно. Может, даже каплю истерично — с ее стороны, конечно. Потому что внутри мелко дрожало — взвинченно, все еще на грани слез. Сейчас тоже дрожало — но совсем по-другому. Тепло и сладко. И губы сами собой разбегались в улыбку.

— Ужин через полчаса, — Борис посмотрел на часы. — Пойдем?

Есть не хотелось. А вот кофе выпила бы. И, пожалуй, капельку чего-нибудь покрепче.

— А ты хочешь? — спросила осторожно.

— Да не особенно. Тогда, может, в бар?

Боря, я тебя иногда просто боюсь. Честно.

— Я в душ. Быстро.

Она вытащила из чемодана платье и косметичку, шмыгнула в ванную — пугающе роскошную. А потом сидела в холле перед баром и ждала Бориса. И все это было похоже на какой-то фильм. Подошел смуглый черноволосый мужчина, спросил что-то по-испански, потом по-английски. И вместо того чтобы жутко устыдиться своей безграмотности, Маська улыбнулась ослепительно, как на сцене, и ответила по-французски, что не понимает.

Появился Борис, в черной рубашке под серым пиджаком, без галстука — был в этом какой-то особый небрежный шик. Поцеловал легко, приобнял за плечи, и Маська заметила, каким хищно-сожалеющим взглядом окинули его две женщины за столиком у прохода.

Сели за стойку на высокие табуреты, заказали сухое розовое вино. Говорили мало, больше смотрели друг на друга, соприкасаясь пальцами, коленями. Мерцающий неоновый свет, голоса, музыка — все это было словно за мокрым от дождя стеклом. Весь мир — расплывчатый, неясный, где-то далеко.

Кружилась голова, шумело в ушах, сердце дрожало так же тонко и мелко, как пальцы.

Терпкий вкус вина. Запах его кожи и парфюма — свежего, как морская вода. Глаза — так близко… Хотелось окунуться в них, утонуть.

Нет, еще немного задержаться на краю бездны, балансируя, как канатоходец над пропастью. Совсем немного…

И все же тянуло, тянуло — ближе, еще ближе… Его губы едва коснулись, скользнули по ее губам, прошептали на ухо, ущипнув за мочку:

— Нас оштрафуют за непристойное поведение. Пойдем, Вета.

Войдя в номер, она стряхнула туфли, босиком вышла на балкон, вдохнула пахнущий солью и водорослями воздух. Огни расплывались в волнах, внизу плыла, сверкая, безобразная Peix*. Борис обнял сзади, целуя шею под волосами.

— Весной я вот так же стояла на балконе в Карачи, — ее голос звучал словно во сне, словно из-под толщи воды. — Мне казалось, что я в сказке. Что должно случиться что-то… необычное. Волшебное. И даже показалось, что случилось. А на самом деле все цеплялось одно за другое — чтобы мы сейчас попали сюда.

А ведь и правда. Если б она не согласилась выйти замуж за Володьку и не поехала бы знакомиться с его родителями, то и Бориса бы не встретила.

Он резко развернул ее к себе, жадно впился в губы, раздвигая их языком. Мир осыпался с хрустальным звоном. Тихо поскуливая, Маська с трудом протиснула руку между ними, нащупывая пуговицы на рубашке Бориса.

Из реальности вдруг выпал кусок — словно перескочил кадр, и она обнаружила себя на кровати, уже без платья. Он покрывал ее короткими быстрыми поцелуями, опускаясь от груди по животу, шепча лихорадочно:

— Вета, Веточка, какая ты…

Прохлада от балконной двери касалась обнаженной кожи, заставляя дрожать все сильнее, и, уже не в силах больше ждать, она потянула Бориса к себе — вжаться, согреться, перетечь в него, слиться… стать одним целым…

Когда Маська открыла глаза, ей показалось, что уже наступил новый год. Все — новое. Хотя бы уже потому, что никогда ни с кем не просыпалась вот так: под одним одеялом и на одной подушке, прижавшись друг к другу всем телом.

Борис еще спал, и так приятно было чувствовать на шее его дыхание. И теплую тяжесть руки, обнимающей ее поперек Змея.

Змей, кстати, обиженный невниманием, помалкивал. Ночью он пытался еще что-то вякнуть, когда Борис шептал ей на ухо, какая она красивая и что именно ему в ней нравится. Да так, что Маська умирала от смущения и удовольствия. Змей намекнул: все то же самое он наверняка говорил и жене, и другим женщинам. Маська ответила, что сама она тоже много чего слышала и говорила, но это нисколько не умаляет ценности происходящего. Потому что вотпрямщас с ним она, а с ней он, и все остальное может идти лесом.

И, кстати, на Змея Борис вообще никак не отреагировал. Возможно, и удивился, но виду не подал. Как будто такой Змей — самое обычное дело. За что Маська была ему премного благодарна. Ну… и не только за это, конечно.

Она тихонько то ли хныкнула, то ли хихикнула, припомнив самые горячие эпизоды, и внутри словно распустился, расправил лепестки огненный цветок. Захотелось повернуться, разбудить, продолжить — с того момента, на котором остановились. И это при том что Маська никогда не была горячей поклонницей утреннего секса. Казалось, будто со сна она похожа на мятого гоблина, изо рта пахнет, и вообще…

И вообще сейчас это не имело никакого значения. Вот вообще никакущего!

И все-таки она решила подождать, пока Борис не проснется. Это было как вчерашние посиделки в баре: оттягивать то, чего хочешь, доводя желание до полной нестерпимости. До нестерпимости и дождалась — аж в глазах темнело, как хотелось наброситься и загрызть с рычанием. Мазохизм в последней инстанции: рядом с тобой дрыхнет роскошный мужик в не менее роскошной утренней боеготовности, а ты притворяешься мертвой.

Зато когда спящий красавец проснулся, не понадобилось никаких прелюдий. Маська даже немного застеснялась своей заведенности и ненасытности. Не в процессе, конечно, потом. Когда лежала поперек кровати, счастливо мурча, довольная и расслабленная.

— Вообще-то обычно я не такая дикая нимфоманка, — пробормотала смущенно носом в матрас.

— Да ладно, — усмехнулся Борис, щекотно поглаживая сгиб под коленом. — Извини, но тебя, по ходу, какие-то недоделки трахали. Меня такая дикая нимфоманка очень даже устраивает.

Маська задумалась, стоит ли обидеться, но решила, что не стоит, и расхохоталась.

Из постели они до вечера так и не вылезли. Разве что до душа прогулялись. Заказали в номер то ли поздний завтрак, то ли обед, кормили друг друга с вилки и с рук — и в этом тоже была какая-то бесстыжая, но жутко приятная эротика. Хотелось задержаться в состоянии плавленого сыра подольше. Так долго, как только возможно.

— Слушай, а может, мы все-таки в ресторан сходим? — Борис дотянулся до тумбочки и посмотрел на часы в телефоне. — Я столик забронировал. На Новый год. Или можем заказать шампанское в номер и отметить здесь. А фейерверк с балкона посмотреть. Как ты хочешь?

Она пожалела, что нельзя порваться пополам, поскольку хотелось всего — и даже без хлеба.

— Давай монетку бросим, — предложила она.

Борис встал, предоставив Маське возможность хищно полюбоваться его задницей, нашел в кармане пиджака монету в два евро, подбросил, поймал в кулак.

— Решка — ресторан, — раскрыл ладонь, показал ей. — Одевайся, сделаем небольшой культурный антракт. Хоть посмотрю на тебя одетую для разнообразия. В красивом платье. Стоп! Подожди!

Порывшись в чемодане, Борис достал бархатную коробочку. Селезенка ёкнула по-лошадиному, но это оказались серьги. В драгоценностях Маська разбиралась слабо, однако сообразила, что стоить они должны… в общем, много.

Не по ранжиру, милочка, куснул Змей — и был грубо послан в далекую страну.

Сама она купила Борису… галстук. Потому что вообще не представляла, что можно подарить человеку, которого еще плохо знаешь, не говоря уже о разнице в доходах. Страдала в магазине долго, довела продавщиц до истерики, но все равно сомневалась, подойдет ли. К ее великому удивлению, темно-серый галстук шел к пиджаку и рубашке идеально.

— Супер! — оценил Борис. — Завяжешь?

— Я не умею, — краской залило до самых пяток.

— Придется тебя научить. Не представляешь, как это эротично, когда женщина завязывает галстук.

Несколько быстрых, почти неуловимых движений — и под воротником рубашки красовался классический «виндзор». Маська представила, как сделала бы это сама, — и да… в животе предательски потеплело… еще больше.

Кажется, эротикой сейчас было пропитано все: каждое движение, каждый взгляд и каждое слово. Она висела в воздухе, как туман летним утром, захлестывала, как волны Средиземного моря. Хотелось захлебнуться в ней и утонуть, опустившись на самое дно.

Одеваться получалось плохо — кто-то только и делал, что мешал, лапая выступающие фрагменты. Пришлось закрыться в ванной. В итоге в ресторане они оказались минут за двадцать до полуночи. Есть не хотелось, но шампанское входило в стоимость заказа.

— Вета… — сказал Борис, когда до смерти европейского старого года и рождения нового осталась всего минута. Официанты уже разлили шампанское по бокалам, и оно знобко стреляло искрами. И так же познабливало от этой грани между прошлым и будущим, которую особо остро ощущаешь именно под Новый год. — Я знаю, что нельзя говорить, какое желание загадываешь, но все-таки скажу. Я очень хочу, чтобы для нас с тобой наступающий год стал по-настоящему новым. Чтобы у нас все получилось.

— Я тоже, — улыбнулась Маська, и тут пошел обратный отсчет: весь зал хором считал оставшиеся секунды. А потом началось такое…

Вопли и визг, гуденье футбольных дудок, хлопушки и конфетти, звон бокалов и поцелуи.

— Содом и гоморра, — хмыкнул Борис.

— Зато законно можно целоваться, не шокируя благопристойную публику, — Маська уцепилась за лацканы его пиджака и подтянула к себе.

________________

* Peix (каталанск.) — рыба. Имеется в виду скульптура Фрэнка Гери в Олимпийском порту Барселоны

Борис

Все было бы идеально, если б только идеальное существовало в природе. Нет, все шло великолепно. Барселона, Новый год. Секс — за исключением одной мелочи, на которую, наверно, не стоило обращать внимания, но он все же обратил.

Альцгеймера вынесли за скобки, однако Борис прекрасно понимал: вынесли временно, а так он всегда будет в их с Ветой отношениях невидимым третьим. Главная задача — не позволять ему тянуть одеяло на себя. Пусть сидит тихо в уголке и курит бамбук.

Но вот четвертый — блин, это уже прямо какая-то шведская семья! — его напрягал гораздо сильнее. Потому что Алик то ли будет, то ли нет, а вот чертов Змей присутствовал здесь и сейчас. В буквальном смысле чертов.

Когда Вета в самолете сказала про татуировку, Борис списал все на обычные подростковые комплексы, которые почему-то не прошли с возрастом. Оценил по себе, потому что сам набил филина в шестнадцать лет, когда ну очень хотелось быть — или казаться? — крутым. В шестнадцать девочки еще не слишком ценят интеллект, а Борис тогда хоть и занимался спортом, все равно выглядел малость дрыщевато и не малость прыщевато. Рейтинга филин ему не добавил, но нравился и никаких неудобств не причинял.

«Змей», сказала Вета, и он подумал, что это какая-нибудь кобра. Или дракон. Все оказалось намного хуже. Падший ангел — это не просто комплексы, это глубже. И гораздо сложнее. Сама по себе татуировка ему не мешала, хотя, по правде, выглядела довольно безобразно и Вете, нежной и женственной, совершенно не шла. Не нужно было быть психологом, чтобы понять: Змей стал материальным выражением бунта против жизненных установок, причем не вложенных, а вбитых лопатой. И бунт этот, судя по нескольким моментам, которые он успел заметить раньше, был неудачным. Глупая фраза о том, что обычно она не такая дикая нимфоманка, подтвердила это железно.

Потому что он еще не встречал настолько чувственной и отзывчивой в сексе женщины. О такой можно было лишь мечтать. Но, кажется, кто-то припорошил ей голову, что секс — это постыдно. И хотя Вета с этим явно была не согласна, что-то такое в глубине все же плескалось. В той глубине, где у каждого живут свои чудовища.

Интересно, кто же это был? Бабушка? Вета как-то вскользь обмолвилась, что в детстве ходила с ней в церковь, но вообще разговоров о религии избегала, как чего-то неприятного.

Обсуждать эту темную тему сейчас было не к месту и не ко времени, но Борис понимал: рано или поздно она всплывет. И тогда гипотетический Альцгеймер покажется милой чепухой.

Впрочем, кое-что прорезалось уже сейчас.

Новогодней ночью они надолго в ресторане не задержались. Полюбовались вместе со всеми фейерверком с балкона, немного потанцевали и вернулись в номер — продолжать начатое в прошлом году.

— Я бы не отказалась весь этот год так провести, — сказала Вета новогодним утром — хорошо за полдень.

— И не только этот, — согласился Борис. — Хотя иногда из постели все-таки придется вылезать.

— Ладно. Давай вылезем. Посмотрим немного на Барселону не с балкона. Всего-то полтора дня осталось.

Договорились, что второго покатаются по городу на туристическом автобусе, а сейчас просто погуляют по центру. Доехали на метро до площади Каталонии, оттуда пешком по бульвару Рамбла с заходом на центральный рынок Бокерия, где перекусили омаром, запивая белым вином. Сворачивали в узкие боковые улочки, выпили кофе на Королевской площади, вышли к Старому порту, а оттуда по набережной, нога за ногу, обратно к гостинице.

Разговаривали о чем придет в голову, пока Борис вдруг не назвал Вету полным именем.

— Когда ты так говоришь, мне даже начинает нравиться, — улыбнулась она. — Иветта…

— Я так и не понял, почему тебе не нравится. Красивое же имя.

— Красивое, но… Ну какая я Иветта? Оно мне совершенно не подходит.

— Неправда, — возразил Борис. — Я уже говорил, оно тебе очень идет. Хорошо, как ты сама себя называешь?

— В смысле? — Вета чуть порозовела. — Сама для себя?

— Ну вот если спрашивают, как тебя зовут, что первое в голову приходит? Не то, что говоришь, а именно первая мысль? Ну вот я, например, для себя Борис, а не Боря, не Боба и не всякое прочее, как меня еще называют.

Она покраснела сильнее. Долго молчала, потом все-таки сказала, глядя на море:

— Мася. Нет, Маська.

— Почему? — опешил Борис и тут же вспомнил: действительно слышал это от кого-то из ее певцов.

— По фамилии. Максимова — Макся — Мася. Маська. Так в музыкалке звали, потом в училище перекочевало. И в хор.

— Да понятно, что по фамилии. Но почему ты так себя зовешь? Может, конечно, с их стороны это по-дружески, но знаешь… режет ухо. И, кажется, тебе самой не нравится, — она молча покачала головой. — Вот уж это имя тебе точно не идет. Что-то такое… пренебрежительное. И знаешь… — Борис не собирался об этом говорить, но не удержался: — Говорит о твоем отношении к себе.

Глаза Веты налились слезами, и она уткнулась носом в его плечо.

— Наверно. Я тебе не рассказывала… Когда мы с Володькой расстались, он в тот вечер сказал, что мы — наш ансамбль — сборище лузеров. Для меня это стало последней каплей. Одно дело, когда ты думаешь об этом сама, и совсем другое — когда такое в лоб говорит мужчина, за которого собираешься замуж.

— Ага, — Борис обнял ее за талию. — То есть ты считаешь себя лузером, для которого кошачья кличка — самое подходящее имя? Ладно, можешь не отвечать. Рассказать тебе немного про лузеров? Так, чисто справочно?

Уродина Золотая рыба только обозначилась вдалеке, идти оставалось еще прилично, как раз к ужину добраться. Можно было рассказать кое-что из своей биографии. Потому что вырос Борис в такой… вполне лузерской семье. Хотя никто этому, наверно, не поверил бы. Ну да, все относительно. Кому щи жидкие, кому жемчуг мелкий.

— Дед мой был… лицом, приближенным к императору. Ну почти. Знаешь, кто такой был Романов? Нет, не тот, другой. Первый секретарь обкома партии, в семидесятые — восьмидесятые. Дед работал у него в аппарате и был с ним на «ты». А его брат преподавал в МГИМО. Разумеется, мой отец туда поступил, как же иначе.

— Ну и кто в этой истории лузер? — хмыкнула Вета. — Пока все с золотой поварешкой во рту.

— Не гони, ямщик. Женился отец на последнем курсе на своей однокласснице. По безумной любви, разумеется. Мама заканчивала в Питере институт сценических искусств, тогда еще ЛГИТМиК. Она была там примой, и ее ждали в театре Ленсовета. А вместо этого уехала с отцом в Женеву. Ее театральная карьера закончилась, так и не начавшись. Мне кажется, не было ни одного дня, когда бы она об этом не жалела. И про себя, и вслух тоже.

— Ну, Женева — хоть какая-то компенсация.

— Женева — да. Но мы ведь про лузеров, правда? Отца туда отправили сразу после выпуска. В консульство. Конечно, на должность «подай — принеси», и все равно это был роскошный старт. Отсидел он там два срока, шесть лет, а вернулся в девяносто втором совсем в другую страну. Тогда партийные функционеры массово подались в бизнес, а вот дед попал под раздачу. Капитально попал. Вынесли со всех постов, чудом не сел. Ему тогда уже шестьдесят было, отец поздний ребенок. Ушел на пенсию, оставил бабушке квартиру, я в ней сейчас живу, и уехал под Волхов — там домик-развалюшка.

— Кажется, я догадываюсь, что было дальше, — вздохнула Вета.

— Все предсказуемо. Брат деда в Москве умер, и отец из «сына-племянника тех самых Артемьевых» превратился вдруг в «мальчик, а ты вообще кто?». Вместо новой командировки — кадровый резерв. Предложили какую-то позорную мизерную должность в МИДе, но он психанул, бахнул дверью и уехал в Питер. Там кое-какие связи еще остались, устроился в международный отдел областного совета профсоюзов. Со стороны выглядело, что у нас все в шоколаде, жили-то мы по тем временам получше многих. И я сам так думал класса до третьего. Со мной родители, разумеется, своими проблемами не делились.

— И как догадался? Что не в шоколаде?

— Однажды они очень громко поскандалили, и, как водится, вывалили друг на друга все свои неоправдавшиеся ожидания. Уж не знаю, чего отец от матери ждал, может, что будет уютной домашней женой, как в Женеве, а вот она ему припомнила свою убитую театральную карьеру. Ее после возвращения так никуда и не взяли, работала в билетном отделе Александринки. И то, что взамен она ничего не получила. Они чуть не развелись, но как-то выплыли. А я с детства был такой, знаешь, башковитый, и уже тогда смекнул, что надеяться надо только на себя. Связи — это хорошо, но они сегодня есть, а завтра ку-ку.

— Да, пожалуй, — Вета взяла его под руку. — Хотя далеко не все зависит от твоих усилий. Я, к примеру, не могу изменить свой голос.

— Ну, допустим, смогла бы, — Борис пожал плечами. — Крекс-пекс-фекс — и у тебя богическое контральто. Что дальше? Пошла бы в хор Мариинки? Стала бы второй Нетребкой?

— У Нетребко сопрано, — буркнула она. — Нет, я не солистка ни разу, это совсем другая натура. По жизни я не очень общительная, а вот в работе мне команда нужна.

— Ну, значит, стояла бы со своим богическим контральто седьмой снежинкой в пятом ряду. И считала бы себя еще большей лузершей. Одна радость, что в Мариинке. А так ты на своем месте, невооруженным взглядом видно.

— Борь, да не в этом дело, — Вета страдальчески скривилась. — Совсем не в том, что я не солистка с богическим контральто. Я знаю, что я на своем месте, и мне это нравится. Но у меня… знаешь, такой комплекс отличницы. Вижу все свои косяки и страдаю из-за этого. Кажется, что кто-то скажет: да она недоучка малограмотная, консерваториев не кончала, а туда же лезет.

— Нет, Вета, — рассмеялся Борис. — Комплекс отличника — это у меня. Был и есть. У нас в классе училась девочка Маша, из-за четверок рыдала до истерики, ее родители за них наказывали. А я хоть и не рыдал, но очень переживал. Меня не наказывали, нотаций не читали, я сам знал, что недотянул, сделал что-то хуже, чем могу. Я, знаешь, такой очень самолюбивый и тщеславный чувак, мне нравится, когда говорят: «Артемьев круче всех». Со временем научился использовать это к своей выгоде. Не циклиться на ошибках, а воспринимать их как опыт. А у тебя другое. Это называется «синдром самозванца». Лжедмитрия. Ты обесцениваешь свои достижения и выпячиваешь косяки, за которые тебе якобы должны дать пинка под зад. И объясняешь их тем, что не закончила консерваторию. Удобное такое объяснение. Ты правда думаешь, что консерваторский диплом сделал бы тебя суперпрофи? Чем бы ты тогда объясняла себе свои ошибки? Общей бездарностью?

Вета кусала губы и молчала. Борис прекрасно понимал, что этот разговор — первый, но вряд ли последний. Другой плюнул бы и забил. Для него важным было только одно: она хочет быть с ним. Все остальное — челлендж. Чем сложнее задача, тем сильнее заводит. Он чуть не отказался от нее, когда не видел отправной точки: ее интереса. Теперь все было иначе, и сдаваться он не собирался.

— Один человек говорит: мне не повезло. А другой: я неудачник. Чуешь разницу? Моим родителям по жизни здорово не везло. Это, кстати, еще не все. Когда я был в пятом классе, отцу предложили поехать в консульский отдел посольства в Танзании. Днище для опальных дипломатов. Меня с собой не взяли, с бабушкой оставили. Отцу сказали: три годика посидишь там, а потом поедешь консулом в приличную страну. Куда он поехал? В Боливию на два срока. Хрен редьки не слаще. Я там у них был один раз. Трындец полный. Потом отец в Москве остался, так в МИДе и работает. И они с матерью оба считают, что их жизнь не удалась. А что тогда говорить тем, которых выперли из страны в двадцать четыре часа и навсегда закрыли выезд за границу? Мне тоже иногда капитально не перло. Но лузером я себя не считал. Даже когда выть на луну хотелось.

— Тебе можно позавидовать, — грустно улыбнулась Вета.

— Не надо, — Борис обнял ее за плечи. — Зависть хороша, если мотивирует на что-то созидающее. А просто так — вот правда, не стоит. Только хуже себе делать.

Иветта

Ночью Маська лежала, обняв Бориса поперек живота, и слушала его дыхание. Спал он тихо, только изредка слегка похрапывая. Было так уютно — прижаться к нему, чувствовать его тепло, вдыхать запах.

Сон где-то заблудился.

Она думала об их разговоре на набережной. Если не считать довольно неожиданного рассказа о своей семье, Борис не затронул ничего такого, о чем Маська не знала бы. Лжедмитрий? Ну да, как-то так. И можно было даже не притворяться, Костик напрягал ее больше всего именно по этой причине: уж ему-то ее ляпы видны как на ладошке.

Имя?

Ей всегда нравились умные мужчины, хотя чувствовать себя рядом дурочкой не самое большое удовольствие. Самолюбия у нее тоже хватало. Но с Борисом все было иначе. С кем-то другим подобный разговор прошелся бы наждачкой по нервам. С ним — стал поводом задуматься. Вот так чуть сместил акценты, заставил посмотреть словно изнутри. Спокойно, мягко. А главное — не обидно.

Вспомнилось снова Володькино — про клуб неудачников. Вот кто умел поддеть, зацепить. Может, и не со зла, но все равно больно. Так, что ссадина потом зудела не один день.

Иветта… В садике ее дразнили «Иветта из туалета». Задевало, но не слишком. Бабушка объяснила, что имя красивое, но необычное, поэтому и дразнят. Тогда она была для себя Ветой. Даже когда в музыкалке стали звать Масей. А Маська — это как раз идеально подходило для «жалкой грязной твари». Уж точно не изысканное, строгое имя Иветта.

Нет, она не хотела быть жалкой тварью. Потому-то и рванула тогда к Змею. Не понимая, что именно таких он и прибирает под свое крылышко: якобы бунтарей, признавших себя жалкими внутри и трепыхающихся лишь внешне. Таким легко можно внушить все что угодно и управлять ими на раз-два.

Да, она примирилась с богом — хотя, наверно, никогда и не прекращала верить. Даже когда качнулась на темную сторону. Впрочем, ей хватило ума понять, что притягательность зла иллюзорна. Однако церковь для нее перестала существовать, потому что ассоциировалась с Ларисой и ей подобными. И все же где-то в самой глубине до сих пор жила светлая детская радость — «Ночь тиха, ночь свята…» перед рождественским вертепом. И горечь от того, что это оказалось затоптано грубым башмаком.

Да, именно тогда она и стала для себя Маськой. Незаметно, не сразу. На бочине уже красовался Змей, когда пришла на какую-то отвязную тусовку, где дым стоял коромыслом, и отрекомендовалась именно так. Не специально — само выпало на язык.

С тех пор прошло тринадцать лет. Она честно пыталась принять и полюбить себя такой, какая есть. Но каждый раз происходило нечто сводившее ее усилия на нет. И вот сейчас вдруг появилась надежда, что это все-таки возможно.

Борис признался, что загадал желание: чтобы новый год стал по-настоящему новым для них обоих. Ей тоже очень этого хотелось.

Маська прижалась к нему покрепче и незаметно для себя провалилась в сон.

— Как жаль, что мы так мало всего увидели, — сказала она, когда уже в Пулково стояли в очереди на паспортный контроль.

— Правда жаль? — Борис едва заметно прищурился.

— Ну я не в том смысле! — фыркнула Маська. — В том — точно не жаль. Просто времени мало. Я вообще толком нигде не была. В Пакистане три дня и все. Ну, еще в Лаппеенранте три часа, чтобы визу открыть.

— Можем приехать в отпуск. Недели на две. Посмотрим все. Слушай, а у тебя же тетка в Германии, у нее тоже не была?

— Нет. Мы с ней не в самых хороших отношениях. Бабушка говорила, что Вероника всегда ее ревновала к моему отцу. А тут мало того, что она меня к себе взяла, так еще и квартиру на меня оформила. В общем, не приглашает, а я не напрашиваюсь. Хотя, думаю, есть еще одна причина, — Маська наморщила нос. — У нее муж молодой. Ну как молодой? На шесть лет моложе. Когда они поженились, ей было тридцать семь, а ему тридцать один. Свадьбу устроили в Питере, и этот самый ее Курт без конца на меня пялился. Так что, может, просто не рискует.

Обратный рейс был с пересадкой, ночь накануне почти без сна, и она вдруг почувствовала, что адски устала.

— Подожди здесь, — сказал Борис, когда они получили багаж и вышли из терминала. — Подъеду за тобой.

Маська рассеянно кивнула, прикидывая, разболится ли от перемены климата голова или обойдется, и вдруг поймала взгляд молодой темноволосой женщины в черном пальто. Точнее, та сначала посмотрела на Бориса, который этого, похоже, не заметил, а потом уже на нее.

За эти дни, да и раньше, Маська не раз видела, как жадно на него смотрят женщины. Немного раздражало, но где-то даже и льстило. Однако сейчас взгляд был совсем другим, от него стало не по себе. Эта дамочка Бориса определенно знала. А может, и не только знала. И, похоже, эта встреча ее не обрадовала. Или не обрадовало то, что он не один?

Чуть постарше нее, изящная, ухоженная, одетая с той элегантной простотой, которая стоит дорого и заставляет вспомнить, что на тебе пуховик, купленный четыре года назад на распродаже в «Селе». Уверенная в себе, привлекающая внимание. С Борисом они смотрелись бы очень гармонично.

Женщина давно ушла, а Маська все косилась в ту сторону, думая о том, кто это мог быть. Бывшая жена? Или просто какая-нибудь бывшая? Странно, но Змей молчал, не намекая, что по сравнению с этой красоткой Маська сплошное недоразумение. Видимо, знал, что она и сама с этим справится.

— Вета, ты где? — поинтересовался Борис, когда они подъезжали к КАДу.

— Извини, что? — очнулась она. — Задумалась.

— Похоже на то. Два раза спросил — не услышала. Куда едем: к тебе или ко мне?

— Борь, не обижайся. Отвези меня домой, ладно? Хочу немного в себя прийти.

— И подумать в одиночестве, стоит ли все продолжать? — это прозвучало капельку остро.

— Нет, — испугалась она. — В смысле, не надо думать, я и так знаю. Что стоит. Устала очень. Правда. Заедешь завтра после концерта?

— Хорошо, — кивнул Борис. — Просто ты какая-то странная.

Странная? Да ничего в этом странного, что странная. Девушка наверняка не просто так пялилась, а видеть бывших, хоть своих, хоть чужих, не самое большое удовольствие. И даже не потому, что ревность какая-то, а… в общем, лучше их не видеть. Конечно, можно было спросить Бориса, что это за чудо-юдо, но не хотелось еще и ему настроение портить.

И домой Маська попросила отвезти вовсе не поэтому. В любом случае попросила бы, потому что хотела элементарно выспаться. И да, немножко перевести дух. Такие перемены в жизни надо переваривать в одиночестве. Чтобы разложить их по полочкам.

Впрочем, все равно не получилось. Даже вещи не разобрала. Сил хватило только на чай с бутером и душ. Упала и моментально отрубилась, не успев порефлексировать. Возможно, и к лучшему. Все уже случилось — и все хорошо… наверно.

Да нет, точно все хорошо.

Вечером перед концертом Маська раздала певунам маленькие сувениры. Обычно на дни рождения они скидывались на общий подарок, на Новый год ничего друг другу не дарили, а тут в избытке чувств ей захотелось купить всем что-нибудь приятное. И все бы хорошо, вот только Костя, взяв шоколадную елочку, сказал «спасибо» с таким видом, как будто на улице к нему с подарком подскочил опасный сумасшедший. Спасибо-спасибо, мил человек, иди с богом, где здесь мусорник выбросить эту дрянь?

Проехали, сказала себе Маська.

Начался концерт, вышли на сцену, и тут случилась неприятность. Не фатальная, вполне штатная. Но с внештатным разрешением.

На репетициях она задавала тон приблизительно, «на слышок», называя написанные ноты. Из-за Кости с его абсолютным слухом от этого пришлось отказаться и пропевать начальный аккорд на «му-му». Однако на концертах Маська всегда использовала камертон. Не обычную вилку, а духовой — крохотную дудочку, которая крепилась на палец. Было важно, чтобы все комфортно вписались в свой диапазон, не давились на нижних нотах и не пищали на верхних.

Привычным движением она поднесла руку к губам, дунула — и ничего. Еще раз — и снова ничего. Китайские свистульки легко ломались, эта была уже третья, но чтобы вот так, на концерте? Просто подлятина.

Маська только набрала воздуха для «му-му», и тут Костя пропел аккорд — громко, намного громче, чем это делала она.

Справившись с острой вспышкой раздражения, она улыбнулась: все в порядке, поем. Но повторить подвиг Косте не позволила. Даже не пыталась оживить камертон, сразу задавала тон «на слышок», а в антракте сказала тихо, чтобы не долетело до остальных:

— Никогда так больше не делай, понятно?

— Почему? — вздернул подбородок Костя.

Мальчик, ты дебил? Похоже на то. А если нет, то конкретная самка собаки. И ведь не скажешь же, что не предупреждали.

— Нарушение субординации, — процедила она сквозь зубы и ослепительно улыбнулась. Ущипнув себя при этом за бок — превентивным ядерным ударом, чтобы Змей-Лжедмитрий не вздумал рыпаться.

Уж точно не сейчас!

— Вет, объясни дураку, почему так сложно найти нормального тенора? Ты говорила, что у вас договоры всего на месяц.

— Да. И мы еще с сентября ищем другого. Разумеется, негласно. Человек десять прослушали — все мимо. Нам не нужен абы кто. Почему сложно? Потому что тенор — вообще редкая тварь. Как и контральто. Так уж природой задумано, что у мужика низкий голос, а у женщины высокий. Ну относительно, конечно. Так и получается, что теноров в целом на свете меньше, чем басов и баритонов, а тех, которые поют, — тем более. Ну а чтобы в наши голоса вписался — и вовсе почти фантастика.

— А что ж он такой говнистый-то?

— Ну есть у меня одна расистская теория, — хмыкнула Маська. — Точнее, сексистская. Строение голосового аппарата во многом подвязано на половые гормоны. А их фоновый уровень закладывается уже в подростковом возрасте. Могут быть какие-то колебания, но в целом если изначально мало тестостерона, так и дальше по жизни будет. Бабский голос — бабская натура. Причем в самых худших проявлениях. Вот не поверишь, сколько теноров встречала, у всех какие-то баги, — тут она заметила, как Борис приподнял брови, и хмыкнула снова: — Да-да, и у того, о ком ты подумал, тоже.

— Теперь мне ясно, почему ты в постели такая зверюга, — Борис сделал вид, будто не расслышал последний пассаж. — Потому что у тебя тестостерона вагон и маленькая тележка.

— Р-р-р!!! — Маська вцепилась ногтями в его колено. — Не-а. Я унисекс, — и в доказательно спела пару фраз высоким сопрано. — Могу быть девочкой-девочкой, могу — зверюгой. Как изволите.

— Можно всего сразу? И, как ты говоришь, без хлеба?

— Не-е-е! — она потянулась, насколько позволил ремень безопасности. — Без хлеба нельзя. Жрать хочу. Я когда психую — всегда жру.

— Заедем куда-нибудь?

— А давай домой закажем? Чего-то нет настроения.

— Есть компромиссный вариант, — подумав, предложил Борис. — Рядом с моим домом неплохая пиццерия, там быстро делают навынос. Быстрее получится, чем заказать.

— Признайся, ты просто заманиваешь меня к себе? — Маська сурово сдвинула брови.

— Ага. Заманиваю. Коварно. Как ты догадалась?

— Да уж, сложно было догадаться. Подожди, — спохватилась она, заметив, где они едут, — а мы куда? Ты ведь где-то недалеко от меня живешь?

— Я соврал, — со шкодным видом признался Борис. — В Коломягах. Ты ведь тогда не хотела ехать, пришлось сказать, что по пути.

— Врун! — рассмеялась Маська. — Но определенный плюс в этом есть. Коломяги намного ближе.

Борис

— Я думала, у тебя прямо хоромы, — Вета прошла по квартире, осматриваясь, как кошка в новом жилище, остановилась у окна. — Ты же говорил, она тебе от бабушки осталась, а ей от деда — который приближенный к императору.

— Дед ее получил, когда они еще вдвоем жили, — пожал плечами Борис. — По тем временам — вполне приличная квартира. Да и дед был такой… непробивной. Очень добросовестный исполнитель. Из тех, которые везут, а на них едут. А потом вешают всех собак. Так и вышло. Ну а нам вдвоем тоже хватало. Думали, если будут дети, тогда купим побольше.

— Извини, а почему не было? Ну, детей?

Хороший вопрос, Вета. Самому хотелось бы знать, почему. Впрочем, сейчас — какая разница?

— Трудно сказать, — он подошел к ней, обнял. — Мне двадцать три было, когда поженились, Кате — двадцать один. Казалось, что рано еще, успеем. Я впахивал, как проклятый, по командировкам мотался. Обычное дело: сначала ты работаешь на имя, потом имя работает на тебя.

— Да, знакомо, — кивнула Вета и потерлась ухом о его подбородок. — Насчет имени, на которое вкалываешь. Мы еще в процессе, но иногда уже узнают. Те, кто в теме.

— Ну а потом… какие дети, когда все на сопле висит.

— Я бы не смогла. Простить.

— Знаешь… — Борис вспомнил их с Катей разговор. — Я бы смог. Ну, мне кажется, что смог бы. Не забыл бы, конечно, но постарался бы не вспоминать. Старался — хотя все равно всплывало. Она сама себе не простила. Так тоже бывает.

— Да, чувство вины… оно такое, — Вета запрокинула голову ему на грудь. — Меня очень сильно жрало, когда бабушку отправили в пансионат. Хотя решала не я. Вот, вроде, и понимала это, и то, что ей нужен уход постоянный и присмотр, а все равно жрало. Скажи… — спросила, помолчав, — а она… красивая была? Твоя жена?

— Все субъективно. Когда-то казалось, что очень, потом… даже не знаю.

Что-то не понравилось ему в голосе Веты. Вряд ли это было праздное любопытство. Ревность? Или просто ей неуютно в квартире, где он жил с другой? Дернуло же за язык ее упомянуть. Для него-то сейчас это уже ничего не значило. В прошлом — да. В настоящем — нет.

— Вета?

— Ну… — она вздохнула и повернулась к нему. — Не хотела говорить. Не знаю, заметил ты или нет. Когда мы прилетели, в аэропорту какая-то… девушка очень-очень внимательно на тебя пялилась. И на меня. Явно хорошо тебя знает. Такая… лет тридцать. Длинные темные волосы, черное пальто.

Так, приплыли… Он действительно не заметил. Описание — зашибись. Если Катя, то ладно, не в ее характере пакостить. А вот Наталья… тут такой уверенности не было.

— Я не видел. Может, Катя. Может, еще кто-то. У меня до нее были… женщины. А еще были те, которые хотели, но не обломилось. Абсолютно ничего не значит.

— Да я не ревную, — Вета поморщилась с досадой. — Просто… она так смотрела, как будто я у нее что-то украла. Не по себе стало.

— Вет, не бери в голову. Лучше скажи, мы есть будем? Или потом?

— Будем, — она расстегнула пуговицу на его рубашке, тонко царапнула ногтем. — Или потом…

Вета спала, свернувшись клубочком, уткнувшись носом ему в плечо. Мягкая, теплая. Момент острого, ничем не замутненного счастья, когда все темное отступает куда-то за пределы ощущения. Жаль, что длится это недолго — как вспышка.

Пожалуй, надо было ей рассказать о Наталье, но… язык не повернулся. Вроде бы ничего эдакого: люди взрослые, свободные, попробовали — не сложилось. Вета сама только что с женихом рассталась. И все равно не хотелось. Потому что тоже было не по себе.

Все та же интуиция? Один раз уже не послушал, еще в самом начале. Думал ведь тогда: не стоит. Но что теперь поделаешь? Обратно не отмотаешь. Хорошо, что Вета сказала, предупрежден — значит, вооружен.

Оставшиеся дни новогодних каникул они провели вместе. Пятого почти весь день провалялись в постели. Болтали, ели холодную пиццу прямо из коробки, лапали друг друга по-всякому и не только. Вечером все-таки оделись и поехали к Вете. Там Борису неожиданно понравилось. Скромно, но очень уютно. Такое гнездышко, откуда не хочется уходить.

В гостиной его внимание привлекло огромное, как мастодонт, черное пианино с облезшим лаком, пожелтевшими клавишами и бронзовыми подсвечниками.

— Дореволюционное, — пояснила Вета. — От каких-то моих пра-пра осталось. Бабушка рассказывала, когда его перевозили со старой квартиры, пришлось дверь с петель снимать, не пролезало. Она в детстве на Литейном жила, в коммуналке. Все наши на нем учились играть.

— У вас все музыканты в роду?

— Ну нет. Папа юрфак окончил, Вероника — филфак. Но в музыкалку все ходили. Родители мои знаешь, как познакомились? Вместе учились, она к какому-то концерту самодеятельности готовилась, а он аккомпанировал. Мама как раз музыкой не занималась, но у нее был роскошный голос и абсолютный слух. Знала миллион оперных арий, а на сцену так ни разу и не вышла. Панический страх выступлений. У меня тоже был, но я справилась.

— Интересно. А я безухий, — Борис нажал по очереди несколько клавиш, закрыл крышку. — И безголосый. Только рисую немножко. Простым карандашом, красками не умею.

На следующий день пошли на каток в Московский парк Победы.

— Я тут с детства катаюсь, — рассказывала Вета, когда зашли в павильон с раздевалками и пунктом проката. — А с другой стороны сцена. Желтенькая. Там раньше всякие концерты были.

Борис на коньках стоял паршиво, но ездить по кругу, держась за руки, — особого искусства не понадобилось. Зато масса удовольствия. Возвращались домой уже вечером, под снегом, как на самом первом свидании.

— Сочельник, — сказала Вета, по-детски ловя на язык снежинки. — Люблю Рождество.

— Может, в церковь сходим? — осторожно предложил Борис.

Вообще-то, это была чистой воды провокация, но Вета на нее не повелась.

— Нет, — ответила спокойно и заговорила о чем-то другом.

Понял. Об этом еще рано. Лучше не форсировать.

Рождество они все равно вечером отметили. Точнее, уже ночью, в полночь. А на следующий день случилось самое настоящее рождественское чудо.

Утренний секс за эти дни вошел в привычку. Ну еще бы, к хорошему привыкаешь быстро. Едва продрав глаза, подтащить ее к себе — сонную, теплую. Такого отклика на каждое слово, каждое прикосновение Борис не получал еще никогда, ни от кого. И — наконец-то! — Вета, кажется, перестала стесняться своей, как она говорила, прожорливости.

Дурочка! Это же так классно, когда получаешь столько, сколько тебе надо, сколько хочется.

Но этим утром до обеда в постели проваляться не вышло. Днем ансамбль выступал в сборном праздничном концерте в «Октябрьском», и Вета гордилась этим приглашением так, словно получила главную певческую премию.

— И по телевизору будут показывать, — говорила она, задрав нос, и это звучало так по-детски забавно, что приходилось прятать улыбку в кулак.

Пели они там всего две рождественские колядки, а потом что-то такое в общей финальной куче. Ехать пришлось здорово заранее, чтобы приткнуть машину. Проходка, которую Вета ему вручила, традиционно оказалась без места, свободное нашел где-то в последнем ряду. Судя по публике, среди которой мелькали очень даже узнаваемые лица, мероприятие было пафосно-официозным, и то, что ансамбль на него пригласили, действительно означало: их считают не полудикими любителями, а очень даже профи.

Главное — чтобы Ветка снова не включила Лжедмитрия: мол, это случайно так вышло. Может, кто-то отказался, а ими дыру заткнули. С нее станется.

После концерта Борис потащил счастливую до безобразия Вету гулять по вечернему Невскому.

— Все, кончились каникулы, — вздохнула она, продолжая улыбаться до ушей. — Завтра утром едем в Выборг. Ну а дальше по накатанному. Две репетиции в неделю, а концертов в январе целых девять, и только три в Питере. Сплошные покатушки по провинциям. «Мы бродячие артисты, мы в дороге день за днем», — пропела и рассмеялась. — А у тебя?

— Пока все еще отдыхают, никто не звал. Но скоро начнется. Финансовый год заканчивается тридцать первого декабря. Сейчас по итогам будет массовый плач и скрежет зубов. Борис Викторыч, спасите-помогите. Где-то вторая половина января, февраль — самая пахота. Кстати, я вообще часто в командировки езжу, иногда надолго. Две-три недели, а то и месяц.

— Печалька, — Вета состроила скорбную мордочку, но не получилось, фыркнула. — Извини. Это правда грустно, но… — тут она расхохоталась. — Бабушка моя говорила: смех без причины…

— Признак дурачины? Нет, это секс без дивчины — признак дурачины. Когда она по гастролям мотается.

— А если без мужичины? Который в командировке? — Вета продолжала заливаться, и на них уже начали оглядываться. — Нет, она говорила, что это не к добру, потом плакать придется. Подожди!

Она мгновенно посерьезнела и замерла, прислушиваясь. Как собака, сделавшая охотничью стойку.

— Вета?

Ответом был сначала нетерпеливый жест: не мешай. Потом схватила его за руку и потащила за собой — на Малую Конюшенную, где кто-то пел.

Это был молодой парень довольно гопнического вида: бейсболка козырьком назад, худи под расстегнутой курткой, мешковатые штаны. В руках электрогитара, подключенная к усилителю, но пел он без микрофона: мощи голоса вполне хватало. Голоса сочного, как апельсин, высокого и искристого. Пел он знаменитое неаполитанское «O sole mio» — скудных музыкальных познаний Бориса хватило, чтобы узнать. Вокруг толпился народ, а дно гитарного футляра тонким слоем прикрыли купюры.

Вета смотрела на него, широко раскрыв глаза. То же выражение Борис видел недалече как этим утром. Под собой. Кольнуло ревностью, но он себя одернул. Когда сам вел переговоры с бизнес-леди, со стороны тоже могло показаться, что уламывает их в постель.

Неожиданно Вета подошла к парню и последний куплет спела с ним. Тот сначала вытаращился на нее с возмущением, потом оно сменилось удивлением, потом — почти восторгом.

Японский бог, как же это было красиво и… эротично! Высокий мужской голос сверкал на бархатной подкладке низкого женского, как бриллиант. Аж мурашки по спине побежали.

Сквозь аплодисменты Борис расслышал, как Вета сказала:

— Никогда не пой на морозе. Собирай свои причиндалы, пошли!

— Куда? — опешил парень.

— Кофе попьем и поговорим.

Показалось, он сейчас пошлет ее подальше, но нет — пожал плечами и отключил гитару от усилителя.

— Я не помешаю? — поинтересовался Борис.

Вета посмотрела на него так, словно не сразу сообразила, кто он.

— А… нет, конечно.

Втроем молча дошли до ближайшей кафешки, сели за столик, заказали кофе.

— Как тебя зовут? — спросила Вета.

Вообще-то это было нахально, невежливо и ни капли на нее не похоже, но Борис узнал тот сумасшедший драйв, который зацепил его еще в коридоре поезда. Оставалось только наблюдать за происходящим из параллельной вселенной.

Не влезай — убьет!

— Руслан, — ответил парень.

— Мне нужен тенор. Ты подойдешь.

Тут Руслан наконец выбрался из-под ее гипноза и поинтересовался с иронией:

— А ты вообще кто?

— Руководитель вокального ансамбля, — важно отрекомендовалась Вета, достала телефон, повозилась там и протянула ему. — Иветта меня зовут. Вот. Это мы.

— Вобанац! — выпятил губу Руслан. — То-то подумал, что лицо знакомое. Я вас знаю. Был на концерте осенью. Вы круто поете. И что, у вас нет тенора?

— Пока есть, — Вета пожала плечами. — Но если согласишься с нами петь, с февраля его уже не будет. Ты вообще как — чем занимаешься?

— На заочке учусь в Военмехе. Второй курс. Курьером подрабатываю.

— Музыкалка? Гитара?

— Хор.

— Да ладно! — она аж подпрыгнула, едва не перевернув чашку. — Слушай, давай попробуем, а? Мы уже пятый месяц нормального тенора ищем, тот, который есть, не годится, а никто не подходит. А ты точно подойдешь, я знаю. Мы выступаем, по договору оформлены от «Петербургконцерта», деньги платят. На гастроли ездим. Даже в Пакистане были. И фильм индийский озвучивали. А сегодня вот в «Октябрьском» выступали.

— Ну… я не знаю, — засомневался Руслан. — У меня сессия сейчас. И вообще…

— До февраля сессию сдашь. Слушай, ну это лучше, чем курьером мотаться. Давай ты послезавтра к нам на репетицию придешь, нас послушаешь, мы тебя послушаем. А там видно будет. Ну?

— Ну… ладно. Куда приходить?

Повторив для памяти адрес, Руслан записал телефон Веты, сделал дозвон, допил кофе и ушел. Они тоже надолго не задержались. Борис подумал, что у Веты такой вид, как будто проглотила воздушный шар и сейчас улетит.

Когда вышли на улицу, она с визгом повисла у него на шее, но сообразила, что на них смотрят, и, засмущавшись, уткнулось носом куда-то ему в шарф.

— Ну что, чудеса бывают? — рассмеялся Борис.

Иветта

— Ветка, ну спи ты уже, хватит вертеться, — проворчал Борис сквозь сон, прижимая ее к себе.

Она подумала, что, кажется, впервые за многие годы ей не пришлось стопорить поток сознания, услужливо подсовывавшего на язык «Маська». Когда говорила Руслану, как ее зовут, «Иветта» прозвучало… само собой.

Ну ясный перец, разве Маська — трусливая, стеснительная, вечно сомневающаяся — могла напрыгнуть на незнакомого парня, на вид явно не мальчика-зайчика, и уболтать так, что тот согласился прийти на репетицию? А вот Иветта — запросто. Жаль только, что Иветтой она может быть лишь на работе, да и то когда не грызет бок Лжедмитрий: «а ты не оборзела ли, недоучка?»

Или… не только? Вдруг она все-таки научится быть одной и той же Иветтой всегда? Ну, может, не такой нахальной и напористой, но хотя бы уверенной в себе?

Рядом с Борисом, казалось, что все возможно. Но…

Она вспомнила, как бабушка когда-то учила ее плавать. Самым сложным было не научиться плыть с надувным кругом, а поверить, что может обходиться без него. Не будет же Борис постоянно держать ее за руку.

Утром он отвез ее на Финбан: в Выборг ехали «Ласточкой». Договорились, что заедет за ней на следующий день после репетиции. Гостиницу ансамблю не бронировали, сразу после выступления — на автобус и обратно в Питер. Маська не соврала, январь обещал быть тяжелым.

Свою сногсшибательную новость она пока держала при себе: сидели в вагоне все рядом, Костя — как обычно, носом в телефоне. Но когда уже во Дворце культуры готовились к выходу и он убежал в туалет, выложила: ребя, кажется, я нашла тенора. И, кратко рассказав, как все было, добавила:

— Если кто проболтается Румянцеву, оторву голову.

— Почему? — пискнула Ирочка. — Может, он сразу и уйдет. Как будет с договором — не наши проблемы.

— Ира! — Маська скорчила зверскую рожу. — Во-первых, все еще вилами по воде. Я не знаю, как мальчик читает ноты. Сказал, что музыкалка хоровая, но, может, он слухач вроде Алки. Нужно время впеться в репертуар. Во-вторых, надо послушать, как он в голоса впишется. К тому же, может, мы ему и не понравимся. А Костик если узнает, наверняка начнет еще больше говниться.

— Подожди, Мась, — прогудел Сережа. — А как же ты парня этого на репу завтра позвала? А Костя?

— Фигня вопрос, — хмыкнула Маська. — Следите за руками.

Дождавшись, когда Костик вернется, она ахнула — как будто вспомнила забытое:

— Ребят, вылетело из головы совсем. Завтра репетиции не будет. Что-то там ремонтируют. Отдыхайте.

— Ура! — Ирочка запрыгала, как школьница, узнавшая, что училка заболела, уроки отменили.

Остальные добросовестно и правдоподобно загомонили в ту же степь.

Банда заговорщиков, довольно усмехнулась Маська.

«Держи за нас кулаки!» — написала она Борису, собираясь на репетицию.

«Держу, — ответил он. — Все будет хорошо».

Стопроцентной уверенности не было, но Маська надеялась, что наконец-то вытащила выигрышный билетик. Может, и правда рождественское чудо — ну а вдруг?

Руслан пришел вовремя, заслужив плюсик в ее мысленный кондуит. Непунктуальность она горячо ненавидела.

— Так. Это Руслан, очень надеюсь, что наш новый тенор. Это Ира, Алла, Сергей и Андрей. Эмоции потом, давайте работу работать. Как ты читаешь?

— Нормально, — Руслан пожал плечами.

— Посмотрим, — Маська не глядя вытащила из репертуарной папки нотный лист и удивилась: это было «Се ныне», то самое, которое Андрей прислал ей в поезд. — Нет, тут теноровка простая, для первоклассников. Вот это.

Со второй попытки вылезло «De tout sui se confortee» — тот самый мотет, который так пробил на концерте Бориса. Второе совпадение подряд?

Ну нет, как хотите, это не случайность.

— Французский? — уточнил Руслан.

— Да. Мы много иностранщины поем. Дать на русском?

— Не надо, попробую.

Он запел, и у всех отвисли челюсти. Кольнуло: когда-то вот так же слушали с девчонками Володьку. Обалдев.

Глупости! Лучше и не вспоминать. Сейчас — совсем другое. Чисто рабочее.

— C'est magnifique*, - сказала машинально, когда закончил. — Теперь строить будем. С тобой мы уже пели, так что две первые фразы со всеми по очереди, а я буду слушать.

Сливалось, конечно, не так идеально, как с Володькой или с Костей. Школы Руслану явно не хватало: Маська отметила, что он неправильно дышит и давит на связки. Обычное дело — хоровушка, у нее были те же проблемы. Поправимо. Главное, по тембру вписывается.

— Ну вот что, — подвела она итог. — Ты нам подходишь. Вопрос, подходим ли мы тебе.

— Подходите, — кивнул Руслан.

— Подожди, не торопись. У тебя три недели, чтобы решить. Вот эту папочку надо выучить. Ну хотя бы то, что будет на первом февральском концерте, я отмечу. Понимаешь, мы подписываем договор, каждый месяц продлеваем. До конца января нам петь с наличным тенором. Если он узнает о тебе, будут проблемы, он тот еще… крендель. Так что ты пока тайно сидишь в окопе. Я дам проходки на местные концерты, чтобы вслушался как следует. Репетицию с тобой сможем сделать только где-то в конце месяца. Ну и сейчас попоем.

Отрабатывали одну из самых сложных вещей, которая давалась нелегко, и Маська внимательно прислушивалась к Руслану, делая себе пометки, на что обратить внимание. Для уличного певца парень был, безусловно, прекрасен и старался вовсю, но в профессиональном плане возни с ним предстояло немало.

Ничего. И на том спасибо.

Теперь на репетициях и концертах было… немного нервно. Хоть с Костей и так никто не общался — точнее, он ни с кем, — зона отчуждения чувствовалась. Впрочем, месяц и без того получился нервным. Однодневные поездки по области — это было хуже всего. Уж лучше далеко, но на несколько дней.

— Иветта, не фырчи, — отбивался от Маськи Славик. — Я же не бог, делаю что могу. Вы еще не на том уровне, чтобы нос воротить и что-то там диктовать. И, положа руку на выступающие части тела, вряд ли туда вскарабкаетесь. Не потому, что плохи, а потому, что сильно на любителя.

Тут он был, разумеется, прав. Либо ешьте что дают, либо… да-да, с пляжа и именно туда. Отряд не заметит потери бойца, ибо бойцов таких хоть жопой жуй. Ну, может, и не совсем таких, но желающих петь за денежку — точно.

Уставали от этих поездок адски, а еще надо было репетировать. Одно и то же петь не будешь, значит, добавлять новое и реанимировать давно не петое. Поскольку некоторые особо одаренные удивленно пучат глаза: «Ой, а что это? Мы это разве пели?»

Маська злилась. На колу мочало — начинай сначала. Не говоря уже о том, что на каждой репетиции приходилось кого-то лупить по брюху, в тысячный раз показывая, откуда надо дышать.

А губы куда растянули? Серега, ну-ка нёбо не задирай в небо! У же! Мягче! Легче! Ира, не сползай, держи живот! Андрей, это что еще за аненайки**? Бить буду палкой! Алла, не спи, замерзнешь!

— Борь, ну я не знаю, — жаловалась она, уставшая и малость озверевшая. — Наверно, я так хреново объясняю, что ни фига в бошки не укладывается. Четвертый год одно и то же.

— Вет, для разнообразия допусти, что люди понимают, но плохо координируют мышцы и голову, — пожимал плечами Борис. — Я вот тоже знаю, как надо рисовать, а получается хрень кривая. Они же у тебя не профессионалы, которые вокалу учились с первого класса. Ты просто бешеная перфекционистка. Я не говорю, что это плохо, главное — себя не жри. Смести фокус и прими это как часть процесса.

— Ну… может, ты и прав, — вздыхала она.

— Без обид, Вета, крутые профи не пойдут к тебе, чтобы петь за три копейки в сельских домах культуры. Они это… в Ла Скала «Травиату» поют. А если ты из любителей смогла за три года кнутом и пряником слепить коллектив, который приглашают на протокольные концерты, значит, ты хороший педагог. Даже если тебя не учили, как правильно учить.

Вот как у него это получалось? Говорил ведь, по сути, то же самое, что и Володька. Только у того она выходила чокнутой фанатичкой во главе кучки лузеров, мало чем от них отличающейся. Мысленно соглашалась, но было обидно до слез. А сейчас — нет. Наоборот — хотелось мурлыкать и задирать нос.

А кстати, насчет учебы…

Вернувшись из очередной поездки, Маська расползлась тряпочкой по дивану и позвонила Руслану. Поинтересовалась, как продвигается освоение репертуара, и перешла к главному:

— Послушай, нам надо будет позаниматься отдельно. На репетициях я тебе особого внимания уделять не смогу, а баги желательно ликвидировать. Мы с минусовкой редко поем, а без сопровождения, да еще каждый свою партию — все сразу вылезает. У тебя отличный голос и слух, но техника хромает.

— Ну… хорошо, — без особого энтузиазма согласился Руслан. — Когда?

— Я договорюсь по месту-времени и перезвоню.

А вопрос, конечно, интересный. Не домой же его к себе приглашать. В Политехе у них время было четко расписано. Пришлось звонить Машке.

— Бен, это Данила, ай нид хелп*. Мышунь, мне класс нужен на пару-тройку раз. С мальчиком позаниматься.

Конечно, пары-тройки раз было катастрофически мало, но хотя бы для начала. Чтобы основные ошибки разобрать и задать упражнения.

Машка задумалась.

— Ну смотри, у меня есть два окошка на следующей неделе, но с утра, в десять часов. Девочка с подготовительного в больнице. А что за мальчик?

В ответ на Маськин рассказ она хмыкнула.

— А Борюсик твой не взревнует за такие дополнительные занятия?

— Надеюсь, что нет.

Борис и правда как-то на удивление спокойно отреагировал на ее неуемные восторги по поводу нового тенора. Как будто так и надо. Или просто не показывал? Лучше как-то это пригасить. Ей самой такое, наверно, не слишком бы понравилось.

— Ты бы хоть его показала, что ли? Борюсика, в смысле. Ну интересно же, кто Володеньку метлой вымел.

— Маш! — захныкала Маська. — Я же говорила, ничего он не вымел. Все уже потом началось.

На самом-то деле это было не совсем так. Или совсем не так. Потому что если б не тот ночной разговор, точнее, ее монолог на бедные Борькины уши, скорее всего, была бы она сейчас Масей Комаровой. Вполне так несчастной Комаровой. А может, уже и о разводе бы думала.

— На дне рождения покажу. Не забыла?

— Девятнадцатого же?

— Да.

Сильно с днем рождения Маська морочиться не стала. Выпал он на воскресенье, вечером выступали в довольно странном месте под названием саунд-кафе «LADЫ». Что-то вроде клуба, но разножанрового. Чтобы далеко не ходить, договорились там же после выступления и отметить. Певуны, Борис, Маша, Аня с мужем и Славик — десять человек. Костю, разумеется, не пригласила.

Перезвонив Руслану, рассказала, куда и когда приходить. Он, конечно, был удивлен, что придется ехать в музыкальную школу на окраину географии, но возражать не стал.

Хоть по времени получался полный цейтнот, все вписывалось. И оставшиеся концерты, и общие репетиции, и занятия с Русланом.

Пережить этот жуткий январь — и станет легче.

________________

*C'est magnifique (фр.) — прекрасно

**аненайка — мелодическое украшение в византийском и древнерусском церковном пении: фоновое добавление слогов "а", "не", "на" при длинных распевах. В переносном смысле — носовые призвуки из-за неправильной вокальной позиции

Борис

От Веты било током. В самом буквальном смысле. Дотронулся до волос — в темноте проскочила хорошая такая искра. В переносном тоже било. Прямо женщина высокого напряжения. Она предупреждала, что январь предстоит адский. И, судя по всему, делать что-то вполсилы не умела. Только хардкор, только так, чтобы потом упасть с пустым бензобаком, выложившись на все сто процентов, и дергать лапкой, как подыхающая лягушка.

Он и сам был таким. Так что вполне понимал.

Нет, не совсем так. Для себя — понимал. Для Веты… нет, тоже понимал. Но не хотел, чтобы так выматывалась. Тут было, конечно, эгоистичное: эй, я хочу тебя побольше. Во всех смыслах слоеного пирога.

И даже стыдно не было. Вот ни капельки. Это снаружи лежало такое рыцарское: оберегать свою прекрасную даму от всего и решать ее проблемы. Ну решала же, чего там, натура. И нежность, от которой в носу свербит и рвет на британский флаг. И что-то от сторожевого пса: только попробуйте обидеть мою девочку, загрызу.

А если копнуть глубже… там сидели первобытные демоны. Пусть и облагороженные слегка эмоциями. Но по сути — именно демоны. Им не прекрасная дама нужна, а самка, которую властно, по-львиному прикусываешь за загривок: моя. Вот эта, не какая-нибудь другая. Та, с которой не просто обмен жидкостями, стонами и судорожными спазмами, а полное слияние и взаимопроникновение. Полное затмение.

Он понял это сразу. Еще до того, как впервые облизывал по-звериному и вбивался в нее с рычанием, едва сдерживаясь, чтобы не окунуться в черноту, не причинить ей боли. Понял, когда сидели в баре и смотрели друг на друга. Черная магия!

И ведь не ошибся! Не было такого ни с кем, никогда. Даже с Катей не было. Банальность — но все познается в сравнении. Он не обесценивал прошлого, но понял окончательно: эта дверь закрыта и ключ выброшен в кратер вулкана по имени Вета.

А еще… он боялся ее потерять. Не тем страхом, который отнимает силы. Наоборот — мобилизующим. Сделать все, чтобы не потерять. А под страхом еще одним слоем сидела ревность. Бешеная ревность. Ко всему — к ее работе и друзьям, к прошлому, настоящему и будущему. И к этому сопливому новому тенору, о котором Ветка говорила с придыханием, закатив глаза к небу, в том числе. В этом не было недоверия к ней или неуверенности в себе. Нет, скорее, такое… собственническое.

Хочу, чтобы была только моей! Чтобы смотрела только на меня и думала только обо мне.

К счастью, он научился держать своих демонов под контролем. Пусть резвятся в постели, там им самое место. А у нее — своя жизнь, свои друзья, свое любимое дело. Станет ли он в этом списке главным? Хорошо, если так. Но уж точно не единственным. Потому что иначе это будет уже не Вета. Не та Вета, в которую влюбился по уши.

Если вдруг демоны пытались высунуть щупальца из подвала, Борис вспоминал свое сравнение с бабочкой на ладони. Пока она свободна — будет с ним.

День рождения Веты — это были своего рода смотрины. Она впервые собиралась показать его людям, которые для нее много значили: подругам и, как она их называла, певунам. Певуны Бориса, правда, уже видели, но на расстоянии.

Накануне он ночевал у себя, с утра отправил ей цветы. Насчет подарка долго мучился, потом спросил в лоб: чего бы ты хотела. С серьгами на Новый год попал, но где гарантия, что снова угадает. Вета тоже страдала несколько дней, потом осторожно заикнулась, что давно думала купить новую кофеварку.

В итоге кофемашина с трехмесячным запасом капсул ждала своего часа. Вообще-то хотелось завалить ее подарками по самые уши, и возможности такие имелись, но тут кое у кого тоже были какие-то пунктики. Откуда вообще берутся такие девчонки? Ему еще не попадались. Его Элиза Дулиттл в этом плане точно не стеснялась. Делала щенячью мордочку и оглашала виш-лист. Как бы донести до Веты, что дарить подарки — удовольствие побольше, чем получать? Черт, он и так уже с ней спит, не думает же она, что это плата за секс.

Вета встретила его у служебного входа, провела в зал, где в нише стоял стол, накрытый на десятерых. Там уже сидели две женщины и двое мужчин.

— Все, развлекайтесь, не скучайте, — сказала, представив его, и убежала за сцену.

Сначала Ветины подруги посматривали на Бориса настороженно, но он и не с таким справлялся. Уже очень скоро все болтали так, словно были давно знакомы. Если не слушали пение, конечно. А когда выступление закончилось и певуны присоединились к ним, веселье и вовсе полилось рекой.

Это была Вета из другой вселенной — той, куда он мог лишь заглядывать. Будто светилась изнутри — необыкновенно красивая, уверенная в себе. Звезда, одним словом. И такая Ветка заводила его до темноты в глазах и скрипа в яйцах. Хотелось сгрести в охапку и уволочь. Домой? Нет, это далеко. Хотя бы до туалета.

Как озабоченный тинейджер. Или олень в гоне.

Разговаривая с лысым импресарио Славиком, Борис облизывал Вету глазами и представлял самые горячие сценки из недалекого, как хотелось надеяться, будущего, и тут в кармане зажужжал телефон.

Звонили на рабочую симку, с незнакомого номера. Вообще-то вечер воскресенья и собственный статус вполне позволяли звонок проигнорировать, но… мало ли. Поэтому встал и вышел в холл.

— Борис Викторович? Добрый вечер. Извините, что беспокою так поздно, — тон говорившего не слишком соответствовал содержанию, извинение явно было формальностью. — Мне ваш телефон дал Виталий Макаров. Мы могли бы с вами обсудить деловое сотрудничество?

— Как к вам обращаться? — корректно поинтересовался Борис.

— Алексей Кречетов, владелец строительного концерна «КРАТ». Москва. Алексей Тимофеевич.

— Алексей Тимофеевич, скиньте мне, пожалуйста, в воцап или в вайбер суть проблемы, я вам перезвоню завтра.

Нажав на отбой, Борис задумался. Собеседник не понравился ему нахрапом и бесцеремонностью. А еще больше тем, что позвонил по рекомендации Натальиного дядюшки. Но отказываться с лету, как говорил опыт, было недальновидно. Сначала стоило узнать, в чем соль.

Сообщение в воцап упало минут через десять, но Борис даже не стал открывать. Все завтра. Мир не рухнет. Сейчас его интересовало только одно — Ветка. Раскочегарило так, что сил уже не было терпеть. Сидела она напротив, даже не полапать под столом, разве что ногой подцепить.

Повел ее танцевать, прижал к себе, прошипел на ухо:

— А теперь представь, что у тебя в одном месте штук двадцать гнилых зубов.

Хихикнула, зараза, притиснулась плотнее, да еще и животом потерлась, добавив стояку крепости — хотя куда уж больше.

— Ну неудобно же просто так взять и свалить со своего дня рождения.

— Скажи лучше, что тебе нравится меня дразнить.

— Ага, — кивнула она. И пискнула, когда впился пятерней в ее задницу, сдвинув руку с талии.

— Ну ладно, ведьма, я тебе устрою Варфоломеевскую ночь.

— Мяу! — Вета лизнула его в шею. — Устрой. Ловлю на слове.

Ночь удалась на славу, часиков так до четырех утра. Соседи, конечно, вряд ли были довольны, сначала те, у которых ванная за стенкой, потом другие, со стороны спальни. Хотя тем, которые по вертикали, тоже досталось по ушам, несмотря на хорошую звукоизоляцию. Певица же — голос!

Огородами в процессе пробежала мысль, что надо подыскать на выходные местечко, где никого нет в радиусе километра. Во будет разгуляево!

В общем, день рождения получился роскошным, особенно финальная приватная часть. А все малоприятные мысли, связанные со звонком Кречетова, Борис отодвинул ногой в угол. До утра.

Проснулся полностью выпотрошенным — ничего так повеселились. Кто кому еще Варфоломеевскую ночь устроил! Во всяком случае, суккуб рядышком счастливо улыбался во сне — розовый и довольный.

Осторожно поцеловав Вету, Борис выбрался из-под ее руки и поплелся в ванную. После контрастного душа немного пободрело. Приготовил завтрак, сел за стол с чашкой кофе, открыл воцап.

Выжимка из ситуации выглядела довольно банально. Успешный строительный бизнес с филиалами в десяти городах встал на ребро, когда глава семьи покинул этот бренный мир. Отрекомендовавшись владельцем концерна, Кречетов маленько приврал. На самом деле наследников было четверо: два сына покойного, дочь и молоденькая вдова, которой досталось пятьдесят процентов акций. Последнее обстоятельство пасынков и падчерицу ну совсем не радовало. Особенно когда узнали, что мачеха скоропостижно собирается замуж. Попытались сообща выкупить ее долю, но та уперлась. Осложняло положение то, что потенциальный супруг был не из простых, да еще и опасный, как гремучая змея.

Такие задачки, где не требовалось вникать в тонкости загибающегося бизнеса, Борис как раз любил. Хоть и был по диплому управленцем, своей сильной стороной считал именно переговоры. И в другой ситуации согласился бы, не раздумывая.

Впрочем, пока и не отказался. Обещал перезвонить на следующий день, значит, время, чтобы все обдумать, еще есть. До вечера.

Клиенты передавали его контактный номер друг другу, как эстафетную палочку. Сарафанное радио служило единственной рекламой, большего и не требовалось. Поэтому ничего странного в том, что Макаров порекомендовал его знакомому, не было.

Посмотрев на часы и с удивлением обнаружив, что уже перевалило за полдень, Борис нашел в контактах нужный номер. Виталий Аркадьевич подтвердил, что дал его телефон своему старому знакомому, заодно поделился тем, что дела с бизнесом пошли на лад.

Ну еще бы не пошли. Иное означало бы, что кое-кто забил на рекомендации стоимостью в два ляма. Впрочем, это его уже не касалось. Больше интересовало другое: причастна ли к рекомендации Наталья. Потому что она была тем жирным минусом, который мог перекрыть все плюсы. Как в арифметике. Хоть какой плюс умножай на минус, все равно получится задница. И ведь не спросишь же.

Было одно обстоятельство, которое мешало отказаться сразу. В Москве Борис работал часто. За границу тоже приглашали, хотя это был в основном забугорный бизнес с ногами на отечественной почве. Но почти все рекомендации шли от питерских клиентов. Московские не торопились передавать его дальше, и это огорчало. Все-таки в столице крутились совсем другие деньги, а он потихоньку задумывался о доме в ближнем пригороде. Да, это было связано с Ветой. Четких планов на совместное будущее пока еще не строил, но возможность такую имел в виду.

Так вот эта задачка в случае успешного исхода могла заметно повысить его рейтинг и стоимость услуг. Хороших кризис-менеджеров в столице хватало, но как переговорщик он мог дать большинству сто очков вперед. Тем более будучи человеком со стороны, который не варится в местном супе.

Зевая шире плеч и сверкая из-под короткого халатика всеми своими прелестями, в размышления вплыла девочка-виденье. Обняла, чмокнула в лоб, убежала в душ. Накормив ее то ли завтраком, то ли обедом, Борис вздохнул сокрушенно:

— Солнце, мне поработать надо. Могу у тебя, но только если не будешь грязно приставать.

— Вот еще! — фыркнув, Вета задрала нос. — Была охота!

— Что?!

Он приподнялся со стула, но вредная мартышка, взвизгнув, удрала в спальню.

Ну подожди, я тебе покажу «была охота»! Чуть позже.

Позвонив одному московскому знакомому, человеку не без связей, Борис напряг его по-быстренькому разузнать побольше о Кречетовых и об опасной змее с очень подходящей фамилией Подколодный. После этого сел изучать то, что можно было нарыть о концерне в открытых источниках. Бизнес действительно оказался крепким, из первой московской десятки — лакомый кусочек. При заявленном разделе ситуация складывалась неприятно.

К вечеру Борис перезвонил Кречетову и, не сказав ни да, ни нет, запросил дополнительную информацию, в том числе координаты юристов обеих сторон и предполагаемый гонорар. Гонорар впечатлил. Даже очень.

Но на другой чаше весов по-прежнему лежала возможность подставы.

Иветта

— Как ты вообще это делаешь? — сидящая у Бориса на коленях Маська потерлась носом о его ухо. — Я читала, что переговорщики всякие зомботехники используют.

— Угу, — он запустил руку ей под кофту и провел пальцами вдоль позвоночника, коварно подбираясь к застежке лифчика. — НЛП* и прочую псевдонаучную хрень. Не совсем так. Есть поведенческие паттерны, методики межличностного общения, особые приемы использования голоса, интонации, зеркальное поведение. Много чего. А всякое такое, что посмотрел пристально в глаза и заставил взорвать ядерный реактор или отдать все свое состояние, — это из плохой киношки.

— Нет, ну подожди, а как же цыганский гипноз?

— Это когда ты отдаешь цыганке все свои деньги, не соображая, что делаешь? Есть такое. Кратковременный рефрейминг, изменение сознания. Но это тоже не так, что она на тебя посмотрела — и капец, ты тут же полезла в кошелек. Обычно несколько минут занимает и требует определенных манипуляций. Нужен раппорт — то есть установление связи, а для этого всякие вопросы, прикосновения: дай погадаю.

— Ты умеешь?

— Умею, — хмыкнул Борис. — Только все эти штуки на переговорах не используют. Потому что человек через пару минут опомнится, а тебе нужно сознательное долговременное сотрудничество. Тут все более тонко. Главная задача — заставить противника хотеть того же, что и ты. Я этим еще в школе заинтересовался, изучал всякие техники, практиковался.

— Ты и с женщинами это делаешь? — Маська посмотрела с подозрением.

— Нет. По молодости был соблазн попробовать, но… нет. Это, знаешь, в моем понимании, как клофелином напоить и трахнуть. А вот донести свою мысль так, чтобы убедить или переубедить, — это уже на автопилоте идет.

— Да, я заметила, — она обняла Бориса за шею. — Слушай, мне показалось, ты не очень хочешь ехать. Из-за меня?

Борис помрачнел и ответил далеко не сразу.

— Из-за тебя тоже, но… Вета, — он чуть отстранил ее, чтобы смотреть в глаза, — я не собирался говорить, потому что никакого значения не имеет. Но сейчас подумал и понял, что лучше сказать.

— Многообещающее начало, — ей стало как-то неуютно.

— В октябре я работал на сеть супермаркетов. Владелец меня сейчас и порекомендовал в Москву. Так получилось, что познакомился с его племянницей. Что-то началось, но ничего не вышло, и все закончилось. Еще до того вашего концерта.

— Ты думаешь, это приглашение — ее рук дело? — Маська с недоумением выпятила губу. — Чтобы как-то тебя подставить в отместку? Подожди, а это не она была в аэропорту?

— Не знаю, Вет. По твоему описанию не поймешь. Не исключено. Не думаю, что она это подстроила, но все равно как-то… не очень приятно.

— Тогда, может, отказаться?

— С другой стороны, это неплохие деньги и возможность повысить свой статус. Да и в целом не выглядит капканом. Я с такими делами уже работал.

— Тогда я не знаю, Борь, — она укусила его за кончик носа и прислонилась лбом к его лбу. — Решай сам. Но… спасибо, что рассказал.

Борис все-таки согласился. Вечером купил билет на самолет, забронировал гостиницу, а утром, по пути в аэропорт, завез Маську домой. Точнее, к дому, куда она не пошла. Времени оставалось только-только добежать до музыкальной школы.

Поразмыслив, говорить о своих дополнительных занятиях с Русланом Маська не стала. То, что у Бориса было с той самой крысой, — почему-то сомнений не было, что именно она пялилась на них в аэропорту, — это другое дело, хорошо, что сказал. Не то чтобы прямо жаждала знать, но все было до нее, и думать об этом не имело смысла. Лишь бы действительно не получилось какой-нибудь мерзкой подставы. Ну он мужик с головой, разберется. А что касается Руслана, тут было чистое рабочее, не хватало только, чтобы Борис начал придумывать всякую ерунду.

Они встретились на крыльце школы.

— Прямо дежавю, — сказал Руслан, когда, раздевшись в гардеробе, поднимались на второй этаж. — Снова в музыкалке. Хотя моя была совсем другая. Я в Бородина учился, на Просвете.

— А я здесь. И преподавала потом хор после училища.

Руслан посмотрел на нее, чуть сдвинув брови: видимо, пытался сообразить, сколько же ей лет, но Маська уже открывала дверь в класс.

Машка сидела за роялем и что-то жевала.

— Пополняешь стратегический запас крошек на голодный год? — поддела Маська. — У тебя там тараканы, наверно, пасутся между клавишами.

— Фу, — поморщилась подруга. — Гадость какая. Ладно, развлекайтесь. Времени у вас до одиннадцати. А я до магазина добегу.

— Ну что, погнали? — дождавшись, когда она уйдет, Маська села на пригретое место. — С репертуаром трудности есть?

— Да нет, — пожал плечами Руслан, переминаясь с ноги на ногу. — Ничего запредельно сложного.

— Ну так у нас продвинутые любители, поэтому запредельного и нет. Раз все понятно, давай сразу к делу. Я расскажу, что у тебя неправильно, дам упражнения, дома будешь делать каждый день, пока на автомат не встанет.

Заметив порозовевшие уши, Маська подумала, что у молодняка, кажется, специфическая реакция на слово «встанет», и почувствовала себя старой грымзой. Но потом припомнила кое-какие моменты вчерашнего вечера и решила, что не такая уж она еще и старая. А мальчик, похоже, стеснительный, забавно. Стеснительные на улицах обычно не поют.

Начали с распевки. Маська на репетиции отметила для себя ошибки Руслана, но сейчас обнаружила еще несколько.

— В гортани и во рту все должно быть абсолютно расслаблено. Связки — как тряпочки. Ты не выдавливаешь из себя звук, а просто его корректируешь — по высоте, громкости, направлению. Представь, что во рту маленький шарик с водой. Сожмешь — он лопнет, и ты захлебнешься. Звук должен быть слегка прикрытым, а у тебя получается вместо рта мегафон. Это народники поют во всю варежку, там как раз в тему, а нам нет, у нас академическая манера. У них звук идет на конус, а у нас — на цилиндр.

Обозначив все баги и показав упражнения, Маська перешла к самому сложному: дыханию, без чего все остальное не имело смысла. С неправильной дыхалкой у своих певунов она сражалась безжалостно.

Самой большой проблемой было то, что правильную вокальную позицию и дыхание ученик должен был поймать самостоятельно, причем так, чтобы запомнить все мышечные ощущения, повторить и закрепить. Педагог тут только дает рекомендации и оценивает результат — пока не скажет: вот, теперь правильно. У кого-то это получается с пятого-десятого раза, а кому-то и сотни попыток не хватает.

У Руслана — не шло, как Маська ни старалась. Она уже испробовала все свои приемы, но ничего не получалось.

— Я, вроде, понимаю, — смущенно говорил Руслан, — но… никак.

— Хорошо, — Маська заставила его подойти к стене и прижаться лопатками. — Представь, что ты сдерживаешь кашель, но больше не можешь терпеть. Давай, кашляй. И лови, как работают мышцы живота. Еще, еще, пока не запомнишь вот этот импульс, отсюда, — она положила одну руку на его низ живота, а вторую под грудину. — Вдыхаешь, а непосредственно перед выдохом…

Договорить ей не удалось. Неожиданно Руслан прижал ее к себе и потянулся к губам.

На секунду Маська опешила, но тут же включилась в турбо-режиме Иветта Николаевна, заставив увернуться в миллиметре от поцелуя.

— Стоп, дорогой товарищ, — она змеей выскользнула из цепкого кольца его рук. — Давай-ка сразу расставим все точки над ё. Если я лапаю тебя за организм, это означает не грязное растление малолетних, а только уточнение той зоны, которая отвечает за правильное дыхание, — полюбовавшись на физиономию Руслана, погрузившуюся в цвета закатного борща, продолжила: — Мне постоянно на репетициях приходится хлопать певунов по нижнему пузу, напоминая, как правильно дышать. Даже если случайно задеваю их нежные пиписьки, они не ищут в этом эротического подтекста, потому что знают: это не оно. Я не виновата, что певческий импульс располагается рядом с гениталиями.

— Хорошо хоть не на самих гениталиях, — буркнул, глядя в сторону Руслан.

— И то правда. А теперь давай серьезно. Ты, конечно, очень симпатичный мальчик, но есть три больших «но». Во-первых, я старше тебя на десять лет.

— Да ладно! — вытаращил глаза Руслан.

— Прикинь. Мне двадцать девять. Старуха ваще. Во-вторых, не стоит смешивать личное и рабочее. Личное заканчивается, а потом как-то надо вместе работать.

Угу, добавила про себя, один раз уже облажалась жидко, на всю жизнь урок.

— А в-третьих, если ты заметил, я не одна.

— Черт, я подумал…

Да ясный перец, что ты подумал. Если я бросилась на тебя на глазах у мужика, то мужик этот кто угодно: родственник, друг, коллега, но уж точно не любовник.

— Руслан, нам, конечно, нужен тенор, но меньше всего нужны проблемы. И если ты…

— Все, Иветта, хватит, — перебил он. — Я тебя понял. Ты, конечно, очень красивая и мне нравишься, но… проблем не будет. Обещаю. Извини.

— Ну и ладушки, тогда продолжим, — Маська выдохнула с облегчением, положила ладони Руслана на нужные места и прижала сверху. — Своими руками, конечно, не то, половина ощущения теряется, — черт, опять как-то похабно прозвучало! — Давай, кашляй и запоминай. И место, откуда идет напряжение. А теперь без кашля. Вдох — импульс — выдох. Так, на сегодня все. Дома делай все эти упражнения. Последнее сначала просто на выдох, потом, когда привыкнешь и почувствуешь опору, на выдохе пой. Неважно что — звуки, слова. И чтобы связки — тряпочки. Ладно, в четверг в то же время. Прямо сюда приходи.

Руслан ушел, Маська подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу.

Дурдом, блин!

Одна надежда, что до парня действительно дошло.

Вломилась Машка с набитыми пакетами.

— Иветт, ты чего такая встрепанная?

Было желание рассказать, посмеяться, поточить об мальчишку клыки, но встроенная осторожность удержала.

— Сложный ребенок, Маш. Ты же знаешь, хоровиков вокалу не учат. Попал в ноты — молодец, а большой звук все прикроет. А у него еще мышечная память, походу, тугая. Забилось неправильное, понимает, как надо сделать, а не может. Сначала надо старое сломать, потом новое строить.

— Ой, да, — согласилась Машка, — легче с нуля учить, чем переучивать.

В этот момент в сумке зажужжал поставленный на виброрежим телефон.

— Да, Марина, — ответила Маська, холодея животом. Потому что сразу поняла, что именно услышит.

— Помощь нужна?

— Нет, Маш, — Маська села на банкетку в углу, закрыла глаза. — Спасибо. Там все сделают. Сейчас, посижу минутку, пока нет никого.

Все это было ожидаемо — и все равно неожиданно. Как удар под дых. Как острый приступ боли, который надо перетерпеть, переждать.

У бабушки она не была с ноября — с того самого дня, когда ездили в Красное вдвоем с Борисом. Заведующий сказал правду, смысла в этом не было никакого. Бабушка все равно ее не узнала бы, а любой человек рядом только выводил ее из шаткого равновесия. Ну а для самой Маськи… даже еженедельный звонок Марине был для нее испытанием.

«Стабильно, Иветта Николаевна…»

Это означало «стабильно плохо». И хотя не слышала ничего нового, отходила потом по полдня. Да еще сплелось с ожиданием своего анализа. Борису тогда удалось вправить ей мозги. Ну как же, профи. Как он сказал?

Убедить или переубедить — на автопилоте. Или что-то вроде.

Кажется, после похорон ему придется начинать все сначала. А может, и не один раз. Да, и об этом он тоже говорил.

Маська набрала номер Бориса, но он был вне зоны доступа. Наверно, еще в самолете. Тогда позвонила Веронике.

— Да, уже знаю, — погасшим голосом сказала та. — Сообщили. Взяла билет на завтра. Приютишь на две ночи — или гостиницу бронировать?

— Что за вопросы? — удивилась Маська.

— Ну откуда мне знать, может, ты не одна.

— Сейчас — одна.

Меньше всего хотелось обсуждать с тетушкой свою личную жизнь. Да и вообще… возможно, они увидятся в последний раз. Все общение сведется к паре поздравительных открыток в год. И это ни капли не огорчало.

Открылась дверь, в класс влетела девочка с косичками и огромной нотной папкой. Чмокнув Машку в щеку, Маська вышла. Добрела до дома, вспомнила, что забыла забрать в квартире Бориса новую кофеварку, сварила кофе в турке — двойной, нет, тройной крепости. А потом полезла на антресоли за чемоданом, куда сложила бабушкину одежду. Ту, которую та сама себе приготовила. Для похорон.

Собрав все необходимое, Маська вызвала такси, и тут позвонил Борис — доложился, что благополучно долетел. Узнав новость, предложил вернуться, пока еще не начал работать.

— Спасибо, Борь, — она сглотнула подступившие слезы. — Я очень ценю, но… нет смысла. Практическая помощь не нужна, все сделают в пансионате. А утешать и держать за руку… Все это было… вопрос времени. Если можно так сказать. Да и Вероника прилетит завтра. Справимся.

Ей, конечно, хотелось бы, чтобы Борис был рядом, но не считала возможным сдергивать его с работы. Ничего, и правда справятся.

Уже в такси Маська вспомнила о двух своих делах на четверг — день похорон. С Русланом все решилось за пару минут: просто позвонила и отменила занятие. С другим обстояло сложнее.

В пятницу они впервые выступали в Филармонии. Пригласили в сборный концерт, по абонементу для школьников и студентов. Средневековое западноевропейское вокальное искусство. Предстояло исполнить пять произведений, очень сложных. Пели их редко, не слишком чисто, а отработать надо было на пять с плюсом, кровь из носу, иначе больше туда не позовут. На репетиции в четверг Маська рассчитывала отшлифовать сложные места, но все сорвалось.

После долгих колебаний она сделала то, чего делать очень не хотела. Позвонила Косте и попросила провести эту репетицию. Тоном «я-делаю-тебе-великое-одолжение» Румянцев согласился.

Борис

По пути в гостиницу Борис думал о том, что, наверно, не надо было слушать Вету. Просто позвонить Кречетову и сказать, что приступит на следующей неделе, а если это поздно — пусть ищет другого переговорщика. Взять билет и вернуться. Потому что сейчас поддержка Вете нужна как никогда.

И все же… она четко сказала: не надо. Может, конечно, ей было бы легче, если б он вернулся и был рядом, но вряд ли обрадовал бы такой вот болт гайкович, положенный на ее слова. Уж это он успел понять. В мягкой домашней кошечке жила та еще свирепая тигра. Он пока только нащупывал ту грань, за которую не стоит заходить.

Значит, надо постараться управиться побыстрее. Борис беспокоился даже не о том, что Вете плохо сейчас, а о том, как фигово ей будет потом. Вот эти три дня, с того момента, когда узнаешь страшную новость, и до похорон, — это как наркоз. Сначала острая боль, потом заморозка. А когда она отходит, боль становится тупой, неотвязной. Пока не уляжется, не превратится в грусть. И то, что все было ожидаемо, ничего не меняет. А тут еще усугубится мыслями, что, возможно, то же самое ждет и ее. Снова всплывет на поверхность.

Гостиницу он забронировал не самую роскошную, но выше среднего. Хоть и оговаривалось, что командировочные расходы за счет клиента, он никогда не борзел, выкатывая райдер поп-звезды. Золотая середина играла на репутацию. Слишком скромные и слишком высокие запросы — наоборот, ее топили.

Вообще он во всем старался придерживаться «царского пути», потому что еще в детстве понял: если планка стоит низко, скорее всего, так и останешься в придонном слое. Но чем выше ты поднимаешься, тем больше вероятность падения, а падать с большой высоты — можно больше и не встать. Пример деда и отца это только подтверждал.

С балкона открывался впечатляющий вид на Москва-сити, и Борис вспомнил первый вечер в Барселоне, когда Вета стояла и смотрела на город.

Черт, как же ему ее не хватало. Каждую ночь, если не вместе, но сейчас — особенно. Наверно, это было немного болезнью, а может, и нет. Откуда ему знать, с ним такого еще никогда не случалось. С Катей все было совсем иначе. Сейчас, издалека, все стало до смешного прозрачным.

В тот вечер, когда он познакомился с Натальей, подумал, что дичью ему быть еще не доводилось. А ведь это было неправдой. На старте отношений всегда кто-то охотится, а кто-то позволяет себя поймать. Ему казалось, что он завоевал Катю — без единого выстрела. На самом деле охотилась она, а его это устраивало, потому что влюбился. А до этого, если охотником был сам, выбирал… легкую одноразовую добычу.

Вета — совсем другая. И завоевывать ее придется постоянно, изо дня в день. Впрочем, это ему даже нравилось.

Задачка оказалась не из простых. И семейка Кречетовых, и господин Подколодный с будущей супругой, и юристы обеих сторон — все были откровенно мерзкими. Казалось бы, чаяния и тех и других выглядели вполне логично и обоснованно. Кречетовым хотелось сохранить семейный бизнес в коллективных руках, вдовушке-невесте — отстоять свое наследство. Но от хабалистой подачи требований тянуло блевать. Конечно, он мог и отказаться. Но хули нам, красивым бабам?

Кречетовы настаивали на выкупе, вдова с сердечным другом уперлись: ни шагу назад, ни пяди земли врагу не отдадим. Кроме того, шансы близкого к криминалу Подколодного осуществить рейдерский захват всего концерна были на порядок выше, чем у Кречетовых, которые такими возможностями вообще не обладали. Прийти в подобной ситуации к компромиссу было крайне сложно. Да что там, его даже сформулировать не удавалось.

Бориса такие заковырки только заводили. Ха, как хитрый крючок на лифчике. Можно порвать. Или стянуть через голову, да хоть через ноги. Или аккуратно расстегнуть.

После предварительного знакомства с обеими сторонами, которое даже и переговорами нельзя было назвать, он сидел за ноутбуком и анализировал все, что узнал из разных источников и увидел на очной ставке. В первую очередь деловые и личные связи. Как профессор Мориарти в центре паутины.

Поскольку никто отступать не собирался, Борис наметил черновой вариант: ни вашим ни нашим. Предполагалось, что вдова продаст Кречетовым половину своих акций и останется членом правления с правом голоса. Теперь оставалось донести, почему к этому варианту стоит присмотреться. А это было уже делом техники.

Разумеется, с лету никто соглашаться не торопился, но капля, как известно, имеет камень, а грамотный переговорщик — чей-то мозг. Мягко и нежно — что гораздо предпочтительнее насилия и шантажа. Хотя иногда приходилось прибегать и к этому, чего уж там.

К вечеру от улыбки сводило челюсти. Общаться приходилось не только с непосредственными участниками шоу, но и с множеством причастных. Борис возвращался в гостиницу злой и уставший, звонил Вете — и отпускало. Разговаривали долго. Он лежал на кровати, смотрел в потолок и улыбался. От этой улыбки челюсти, наоборот, расслаблялись, потому что она, в отличие от дневных, была натуральной.

К воскресенью дело сдвинулось с мертвой точки: обе стороны согласились рассмотреть его предложение. На понедельник назначили встречу с участием юристов, и вероятность того, что удастся договориться, была достаточно высокой. Теперь все — или почти все — зависело от него. Или грудь в крестах, или голова в кустах.

Часов в восемь вечера Борис спустился в гостиничный ресторан, собираясь по-быстрому поужинать и пораньше лечь спать. На таких важных переговорах голова, чтобы ей не оказаться в кустах, требовалась свежая, хорошо отдохнувшая. Сделав заказ, он достал телефон, чтобы написать сообщение Вете, но услышал из-за спины знакомый голос:

— Привет, Боря.

И даже, наверно, не очень удивился.

— Здравствуй, Наташа, — Борис отложил телефон с набранным в воцапе «Привет, солнце». — Надеюсь, ты не будешь изображать ах-какую-встречу? Подколодные — твоих рук дело?

— Умный мужик — это, конечно, секси, но такой головняк, — Наталья рассмеялась и села напротив. — Не возражаешь?

— Ты уже здесь. И, кажется, у меня нет причин, чтобы прогнать тебя или убежать самому. Или есть?

— Боречка, паранойя тебе не идет. Просто ты хотел со мной распрощаться в ресторане, но не получилось. Можем закрыть гештальт сейчас. Нет, к твоему текущему проекту я отношения не имею. Дядя дружил с покойным Кречетовым, когда у наследников начались проблемы, порекомендовал тебя. Только и всего. Я об этом узнала только в четверг, случайно. А в Москве я в командировке.

— Случайно узнала, случайно остановилась в этой гостинице, случайно пришла в ресторан…

— В ресторан — да, случайно. Время ужина. А гостиница… Узнать, где остановился человек, не проблема.

Геббельс, при всей своей чудовищной сущности, был гением пропаганды. А какая пропаганда без лжи? Браво, Наташа. Хочешь грамотно солгать, скажи часть правды. Мы так тоже умеем, не пальцем в подворотне деланные. Ты узнавала, где я остановился, просто чтобы побыть со мной под одной крышей? Да-да, Андерсен, сделаю вид, что поверил. И даже спрашивать не буду, зачем тебе это понадобилось.

Твою ж разъяпонскую мать, а чуйка говорила: не ведись. И даже Вета ее поддержала. Хорошо хоть рассказал ей обо всем. Так, теперь ушки на макушке. И Ветке сразу позвонить, на всякий случай. Неприятно, конечно, себя таким лохом выставлять, жертвой сталкерши, но это меньшее из двух возможных зол. Потому что встреча эта не случайна и вовсе не для того, чтобы поговорить о погоде и природе. И уж точно не для того, чтобы закрыть гештальт. Догадаться бы еще, что ты задумала: по бизнесу прогуляться или по личной жизни. Или одним махом семерых убивахом?

— Извини, Наташа, много времени уделить не смогу. У меня завтра важная встреча.

— Да много и не надо, — она пожала плечами и махнула официанту, который расторопно подлетел с меню. — Мне тоже завтра рано вставать. Поужинаем и баиньки.

Надеюсь, ты не думаешь, что баиньки будет совместно?

Борису вдруг показалось, что рядом скользкая холодная гадина. А ведь всего три месяца назад трахал ее не без удовольствия. Ладно еще когда за что-то приятное расплачиваешься, а вот за глупость — такое себе.

Ну и что ты придумаешь, заюшка? Вряд ли что-то оригинальное. Позиция для стандарта, как в футболе. Могу поспорить, что будет фарма в бокал, а потом я проснусь в полдень в твоей постели. Переговоры про… люблены, а Вете — ты ведь о ней тоже все узнала, да? — прилетит красивое фото. И подпрыгивай, Боря, потом как хочешь. Банальная месть, да. Но с эффектом катастрофы.

Только не со мной, цыпа.

— Ты не пьешь? — Наталья дернула подбородком в сторону его бокала с минералкой.

— Ну почему же? Немного выпью. За встречу.

Наталья хоть и пригасила блеск в глазах, но Борис успел заметить.

Gotcha! Вот только вопрос, кто именно попался.

Он заказал бутылку красного вина, дождался, когда официант разольет по бокалам, и уронил вилку. Нырнул под стол и задержался там подольше.

— Ты что, ноги мои разглядывал? — насмешливо поинтересовалась Наталья.

— Думаешь, забыл, как они выглядят? — хмыкнул Борис. — Ну что, за встречу? Подожди, у тебя, кажется, сумка расстегнута. Проверь, все на месте?

Наталья обернулась к висящей на спинке стула сумке, а он быстрым движением поменял бокалы местами. Если и заметила, то просто не будет пить. И это подтвердит, что он не ошибся.

— Да нет, все нормально, — она подняла стоящий перед ней бокал Бориса. — За встречу.

Океюшки. Надеюсь, ты уснешь прямо за столом, стерва.

Принесли заказ, потекла беседа ни о чем. Борис внимательно наблюдал за Натальей, но, похоже, что-то пошло не так. Она болтала и как ни в чем не бывало изящно флиртовала. Может, у него и правда паранойя?

Заказали кофе, заговорили о лыжных курортах, и тут вдруг голову сдавило тисками. Зашумело в ушах, сердце забухало в ребра, а глаза начали закрываться, закрываться…

С-с-сука!

Вот что значит недооценить противника. Умный, да? Дебил ты, Артемьев! Со всех боков дебил!

И когда только успела? Да ну, все просто. Подсыпала в бокал себе. На всякий бякий случай. Сказала же, что умный мужик — это головняк. Для умной бабы. Потом нашла бы секунду поменять местами, а он все сделал сам. И, конечно, она заметила. Сам себя перехитрил в итоге.

Встал — качнуло.

Так, держимся, держимся!

Вытащил из бумажника несколько купюр, бросил на стол и пошел к выходу.

— Борь, ты куда?

Засыпающее сознание попыталось подобрать нецензурную рифму к слову «куда», но не справилось.

Быстрее двигай батонами, лось педальный! Не хватало только в лифте или в коридоре отрубиться!

Раз-два, левой-правой, не спать! Путь далек у нас с тобою, веселей, солдат, гляди!

Чуть не перепутал номер, потом никак не мог правильно приложить к замку карточку-ключ. Закрыл дверь, бросился в ванную. Пил воду из-под крана горстями, потом блевал, засунув два пальца в глотку, и снова пил, раз за разом. Поздно, конечно, но хоть что-то. Хер ее знает, что она там насыпала и сколько. Потом вытащил из чемодана походную аптечку, проглотил сразу шесть таблеток сорбента.

Из последних сил, уже видя какой-то сон, набрал обслуживание в номер.

— Девушка, звонок-будильник на семь утра, пожалуйста. И если не отвечу, пусть кто-то идет и льет на меня воду. Будет оплачено дополнительно.

В своем телефоне выставил максимальную громкость, положил прямо под ухо, сдублировал часами. И уже проваливаясь в пропасть, успел подумать, что так и не позвонил Вете. И даже сообщение не отправил.

Иветта

Три дня прошли как в тумане. Или в полусне. Маська что-то делала, куда-то ездила, с кем-то встречалась, и все проваливалось в черную дыру.

Прилетела Вероника, но они почти не разговаривали. Общих тем не находилось. Тетка — а словно… чужая тетка, едва знакомая. Пожалуй, единственный отпечаток, который Вероника оставила в Маськиной жизни, — это когда четырнадцать лет назад за руку отвела к психологу. Да и то, скорее всего, по бабушкиной просьбе.

Певуны звонили, соболезновали, спрашивали, чем помочь.

Спасибо, ничего не надо, отвечала она, все сделают в пансионате. Только на репетиции постарайтесь, пожалуйста, косяки подтянуть, чтобы в пятницу хорошо спеть концерт.

Новость, что репетицию проведет Костя, вызвала ожидаемое недовольство, но в положение вошли, обещали потерпеть и не нагнетать.

Наверно, единственное, что помогало держаться на плаву, — это разговоры с Борисом. Пару раз Маська даже пожалела, что не согласилась на его предложение: рядом с ним было бы легче. Но… что сделано, то сделано. Он ведь сказал, для него это важно. Значит, пусть работает.

А вот когда пробило до слез — так это на отпевании в церкви. Оформляя похоронные бумаги с девушкой из ритуального агентства, Маська никаких сомнений не испытывала. Бабушка ведь была верующей, воцерковленной, регулярно ходила на службы, причащалась. Даже в пансионате, когда в маленькую часовенку приезжал священник. Пока была в состоянии, конечно. Значит, и отпевать надо.

Почти четырнадцать лет Маська не заходила в церковь. С того самого дня, когда, глядя в выпученные глаза Ларисы, объяснила той, где видела и ее, и всю хрень про дефолтно жалкую грязную тварь, которой всей жизни не хватит, чтобы выпросить у бога снисхождения.

Сейчас она стояла у гроба, рядом с ней, уставившись себе под ноги, Вероника, чуть поодаль — две бабушкины подруги, работавшие с ней вместе, и соседка с третьего этажа баба Катя. В уши острой иглой билось: «яко земля еси и в землю отыдеши, аможе вси человецы пойдем».

Да-да, подквакнул Змей. Земля. Грязь. Таблица Менделеева. Пришли из ниоткуда, уйдете в никуда. Со всеми своими… чуйствами.

Бабушка… ее уже не было. В гробу с иконкой под восковыми руками лежала холодная загримированная кукла. Вовсе не та, которая вырастила ее. Не та, которая читала сказки, заплетала косички, дула на ссадины и учила играть гаммы. Не та, которая жалела, утешала и ободряла.

Бабуля, бабулечка… где ты сейчас?

Маська не верила в рай и ад в том виде, который преподносила церковь, но не сомневалась: со смертью ничего не кончается. И бог будет судить каждого не по количеству поклонов и молитв, а по делам и мыслям. И все же иногда он казался ей… может, и не жестоким, но равнодушным.

Я дал вам свободу воли — и делайте что хотите.

— Вет, ну что ты так расквасилась-то? — Вероника дотронулась до ее плеча. — Я все понимаю, самой хреново, но какой смысл убиваться?

Из церкви тетка с тремя бабками на такси поехала домой готовить поминки. Маська на ритуальном автобусе — в крематорий. Одна, рядом с гробом. Подтаявшая на отпевании заморозка снова взялась ледяными иглами. Какое-то оцепенение: сидишь, смотришь в одну точку, а в голове ни единой связной мысли.

Отдала администратору бумаги, расписалась «где галочка». В траурный зал не пошла, не хотелось смотреть, как гроб уедет в печь. Уже попрощались. Вызвала такси и поехала домой. Сидела за столом, слушала, кивала, что-то говорила, почти не ела, больше пила. А когда старушки разошлись, собрала посуду, отнесла на кухню — и разрыдалась. Да так, что не могла остановиться. И на вопрос Вероники ответить тоже не могла.

И правда — с чего? Маська не любила выражение «отмучилась», но к бабушке оно как раз подходило. Страдать из-за того, что при ином раскладе та прожила бы еще с десяток или даже больше лет в относительном здравии, не имело смысла. Скорее, в этот водопад слез вылилось все напряжение шести лет, бесконечное беспокойство, сожаление и мысли о несправедливости жизни. А в последние месяцы прибавился страх за себя.

Когда потоп прекратился, на дне оставалось еще много всего — но самое горькое, жгучее, болезненное все-таки выплеснулось.

Можно было жить дальше. В частности, собраться и нормально спеть на концерте. Она, в конце концов, отвечала не только за себя. Или ты профи — или на хрен с пляжа.

Интересоваться у Кости или у кого-нибудь еще, как прошла репетиция, Маська не стала: не до того было. Но когда приехала в Филармонию, посмотрела на кислые физиономии своих певунов и заметила, какие взгляды они бросают на Румянцева, все сразу стало ясно.

А чего она, собственно, ждала?

— Масечка, миленькая, не бросай нас больше на этого упыря, — молитвенно сложив на груди ладошки, зашептала Ирочка. — Это пипец что такое. Он так старательно раскатывал, какие мы все безухие и безголосые бездари. Каждому в панамку накидал… сама знаешь чего. Как будто только и ждал удобного случая. Настроения вот вообще никакого.

— Так, ну-ка взяли себя в руки! — Маська обвела свой хорик жестким взглядом. — Из любителей вы самые большие профи. Иначе нас сюда не позвали бы. Поэтому сейчас вы забьете болт на всю херню, которую услышали, и споете так, как будто от этого зависит жизнь ваших близких. Понятно? А с тобой, — она повернулась к презрительно раздувающему ноздри Косте, — я потом поговорю.

Спели очень даже пристойно. Может, и без особого драйва, но вполне чисто и аккуратно. А вот надраить Косте табло не удалось: он сбежал сразу же, как только ушли со сцены.

Вероника собиралась улететь сразу после похорон, но задержалась еще на пару дней. Впрочем, дома она все равно не сидела — с утра до вечера встречалась со своими старыми приятельницами. Маська, пользуясь ее отсутствием, все выходные остервенело вылизывала квартиру. Это было ее крайнее средство от омерзительного настроения.

Разошлась до того, что сняла допотопную хрустальную люстру с висюльками, разобрала и вымыла, а потом собрала и повесила обратно. Сил после этого уже не осталось. Упала на кровать с куском ветчины, включила телевизор, но даже не поняла, что там показывают. Покосилась на телефон.

Борис звонил ей по вечерам, и они подолгу болтали — обо всем, что приходило в голову. После этих разговоров становилось легче. Но сейчас телефон молчал. Маська открыла воцап, и тот сразу насплетничал, что «Борис печатает». Она ждала — минуту, две, пять, но сообщение так и не пришло. Написала сама — галочки остались серыми. Под ложечкой неприятно поджалось.

Где-то через час Маська набрала его номер сама. Раз, второй, третий. Гудки шли исправно, но Борис не отвечал, и она уже реально забеспокоилась.

Вернулась Вероника, о чем-то говорила, складывая чемодан, но Маське было не до того. До половины двенадцатого она снова и снова набирала номер Бориса, пока не уснула.

Утром ее сообщение по-прежнему оставалось непрочитанным, дозвониться тоже не получалось. Накатила паника.

В первом часу дня, проводив Веронику в Пулково, она возвращалась домой, когда телефон наконец ожил. Услышав голос Бориса, Маська облегченно выдохнула, но тут же забеспокоилась снова, потому что голос не понравился — расстроенный, если не сказать хуже.

— Борь, что случилось? Я тебе вчера звонила, сегодня…

— Вет, извини. Не очень хорошо себя чувствовал, отрубился рано. Утром еле на переговоры успел.

— И… как? — спросила осторожно. — Переговоры?

— Не трагично, но хуже, чем рассчитывал. Завтра подписываем бумаги, и сразу лечу домой. Все, Веточка, извини, у меня входящий колотится. Вечером позвоню.

Ей показалось, что он, может, и не врет, но определенно не договаривает. И так было смурно, а стало совсем кисло. И боевой настрой оторвать Косте башку слинял, как постиранная в горячей воде цветная футболка.

Да хрен с ним. Осталась одна репетиция и один концерт. И пусть проваливает на все четыре стороны. А в черные певческие списки она свою лепту непременно внесет. Надо только с Русланом обязательно еще хотя бы разик позаниматься и общую репетицию с ним провести.

Однако получилось все совсем не так, как она рассчитывала.

— Мальчики и девочки, Иветта Николавна не в духе, так что постарайтесь ее не злить, — предупредила Маська, роясь в папке с нотами.

— Что, Боречка еще не вернулся? — тоненьким голоском поинтересовалась Ирочка, за что сразу же схлопотала щелбана от Сережи.

Маська отвечать не стала. Вместо этого вытащила и раздала стопочку «Ständchen»*. «Серенаду» пели редко, да еще под минусовку, которой сейчас не было, однако спорить никто не рискнул.

— Стоп! Это что за фигня? — спросила она свирепо, когда на длинном распеве трое из шести дружно вдохнули в середине слова, организовав зияющую дыру. — Назад в первый класс. Учимся дышать. Ира, где мы делаем люфт, если не можем дотянуть до цезуры? Я уже молчу о том, что при правильном дыхании воздуха должно хватать по умолчанию.

— В конце словосочетания, — как примерная школьница ответила та.

— Сережа, что мы делаем, если не можем дотянуть до люфт-паузы? Например, на распеве слога?

— Задыхаемся.

— Очень смешно. Обхохочешься. Мы делаем короткий поверхностный вдох. Как будто слегка всхлипнули. Очень короткий, фактически не прерывая звука. Такой… подсос. Этого хватит до люфт-паузы.

— Цепное дыхание? Нет, не слышали, — пробурчал Костя.

Маська улыбнулась, как это сделал бы голодный людоед, собираясь приступить к антрекоту из сочного младенца. Какой же кайф публично выпороть этого умника!

— Садись, Костя, двойка. Сколько человек должно быть в партии для цепного дыхания?

— Два? — робко предположила Ирочка.

— Минимум три. Двое поют, один делает вдох. Запиши себе, Костя, цепное дыхание — это только для хора. Не для ансамбля.

— Ничего подобного, — вскинулся мальчик-зайчик. — Меня учил головщик** монастырского хора на примере своего цепного дыхания.

Алла с Андреем захрюкали, зажав рты руками. Похоже, Костя сморозил какую-то несусветную глупость. Тонкостей церковного пения с головщиком Маська не знала и знать не хотела. Поэтому улыбнулась кровожадно еще раз.

— Костик, я смотрю, ты так замечательно во всем разбираешься. Может, встанешь на мое место и будешь руководить?

Вообще-то она только хотела осадить зарвавшегося сопляка. И уж никак не ожидала, что тот с таким же хищным оскалом заявит:

— Да я с удовольствием, Иветта. Мне образование и опыт позволяют. Только учти, тебя я выгоню первой. Потому что такой некомпетентной и неграмотной дуры днем с огнем не найдешь. Да твои ляпы надо записывать и в сеть выкладывать — как анекдоты. Как тебя в музыкалке держали, ты даже детей ничему научить не сможешь, только испортишь. Из тебя хормейстер — как из говна пуля.

— Да ты охренел совсем? — взвился Андрей, но Алла его опередила.

Хлопая глазами, Маська смотрела, как рыжее торнадо, сбивая стулья, подлетело к Косте, прижало к стене и зашипело что-то, впившись когтями в лицо.

— Да пошла ты на х… сука! — заорал тот, пытаясь оттолкнуть ее.

Андрей оттащил Аллу в сторону, а Сережа выкинул Костю в коридор, отправив следом его куртку, сумку и телефон. И добавил на дорожку:

— Только появись здесь еще, пидор, ноги переломаю!

Андрей что-то шептал на ухо Алле, а Ирочка, всхлипывая, обнимала Маську.

— Масечка, забей ты на этого козла. Ты самый-самый лучший хормейстер.

Змей-Лжедмитрий плясал бамболео в ритме сердца.

— Ребят… вы извините, но давайте на сегодня закончим, ладно?

— Мась, ты только не расстраивайся, — Сережа обнял ее за плечи.

— Все нормально, — челюсти свело в улыбке.

Она дождалась, когда все соберутся и уйдут. Выпила воды из бутылки, постояла у окна, глядя на подтаявший снег. Хотелось зарыться в сугроб и сдохнуть.

Ну ладно. Не сдохнуть. Впасть на полгодика в анабиоз.

Надев пальто, Маська выключила свет, закрыла класс и спустилась по лестнице вниз. Отдала на вахту ключ, расписалась в журнале, вышла на крыльцо и вдохнула так глубоко, словно вынырнула со дна моря. Сунув подрагивающие руки в карманы, медленно поплелась в сторону ворот и вдруг услышала из-за спины:

— Мась, подожди!

_______________

*«Ständchen» (нем.) — "Серенада" (или "Ночная серенада"), песня Франца Шуберта на слова Людвига Рельштаба

**Цезура — пауза в конце музыкальной и текстовой фразы, во время которой берется дыхание. Люфт(-пауза) — короткая пауза для неглубокого дополнительного вдоха. Цепное дыхание — прием хорового пения, когда поющие одну партию делают вдох по очереди. Головщик — то же, что и регент в древнерусском церковном пении. В настоящее время это название осталось у старообрядцев и в некоторых хорах, поющих знаменным распевом. Обычно головщик начинает петь один, затем вступает хор. Показать цепное дыхание на своем примере один человек не может, нужно как минимум трое.

Борис

Сквозь сон, тяжелый, как ватное одеяло, Борис услышал щелчок замка и звук открываемой двери. Далеко-далеко, на другом конце света. С трудом приподняв непослушные веки, он увидел на пороге Вету.

— Ветка? Откуда ты взялась? Иди сюда!

И вдруг словно подкинуло. Да не может этого быть!

Адреналин разорвал вязкую сонную пелену. Дотянувшись до выключателя в изголовье, Борис нажал на кнопку. Свет ослепил лишь на секунду, а потом он увидел застывшую у кровати Наталью — с телефоном в одной руке и карточкой-ключом в другой.

Ах, ты ж сука в ботах!

Хорошо, что так и рухнул на кровать одетым, только пиджак снял. А то наделала бы сейчас фоток в неглиже и Ветке отправила — наверняка ведь телефончик разузнала. А то и сама бы под бочок подкатилась для порно-селфи со спящим красавцем.

От резкого движения закружилась голова — да плевать. С реакцией у него все хорошо было, еще когда борьбой занимался. А тут и вовсе бросился, как вратарь за мячом, заметив, что Наталья развернулась к двери.

— Ну что ж ты так быстро убегаешь, птичка моя? — вырвав из рук телефон, он грубо отшвырнул ее в сторону. — Ты ж потрахаться пришла, нет?

По ее лицу пробежал испуг, но тут же сменился оскалом загнанной в угол крысы.

Прижавшись спиной к двери, Борис включил дисплей. Блокировки не было — отлично. Пара кликов в интернете, и он набрал номер ресепшена.

— Девушка, это из четыреста пятого. Попросите подняться администратора и сотрудника службы безопасности. Ко мне в номер проникла женщина, открыла дверь ключом.

Получив ответ, что сейчас к нему придут, отключился и посмотрел на Наталью.

— Так, у тебя есть одна минута, чтобы сказать правду. На хрена ты все это устроила. Тогда перезвоню и дам отбой. Скажу, что спьяну показалось. Только не говори про свои оскорбленные чувства, не поверю.

— Я поспорила, — злобно раздувая ноздри, ответила она. — Что ты до конца года сделаешь мне предложение. На большую сумму.

— С кем?

— С двоюродной сестрой.

— Ага, и, значит, решила отомстить за проигрыш? Когда увидела меня в аэропорту с девушкой? А тут еще случай удобный подвернулся, так?

— Да.

— Понятно…

Оказывается, не только озабоченные подростки трахаются на спор, но и вполне так взрослые тетки. Никаких чувств не вызвало, кроме отвращения. И, пожалуй, удивления, что, казалось бы, разумная женщина может быть такой дурой.

— Ладно, Наташа, а теперь подумай, что будешь в полиции говорить.

— Ты же обещал! — она попыталась наброситься на него, но тут же улетела на исходные позиции.

— Я пошутил, — усмехнулся Борис. — Нет, зайка, теперь все будет по-взрослому.

Остаток ночи прошел томно.

Полиция приехала быстро. Отсмотрели записи с камеры из коридора, которые подтвердили: Наталья открыла дверь ключом. Тут же выяснили, что ключ ей дала горничная, разумеется, не за спасибо.

Борис считал, что в таких гостиницах персонал должен держаться за свои места и не рисковать так глупо, но, походу, ошибался. Видимо, дело в предложенной сумме.

Когда он сказал, что Наталья подлила или подсыпала ему в вино снотворного, отправили за официантом, который их обслуживал. Ресторан, несмотря на поздний час, еще не закрылся, и официант подтвердил, что вот эти мужчина и женщина сидели за одним столом и заказывали в числе прочего вино. После этого Наталью забрали в отделение, а Борису пришлось отправиться туда же и написать заявление, а потом поехать в лабораторию сдавать кровь на анализ.

В гостиницу он вернулся в пятом часу утра, а в семь надо было уже вставать. Два часа сна — лучше бы вообще не ложился. Голова гудела чугунным котлом, глаза резало, во рту замполит нагадил — как с основательного бодуна.

Жрал он себя самой большой ложкой.

Решил в крутого поиграть, да? Загнать девушку в ее же ловушку? Был бы ты умным, Артемьев, отправил бы ее сразу с ноги на хер. Или хотя бы не стал с ней пить, зная, что она не просто так тебя в ресторане караулила с волшебными таблетками наготове.

Кстати, выяснить бы еще, как именно удалось подкараулить, он в ресторан за шесть дней первый раз пришел. Или метрдотеля подмазала? Ну а что, показала фотку в телефоне, попросила маякнуть, когда появится. Не женщина, а свихнувшийся терминатор. Видимо, неслабую сумму проспорила, раз так взбесилась и готова была еще денег выложить, лишь бы отомстить.

В общем, ступил конкретно, дебилоид, и еще неизвестно, чем весь этот вестерн закончится.

Галерею фотографий в Натальином телефоне он просмотрел, там никакой компры, которую она могла бы отправить Вете, не обнаружилось. А вот в воцап и вайбер заглянуть не успел, телефон пришлось отдать. Мало ли…

По дороге на встречу заехал в аптеку, закинулся таблетками кофеина. По-настоящему серьезные средства просто так было не купить, но хоть немного собраться помогло.

Стоило, конечно, позвонить Вете, в телефоне обнаружились ее сообщения и куча пропущенных звонков, но решил, что лучше это сделать после переговоров.

Прошло все хоть и без огонька, без драйва, но, в целом, по-запланированному. Стороны со скрипом согласились с его доводами, юристы засели за подготовку документов. Можно было выдыхать и брать билет, но тут Кречетов выдал с противной улыбочкой:

— Надеюсь, вы понимаете, Борис Викторович, что мы вас не для такого результата приглашали?

— Надеюсь, вы понимаете, Алексей Тимофеевич, что без меня вы и такого результата не добились бы, потому что ваша мачеха вовсе не обязана была вам что-то продавать? — парировал Борис.

— Понимаю. Но, думаю, вы согласитесь, что будет справедливым, если мы выплатим лишь половину гонорара. Поскольку и сами получили только половину того, на что рассчитывали.

Ничего удивительного в этом не было, но обычно такие вещи оговаривались заранее, а в их договоре об «оказании консультационных услуг» значилась конкретная сумма, без уточнения, что она может быть уменьшена, если результат заказчика не устроит. Но договором этим, по большому счету, можно было подтереться, потому что юридической силы он не имел, бумажка эта предназначалась в основном для налоговой. Не судиться же с Кречетовым. Даже в половинном размере сумма все равно выходила немалая. Хуже было другое.

Борис полагал, что при удачном исходе эта работа добавит плюсик к его репутации, а вышел ноль. Если не минус. Не говоря уже обо всей этой паскудной истории с Натальей.

Ну что ж… Shit happens*, и с этим ничего не поделаешь. Такова жизнь.

Расслабляться было еще рано, несмотря на то, что очень хотелось. Во-первых, работа его будет закончена лишь с подписанием договора о продаже акций. Только после этого переведут деньги. Если завтра что-нибудь сорвется… на колу мочало — начинай сначала. Так что и билет обратный Борис брать пока не стал.

Во-вторых, нарисовался Виталий, уже в курсе всего, и заныл: ну как же так, девочка ошиблась, сглупила, это, наверно, от чувств, надо же разобраться, уладить все по-хорошему. Может, в иной ситуации и дрогнуло бы что-то, не хватало только с бабами воевать. Но представил себе, что вот не услышал бы, как она вошла, не проснулся бы вовремя, и все бы прекрасно у Натальи получилось. Все, что задумала. К тому же ему уже позвонили и обрадовали наличием в крови каких-то там барбитуратов, так что замять дело не получилось бы даже при желании.

Ответил он Виталию вежливо, но твердо: заявление забирать не станет и вообще умывает руки, пусть Фемида разбирается. А вот если на него попробуют как-нибудь давить, тогда полотенчико отложит в сторону и все свои связи поднимет, чтобы Наталье прилетело за ее детские шалости по-взрослому.

Возможности такие у него и правда были, но решил их пока придержать. На крайний случай. Не стоит вываливать все козыри сразу.

Вот так и вышло, что Вете он позвонил уже к обеду. Судя по количеству ее сообщений («Боря, с тобой все в порядке?») и пропущенных звонков, она должна была быть в полной панике. Успокоил как мог, пообещал позвонить вечером.

Похоже, Наталья ей все-таки ничего отправить не успела. Могла ведь предварительно закинуть какую-нибудь старую фотку. Видимо, решила не размениваться на артподготовку, лупануть сразу из гаубицы, но не вышло. А рассказать все равно придется. Неприятно выставляться таким лохом, но… ничего не поделаешь. Потому что лох и есть. И сколько угодно можно себя утешать насчет старух с прорухами — такое себе утешение.

В гостинице Борис не остался, нашел другую, поближе к месту завтрашней встречи. И только там наконец позволил себе принять душ, забраться под одеяло и мгновенно отрубиться.

Снилась ему Вета — в коротком белом сарафане, с огромным букетом ромашек и босиком. Поглаживая крепкую упругую попу, которая так и просилась в ладонь, он высматривал укромное местечко, где можно было бы вытряхнуть Ветку из этой тряпки, уложить прямо на траву и трахать до полной потери пульса. Но каждый раз, как маньячиха из триллера, откуда-то выскакивала Наталья, с диким оскалом и полуметровым мясницким тесаком в руке. Они бежали то через лес, то по мосту, но все повторялось.

Проснулся Борис в холодном поту, с бешено бьющимся сердцем. Дотянулся до телефона — начало одиннадцатого. За окном темно, значит, вечер. Набрал номер Веты — не ответила.

И вот тут ему стало по-настоящему страшно.

Он звонил снова и снова, считая гудки.

Ну возьми же трубку!!!

Репетиция начиналась в полседьмого. Самое позднее в девять Вета должна была приехать домой.

Черт!

Но ведь не назло же, не в отместку за вчерашнее. Это точно не в Веткином стиле. Может, уснула и не слышит? Или забыла включить звук после репетиции. Или посеяла телефон. Или… что-то случилось…

Вот только этого еще не хватало!

В голову полезли всякие ужасы: пьяные утырки за рулем, гопники в парадной, сосульки на крыше. В животе и под животом мерзко заледенело, по спине прошлись холодные пальцы.

Вот именно сейчас, представив, что может потерять Вету, Борис понял с режущей ясностью, что потерять ее никак не может. Потому что без нее ему не нужно ничего. Вообще ничего. Первое условие его жизни — чтобы она была. Второе — чтобы была рядом с ним. Всегда.

Борис снова и снова набирал номер. Слышал равнодушный голос робота, извещавший после десятка гудков, что абонент не отвечает, сбрасывал и снова набирал.

Ветка, черт бы тебя подрал, ну где ты?!

Он ходил из угла в угол по сложной траектории, огибая кровать. Смотрел на часы. Машинально тыкал пальцем в повтор. Изощренно посылал ни в чем не повинного робота на все мужские причиндалы и предлагал ему совершить самые извращенные действия сексуального характера в пассивной позиции.

Одиннадцать…

Твою мать, почему он такой кретин и не догадался записать какой-нибудь контактный номер — подруг, соседки, кого-нибудь из хора? Хоть прямо сейчас срывайся, забив на все, лети в Питер, разыскивай ее.

А она, может быть, просто спит.

Пусть так и будет — пусть спит. Пусть что угодно, лишь бы ничего с ней не случилось.

Маленькая моя девочка… милая, нежная, светлая. Застенчивая, трогательная, доверчивая, как ребенок. А потом вдруг дикая тигрица. А еще — жесткая, цепкая, насмешливая и ядовитая. Такая разная. Такая нужная.

Если все прежнее: все его одноразовые давалки, десять лет с Катей и даже сука Наталья — если все это было авансовым платежом за Вету, он рад, что сложилось именно так. Что все его кривые дороги вели к ней. Та самая чуйка, которая снова подтвердила свою высокую квалификацию, не говорила, а вопила: Вета — его последний шанс стать счастливым. Не на время — навсегда. Сколько бы ни выпало этого «навсегда».

Если ты просрешь этот шанс, баран… ну значит, ты баран, да.

В трубке щелкнуло.

— Борь, привет!

Ах ты ж, дрянь маленькая!

— Ветка, я тебя убью, зараза! Я тут по потолку уже бегаю.

— Ой, прости, прости. Я звук забыла включить.

Ну, конечно, а он себе напридумывал ужасов.

Слава богу!

— Ты где? — судя по шуму, Вета была явно не дома. Где ее носит, ночь на дворе!

— В такси. Домой еду. В гостях была, — голос звучал как-то… странно.

— Ты там что, пьяная?

— Немножко. Борь, не сердись. Мы Костика уволили, и это было… не очень приятно. Приедешь — расскажу. Приезжай поскорее, Борька, я соскучилась.

— Завтра приеду. Вечером.

Он вдруг понял, что, если Подколодные в последний момент соскочат, он пошлет всех туда, куда методично отправлял робота. Пусть ему не заплатят ни копья, пусть это отгрызет изрядный кусок его деловой репутации — насрать. Ни дня больше не останется.

— Приезжай сразу ко мне.

— Конечно, к тебе. Ладно, мой хороший. Напиши из дома, что все в порядке. Целую.

Нажав на отбой, он открыл Авиасейлс и взял билет. На завтра.

___________________

*Shit happens (англ.) — дерьмо случается

Иветта

— А Андрюшка где?

Алла наморщила нос, заправила под шапку выбившуюся прядь.

— Страдать ушел. Я его маленько покусала.

— А его-то за что? — удивилась Маська.

— За то, что приволок к нам эту гниду. А я предупреждала.

— Да ладно, Алл, это ж я его взяла. Сама и виновата. Все нормально. Мы от него избавились, Руслан потихоньку впишется.

— Да ничего не нормально! — Алла подошла ближе. — Эта гадина очень хорошо умеет найти слабое место и цапнуть за него. Его уже давно нет, а ты сидишь и обтекаешь. Слушай… а поехали ко мне?

Маська подвисла. Все-таки Алла была человеком из того мира, с которым она никогда больше не хотела соприкасаться. С другой стороны… ей сейчас просто необходим был кто-то рядом, иначе Змей ее сожрет. И, может быть, то, что это Алла… может, это не случайно?

— А… мы никому не помешаем? — она уже почти согласилась, но еще сопротивлялась.

— Никому, я одна живу. Смотри, троллейбус. Побежали?

Алла схватила Маську за руку и поволокла к остановке. Догнали, запрыгнули, шлепнулись на сиденье, пытаясь отдышаться.

— Я недалеко, — Алла приложила к валидатору «Подорожник». — На Культуры.

— Слушай, Алл… — Маська вдруг решилась задать вопрос, который прятался в закоулках сознания еще с сентября. — Ты за него замуж собиралась? За Костю?

— За кого? — Алла вытаращила глаза. — За Румянцева? — она расхохоталась так, что на них начали оглядываться. — С чего ты взяла?

— Ну… не знаю. Ты тогда так сказала…

— Нет, конечно. Он мне другую подлянку кинул. Очень такую зачетную. Это было лет пять назад. Я только в Питер приехала. Брат с сестрой в Москве поступили в институты, а я в Краснодаре не захотела оставаться. Дядя мой большая шишка в краевой администрации, а сам из Питера. Предложил в его квартире жить. Перевелась из Кубанского университета сюда, на заочку, устроилась корректором в газету. Храм нашла недалеко от дома.

Алла замолчала, глядя в окно, словно вспоминала. Маська не торопила.

— С регентом у нас сразу не сложилось. Я, вроде, и нужна была, но бесила ее капитально. Как говорится, по факту бытия. Дама нервная, разведенная, климактерического возраста. Ты же знаешь, я с листа плохо читаю, а она как специально ставила то, чего я в глаза не видела, даже не давала просмотреть, а потом тыкала носом. А еще я один раз неосторожно дала понять, что знаю службу лучше, чем она. Пинала каждый раз, до слез.

— Объясни, только без обид, — Маська дотронулась до ее руки. — Почему нельзя было уйти? Церкви на каждом углу, нашла бы где петь. Или это что — для смирения?

— Не знаю, Мась, — Алла поморщилась. — У меня тогда полный капец был в башке. Ну и потом… мне там просто нравилось.

— Я этого не понимаю, но неважно. Не обращай внимания. Как говорится, каждый сам копец своей могиле. Капец — копец… каламбурчик. И что Румянцев?

— Румянцев тогда еще в консе учился, приходил иногда на замену. Такой заинька прямо. Но Галина, регент, его тоже не любила. Он мог, например, на Евангелии сесть и читать что-то в телефоне, ее прямо подрывало. Да, так вот, у меня был блог в «Живом Журнале», куда я все свои горести сливала. И на Галину жаловалась тоже. Даже не под замок. Думала, чужие там не ходят. Наивная, как табуретка. Френдов было всего с полсотни, никого из знакомых в реале.

— Подожди, дай угадаю, — Маська спрятала лицо в ладонь. — Костик нашел твой блог и сдал тебя регентше?

— Именно. Устроили мне… партсобрание. Причем я ничего не знала, думала, что-то организационное будет. Вывозили мордой по батарее, все-все припомнили. И Галя такая: если б не Костя, мы бы и не знали, какая ты тварь двуличная. Тут он малость взбледнул. Наверно, надеялся, что не узнаю, кто слил. Я, конечно, самадуравиновата, на журфаке учиться и не знать, что все ушедшее в сеть рано или поздно аукнется. Но если уж такой пламенный пассионарий, мог бы мне сказать: мол, Алла, нехорошо так, некрасиво. А он устроил подлянку — и рад.

— Да… — Маська покачала головой. — Насчет Костика я не удивлена ни разу, это в его забавном стиле. Но с блогом, конечно, факап конкретный получился. Не обижайся, я бы за такое тоже выперла под зад коленом. Правда, без партсобрания. Просто сказала бы на ушко: иди, девочка, чтобы больше я тебя не видела. Я, знаешь, тоже могу быть той еще сукой в процессе, но если кого-то что-то не устраивает, либо мы это обсуждаем через рот, либо расстаемся.

— Понимаешь, Мась, есть люди, с которыми можно через рот, а есть те, у которых он совсем для других целей. Не думай, я себя не оправдываю. Я за ту глупость с лихвой расплатилась.

— Алл… Мы все делаем глупости и даже иногда подлости. Это не повод ставить на ком-то крест. Вопрос в том, какие из этого извлекаем уроки. «По плодам их узнаете их»*, так?

— Мась, мне иногда кажется, что ты не на три года меня старше, а на тридцать три. Не подумай, что это лесть, я правда тобой восхищаюсь. Ты иногда бываешь… мудрая, как змий.

Маська вздрогнула — словно ледяным ветром повеяло, и от Аллы это не укрылось.

— Я что-то не так сказала? — нахмурилась она.

— Да нет, все нормально, — Маська прижала бок локтем. — Нам еще далеко?

— На следующей.

Они вышли, перебежали дорогу и оказались у кирпичной высотки. Поднялись на четвертый этаж, подошли к обитой рейками двери.

— Заходи, — Алла слегка подтолкнула Маську внутрь. — Ты курицу ешь?

— Я все ем, — раздевшись, она стояла и озиралась по сторонам. Заметив клетчатые мужские тапки, спросила не без ехидцы: — Андрюхины?

— Да, — спокойно ответила Алла. — У меня больше никого и не бывает. Подожди, сейчас Машкины тебе дам, — достав из тумбочки женскую пару поменьше, пояснила: — Машка — это сестра. Они с Левкой близнецы. В Москве так и остались, навещают изредка. Пойдем на кухню.

По пути Маська успела заметить, что квартира двухкомнатная, довольно большая. Просторная кухня была обставлена и оборудована дорого, со вкусом, хотя мебель и техника выглядели явно не новыми. Видимо, все осталось от влиятельного дядюшки, переехавшего на Кубань.

Алла запрягла Маську делать салат, а сама отправила в духовку обмазанные сметаной и аджикой куриные грудки в компании маленьких картофелин в кожуре.

— Будешь? — достав из шкафчика, показала бутылку красного вина.

— Слушай, Алл, я что-то не совсем догоняю, — кивком одобрив предложение, Маська отложила нож. — А Андрюха тоже был на том… партсобрании?

— Нет, Мась, это же другой храм. Из того меня вынесли с позором. И долго потом никуда не брали. Слава, знаешь, впереди бежит. А с Андреем мы познакомились позже, у Макара в хоре. Меня ломало без пения, вот и пошла в студенческий. Еще до того, как ты появилась. Андрей своего регента и уговорил, чтобы меня к ним взяли.

— Вот как… а я думала, наоборот, он тебя к Макару привел.

Маська замолчала, потому что подмывало расспросить об Андрее, но это казалось бестактным. Однако та поняла и усмехнулась.

— Мась, тебе ведь про Андрюху хочется узнать, но неловко, да? Мы с ним просто друзья.

— Не знаю, — Маська пожала плечами, — как можно дружить с парнем, который в тебя явно влюблен. Вообще не понимаю, как можно дружить с парнем. Если он не нравится как мужик, то это скучно. А если нравится, то мазохизм какой-то.

Алла не ответила. Взяла ложку и открыла духовку, чтобы полить курицу.

— Скажи, — она старательно черпала со дна противня сок и поливала румяные кусочки, — ты ведь тоже раньше была… в церкви, да?

Змей с хрустом перегрыз ребра и впился в печень.

Мне подошла бы фамилия Прометей, почти равнодушно подумала Маська.

— Ты так решила потому, что я процитировала Евангелие? — она постаралась вложить в свои слова побольше иронии, но пережала.

— Это известная цитата, — Алла закрыла духовку и встала. — Нет. Я и раньше подозревала, а последние месяцы почти уверена. Помнишь, ты спросила, не поставят ли меня на солею делать поклоны? За слово «говнюк». Это чисто внутреннее. Нецерковные об этом не знают. Про поклоны на солее. К тому же мы поем много духовного, но ничего богослужебного. Это кое о чем говорит.

Молча взяв штопор, Маська открыла бутылку, налила в два бокала, протянула один Алле.

— Ну что, обменялись ядерными ударами? — спросила, глядя в упор, но та выдержала взгляд и задала встречный вопрос:

— А может, стоит расхерачить всю планету и начать заново?

Маська отпила глоток, подумала.

— Может, и стоит. Пропадай, земля и небо, мы на камне проживем.

Она словно открыла дверь, за которой маленькая, но очень серьезная Вета шла к причастию. На голове голубой платочек, руки сложены на груди, обязательно правая поверх левой…

— Да, все так, Алла. Меня вырастила очень религиозная бабушка. Отец умер, когда я была совсем маленькой, мама ускакала устраивать личную жизнь. Мы с бабушкой ходили в церковь каждое воскресенье, на все праздники. Воскресная школа, само собой, детский хор. Знаешь, о чем я мечтала? Закончу школу и пойду в семинарию на регентское отделение. Выйду замуж за семинариста, ему после рукоположения дадут маленький сельский приход. Мы там будем вместе работать, все станут нас любить и уважать. Будет у нас штук пять детей… Но все эти мечты закончились в пятнадцать лет, в девятом классе.

— В пятнадцать… — медленно повторила Алла. — До этого момента у нас все одинаково. Только мы ходили в храм с мамой. Отец был военным, погиб на учениях, несчастный случай. И что случилось в пятнадцать?

— Случилась Лариса. Как стихийное бедствие. Преподавательница в воскреске. До этого была такая бабулечка Ольга Петровна. Добрая, радостная. Улыбалась всегда. И у меня отложилось от нее, что церковь — это люди, которые друг друга любят, во всем друг другу помогают. А оказалось, это сборище мелких гнусных людишек, которые всю свою жалкую жизнь должны молиться и каяться. Каяться и молиться — чтобы бог снизошел до них. И простил их гнусность. Так говорила Лариса. Что такова человеческая мерзкая сущность.

— И ты поверила? — глаза Аллы заблестели от набежавших слез. — Вот так прямо сразу и поверила?

— Некоторые люди бывают очень убедительными, — горько усмехнулась Маська. — Нет, не сразу. Сначала не хотела верить. Но… семя упало на благодатную почву. Меня всю жизнь грызло, Алл, что я маме не нужна. А тетка капала на голову бабушке, не заботясь, слышу я или нет. Зачем ты с ней возишься, говорила, отправь к мамаше. Я знала, что мама и Вероника… тетя… что они меня не любят. Всегда боялась рассердить бабушку — вдруг и правда отправит к маме. Но была уверена, что в церкви мне рады. Что бог — любит. Безусловно, потому что я его творение. И вдруг оказалось, что все не так. Надо униженно вымаливать его любовь, просить прощения за каждый шаг, за каждое слово и мысль. Потому что я грязное и жалкое существо, недостойное любви. Хоть маминой, хоть бога. Ничьей.

— Мась… — растерянно протянула Алла, смахнув слезы.

— Вот именно — Мася, Маська. Борис недавно спросил, почему я сама себя называю кошачьей кличкой. Наверно, потому, что Иветта для такой шелупони — слишком жирно.

— Но ведь это не так! И если мы тебя зовем Масей, так это… ласково, а не потому…

— Алл, я знаю. А тогда… сначала я сопротивлялась. Говорила себе, что это неправда, что Лариса просто дура набитая. Потом и сама не заметила, как поверила. А когда поверила… Чтобы с чем-то воевать, надо в это верить, — она встала и задрала свитер, демонстрируя Змея. — Униженные и оскорбленные, объединяйтесь! Я послала Ларису на хер и с того дня больше ни разу не была в церкви. Если не считать отпевания в этот четверг. Хотя на темной стороне мне тоже не понравилось. В пороке нет никакой романтики.

— Многие с тобой не согласятся, — Алла шмыгнула носом, выключила духовку и начала выкладывать курицу с картошкой на блюдо.

— Вероника пинками загнала меня к психотерапевту. Очень позитивная тетечка и, надо сказать, чем-то помогла. Во всяком случае, я перестала считать себя грязной. Хотя… кое-что осталось до сих пор. Например, в сексе. Мне его надо много. А я этого… стесняюсь, что ли. Или стеснялась? Ну, неважно. А вот что касается жалкой… Понимаешь, Алл, то ли мне попадались такие мужчины, то ли я сама таких выбирала, но они довольно прозрачно давали понять, что я не достойна ни любви, ни уважения.

— И Борис?

— Нет, он совсем другой. С ним я, наверно, смогу из этого болота выкарабкаться. Надеюсь, что смогу. Но пока я часто не уверена в себе. Вот сегодня… Я же знаю, будь я таким хреновым хормейстером, как сказал Румянцев, мы бы уже сто раз разбежались, а не давали бы по десятку концертов в месяц. И все равно зудит: а вдруг правда. Я ведь и ошибаюсь, и слух у меня не абсолютный, и диплома консерваторского нет. Ладно… а что у тебя было в пятнадцать лет?

— У меня? — Алла вздохнула и потерла виски. — Только учти, это не самая приятная история.

________________

*Евангелие от Матфея, 7:20

Алла

Тремя годами раньше

После обеда небо, похожее на грязную половую тряпку, просыпалось крупным снегом. Бесформенные хлопья густо ложились на черный асфальт и тут же расплывались крохотными лужицами. Тоскливо пахло холодной сыростью. Ноги мучительно ныли. Алла неловко переступила, перенося тяжесть с левой на правую, которая скулила меньше, и подумала, что снег какой-то странный. Валит, как из дырявого мешка, но почему-то ни одна снежинка не касается ее лица. Будто снег… что делает? Облетает ее? Огибает? Она никак не могла подобрать нужное слово.

В общем, ведет себя точно так же, как слова Дениса, который смотрит на нее из-под капюшона, размахивает руками, говорит, говорит… И ведь она каждое слово слышит, и слова все понятные, только никак не складываются. Не хочет она их понимать. Не сейчас. Через минуту. Когда понять все равно придется.

Алла поглубже спрятала в карманы замерзшие без перчаток руки. Ноготь большого пальца сам собой нашел тонкий ободок на безымянном, зацепился за него, как будто кольцо вот-вот убежит, растает… исчезнет.

— Ты меня хоть слушаешь? Эй?

Алла с трудом оторвала взгляд от мокрого асфальта, подняла глаза — и тут же на ресницы шлепнулся снежный ком. Она сморгнула, вода потекла по щеке.

Мгновение, на которое Алла выпала из времени и пространства, кончилось. Хлопья летели в лицо, словно мухи на падаль, такие же жгуче-холодные, как и то, о чем говорил Денис. Она снова сморгнула, и по щекам потекла уже не вода, а слезы.

— Да прекрати ты! — голос Дениса взлетел и фальшиво сорвался. Тот самый невероятный, бархатный баритон, который заставлял все ее существо петь и звенеть, как идеально настроенную струну. — Ты же знаешь, терпеть этого не могу.

Алла задрала голову, пытаясь загнать слезы обратно в глаза, но туда сразу же насыпалось еще по килограмму снега, потекло сильнее. Она вытащила руку из кармана, чтобы вытереть лицо, Денис перехватил, крепко, до боли сжал пальцы.

— Ну, послушай, — сказал он чуть мягче. — Ну, пойми меня. Хотя бы постарайся.

— Мы позавчера с тобой сидели и обсуждали, куда поедем в свадебное путешествие. Ты что, вчера решил в монастырь податься? Или сегодня?

— Я давно об этом думал, — Денис отпустил ее руку.

— Тогда зачем все это было? Зачем встречался со мной, предложение сделал?

— Я думал, смогу, но… Прости, но что я могу поделать? Мне правда жаль.

— Да, конечно, конечно. Тебе жаль…

Господи, ты меня так испытываешь, или я чем-то перед тобой провинилась еще до рождения? Или правду говорят, что из монастыря обратной дороги нет, даже из иноков? Что счастья уже никогда не будет в жизни?

— Уж кто-кто, а ты должна понимать, что такое монашество. Разве нет? А вот этого ему говорить точно не следовало.

Алла почувствовала, как внутри разворачивается пружина, давно сжатая, туго-туго, но в любой момент готовая распрямиться, разрывая все вокруг. Слезы высохли сами собой.

— Да, Денис, я понимаю, — сказала она тихо. — Я знаю, что такое монашество. А вот ты — нет. Соль земли, да? Если б монахи за весь мир не молились, давно бы уже настал конец света, так? Ну, может быть, сначала так и было. Может быть, и сейчас такие монахи еще есть, но…

— Давай ты не будешь мне лекции читать, — скривился Денис. — Наверно, ты в семинарии училась, а не я?

Алла смотрела на него и не узнавала. Вот с этим человеком она собиралась прожить всю оставшуюся жизнь? Вместе в горе и в радости, в болезни и в здравии? Да он же просто трус!

Ушел от родителей — «Пусть сами разбираются со своими проблемами». Ушел из педучилища — «Я всегда любил малышей, но после первой практики в детском саду понял, что за спиной будут шептаться: мужик-воспитатель, у него явно что-то не в порядке». Ушел из института — «Да кому нужны авиастроители, все за бугром покупают». Ушел из семинарии — «Понял, что не готов быть священником». Тридцать три года — и что? Чтец-алтарник и больше ничего. Не от мира сего, да. Так и сидел бы у нее на шее.

Алла понимала, что сейчас не чувствует боли только из-за переполнившей ее ярости. Это как наркоз. Потом будет больно — очень больно. И очень долго. Уж она-то себя знала. Но как раньше не поняла, откуда ноги растут? Видимо, потому что очень хотелось наконец тихой гавани.

Она вспомнила, как торопилась в храм, чтобы успеть к началу чтения часов*. Остальные прибегали за минуту до возгласа и пели «аминь», стаскивая куртки.

«Ну что за безобразие, — сердилась регент Марина. — Посмотрите на Аллу, всегда приходит первая, сидит, часы слушает».

Только вот Алла не часы слушала, а Дениса — как он их читает. А если вдруг его не было — все уже не в радость, и голос не звучал, и служба тянулась бесконечно, и ноги болели сильнее обычного.

Три месяца они только здоровались вежливо, если вдруг сталкивались утром на входе. Хор на балконе, алтарники — в алтаре или на солее. Сверху Алле был виден только профиль Дениса — четко очерченный, как на камее. Его голос завораживал и дурманил. Он казался таким одухотворенным, таким… загадочным…

Алла мечтала, что когда-нибудь случится что-то особенное. Ну, например, Марина возьмет ее с собой на требы — на соборование в больницу или на кладбищенскую панихиду. А Денис поедет со священником. И тогда они наконец познакомятся — Алла сомневалась, что он знает ее имя. Хотя вероятность такого знакомства была практически нулевой, Марина брала с собой только кого-то из басов.

Дура, говорила себе Алла, сидела б ты на попе ровно. Не с твоим анамнезом на парней смотреть. Да любой церковный как только твою боевую биографию узнает, тут же убежит с воплями. Беда в том, что из монастыря ты ушла, а в мир так и не вернулась. Зависла между небом и землей.

Но она уже ничего не могла с собой поделать. И даже продумывала какую-нибудь якобы случайную встречу, прикидывая возможные темы для разговора, когда все и произошло. Если чего-то очень хочешь, оно вполне может случиться. Главное — не пожалеть потом.

Февраль, грипп в разгаре. В метро люди в масках, в аптеках сметают порошки и пилюли. Пришла однажды утром Алла на службу, уже часы закончились, а на клиросе никого. Даже Марины нет. Вышел на солею дьякон, посмотрел на балкон с недоумением — Алла только руками развела: никого нет, как видите. Выглянул из Южных врат отец Вячеслав, махнул ей: сама пой.

Не то чтобы боялась — после всего, что с ней было, наверно, уже ничего не могло по-настоящему напугать. Но на солее стоял Денис и наконец-то смотрел на нее.

«Аминь» прозвучал тихо, жалобно и неуверенно. А потом… потом все пошло как по маслу. Службу она знала хорошо, ноты выбирала те, которые нравились. Марина пришла ближе к концу. Послушала, как Алла заливается соловьем, прохрипела: «Продолжай. Я не могу». Свернулась клубочком на лавочке в углу, укрылась с головой шубой и уснула.

Допев службу, Алла спустилась вниз к кресту. Она чувствовала себя такой усталой, как будто разгрузила вагон угля, но при этом невероятно счастливой. И еще точно знала: теперь Денис обратит на нее внимание. Уже обратил.

«Под крест» он обычно читал благодарственные молитвы. Только один раз и взглянул на нее, оторвав глаза от книги, но Алле показалось, будто проглотила горячую монету, которая застряла где-то в пищеводе. Странно, совсем не болели ноги, и все же коленки предательски подгибались, когда карабкалась обратно на балкон.

«Алла, вы нас просто спасли. Благодарю вас», — это отец Вячеслав.

«Алка, ты супер! На тебе пряник», — это алтарник Саша, несущий в трапезную корзинку с поминального кануна.

«Алла, спасибо. Боже, как мне плохо!» — это Марина из-под шубы.

Она сложила ноты, надела куртку и снова спустилась вниз, держа в руке пряник — тульский, с повидлом. Страшно хотелось есть, и она собиралась сжевать его прямо здесь, на лавочке. Денис стоял на паперти.

«Вас ведь Алла зовут, да?» — спросил он.

Алла только и смогла что кивнуть.

«Аллочка, у вас просто дивный голос. Волшебный!»

Она стояла и лихорадочно думала, что же ему ответить. Все темы для разговоров, которые казались ей универсальными и беспроигрышными, вот так же волшебно улетучились из головы.

«Хотите?» — она протянула Денису пряник.

«Хочу», — он отломил половину.

Недели через три уже весь приход знал, что они встречаются. Алла была церковной девочкой и прекрасно понимала, о чем шепчутся у них за спиной. Все: от прихожан на лавочке до священников в алтаре. Главная тема — не согрешат ли они до брака. Она была уверена, что это обсуждают даже дети в воскресной школе. В конце концов, когда-то сама ходила в воскреску и помнила, сколько разговоров вызвал надутый ветром ребенок одной из певчих. Но оказалось, что тема их гипотетического добрачного секса была вовсе не главной.

«Я чувствую себя голой, — пожаловалась Алла свечнице Лиде, с которой дружила, несмотря на приличную разницу в возрасте. В середине дня Лида ненадолго закрывала храм «на уборку», но на самом деле пила чай в маленькой клетушке под лестницей, иногда приглашая Аллу в компанию. — Как будто все меня разглядывают и прикидывают, женится он на мне или нет».

«А как ты думала? — фыркнула язвительная и насмешливая Лида, дочь священника и вдова дьякона, которая практически все свои сорок лет жизни провела в этом храме. — Здесь все обо всех всё знают. Думаешь, никто не в курсе, за что тебя из твоего прежнего хора выгнали? Или что ты постриг принимала?»

«Откуда? — оторопела Алла, едва не подавившись конфетой. — Я никому не рассказывала».

«А и не надо рассказывать. У нас слава впереди бежит. Если хочешь знать, Маринка тебя и брать-то не хотела, после всех твоих художеств. Достаточно было спросить, где ты раньше пела. Оттуда просто так не уходят. Не поленилась съездить и с твоей регентшей поговорить. Уж она тебя разрисовала — мама не горюй. Мол, в аду тебе самая вакансия. И настоятель ваш подтвердил. И про монастырь рассказал. Правда, при этом был еще один священник, не знаю, как его зовут, вот он за тебя вступился. И убедил Маринку тебя взять».

«Это отец Виктор, — хотя Алле было совсем не до смеха, она не смогла сдержать улыбку. — Знаешь, сколько я священников видела за свою жизнь, но он — единственный настоящий. Теперь понятно, почему меня так приняли… не особо приветливо».

«Ну да, — кивнула Лида. — Тебе еще до первого появления все кости перемыли. И про твой блог, а уж про монастырь и подавно. Думаю, Дионисий поэтому к тебе так долго присматривался, никак решить не мог, стоит знакомиться или нет».

«Надо же, — удивилась Алла. — А мне казалось, он на меня вообще никакого внимания не обращал».

«Ну да, как же, не обращал! Алка, ему жениться давно пора. Тридцать три года мужику, а он все непристроенный. Где ему с девками-то знакомиться, на танцах? Или в метро? Видный парень, но… Не хочу тебя пугать, но ты присмотрись хорошенько, что-то с ним, боюсь, не так».

«Что не так? — испугалась Алла. — В каком смысле?»

«Не знаю, Алл, не знаю. Может, разборчивый слишком, а может… Была в хоре девочка хорошая, Олечка, только со школы. Что-то закрутилось у них, все ждал ее после служб, домой провожал. А потом она вдруг ушла, никому ничего не сказала. Даже Маринке. А Дионисий через пару месяцев начал к прихожанке одной подкатывать, Наташа ее звали. Тоже симпатичная девушка, приятная, но постарше, твоего возраста. Там уже о свадьбе разговоры были, но опять ничего не вышло. Смотрю — и не здороваются даже. Она еще какое-то время к нам ходила, потом перестала. Сашка Дионисия спрашивал, в чем дело. Ответил, что не сложилось — ни с той, ни с другой. Так что ты не торопись, присмотрись хорошенько».

О браке первым разговор завел вовсе не Денис, а отец Вячеслав. Как-то в конце мая, после службы, когда Алла подошла к кресту, священник попросил ее на минуту задержаться.

«Алла, — начал он, странно хмурясь, словно разговор этот был ему неприятен, — не сочтите, что я лезу в чужое дело… Как вы думаете, Дионисий может рассчитывать, что отношения ваши… примут более серьезный оборот?»

«А почему он сам меня об этом не спросит?» — поинтересовалась Алла, изо всех сил стараясь говорить спокойно.

«Понимаете… застенчивый он у нас слишком. Не везет ему с девушками. Очень боится снова отказ получить. Вот и попросил с вами поговорить».

«А его не смущает, что с меня сняты иноческие обеты? — каждый раз упоминать об этом для Аллы было как в холодную воду прыгать. — Насколько я понимаю, все знают, что я была инокиней?»

«Да, Алла, все знают. Но ведь у вас есть разрешение архиерея на вступление в брак?»

«Есть. Учли, что я приняла постриг в пятнадцать лет, без послушничества. Ну, и всякие другие… обстоятельства. Два года епитимии. Я думала, будет хуже. Хотя…»

«Я понимаю. Что, дали почувствовать себя прокаженной?»

Алле показалось, что у нее даже спина покраснела. Именно так она себя и чувствовала — прокаженной. Именно так на нее и смотрели.

«И что сказать Дионисию?» — отец Вячеслав взглянул на нее как суровый, но все-таки любящий отец, переживающий за непутевую дочь.

«Спасибо, батюшка, я сама. Извините».

Денис ждал, как обычно, у паперти. Алла не знала, радоваться ей или пугаться. С одной стороны, она была влюблена до одури, а с другой, годы в монастыре… от этого никуда не денешься. Да и слова Лиды о том, что с Денисом что-то не так, тоже не давали покоя.

«И что?» — спросила она, когда Денис привычно подставил ей локоть. Он был гораздо выше, и Алла предпочла бы держать его за руку, но Денис как-то упомянул вскользь, что это ему кажется вульгарным.

«Ты о чем?» — Денис старательно смотрел в сторону, и Алла почувствовала внезапный прилив раздражения. Ну как можно быть таким мямлей, ведь прекрасно знает, о чем с ней говорил отец Вячеслав.

«Ну вот что! — вспыхнула она, едва сдерживая слезы. — Ты уже или вешайся, или освобождай табурет. Сначала подсылаешь ко мне отца Вячеслава, а потом включаешь дурака и делаешь вид, что не в теме».

«Пожалуй… я повешусь, — усмехнулся Денис. — Ты согласна?»

«Нет».

«Нет?! — Денис не поверил своим ушам. — Но я думал…»

«Нет. Сначала нам надо многое обсудить. Может, ты и сам еще не захочешь».

В тот день они долго гуляли по парку. Говорила в основном Алла. Предыдущий опыт подсказывал, что никогда и никому не стоит говорить все. И, тем не менее, были вещи, о которых ему стоило знать. Даже если уже и так знал — но от других, а не от нее.

О своих отношениях с Галиной и о том, как глупо попалась, описывая их в своем интернет-блоге, Алла Денису уже рассказывала. Он тогда просто усмехнулся: «Вот уж правда, язык мой — враг мой». Но по сравнению с другим это было такой мелочью.

Она рассказывала, как пятнадцатилетней девчонкой попала в монастырь вместе с матерью. Это были гладкие, продуманные, неоднократно повторенные для разных слушателей фразы. Как будто читала по уже написанному, а между строчками видела совсем другое. Нет, и сейчас, и раньше она говорила правду. Только эта правда была лишь вершиной айсберга, а под темной водой пряталась огромная глыба мутно-зеленого ужаса, боли и отчаяния. Желтые скрюченные пальцы старца Иоанна, похожие на корни, его скрипучий голос преследовали ее в ночных кошмарах:

«В монастырь, девонька, только в монастырь. Не будет тебе жизни в миру, поверь уж мне, я знаю, я вижу».

Это был совсем крошечный недавно возрожденный женский монастырь в лесной глуши. Пустынька — так его называли шесть пожилых мантийных монахинь во главе с игуменьей Олимпиадой, родной сестрой старца Иоанна. Они с матерью были там единственными трудницами. На самой тяжелой и грязной работе. Правда, недолго. Уже через неделю Алла приняла постриг в рясофор. Ее желания или согласия никто не спрашивал. После всего, что с ней произошло, она чувствовала себя тряпичной куклой. Делала, что говорили, отвечала, как подсказывали. Рясофорная монахиня, инокиня Ксения…

Еще через месяц матери пришлось вернуться домой в Краснодар. У тетки, с которой остались младшие брат и сестра Аллы, обнаружили рак, и она не смогла больше присматривать за детьми.

Три долгих, бесконечно долгих года… Издевательства, унижения со стороны монахинь и игуменьи. Непосильно тяжелый физический труд. Службы, службы, службы… Иногда ей приходилось проводить на ногах по двадцать часов в сутки. Постоянный голод. Отвращение к своему грязному, дурно пахнущему телу (баня и стирка белья — раз в две недели). Отвращение к себе, грязной и отвратительной твари, которой всей жизни не хватит, чтобы заслужить божье прощение. Именно так ей и говорили.

Она пыталась просить совета у отца Василия, доброго, но невероятно дряхлого и почти глухого старичка, которого привозили служить из ближайшего села. Он внимательно слушал — но слышал ли? — ее жалобы и на все отвечал: «Молись, сестричка, молись!»

Она молилась — как могла и сколько могла, но легче не становилось.

«Не за себя молись, бестолочь, за других молись. За всех. За весь мир, — шипела игуменья, впившись острыми ногтями в спину, с силой тыкая лбом об пол. — Для этого мы здесь — чтобы молиться за всю ту сволочь, которая не может и не хочет это делать сама. О себе забудь. Тебя нет!»

«Но разве мы не должны любить тех, за кого молимся?» — шептала сквозь слезы Алла-Ксения.

«Умная, да? Сто поклонов. Нет, двести. На солее. При всех. Чтобы знала, как перечить настоятельнице».

Постоянная боль в ногах и в спине. Постоянная резь в пустом желудке. Зуд грязной, раздраженной кожи. И отчаянье — черное, как навоз в коровнике, который приходилось выгребать каждый день. Черное, как дыра вонючего сортира, который она чистила без конца. Черное, как могила, о покое которой мечтала, когда ночью от усталости не могла уснуть.

Она всегда знала, что монастырь — это совсем не то романтичное место из кинофильмов, куда удаляются от несчастной любви лечить разбитое сердце. Знала, что это тяжелый, очень тяжелый труд, далеко не каждому под силу. Что надо прожить в нем не один год, чтобы понять, сможешь ли принести себя в жертву, отказавшись почти от всего, что окружает обычного человека, ради близости к богу. Но даже не представляла, что святое место могут превратить в такой страшный… концлагерь.

«Лукавый-то, он всегда около святых мест бродит», — вспоминала она Куприна.

Единственной отдушиной было богослужебное пение. Алла в воскресной школе пела в детском хоре, неплохо знала службу. У нее был слабый, еще совсем девчоночий, но чистый голос, и мать Фотиния, регент и единственная певчая, иногда брала ее с собой на клирос.

«Господи, если я могу хоть что-то попросить для себя, — молилась Алла, свернувшись клубочком на жестком топчане, — можно мне больше петь? Я знаю, что никогда не выйду отсюда, что для всего мира я умерла. Знаю, что должна просить о других, но все-таки… Мне больше ничего не надо. Я буду работать, буду молиться, пока не умру по-настоящему. Только сделай так, чтобы я могла петь».

И все же из монастыря Алла ушла.

В тот день ей исполнилось восемнадцать. Она бы и не вспомнила, если б не посетитель, которого игуменья сначала никак не хотела к ней пускать. Но тут нашла коса на камень. Ее дядя, муж покойной тетки Анны, был человеком в краю непоследним, напористым и пробивным, знакомым с самим митрополитом. Пара-тройка телефонных звонков, и вот они уже сидят в пустой трапезной, а перед ними на столе поднос с чашками бледного чая и блюдцем окаменевшего еще в прошлом веке печенья.

«Аллочка, детка, — дядя Паша накрыл ее исцарапанные руки с обломанными грязными ногтями своими ладонями. — У меня плохие новости».

«Что-то с мамой?» — у нее перехватило дыханье.

Дядя кивнул, глядя куда-то под стол.

«Несчастный случай. Купалась в реке с ребятами. Может быть, ногу свело…»

Алла плакала, дядя обнимал ее, гладил по голове, укачивал, как младенца. Наконец, с трудом переведя дыхание, она спросила:

«Что теперь будет с Машей и Левой?»

«Не знаю, Алла, — он по-прежнему не смотрел на нее. — Я не могу их взять к себе, ты же понимаешь. Я постоянно в разъездах, неделями дома не бываю. По правде, я ехал к тебе с надеждой, что ты…»

«Но я же монахиня, дядя Паша, я не могу!», — она не сказала это, а простонала, как раненая.

«Ты инокиня, — жестко ответил дядя. — А иноки могут снять обеты. Я знаю это точно».

«Нет! — уже в голос рыдала Алла. — Нет! Это же предательство. Я не могу. Даже ради ребят не могу».

Он резко встряхнул ее за плечи и наконец посмотрел прямо в глаза.

«Что, сестра Ксения, легко любить отсюда, из этой дыры, все незнакомое человечество оптом? Легче, чем своих брата и сестру, которых ты запросто отдашь в детдом, лишь бы самой продолжать спокойно петь «аллилуйя»?»

«Ты не знаешь, сколько мне приходится работать», — прошептала Алла.

«Я знаю, детка, — уже мягче сказал дядя Паша. — Я по тебе вижу. Но скажи, ты этого хотела — попугаем твердить изо дня в день: «Господи, спаси и сохрани всех от века православных» и заносить задницы старым жабам, которые с чего-то вдруг возомнили себя спасительницами мира? Ты убираешь за ними дерьмо и думаешь, что эта жертва более угодна богу, чем забота о родных людях?»

Она молчала, не зная, что сказать. Дядя был прав — ведь в монастыри обычно не принимали тех, у кого на попечении оставались дети или другие родственники, требующие ухода. И мама задержалась ненадолго, лишь на первое время, чтобы ей было легче. Кто знал, что так все обернется. А теперь обратного пути нет. Или… есть?

«Откуда ты знаешь, что иноки могут вернуться в мир?» — спросила она.

«Не только иноки. Даже мантийные монахи могут просить о снятии обетов. Правда, мало кто об этом знает. Большинство искренне уверены, что монашество — это как могила. Навсегда. Хотя, конечно, процедура снятия обетов довольно непростая и длительная, но, думаю, с тобой будет проще. Тебя постригли в рясофор с нарушением всех правил, без прохождения искуса, да еще в таком юном возрасте, что само по себе недопустимо. Скажи, если я помогу тебе, ты уйдешь отсюда? Вернешься домой?»

Прежде чем ответить, Алла долго молчала и все-таки решилась.

Видимо, дядя Паша привел в действие все свои связи, иначе чем еще объяснить, что через две недели в их «пустыньку» неожиданно приехал архиерей со свитой. Он долго разговаривал с игуменьей и другими монахинями, просматривал монастырские документы, потом попросил привести в трапезную Аллу и оставить их одних.

«Ну, сестра Ксения, — сказал он, благословив Аллу, — расскажи мне все-все. Не бойся».

Она говорила долго — обо всем, что произошло с того дня, когда пошла с подругами в клуб, вплоть до приезда в монастырь дяди Паши. Похожий на деда Мороза архиерей хмурился, внимательно слушал, иногда что-то переспрашивал.

«Ничего не бойся, девочка, — сказал он, поднимаясь. — Это не твой путь. Все будет хорошо».

Ей не пришлось проходить полугодовую процедуру всевозможных бесед и увещеваний, уже через неделю дядя Паша отвез ее домой — полностью свободную от иноческих обетов. Правда, еще предстояла епитимия под присмотром приходского священника — два года без причастия, частая исповедь и большое молитвенное правило. Но зато потом она была полностью свободна и даже могла выйти замуж.

Ничего этого она Денису рассказывать, конечно, не стала. Зачем ему знать такие подробности? Так, чисто информационно. Приехала с матерью в монастырь, приняла иночество без искуса, толком не сознавала, что делала. Много молилась, много работала, пела на клиросе. Поняла, что монашество — это не ее. В тот момент как раз погибла мать, брат и сестра остались без присмотра. Архиерей снял с нее обеты, дал разрешение на брак в будущем. Все.

Впрочем, даже такая версия-лайт обычно производила на слушателей сильное впечатление. Люди церковные в основном ее осуждали. Даже те, которые очень старались не судить и не осуждать. Не зная подробностей, они считали ее уход из монастыря, в лучшем случае, малодушием и слабостью. Кто-то, как Андрей, Лида или отец Вячеслав, жалели ее, другие, вроде Марины, снисходительно сочувствовали. Но чаще, узнав о прошлом Аллы, люди начинали ее сторониться. Видимо, чтобы удержать себя от презрения и прочих греховных эмоций. Были и те, кто не скрывали своего возмущения ее «предательством». Нецерковные, напротив, считали Аллу чуть ли не героиней, совершившей побег из тюрьмы. И это раздражало, потому что было абсолютной неправдой.

Так или иначе, какая-то реакция была всегда, поэтому молчание Дениса ее просто ошеломило.

«Ты так ничего мне и не скажешь?» — не выдержала она.

«А что я должен сказать? — пожал плечами Денис. — Что было, то было. Я слышал о таких случаях. Люди нормально выходили замуж, женились, рожали детей. Так что все это глупости, будто расстригам счастья не видать — если тебя это беспокоит. Впрочем, некоторые потом все-таки возвращаются обратно».

Через полгода, смахивая с лица слезы, смешанные с талым снегом, Алла подумала, что, может быть, зря не рассказала Денису обо всем. Может, все сложилось бы иначе, и он не передумал бы, не собрался бы туда, откуда она вырвалась с таким трудом.

А в тот день ей предстояло сказать ему еще об одном. О том, в чем девушке из их среды непросто признаться будущему мужу. Но и известие о том, что она не девственница, Денис тоже воспринял спокойно — чересчур спокойно.

«Ты его любила?» — подчеркнуто сухо спросил он.

«Меня изнасиловали. В пятнадцать лет. Я даже не знаю кто», — стиснув зубы, ответила Алла.

«Тогда больше не стоит об этом говорить».

«Возможно, у меня не будет детей».

«Значит, усыновим».

В тот момент ей показалось, что он такой… благородный. И только сейчас в голову пришло, что ни одного мужчину, по-настоящему любящего женщину, подобное известие не оставит равнодушным. Нет, конечно, он не станет винить ее, но и спокойным тоже не будет.

На следующий день Денис сделал ей официальное предложение — все как положено, с букетом и кольцом в коробочке. Одному богу известно, где он взял на это деньги, подумала Алла, зная, что копеечная зарплата алтарника и случайные подработки — его единственный доход.

«Как мы будем жить?» — спросила она.

«Ну, как-нибудь, — беззаботно улыбнулся Денис. — Будет день — будет пища. Пока у тебя поживем, мою комнату сдадим. А там видно будет. В крайнем случае, я могу помириться с родителями, помогут».

Ей это не понравилось, конечно. Но она попыталась себя уговорить. Разве это плохо — жить сегодняшним днем, не строить планы, не пытаться заглянуть в будущее? Ведь ей так хотелось покоя — ни о чем не думать, ничего не решать, плыть по течению.

Они подали заявление в загс, и сразу после этого Алле стало казаться, будто что-то изменилось. По-прежнему виделись в храме, гуляли по городу, изредка ходили в кафе или в кино, но что-то было не так. Денис все чаще о чем-то задумывался и смотрел словно сквозь нее, а она вспоминала рассказ Лиды о тех двух девушках, Ольге и Наташе, с которыми у Дениса «не сложилось».

И все же, хотя неприятные предчувствия преследовали Аллу едва ли не постоянно, сегодняшние слова Дениса застали ее врасплох. Как будто поездом ноги отрезало. Вот только что они были на месте, шагали по дорожке в новых туфлях, а через секунду валяются сами по себе, все кругом в крови, и еще от шока не больно, но уже понимаешь, что старая жизнь закончилась.

— Ты просто трус, Денис, — Алла из всех сил сжимала кулаки, но голос все равно предательски дрожал. — Семья — это ответственность, а ответственности ты не любишь и боишься, — она вспомнила слова дяди Паши, когда он приехал к ней в монастырь. — Конечно, молиться за все абстрактное человечество легче, чем отвечать за свою семью, правда? Но у людей, которые не могут нести этот крест, должен же быть другой путь, чтобы хоть как-то приблизиться к богу? Один человек просто живет спокойной, удобной жизнью, никому зла не делает, заботится о близких. А другой отказывается от всего, работает, как вол, сутки напролет молится о совершенно незнакомых людях. Вот такое на весах, да? Но вовсе не факт, что после смерти они будут перед богом равны.

Пока Алла говорила, Денис смотрел на нее, зло прищурившись. Неожиданно он схватил ее за волосы, выпущенные из-под шапки. Нагнулся, и его покрасневшее от злости лицо оказалось так близко, что брызги слюны полетели ей в глаза.

— Да как ты смеешь так говорить о монашестве, дрянь? — его голос снова превратился в визгливый фальцет. — Ты вообще не смеешь на эту тему даже рот открывать. Легче, говоришь, молиться за все человечество и свинарники чистить? Может, и легче, но, наверно, все-таки приятнее жить на юге и раздвигать ноги перед первым встречным, да?

Алла вцепилась в руку Дениса, которой он продолжал тянуть ее за волосы. Жалела только об одном — что ногти у нее слишком короткие.

Денис вскрикнул, грязно выругался и отпустил ее волосы. В следующую секунду Алла отлетела в сторону и упала в лужу. Когда в мир вернулся свет, а в ушах перестало звенеть, Денис был уже далеко. Алла осторожно встала, отряхнула с юбки жидкую грязь и наклонила голову так, чтобы на щеку падал снег. На куртку побежала тонкая красная струйка — то ли из носа, то ли из разбитой губы: лицо саднило, и она не могла понять, откуда идет кровь. Нашарив в кармане платок, прижала его губе.

— Спасибо тебе, господи, — сказала тихо. — Спасибо за то, что это произошло сейчас.

Ногтем большого пальца Алла подцепила золотой ободок на безымянном и резко встряхнула рукой, не желая прикасаться к кольцу. Оно отлетело на газон и зарылось в крошечный, не успевший растаять сугробик**…

___________________

*Часы — краткие церковные богослужения, третий и шестой часы читаются непосредственно перед литургией

**Небольшое пояснение. Перед постригом желающий стать монахом должен пройти так называемый искус (послушничество), от нескольких месяцев до нескольких лет, чтобы убедиться, действительно ли он хочет и может нести этот крест. В течение этого времени он волен в любой момент уйти из монастыря. Затем послушник принимает постриг в рясофор — становится иноком. Это первая ступень, с наречением нового имени. После этого уйти уже сложно, но возможно. Через несколько лет инок постригается в мантию — собственно, становится монахом, уже с другим именем. Из-под мантии практически никогда не уходят. Последняя ступень — схима (ангельский образ), принимают ее обычно в преклонном возрасте и далеко не все.

Аллу постригли в инокини с нарушением всех правил — такое, к сожалению, бывает. Это реальная история, только монастырь в реале был другой, побольше.

Иветта

— Мать моя женщина… — Маська перевела дыхание, встала и подошла к Алле, уткнувшейся лбом в сложенные ладони. Погладила по волосам, положила руки на плечи. — Ты была права. Комаров по сравнению с твоим… Дионисием просто зайка. Считай, что тебе крупно повезло. Надеюсь, он исправно чистит свинарники.

— Нет, — усмехнулась Алла. — Он даже искус не прошел, сбежал через полгода. Снова читает, только уже в каком-то другом храме. В наш обратно не взяли. Тогда по мне, конечно, знатно потоптались все кому не лень. Но Андрюшка живо всем рты заткнул. Особенно Румянцеву.

— Чего? — обалдела Маська. — А Румянцев-то там откуда взялся?

— Так Андрюха же его и привел. Они в Валаамском хоре вместе пели, недолго. Андрею там не очень глянулось, сам ушел. И не знал, что Костика выперли за длинный язык. Жуков мужик крутой, ему только вякни поперек, сразу улетишь. Андрей и позвал, тенора везде нужны. Вот мне сюрприз был! А когда Денис в монастырь подался, Костик у меня за спиной очень сильно на этот счет изгалялся. Мне все пересказали, разумеется. Сначала его Андрей успокоил, а потом Маринка на выход попросила.

— Какая все-таки мерзкая тварь, — Маську передернуло. — Ладно, хрен с ним. Мне, Алл, другое интересно, — она пододвинула стул поближе, села рядом с ней. — Как ты вообще в монастыре оказалась? Я правильно поняла, это из-за того, что тебя… изнасиловали?

— Знаешь, чем фабула отличается от сюжета? — поморщилась Алла. — Фабула — это набор фактов. Сюжет — причинно-следственная связь. С точки зрения фабулы — да, меня изнасиловали, я ушла в монастырь. А сюжет несколько сложнее. Знаешь, я за одиннадцать лет никому не рассказывала об этом. Последний раз — следователю. И на исповеди. Даже мать толком не знала. Мась, я напилась и села в машину к трем взрослым парням. И не спрашивай, где была моя голова.

— Алла, тебе было пятнадцать. Разве ты предлагала им тебя трахнуть? Нет? Значит, они насильники, а ты жертва.

— Масечка, тебе в пятнадцать лет одна отдельно взятая сука засрала мозг тем, что каждый человек — грязная тварь. А мне, наоборот, куча народу вливала, что одна отдельная взятая Алла — шлюха, которой не место рядом с приличными людьми. Включая мать. Она, конечно, не так грубо выражалась, но посыл был ясен. Что я сама виновата и вообще могу плохо повлиять на младших.

Откинувшись на спинку стула, Алла смотрела в потолок, а Маська сжимала ее руку, словно подбадривая: говори, я знаю, тебе это надо, я слушаю.

— Я только девятый класс закончила. У моей подруги был день рождения. Собрались с одноклассниками у нее дома. Элька предложила поехать в клуб. Девчонки все такие были… взрослые. На вид, конечно. Меня уговорили. Переодели в мини, причесали, накрасили — сказали, что иначе со мной не пустят, уж больно вид детский. Пролезли. Уболтали каких-то взрослых купить нам коктейлей. Меня сразу повело. Стало плохо, сказала, что домой поеду. Элька со мной вышла. Остановилась рядом тачка, девочки, садитесь, подвезем. Я отказываюсь, а она: да это нормальные парни, я их знаю, ничего они нам не сделают. Ну я и согласилась.

Алла сглотнула слюну, вдохнула глубоко.

— Привезли в лесополосу, вытащили. Элька вырвалась, убежала, а меня по голове треснули. Очнулась — платье порвано, вся в крови. Выбралась к шоссе, мужчина какой-то остановился, отвез в больницу. Две недели там пролежала. Потом оказалось, что беременна. Аборт? Как можно! Теперь это твой крест, неси. Потом выкидыш, осложнения всякие. Сказали, что вероятность беременности в будущем очень маленькая. Сколько, Мась, на меня грязи вылили, не представляешь.

— Поверить не могу! — Маська встала, прошлась по кухне туда-сюда. Руки чесались от бессильной ярости. — Как будто прошлый, нет, позапрошлый век.

— Не можешь? А зря, — усмехнулась Алла. — Но это еще не все. Я тогда в какой-то ступор впала. Часами сидела и смотрела в одну точку. Матушке бы меня психологу показать, а она поволокла к старцу. Да какой там психолог, для таких, как она, это слово — ругательное. Был там у нас на Кубани такой… якобы старец Иоанн. Жуткий тип. Я потом уже узнала, что с него вообще сан сняли. Но такие вот из пушки в голову убитые его почитали… прямо как пророка. Шагу не делали без его одобрения. Скольким людям он жизни сломал!

— Все равно не понимаю! Вот как хочешь! Дикость просто дикая.

— Мась, ты в церкви выросла — и не понимаешь. А представь, какая это дичь для тех, кто вообще не в теме. Мой дед по отцу был священником, правда, еще до моего рождения умер. Мать тоже из верующей семьи. Но когда отец погиб, ее реально по фазе сдвинуло. Если б не дети, она сама бы в монастырь ушла.

— Трындец… То есть тебя даже не спросили, хочешь ты или нет?

— Да нет, спросили. Я согласилась. Поверила, что так действительно будет лучше. Как и ты поверила, что человек — это звучит… жалко. Сама же сказала, не сражаются с тем, во что не верят. А у меня даже сил не было сражаться. И потом… я тогда представить не могла, что мужчина до меня дотронется.

— Ну ты даешь! — Маська закатила глаза к потолку. — Можно подумать, весь смысл жизни в мужиках и в сексе.

— Это мы сейчас такие умные. А тогда казалось: зачем все, если семьи не будет. Уж лучше богу служить.

— Знаешь, что для меня самое непостижимое? — Маська снова обняла Аллу за плечи. — Что ты после все этого по-прежнему в церкви. Не просто забегаешь свечку поставить, а по-настоящему в ней.

— Ты очень деликатная, Мась, — Алла потерлась щекой о ее руку. — На самом деле ведь думаешь: блин, дура какая-то. Скажешь, нет?

— Ну… — замялась Маська. — Не совсем так, но…

— Я уходила. На целых три года. Верить, конечно, не перестала, но храмы обходила по дуге. После монастыря ко мне приставили приходского священника. Прямо как при условно-досрочном освобождении — ходить к участковому отмечаться. Причащаться было нельзя, а вот исповедоваться — каждую неделю. И как начал меня этот священник гнобить… Я попросила другого, мне отказали, и тогда я… просто взяла и не пришла. И ничего не случилось. Сначала ломало, потом перестало.

Алла положила на тарелку кусок курицы и начала аккуратно разрезать на много маленьких кусочков.

— Мне тогда было чем голову занять. За год экстерном сдала экзамены за десятый и одиннадцатый класс, поступила в университет на заочку. Работала, как папа Карло. На детей получала пенсию, но сама понимаешь, просто слезы. А когда они в Москве поступили, решила из Краснодара уехать. И здесь тоже в церковь ходить не собиралась. Но, похоже, у бога на меня были другие планы.

Маська смотрела на Аллу во все глаза — как будто увидела впервые. И прямо в этот момент ей стало ясно: у нее появилась подруга. Не та, с которой легко и весело, а та, которая ей нужна. И которой нужна она. Анька и Маша — совсем другое. И — вот ведь парадокс! — произошло это благодаря сучьему Костику. Так и выходит, все в жизни для чего-то нужно.

— Андрюха вечно надо мной стебется: вы, понаехавшие, никогда не привыкнете, что зонтик надо носить с собой всегда, — Алла улыбнулась, и Маська сделала себе пометочку: да-да, вы просто друзья, ну конечно! — Я гуляла, и вдруг полил дождь. И спрятаться некуда, ни магазина рядом, ничего. Только церковь. Я и зашла. Без платка, в брюках. А там служба заканчивается, священник проповедь говорит. Молодой, тогда ему всего тридцать было. Все четко, по существу. И словно специально для меня. Вера — как вода, у нее нет формы. Церковь — бутылка, она не дает воде растекаться. А те люди, которые отталкивают нас от церкви, — это как пена на супе. Если ее не снять, суп получится мутным. Надо учиться снимать эту пену, не позволять им пачкать мозг.

— Интересно, — хмыкнула Маська. — Насчет воды — согласна, из горсти растекается. Но если налить ее в кривую грязную бутылку, то и пить не захочешь. А вот насчет пены… пожалуй, с этим тоже согласна. Вот я пену не смогла снять и вряд ли теперь захочу есть этот суп. Он не просто мутный, еще и горчит. Но неожиданно такое от священника. Это тот самый, который за тебя заступился?

— Да, отец Виктор. Он тогда, конечно, мне за блог по мозгам настучал, но на костер не отправил. Знаешь, Мась, такие люди вообще редкость. Они какие-то… светлые. И тебе тоже рядом с ними светло. А священников таких я больше не встречала. Если б не он, точно не вернулась бы. И не осталась. А так… научилась пену снимать. А под ней — самые обыкновенные люди, не святые. Такие же, как и везде. Других не завезли.

— Ну не скажи, — возразила Маська. — В обычной жизни мерзавцы редко прикрываются масками благочестия.

— Еще как прикрываются, Мась. Только маски другие. Иногда даже более отвратительные. А потом они идут в церковь и там эти маски переодевают.

Они разговаривали долго, спорили, в чем-то друг с другом соглашались, в чем-то нет. Поплакали, допили бутылку, спели: «Я приду домо-ой на закате дня, напою жену-у-у-у, обниму-у коня». Потом Маська спохватилась, что уже ночь.

— Оставайся, постелю на диване, — предложила Алла.

— Да нет, завтра утром с Русланом заниматься, а от тебя ехать через весь город.

— Слушай, а как мы с Румянцевым-то? У нас же еще концерт тридцать первого, а договор с первого.

— Я завтра позвоню Славке, обрисую ситуацию, — Маська одним глотком допила давно остывший кофе. — Пусть готовит новый договор на Руслана. А если Костик припрется тридцать первого, выгоню на фиг. И знаешь что?.. Если он придет, мы его уволим в связи с окончанием договора. А вот если нет, тогда по статье. И я очень хочу, чтобы не пришел. Нам надо как-то с Русланом разок все пропеть, всем вместе, и возьмем его на концерт.

— Знаешь, Алл, — Маська нагнулась застегнуть молнию на сапоге, и ее качнуло, — я рада, что мы поговорили. Это, конечно, было все… непросто, но, кажется, обеим на пользу пойдет. Ну мне — точно. Когда Змей начнет за бок кусать, будет, что ему сказать.

— Наверно, — Алла зябко обхватила себя руками. — Мне тоже это надо было — рассказать тому, кто в теме. У меня в последнее время такое ощущение… вот когда в Краснодаре вкалывала, училась, за ребятами смотрела, чувствовала, что нужна кому-то. А сейчас… как поганка на пне.

— Дурочка ты, Алка, — Маська обняла ее. — Ты же поешь, хоть в церкви, хоть с нами. Это же не только для своего удовольствия. Кто-то слушает — значит, им это надо. А если уж прямо так необходимо кому-то пользу приносить… Направление подсказать — или сама догадаешься?

Алла вспыхнула и уставилась себе под ноги.

— Он мне нравится, Мась, — сказала тихо. — Очень нравится. Но… страшно.

— В каком смысле страшно? — уточнила Маська. — В физическом? Секса боишься, что ли?

— Нет. Боюсь, что ничего не выйдет.

— Ох, ё моё! Хуже, чем с твоим придурком Дионисием точно не будет. Даже если ничего и не получится. Послушай, он ведь все о тебе знает, да? И все равно четыре года с тобой. Типа друг. Мне кажется, только от тебя зависит, получится или нет. Мне не веришь, так съезди к своему ангельскому батюшке, пусть клизму тебе вставит через уши.

Алла рассмеялась, а Маська развернула ее лицом к зеркалу, пристально глядя из-за спины в глаза отражению.

— Я тебе скажу одну вещь, кроме Борьки, никто не знает. У моей бабушки была наследственная форма Альцгеймера. Я об этом узнала в ноябре — о том, что наследственная. Мы с ним тогда только начали встречаться. Мне анализ генетический делали полтора месяца. Чего я за это время не передумала. Решила, что если подтвердится, никакого замужа, никаких детей и вообще никаких серьезных отношений.

— И что? Подтвердилось?

— Один ген из трех. Вероятность раннего Альцгеймера пятьдесят процентов.

— Ого!

— Могло быть и сто — если все три гена. Когда получила результат, решила, что с Борисом расстанусь. Даже объяснять ничего не буду. Но он как-то сам догадался. И смог меня убедить, что стоит рискнуть. Я могу не заболеть. Могу умереть раньше от чего-то другого. Мы можем разбежаться через год, через пять или через десять. Нет смысла отказываться от счастья сейчас, даже если Альцгеймер когда-нибудь и случится. Алка, ты после всего, что с тобой произошло, не сломалась, осталась человеком. Младших не бросила, вытащила. Ты очень сильная, и… в общем, ты тоже заслуживаешь счастья. Еще побольше прочих.

— Спасибо, Мась, — Алла поцеловала ее в щеку. — Ты просто классная. В общем… мы с тобой — супер и всех порвем в тряпки.

— Два дебила — это сила, — согласилась Маська. — Три дебила… не помню, как там дальше, но неважно. Хватит и нас двоих.

Борис

— Погодь, Викторыч, я не влился, — Мишаня, активно что-то жующий, сделал шумный хлебок. — Так ты чего, собственно, хочешь?

Сквозь разговор пробились два коротких гудка-точки: пришло такси.

— Мишань, тут такси подъехало. Я сейчас сяду и перезвоню, а ты доешь пока.

Подхватив чемодан, Борис встал с диванчика в холле гостиницы и вышел на улицу.

— Значит, сначала едем по адресу заказа? — уточнил водитель, трамбуя чемодан в багажник. — Там я жду, потом в Шереметьево, так?

— Все верно.

— А ждать долго?

— Как получится, — Борис пожал плечами. — В любом случае, чемодан останется с вами.

— Да мне-то что, — парень завел двигатель. — Хоть до вечера. Оплата все равно с аккаунта.

— Ну чего, Мишань, прожевал? — поинтересовался Борис, снова набрав номер юриста.

Когда-то они с Михаилом вместе занимались плаванием, потом надолго друг друга потеряли и встретились три года назад в компании общих знакомых. За это время тощий пронырливый подросток превратился в важного дядьку, успешного юриста, специализирующегося по гражданским делам.

— Угу. Я правильно понял, тебе надо, чтобы эта пи… лотка любым способом за километр обходила тебя и твою женщину?

— Мишань, если бы мне надо было, чтобы ее прикопали в лесочке, я позвонил бы не тебе. Так что не любым. Легальным.

— Пацифист ты, Боб, — хмыкнул Мишаня. — Ну ладно. Сделаем.

Ну вот, одной заботой меньше.

Еще вчера Борис был так зол, что, казалось, мог задушить Наталью собственными руками. А после разговора с Веткой, когда сначала накрыло диким страхом за нее, потом отпустило, стало пофигу. Всё и все — пофигу. Кроме нее одной. Отправят Наталью в СИЗО и посадят, выпустят под подписку или под залог, откажут в возбуждении дела — хрен с ней. Главное — чтобы больше никогда ее не видеть и ничего о ней не слышать. Ну а с этим Мишаня справится.

Финальный аккорд получился ожидаемым, и все же неожиданным. Документы на продажу акций подписали без осложнений, после чего на карту Бориса свалился гонорар. Как и сказал Кречетов, половина оговоренного. А затем сюрпризом прилетел бонус от… Подколодного. С лаконичной припиской: «компенсация за жлобство». Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чье жлобство имелось в виду. Целиком бонус его, конечно, не компенсировал, но на то, что Борис задумал, хватало с лихвой.

Вот так хрен угадаешь, кто по жизни более подколодный.

В аэропорт он приехал уже к началу посадки — хорошо, что зарегистрировался онлайн. И что чемодан вписался в рамку для ручной клади: сдать его в багаж он уже не успевал. Ну да, немного не рассчитал. Кто знал, что дело окажется таким непростым!

Два с половиной часа, ну может, чуть больше — и он увидит Вету. Полчаса до вылета, полтора до Питера и сколько там еще до ее дома, как получится.

Черт, ну скорее же!

На все оставшиеся от подколодного бонуса деньги Борис купил белых роз. Уже в Питере, конечно, в магазинчике недалеко от дома Веты. Получилось много. Так много, что едва смог унести.

Чемодан придется оставить в машине, подумал, укладывая охапку на заднее сиденье. Ну и черт с ним.

От аэропорта ехать было от силы минут двадцать, но попал в самое пробочное время и добирался почти час. Специально не стал звонить и говорить, каким рейсом прилетит. Хотелось, чтобы ждала. Немножко помучить ее неопределенностью. Не в отместку за вчерашнее беспокойство… ну, может, только самую капельку. Но больше — чтобы… злее была, вот так.

В самолете рядом сидела благообразная пожилая дама с сединой сиреневого оттенка. Пришлось положить ногу на ногу и прикрыться журнальчиком, чтобы ее не шокировать. Потому что думал о Ветке. Ну очень непристойно думал. И теперь дождаться не мог, чтобы все эти великолепные непристойности воплотить в жизнь. В самом буквальном смысле воплотить.

Она открыла дверь и ахнула. Из-за букета Борис смог разглядеть только то, что на ней короткое шелковое кимоно, которое брала с собой в Барселону. Вспомнил, как Вета накидывала его на голое тело, выходя на балкон, и с трудом проглотил слюну. В ушах звенело, от густого маслянистого запаха роз кружилась голова.

— Мне же их поставить некуда, — жалобно пискнула она.

— В ванну… брось…

Пока Вета сражалась с цветами, норовившими вывалиться из охапки, Борис все-таки пробрался под кимоно, под которым — да!!! — ничего не было. Чтобы снять куртку и ботинки потребовалось несколько секунд — и вдогонку, в ванную.

Прижал ее к двери, стащил скользкую тряпку, вдыхая из-под пьянящего аромата роз горьковатый запах духов и другой, сводящий с ума — запах кожи, нежной, шелковистой. Опустив ресницы, приоткрыв губы, Вета подрагивающими пальцами расстегивала его рубашку, а когда подняла на него затуманенный взгляд, Борис понял: больше нет того, что ему мешало раньше — ее смущения, стеснения. Совсем нет.

— Ветка!.. — язык пробежал по ее шее, ниже — к груди.

— Я так по тебе скучала! — она дотянулась до его уха, ущипнула губами мочку. — Знаешь, чего я хочу? — и зашептала такое, что кровь сначала бросилась в голову, а потом резко устремилась в противоположном направлении. Хотя, казалось бы, куда уж больше.

— Леди, все для вас, — Борис крепко стиснул ее бедра…

Соседей от акустического эрошоу спасла вода, хлынувшая через край ванны. Взвизгнув, Вета потянулась закрыть кран.

— И как мы… без душа? — спросила, тяжело дыша.

— А мы их… потом… в раковину.

И это были последние связные слова. Распахнув ногой дверь, Борис подхватил Вету на руки и понес в спальню.

— Ну и как? — Борис легонько брызнул ей в лицо.

— М-м-м… — Вета сделала глоток и поставила бокал на угловую полочку, едва не столкнув в воду свечу. — Конечно, круто, романтично и всякое такое, но… ощущение, как будто я в тарелке молочного супа. С лапшой.

— А были бы розы красные, получилась бы тарелка борща, — рассмеялся Борис. — Зато теперь можешь говорить, задрав нос: ой, да принимала я ванну с лепестками роз, ничего особенного.

— Осталось только ванну шампанского налить.

— А ты хочешь?

— Ой, нет, — фыркнула Вета. — Лучше внутрь.

— Целую ванну?

— Ну не сразу, конечно. Понемногу.

Она отпила еще глоток и запрокинула голову на край ванны, закрыла глаза и расплылась в блаженной улыбке.

Кажется, вполне подходящий момент.

Полчаса назад Ветка лежала вот так же — закинув руки за голову, закрыв глаза и улыбаясь. И хотя выложился до звона в ушах, все равно было мало. Тянуло обцеловать, облизать и искусать до последнего сантиметра. Накрыть собою — и укрыть от всего мира. Заполнить до краев. И чтобы она заполнила его. И не отпускать.

Моя, моя, только моя…

И как-то само собой сказалось — потому что не мог не сказать:

— Я люблю тебя…

Вета, не открывая глаз, прижалась к нему, крепко-крепко, ее теплое дыхание коснулось шеи.

— Я тоже тебя люблю.

А счастье, оказывается, может быть острым и рвущим в клочья, как оргазм. Когда так больно и сладко разлетаешься на атомы по всей вселенной…

Розы, которые не влезли в три вазы и маленькое ведерко, Борис общипал в налитую теплую ванну. Отнес туда Ветку, перекинув через плечо, как военную добычу. Зажег свечи, достал из холодильника тоскующую бутылку шампанского. Получилось и правда немного пошловато, по-декадентски, но красиво. Даже на телефон себе щелкнул, роскошный кадр вышел.

— Подожди, я сейчас.

Можно подумать, она куда-то убежала бы. Скорее, это означало: подвисни вот в таком счастливом состоянии.

Выйдя из ванной, Борис нашел и натянул брюки: боксеры с собачками вносили диссонирующую нотку. Потом достал из внутреннего кармана куртки то, из-за чего чуть не опоздал на самолет и довел почти до истерики продавщиц в ювелирном.

— Иветта… — прокашлявшись, встал на колени. Перед ванной это выглядело вполне так… нормально выглядело. Вот только тон получился слишком уж официальный, и Вета посмотрела на него испуганно. — Ты… в общем, выходи за меня замуж.

Не дав ей опомниться, Борис открыл коробочку, которую прятал за спиной.

— Какое красивое! — ахнула Вета.

— Вет, не отвлекайся! Сначала «да», потом кольцо.

— Грязный шантаж! — буркнула она и погрузилась в воду по самые ноздри, как бегемот, но тут же вынырнула обратно, отплевываясь от лепестков. — Да!!!

В итоге кольцо утонуло вместе с коробкой, а Борис оказался в ванне — прямо в брюках, облепленный белыми ошметками. Туда же свалились свеча и бокал. В полной темноте выловили сначала их, потом шарили по дну в поисках кольца, заодно лапая друг друга. И еще долго целовались, когда оно наконец оказалось у Веты на пальце.

— Слушай, тебе куда-нибудь надо завтра? — спохватился Борис и посмотрел на часы. — Половина третьего.

— Не-а, — Вета включила свет и вытянула руку, разглядывая зеленый камень. — Это изумруд?

— Бриллиант, — нехотя ответил он и подумал, что, наверно, надо было соврать. Пусть бы думала, что изумруд.

— Настоящий?! — захлопала глазами Вета. — Зеленый? Ты с ума сошел? Они же стоят как космический корабль.

— Ну, не до такой степени. Если бы мне заплатили столько, сколько обещали, как раз хватило бы. Нет, это настоящий бледно-зеленый бриллиант, но модифицированный.

— Я читала, — она покосилась на кольцо с опаской. — Их облучают же? Чтобы цвет изменить?

— Вет, ты сейчас придумай еще, что я тебе специально радиоактивное кольцо купил, чтобы ты до Альцгеймера не дожила. Нет, это термически обработанный камень, с сертификатом безопасности. Мне просто захотелось, чтобы у тебя было необычное кольцо. Полночи искал в интернете, что где в Москве можно купить. Увидел и подумал, что тебе очень подойдет. Приехал в магазин, а его нет. Пересмотрел там все, ничего не понравилось. Расстроился жутко. А кольцо вдруг нашлось, кто-то в предзаказ отложил, но не забрал. Так я его еще заставил дозиметром проверить на всякий случай, не фонит ли. Как они там меня не убили? Послушай, Вет… — Борис подтащил ее поближе. — Я понимаю, сейчас не самый подходящий момент, но мне нужно тебе рассказать одну вещь.

— Борь, ты меня не пугай. Жалко будет кольцо обратно отдавать, оно мне нравится.

— Только кольцо?

— Не только. Ты еще трахаешься здорово, — Вета хлопнула его ладонью по животу. — Глупости не говори! Рассказывай.

— Если честно, жутко стыдно, потому что повел себя как последний олень. Мог ведь капитально вляпаться. Но уж лучше расскажу, чем…

— А можно уже ближе к тексту?

Выслушав его, Вета сказала, тяжело вздохнув:

— А ведь мне все это сразу не понравилось. И баба в аэропорту, и поездка эта твоя. Интуицию надо слушать.

— Еще как надо. Вет, я ступил конкретно.

— Ну да. Хочешь как в кино, а получается…

— Оно самое, — Борис поморщился и отвернулся носом в подушку. — Если б не проснулся вовремя… Даже думать об этом не хочется. Прислала бы тебе… кино. Доказывай потом, что не верблюд.

— Борь, — Вета провела пальцами вдоль позвоночника, — хорошо, что ты мне рассказал. И тогда, и сейчас. Ты знаешь, я…

Она замолчала, а потом вдруг оказалась у него на спине, распластавшись на всю длину. И прошипела в ухо:

— Если эта жаба еще появится, я из нее икру выпотрошу. И вообще учти, всех твоих баб загрызу и тебя тоже. Если будет за что.

— Ветка, да ты ревнивая? — он дотянулся и ущипнул ее за попу.

— Нет, — Вета лизнула его в шею. — Я просто справедливая. И свое никому не отдам. А ты — мой. Вот.

— Слушай, можно я завтра помою? Посуду, пол, унитаз, что скажешь. А сейчас давай спать, ладно?

— Ладно, — мурлыкнула она и скатилась с его спины. — Спокойной ночи.

Иветта

Обществознание в училище прошло мимо Ветиного сознания, хоть и сдала на «отлично». Но законы диалектики, как ни странно, помнила. Особенно переход количества в качество. В частности, что переход этот может происходить плавно или скачком.

Когда она превратилась из Маськи в Иветту, Вету? Вот хоть убей, не сказала бы. После разговора с Аллой? Или когда Борис попросил стать его женой? Скорее всего, зрело еще раньше, где-то в глубине, подспудно. И вдруг в какой-то момент Маська исчезла. То есть Вета могла быть — по своему желанию! — мягкой пушистой кошечкой Масечкой, но уж точно не Маськой, испуганно прижимающей уши и в любой момент ожидающей пинка. И то, что певуны все равно звали ее так, уже не имело никакого значения. Дело не в имени, а в том, как она сама воспринимала себя.

Змей просек это раньше, чем сама Вета. Скукожился и словно даже бы усох. И мертво умолк. Можно было его свести или оставить — теперь это не играло никакой роли.

После разговора с Аллой Вета долго не могла уснуть. Нет, она не обдумывала его, не делала выводов. Просто вспоминала те или иные эпизоды, и в ней шла какая-то… химическая реакция. Количество переходило в качество. А еще думала о Борисе — и это тоже добавляло… реактивов.

Утром Вета шла на занятие с Русланом не без холодка внутри. Хоть он и обещал, что его интерес работе не помешает, но ведь мальчишка же еще, гуляй гормон. Проблем не хотелось. Однако парень удивил. Нет, интерес-то никуда не делся, это чувствовалось, но был он не того плана, когда напрягает или мешает. Скорее, наоборот — симпатия, которая приятна. Это радовало, но еще больше то, насколько Руслан оказался старательным и понятливым.

— Ты молодец, — от души похвалила Вета. — Все получится.

— Пока не очень выходит, — вздохнул Руслан. — Я понял, как надо дышать, как в гортани все должно быть, но не всегда получается.

— Вопрос времени и количества повторений. Главное — что понял. Тебе, конечно, не помешало бы с настоящим педагогом позаниматься. Но это уже вопрос финансов.

— Это точно не вопрос, — поморщился Руслан.

— Отлично, — Вета достала телефон и набрал номер. — Ирина Ивановна? Это Иветта Максимова. Скажите, пожалуйста, ученика возьмете? Я мальчика беру в ансамбль, очень хороший мальчик, но надо подшлифовать… Музыкалка, хоровое… Да? Прямо сейчас? — она повернулась к Руслану: — Сейчас сможешь подъехать? Это у Московских ворот, недалеко отсюда… Да, Ирина Ивановна, подъедет. Спасибо большое, всего доброго.

Руслан застыл, ошарашенный стремительностью происходящего.

— В общем, ноги в руки и бегом, — Вета продиктовала адрес. — На метро доедешь, дом рядом, вход со двора. Она тебя послушает, ты на нее посмотришь, если друг другу понравитесь, по деньгам договоритесь. Отличный педагог, я сама у нее занималась. А тебе много и не надо, месяца два-три хватит за глаза и за уши.

— Оперативно, — Руслан потянулся за сумкой. — Иветта, ты какой-то… энерджайзер.

— Куй железо, пока трамваи ходят, — хмыкнула она. — Но это не все, Руслан. Тридцать первого у нас концерт в зале у Финбана, точнее, одно отделение. Ты — с нами. Считай, это боевое крещение. Если все будет нормально, выбью тебе оплату задним числом. А с первого подпишешь договор.

— Ничего себе! А как же ваш тенор? Ты же говорила, он до конца месяца.

— Тенора я уволила волевым актом. Теперь ты вместо него. Вот только как бы нам завтра или послезавтра собраться и спеться? С помещением проблема.

— Ну… я подумаю. Перезвоню. Может, получится кое-что.

Руслан ушел, и в класс тут же просочилась Машка, как будто стояла под дверью.

— Вы уже все?

— Да, я его к нормальному педагогу сплавила, — Вета с хрустом потянулась. — Давай кофейку попьем, пока у тебя время есть.

— Ты как вообще, Вет? — спросила Машка, насыпая в кружки кофе и сахар.

— В смысле? — не поняла она.

— Ну… отошла уже?

— А, ты про бабушку? Черт, Маш, я даже не сразу сообразила. Правда, ровно неделя сегодня. В прошлый вторник я как раз с Русланом занималась, а после этого мне позвонили. Понимаешь, у меня такое чувство, что все это было очень давно. На самом деле, так и есть. Я с ней попрощалась еще в ноябре, когда сказали, что осталось несколько месяцев и даже навещать ее не стоит — только хуже делать. После похорон была реальная истерика, а потом — все. К тому же так получилось, что мне все эти дни было не до страданий. То есть совсем другие страдалища были.

— Из-за Бориса чего? — Машка протянула ей кружку.

— Да нет. Ну был момент, когда он не позвонил и я не могла дозвониться. Напридумывала всяких ужасов. Но больше по работе.

— Ай, работа не хрен, стояла и стоять будет. Когда приезжает?

— Да сегодня должен. Не знаю точно, когда. Соскучилась.

— Эх, Вет, — Машка состроила щенячью мордочку, — даже завидно. По-хорошему завидно. Ты прямо вся светишься, когда про него говоришь. Я тебя такой еще не видела. Ни с Никитой, ни с этим… придурком. Комаровым. Никиту, кстати, встретила недавно в метро. О тебе спрашивал. Сказала, что все у тебя хорошо, замуж собираешься.

— Машка, с ума сошла? — испугалась Вета. — Сглазишь!

— Да я пошутила. Просто сказала, что все хорошо. А что, хочешь замуж-то?

— Да ну тебя!

Вета быстро допила кофе и убежала, не дав ей развить эту тему. Потому что поняла: замуж за Бориса и правда хочется.

Еще как хочется!

А желание взяло и исполнилось! Вот прямо в тот же день.

Ну как, не совсем, конечно. Пока только начало исполняться, но кольцо — вот оно, на пальце. И ощущение какого-то невероятного, просто космического счастья. И Змей молчит, не грызет печень на тему возможного Альцгеймера и того, что жалкие Маськи недостойны таких вот роскошных мужиков. Потому что свалил Змей в неведомые дали, оставив на память свою наколотую на бочине шкуру.

Борис шебуршал на кухне, готовил завтрак, а Вета валялась поперек кровати и любовалась кольцом. Вспомнилось вдруг, как ей сделал предложение Володька.

Боже, испанский стыд, нет, стыдобища!

Тут, конечно, тоже получилось немного по-дурацки. Сначала красота, как в кино: ванна с розами, свечи, шампанское, а потом — цирк с морскими котиками. Но положа руку на сердце, даже если бы Борька предложил ей выйти за него замуж посреди Невского, в одних трусах с корги, повиснув на фонаре вниз головой, да еще играя при этом задней лапой на балалайке, она все равно была бы счастлива.

Загудел на тумбочке телефон. Руслан, о котором Вета успела уже двадцать раз забыть. Хотя вспоминала только этой ночью.

Когда Борис рассказал о крысе, которая напоила его снотворным и приперлась делать селфи, первым номером программы выкатилась ярость, во всех оттенках черного, красного и оранжевого. А на этом фоне бегущей строкой мысль: хорошо, что не стал скрывать. Следом — что надо, наверно, рассказать о Руслане — о его подкате. Даже рот уже открыла, но вовремя прикусила язык.

Доверие и откровенность — это прекрасно. Но только если с умом.

Ну расскажет — и что? С Русланом — Вета на это искренне надеялась — работать придется долго. Порывы свои романтические он пригасил, сообразив, что ничего не светит. А Борис будет каждый раз думать: не домогается ли ее мальчик потихоньку. Зачем нервы трепать? Вот если бы сталкинг включился, тогда другое дело, а так нет смысла.

— Иветт, завтра есть место порепетировать, — выпалил Руслан. — В любое время. Не самое удобное место, конечно, но никому мешать не будем.

— Это где? — уточнила она.

— На складе. На Лиговке. Недалеко от метро.

— Хм… Ну на складе так на складе. Главное — чтобы там не очень холодно было.

— Не, нормально, там бытовая техника всякая, ей на холоде нельзя, — успокоил Руслан. — Тепло, светло, даже кофемашина есть.

— А тебе не влетит? Это ведь там, где ты курьером работаешь? Приведешь посторонних людей, а вдруг мы все вынесем подчистую?

— От кого влетит? Это моего отца магазин, я и говорить не стану. Завтра как раз моя смена заказы развозить, никого больше не будет. И что, вы правда утащите стиралки и холодильники?

— Ладно, не утащим, — рассмеялась Вета. — Сейчас по времени состыкую, когда все могут, и перезвоню.

Ну вот, еще одной проблемой меньше. Неужели удача наконец повернулась к ней фасадом?

— Маська, это что? Это то, о чем я думаю?

Глазастая Ирочка разглядела кольцо первая. Тут же все уставились на Вету, и даже Руслан повернулся от кофемашины, куда заливал воду.

— Да, — улыбнулась она. — То самое.

— И молчит! — возмущенно всплеснула руками Ирочка. — Нет, вы только посмотрите на нее! — и тут же добавила трагическим театральным шепотом, слышным, наверно, даже на улице: — А ты не того? Не беременная? Что мы тогда делать будем, а?

— Придется Румянцева позвать на замену, — Вета пожала плечами и тут же закрыла ладонями уши, оглушенная возмущенными воплями. — Да ладно вам, угомонитесь, никуда я не беременная. Давайте петь уже, концерт завтра.

— А если Костян придет? — наморщил лоб Сережа. — Завтра же еще январь.

— Как придет, так и уйдет, — фыркнула Вета. — Это мне решать, кто поет, а кто нет. Договор означает лишь то, что он числится в штате, а не то, что выходит на сцену в обязательном порядке. Все, погнали завтрашнее, прямо по списку.

— А кофе? — встрял Руслан и тут же получил по шапке.

— Кто не знает и кто забыл: никогда ничего не пьем и не жрем перед пением. Водички теплой можно, все. Никакого кофе, чая, от них идет дегидратация связок. В смысле, сухость. А от сока или еще чего сладкого — липкая слизь. У кого попа слипнется, а у кого глотка.

— А как же Алка коньяк пила перед концертом? — напомнила Ирочка.

— Это крайний случай. Для экстремальной ситуации. Когда зашибись надо выступить. А потом лечиться. А есть нельзя, потому что полный желудок давит на диафрагму. К тому же крошки могут застрять во рту, в зубах, потом попадут на связки, те рефлекторно сожмутся, как моллюск вокруг песчинки. Дальше может быть першение, осиплость, вплоть до потери голоса — все от маленькой крошечки, засевшей между складками. Так, сейчас времени нет, а потом пройдемся по вокальной диете. Точно помню, что рассказывала, но наверняка пора уже повторить. Все, погнали.

Не сказать чтобы Вету сильно обрадовало, как все звучало. Руслан был еще сыроват, да и учил в первую очередь репертуар для следующего концерта. Но, как говорила ее вокальный педагог, в поле и жук мясо. Лучше, чем ничего.

А кстати!

Борис приехал — и все из башки вылетело напрочь. Ну надо же, как люди от любви глупеют!

— Руслан, ты с Ириной Ивановной договорился?

— Да, все в порядке, — кивнул тот. — Пока раз в неделю, а там видно будет. Спасибо, Иветта.

— Масечка, поздравляю! — Алла обняла ее, когда они одевались.

Вета заметила, что Андрей ушел, не дожидаясь ее. Кажется, и пришли они порознь.

— Вы так и не помирились? — спросила тихонько.

— Нет, — поморщилась Алла. — Да ладно, все нормально.

— Чего ж тут нормального? — огорчилась Вета, которой на пике эйфории хотелось, чтобы у всех всё было хорошо.

— Не переживай, разберемся. А если нет… Ладно, все равно не переживай.

Борис

— У тебя совесть вообще есть? — Борису сразу показалось, что ему пять лет и отец отчитывает его за разбитую чашку. — Мать на тебя обиделась.

Ну разумеется, мама никогда не выкатывала ему претензий сама. Миссия по донесению факта обиды всегда возлагалась на отца. К счастью, извинения тоже можно было передать через него. Дипломат же!

— Пап, скажи, что я очень сожалею, но так вышло. Закончил переговоры, и сразу пришлось возвращаться. Чуть на самолет не опоздал.

Конечно, с его стороны это было свинством: неделю провел в Москве, но так и не навестил родителей. Звонил несколько раз, обещал заехать — и не заехал. А причина была довольно простая.

Когда Борис рассказывал Вете о своей семье, он вовсе не сгущал краски. Наоборот.

«Жизнь не удалась» — в их квартире это было вместо воздуха. В большой трешке с евроремонтом на проспекте Вернадского, которой очень многие позавидовали бы. Каждый раз, когда Борис приезжал к ним, ему казалось, что родители через силу тянут лямку этой самой своей неудавшейся жизни.

Рано или поздно все разговоры сводились к воспоминаниям о Швейцарии и о перспективах, которые открывались перед отцом. Как все могло сложиться, если бы не… Может, и до министра иностранных дел дорос бы. А мать откатывала еще дальше: какой великой актрисой она могла бы стать, ведь была же на курсе лучшей. Все это говорилось с таким нездоровым блеском в глазах, что становилось не по себе.

В общем, родители жили в царстве фрустрации, а хуже всего — что это состояние имело свойство передаваться, как вирус. Каждый раз после визита к ним Борис вынужден был стряхивать с себя апатию и нежелание что-либо делать. И уж, конечно, подобное настроение никак не годилось для работы.

— Па, я приеду, когда буду свободен. Просто навестить. Возможно, даже не один.

— Да неужели? — хмыкнул отец. — Познакомишь нас с хоровым дирижером?

— Надеюсь. У нее график очень напряженный, трудно выкроить несколько свободных дней подряд.

Конечно, стоило сначала спросить, что об этом думает Вета. Но, с другой стороны, если уж они собирались пожениться, знакомства с родителями все равно не избежать. Желательно до свадьбы. Так что Борис надеялся ее уговорить. А еще познакомить со своими друзьями.

Вот интересно, он ревновал ее дико ко всему свету, хотел бы сгрести в охапку и от всех спрятать, но чтобы при этом все знали, что это его женщина, его будущая жена.

Нет, ну это не всерьез, конечно. Глупости. Мало ли что ему там хотелось бы. Она и так его. Откуда он это знал? Ниоткуда. Просто знал.

Ближе к вечеру Борис отвез Вету на репетицию, а сам поехал по своим делам. Да и домой надо было все-таки наведаться. Договорились, что завтра приедет на концерт, из-за которого она страшно переживала — как все пройдет с новым тенором.

— Вот если честно, даже не знаю, чего хочу, — говорила Вета за обедом. — Чтобы пришел Костя или чтобы не приходил. Нет, петь мы с ним в любом случае не будем, но не хотелось бы доводить до полного днища. У него и так проблемы с работой, а со статьей в трудовой еще хуже будет. Может, все-таки дойдет до человека что-нибудь?

— Оптимистка ты, Ветка, — Борис покачал головой. — Горбатого могила исправит. Если даже и придет, то чисто ради трудовой. Еще и нагадит на коврик на прощание. А ты опять будешь переживать.

— Не буду, — она забавно наморщила нос. — Все, лимит исчерпан. Теперь главное — чтобы Руслан не подкачал.

Борис пересекся со знакомым, которому обещал юридические справочники, потом завез московский договор девочке, занимавшейся его налоговыми делами.

— Смотри, — предупредил он ее. — По договору одна сумма, а перевод — вдвое меньше. На оригинале есть пометка об этом. Когда будешь декларацию заполнять, не впиши из договора случайно.

— А чего так? — вытаращила глаза Вера. — Акела промахнулся?

— Типа того, — хмыкнул Борис и подумал, что раньше подобные слова его здорово задели бы. А сейчас почему-то нет. Ну промахнулся, да, не всегда на корриде побеждает тореадор. Не драма — и даже не драмкружок.

Он ехал домой и думал о том, что раньше его задели бы не столько подобные слова, сколько сама ситуация. Ну как же, он, крутой Артемьев — и не справился. Да, у него бывало такое, что понимал и четко говорил сразу: этот бизнес не спасти. Или эту проблему не решить так, как вам хотелось бы. Давайте искать другие пути. Как ликвидировать дело с наименьшими потерями. Или как нащупать компромисс в переговорах. Но никогда не бывало такого, чтобы взялся — и не смог.

Да, для Бори-отличника подобное должно было стать еще какой оплеухой. Вете он сказал правду: тщеславен и самолюбив, ничего не поделаешь. Тогда почему сейчас все равно? Ну, может, не совсем, но, скорее, с практической точки зрения: заработал меньше, чем рассчитывал, и золотую звездочку в рейтинг тоже не получил. Но самолюбие молчало.

Предположение было всего одно. Не только он как-то повлиял на Ветку, но и она на него тоже. Кате вытравить из него отличника не удалось. Да нет, она, наоборот, его культивировала. Не активно, но рядом с ней хотелось быть самым-самым. А вот с Веткой все иначе.

Да, некоторые вещи просто знаешь. Например, то, что он не упадет в Ветиных глазах, если не справится с поставленной задачей или заработает меньше, чем рассчитывал. Что ей важно другое — его отношение к ней.

Борис втащил чемодан в прихожую, разделся, открыл везде форточки. Завис перед холодильником, прикидывая, сварить ли пельмени или заказать что-нибудь в доставку, и тут ожил телефон.

В прошлый раз звонок Максима Николаевича потянул за собой цепочку проблем, поэтому Борис секунду помешкал, а стоит ли вообще отвечать. И все-таки сдвинул значок соединения в зеленую сторону.

— Борис, — его бывший наставник с ходу рванул в карьер, — есть роскошное предложение. На полгода в Канаду. С перспективой на дальнейшую работу.

— И что я там буду делать? — спросил он осторожно.

— Преподавать в университете Лаваля в Квебеке. У тебя же свободный французский, так? Пробный курс основ антикризисного управления. Если все нормально пойдет, можно подписать контракт на пять лет.

— Подождите, Максим Николаич, какое преподавание? У меня же нет ученой степени.

— Напомни мне, кто не захотел в аспирантуру? Это не лекции, а практикум, достаточно быть магистром с международным дипломом. Если пойдет, там же и диссер напишешь. Кроме того, никто не мешает работать по основной специальности. Конечно, поначалу в деньгах проиграешь, но это роскошный лифт для карьеры. Тем более ты уже не мальчик.

Да, лифт действительно роскошный. На новый уровень. И с новыми перспективами. Надо быть идиотом, чтобы отказаться.

— А как насчет жены?

— Ты ж вроде развелся? — удивился Николаич.

— Это было давно. Собираюсь снова.

— А что мешает? Курс с сентября. Женишься, заберешь с собой. Какая баба откажется в Канаде пожить? На ту зарплату вполне прокормишь. Короче, Боря, у тебя есть время подумать до понедельника. Жду звонка.

Какая баба откажется? И Вета бы наверняка не отказалась — если б не ее ансамбль. В этом вся загвоздка.

Тут особо и думать не надо было, чтобы понять: это задача, не имеющая решения. То есть, решение-то имелось, и не одно, но при любом раскладе приходилось чем-то жертвовать.

Если б не Вета, согласился сразу бы, не ждал бы до понедельника. Да, Николаич верно сказал: в деньгах потерял бы, и заметно, но поскольку тратил гораздо меньше, чем зарабатывал, стратегического запаса хватило бы на привычный уровень, не на один год. А вот в плане репутации на горизонте светила намного более яркая золотая звездочка, чем он рассчитывал заработать в Москве. На порядок, а то и не на один.

Иными словами, отказаться — остаться на уровне грамотного и востребованного специалиста-практика, но… локального масштаба. Местечкового. Да, будут деньги и постепенный рост — если не накосячит где-нибудь основательно, — а вот взлета не будет.

Честолюбие и тщеславие, которые каких-то пару часов назад, казалось, ушли, взявшись за руки, или хотя бы уснули, встрепенулись и запрыгали с воплями: надо соглашаться! Другого шанса не будет.

Вета? Ну что делать, подождет полгодика. Если любит — дождется.

Артемьев, не надо лукавить. Ради шести месяцев нет смысла затеваться. Только с прицелом на контракт и ученую степень.

Значит, поедет со мной. Ансамбль — это, конечно, хорошо, но не вечно же она будет его тащить. Все эти творческие коллективы — дело временное, преходящее. Пока их слушают, но все приедается. Жизнь меняется, ничто не стоит на месте. До осени будет время плавно все свернуть.

Вечером ему казалось, что решение хоть и непростое, но правильное. Пример родителей намекал: надо соглашаться, чтобы потом не жалеть. Отец был на четыре года младше, чем он сейчас, и его карьера тоже шла на взлет. Правда, от отца мало что зависело, его просто выкинули из обоймы по внешним соображениям. Тем более ценным было то, что он, Борис, мог принимать решение самостоятельно.

И кстати, мать была в той же ситуации, что и Вета, отказалась от сцены и уехала с отцом.

Поужинав, Борис загрузил стиралку, запустил робота вылизывать пыль по углам и позвонил Вете. О предложении Николаича говорить пока не стал. Она так переживала из-за своего концерта, что добавлять в этот компот новую вводную было бы неразумно. Завтра вечером можно будет сесть и спокойно поговорить.

Посмотрел боевичок по телевизору, спать лег. А вот утром все выглядело уже не так определенно. Как будто фокус сместился.

Мать ради отца пожертвовала театральной карьерой — и всю жизнь об этом жалела. А кто сказал, что у них с Ветой все получится так, как хотелось бы? Может, через полгода ему скажут: мерси боку, мсье Артемьев, о ревуар. Вернутся они с Веткой обратно, и…

Мда, и ничего хорошего.

Он сидел на кухне с чашкой кофе и тасовал варианты.

Самой простой — ничего ей не говорить, позвонить Николаичу и отказаться. Постараться забыть. Ничего не было. Все приснилось. Они с Веткой останутся каждый при своем. Она будет счастлива, он… в общем, тоже постарается.

Можно рассказать ей и предоставить выбор: поехать с ним или… не поехать. И тут на особое счастье рассчитывать не стоит. Если откажется, то наверняка расстанутся. Какая уж там любовь и семья на разных континентах. Если согласится, все равно будет несчастлива, а он — несчастен из-за того, что несчастлива она.

Или другой вариант Веткиного выбора: чтобы она сама решила, ехать им в Канаду или нет. И тут тоже счастье не светило. Как он понял еще вчера: при любом раскладе чем-то придется пожертвовать. Абсолютно при любом.

А может, он все себе выдумал? Может, не так уж для нее и важен этот ансамбль? Нет, он видел, что важен, но станет ли драмой, если он прекратит существование?

Он вернулся к тому, с чего начал. Что не может решить эту проблему сам. Значит, все же придется разговаривать.

Как бы он хотел, чтобы не было этого звонка Николаича. Но он был — и теперь с этим уже ничего не поделаешь. Обратно не отмотаешь, не сотрешь, не вырежешь.

Вечером. Все — вечером.

Иветта

Вечером, когда Вета разговаривала с Борисом по телефону, послышалось в его голосе что-то… не то. Какое-то напряжение.

Так, хватит. Ты сейчас напридумываешь опять всякой ерунды. Может, устал человек. Или по работе какие-нибудь сложности. Захочет — расскажет. Нет — ну и не лезь. У каждого должно быть свое личное пространство, куда могут пригласить, но ломиться туда без спроса точно не стоит. Самой бы тоже не понравилось, если б начал приставать: а чевойта у тебя голос странный, случилось чего?

Она и так была взбудоражена дальше некуда. Признание Бориса, предложение, предстоящий концерт. Почему-то ей казалось, что если завтра все пройдет удачно, то и вообще… все будет хорошо. Вспомнилось умное выражение — «точка бифуркации». Это когда система настолько нестабильна, что малейшее действие вызовет либо стабилизацию, либо полный хаос.

Если Руслан завалит выступление, если притащится Костя и устроит скандал…

Так, не каркай, ворона. Все будет хорошо!

И ведь даже снотворное не примешь, голова на следующий день после него неродная. Вот если бы Борис не уехал домой… ну так сама виновата, надо было сказать, чтобы остался. Он же не телепат, мысли не читает.

Уснуть все-таки удалось, но на следующий день Вета не находила себе места. Бродила по квартире, пыталась заняться уборкой — все валилось из рук. И в концертный зал приехала раньше всех. К счастью, они выступали в первом отделении, иначе совсем сдвинулась бы от волнения.

— Маська, да успокойся уже, — Сережа погладил Вету по плечу, когда она в двадцатый раз поправила на Руслане плохо сидящий фрак, взятый в прокате, и напомнила, что не надо давить на связки.

— Не могу, — вздохнула она. — Но попробую.

— И я попробую, — пообещал Руслан. — Не давить.

— Руслан! — Вета взвилась ракетой. — Какое на хрен попробую?! Не смей давить!

Ее буквально трясло — никогда еще так не психовала перед выступлением. Даже в Карачи, когда на нее из зала таращился Принц. А еще до самых последних минут озиралась, не появится ли Костя. И только когда уже построились на выход, это беспокойство отпустило.

Зато привалило другое. То, чего не было с первого класса музыкалки.

Страх!

Сейчас она все завалит. Не сможет дать тон. Не сможет показать вступление. Не сможет спеть ни одной ноты. Потому что весь зал смотрит на нее. Целое море лиц!

Найди в зале какое-нибудь приятное лицо и пой только для него, говорила когда-то Маргарита Сергеевна. Двадцать с лишним лет назад это помогло.

Борис сидел во втором ряду, слева. Поймал ее взгляд и улыбнулся ободряюще.

Все будет хорошо!

Вдохнув поглубже, Вета поднесла к губам руку с камертоном на пальце.

Пожалуйста, Господи, пусть все получится!

«Се ныне благословите Господа вси раби Господни, стоящии в храме Господни, во дворех дому Бога нашего…»*

Вета не выбирала специально. Репертуар каждого концерта утверждался заранее, сведения подавали в рекламный отдел для печати афиш и программок. Так уж вышло, сейчас первым номером стояло именно то, что послужило началом их с Борисом отношений.

Они с Володькой возвращались от его родителей, Борис ехал домой из командировки. Андрюша прислал ноты, Маська… да, Маська, а не Вета вышла в коридор прочитать партитуру. Они разговорились…

Случайность? То, что сейчас пели именно это?

Может быть. А может, и нет.

Волнение улеглось словно по волшебству. Где-то близко стояли слезы — облегчения и какой-то незнакомой светлой радости. Они не мешали.

Руслан пел идеально. И не только Руслан. Так — Вета знала это точно — они не пели еще никогда. Как будто каждый из них сейчас вкладывал в слова библейского псалма что-то свое, особое, очень важное.

Кто это сказал, что нет неверующих людей, есть нерелигиозные? Да не все ли равно, кто именно?

Та сила, которая где-то рядом… Она не наказывает, не заставляет. Она даже не помогает, если этого не нужно или если ты справишься сам. Она может показаться равнодушной, отстраненной, несправедливой. Возможно, по нашим меркам, это так. И все же… она будет утешением и поддержкой — если захочешь. И если ты в это не веришь, если она тебе не нужна, значит, твое время еще не пришло.

Зал замер. Словно даже и не дышал никто.

Вета давно научилась определять, насколько захватывает слушателей пение и с чем это связано: с красотой мелодии, со словами, с чистотой исполнения, или, может, с теми эмоциями, которые удалось передать. Сейчас… наверно, подействовало все вместе.

Борис… Вета заметила краем глаза, он смотрит на нее так же, как на самом первом концерте в ноябре. С восторгом и… растерянно, что ли?

Последние звуки — и тишина, которая спустя несколько секунд взорвалась аплодисментами, непривычно долгими. И хорошо, что долгими: слезы подступили к самым глазам. Ну как тут теперь петь?

Она быстро взяла себя в руки, пока объявляли следующий номер. И дальше все шло хорошо. Хотя, конечно, и не с тем волшебством, но это уже было неважно.

Что-то действительно произошло. Именно сейчас. То, от чего зависела вся ее дальнейшая жизнь.

— Ребята, это было круто! — как только они закончили и ушли за кулисы, Вета сгребла всех в кучу и обняла, насколько хватило рук. — Какие вы все молодцы!

— Какие мы молодцы! — поправил Андрей.

— Да-да, ты, Масечка, в первую очередь! — Ирочка повисла у нее на шее, едва не свалив.

— А давайте мы сейчас куда-нибудь пойдем и отметим немножко? — предложил Руслан. — Я же должен проставиться. Да и повод, кажется, не один, — он с улыбкой взглянул на Вету.

— Да-да, идем! — загомонили все вместе.

— Только я Бориса возьму, ладно? — сдалась она.

— Ну а как же без него-то, — Сережа обнял ее за плечи. — Он ведь как раз тоже повод.

Формально это был самый обыкновенный концерт, не знаковый. Даже половинка концерта. Но все понимали то же, что и Вета: сейчас произошло нечто особенное. Как будто нашлась недостающая деталька пазла и картинка наконец сложилась.

Когда-то они остались вместе, потому что им было комфортно — и петь, и общаться. Маська, Алла, Андрей, Сережа, Ирочка. Володька, затеявший революцию в хоре Макара, все эти годы стоял особняком. Словно снисходил до них. Костя — тот и вовсе был чужеродным элементом, который изначально воспринимали как нечто неприятное и временное. И он всячески это впечатление о себе поддерживал.

Еще не так давно Вета думала, что они… не сказать прямо друзья, скорее, приятели, которым нравится работать вместе. Может быть, именно потому, что не хватало этого нужного кусочка пазла, без которого они не могли стать единым целым?

Руслан вписался идеально. И не только голосом. И теперь картинка сложилась. Неважно, что рихтовать его предстояло основательно. В конце концов, с Сережей и Ирочкой возни тоже хватало. И даже то, что о Руслане они толком ничего еще не знали. Это был совсем другой уровень восприятия. Как сигнал радиолокации «свой — чужой». Володька «своим» не был, Костя и подавно. А вот Руслан — был.

Именно это они сейчас и праздновали в первую очередь, а помолвку Веты — заодно, и тут не было ни капли обидного.

Она наивно рассчитывала, что посидят в какой-нибудь кафешке часик, но, похоже, разгуляй получился основательный. И Вета нисколько не удивилась тосту Сережи, который почти дословно озвучил ее мысли:

— Ребят, я думаю, вы все поняли, что день рождения нашего ансамбля именно сегодня, а не три с лишним года назад, когда нас оформили как творческий коллектив «Мелодика». Конечно, ничего нет вечного, но я надеюсь, что мы еще не раз отметим эту дату — тридцать первое января.

В этот момент Вета поймала взгляд Бориса, и в глаза бросилась складочка между бровями. Как будто думал о чем-то не самом приятном. Слегка царапнуло, и холодок пробежал, но мысль эту Вета оттолкнула.

Не сейчас.

В разгар веселья позвонил Славик, поинтересовался, как все прошло.

— Отлично прошло, Слав, — Вета вышла из зала в вестибюль. — Румянцев не пришел и не предупредил, так что увольнять будем по статье, докладную я напишу. А мальчика оформляем с первого. И хорошо бы ему еще за сегодняшний концерт заплатить. Можно замену сделать задним числом?

— Попробуем, — пообещал Славик. — Припиши туда же, что в связи с прогулом Румянцева тебе срочно пришлось искать замену и что просишь оплатить выход.

Закончив разговор, Вета направилась к туалету, но вовремя затормозила, заметив в закутке перед дверью бурно целующуюся парочку.

Во блин, и когда успели, только что ведь за столом сидели!

Алла испуганно выглянула из-за спины Андрея, но Вета, подмигнув, ретировалась.

Ну вот, кажется, и еще одна проблема разрешилась сама собой.

— Ветка, а не пора ли нам пора? — шепнул на ухо Борис.

Она посмотрела на часы и присвистнула: начало первого!

— Мне уже было сказано по телефону: где гуляла, там и ночуй, — рассмеялась Ирочка. — Но потом властелин сменил гнев на милость и разрешил отрываться до упора.

— Идеальный муж, — одобрил Сережа. — Моя Натальмихална к детям уехала, так что никто собаку по следу не пустит. Руслан, а у тебя девушка есть?

— Ну… была, — смутился тот. — Сейчас нет.

— Ничего, найдешь. Чтобы певец — и без девушки?

— Мы пойдем, пожалуй, — Андрей приобнял за плечи Аллу, и, похоже, все поняли этот жест верно.

— Куда вас подбросить? — Борис поднялся, Вета за ним.

— Да не надо, пешочком дойдем, — отказался Андрей.

— Эй, вы это… смотрите, — Ирочка хихикнула в ладошку. — Вам до венчания ни-ни!

— Как-нибудь разберемся, — Алла опустила ресницы, пригасив лукавый блеск.

В машине долго молчали. Вете не хотелось терять очарование этого вечера, а Борис думал о чем-то своем, но потом все же спросил:

— Скажи, Вет… насколько важен для тебя твой ансамбль? И ребята, и сама работа?

Она хотела отшутиться, но покосилась на его напряженный профиль и поняла, что отвечать надо всерьез. Черт знает почему, но… надо.

— Очень важен, Борь. Как бы тебе объяснить? Вот Серега сказал: ничего нет вечного. Это правда. Сколько мы еще будем вместе петь? Сегодня нас слушают, а завтра «Концерт» скажет, что билетов продается мало, и не подпишет с нами новые договоры. Кто-то может заболеть, умереть, уехать…

— Уйти в декрет, — подсказал Борис.

— Или так, — кивнула Вета. — Рано или поздно мы попрощаемся. Но сейчас для нас всех важно, чтобы мы пели вместе так долго, насколько возможно. Понимаешь, это не просто работа…

— Я видел. Поэтому и спрашиваю.

— Это как… у меня такого не было никогда, но все равно. Вот собирается в праздник за столом большая семья: родители, дети, внуки, правнуки. Может, по жизни они чем-то друг друга раздражают, создают проблемы, но в этот момент они вместе, и им хорошо. И все понимают, что так не будет вечно. Точно так же кто-то умрет, или уедет, или кто-то с кем-то рассорится. Но все равно хочется, чтобы это единство сохранялось как можно дольше. Потому что оно очень нужно. Понимаешь, Борь, у меня никогда не было настоящей семьи. Может, у нас когда-нибудь такая и будет — большая. Не знаю. Но сейчас ребята для меня не просто друзья или коллеги, это больше. Наверно, слишком пафосно, но они для меня… часть жизни.

— Знаешь, Вет… — Борис смотрел прямо перед собой, на дорогу. — Я очень тебя люблю.

— И я тебя, — ее рука осторожно легла на его колено.

На следующий день, когда Вета проснулась, Бориса рядом не было. Набросив халат, она вышла на кухню и увидела его стоящим у окна, ухом в телефон. Судя по выражению лица, разговор был не слишком приятным.

— Да, Максим Николаевич, я все понял, — Борис покосился на нее и отвернулся. — Нет, не передумаю. Спасибо вам большое за предложение. Всего доброго.

Вете стало страшно, словно обожгло изнутри. Мгновенно связались воедино его напряженная задумчивость, вчерашние вопросы в машине, этот разговор.

Предложение? Не передумает? Что такого ему могли предложить? Уехать далеко и надолго? Одному? Или с ней вместе?

— Вет, все нормально, — повернувшись к ней, он рассмеялся. — Мне предложили работу, я отказался, только и всего. Иди мойся, я завтрак приготовлю. А потом, если не возражаешь, сядем и обсудим по свадьбе — как, когда и все такое.

_______________

*"Се ныне благословите Господа" Ипполитова-Иванова в оригинале (не в обработке Чеснокова!) можно послушать в моей группе ВК в разделе "Видео"

Я поторопился сказать Ветке, что люблю ее.

Иначе не принял бы решения для себя одного, оставив ей выбор: либо поехать со мной, либо…

Поторопился ровно на два дня. Может, был где-то близко. Как она говорит, в зоне звука.

Фальстарт…

Но он требовался, чтобы понять, насколько она важна для меня. Нужно было услышать ее на том концерте, увидеть на посиделках после него. Ветку и ее певунов — смешное слово. Нужно было задать вопрос, что они значат для нее, и услышать ответ.

И все встало на свои места.

Если я люблю ее, не поставлю перед таким выбором. Вообще не заставлю выбирать, потому что любой выбор по своей сути зло. В нем семена будущих сомнений. Рано или поздно они возникнут: а вдруг другой вариант был бы лучше?

Я не заставлю Вету выбирать между ее любимым делом — и моим любимым делом. Не заставлю делать выбор за нас обоих. Мне не нужна жертва, которая сделает ее несчастной. Не хочу для нее судьбы моей матери. И точно так же не хочу, чтобы она потом грызла себя за то, что лишила меня возможностей карьерного роста.

Если будет счастлива она, буду счастлив и я. И наоборот.

Банально — но верно.

А я в этом плане не похож на отца. Да, честолюбие никуда не денется, но я не из тех, кто всю жизнь будет плакать об упущенной возможности. Еще одна банальность: когда закрывается одна дверь, открываются другие. Значит, появится что-то новое, не хуже. А может, и лучше.

Если как следует поскрести, минусов в этом предложении не меньше, чем плюсов. Но я не собирался заниматься подобным анализом. Просто отказался и закрыл для себя эту тему. Для нас обоих. И принял решение, что никогда ей об этом не расскажу. Ни сейчас, ни когда-либо, потому что это ни к чему.

У нас и без того достаточно сложностей. Но если мы будем вместе, со всем справимся. Вот в этом у меня точно нет никаких сомнений.