В девятистах семидесяти милях к югу, в заросшем саду на южном побережье Сицилии, недалеко от виллы, не обращая внимания на развевающийся подол длинной юбки, босиком по воде шагала Эбигейл Дэйвеншоу.

Теплый ночной воздух доносил аромат базилика, росшего в горшках возле старого сарая садовника. Из-за закрытых ставнями окон слышались голоса и детский смех. Всю жизнь Эбигейл была слепой, но ее господин и благодетель, человек, который вырастил и воспитал ее, не позволил слепоте помешать ее способностям. Он часто повторял, что слепота и зрение не противоположности и что мнение об их противостоянии друг другу — это лишь предрассудок зрячих. За прошедшие годы Эбигейл узнала, что существует множество видов зрения. Она ходила не во тьме, а в некоем подобии снежной дымки, присутствовавшей по краям ее внутреннего зрения как днем, так и ночью. Она ощущала яркий свет лампы или жар солнца в ясный день, особенно когда поворачивала к ним лицо. Эбигейл по-прежнему была худой — как та школьная учительница с гордой осанкой, которой она некогда была в Карндейле, но теперь в ней ощущалось нечто новое. Груз ответственности за детей, которых она привезла из Англии, и за новое убежище, которое они строили здесь, изменил ее.

Эбигейл нравилось то время дня, когда спасенные дети под присмотром Сьюзен занимались своими делами, а она могла выскользнуть в сад и остаться наедине со своими мыслями. Теперь же подростки, которых она так полюбила, оказались разбросаны по свету: юный Оскар здесь, с ней, защищал и наставлял малышей; Рибс вместе с Элис расхаживала по бульварам Парижа; ее старшая подопечная Комако где-то в Испании охотилась за обитающим там, по слухам, глификом. Чарли, как она надеялась, был где-то в Северном море и, возможно, уже вернулся в Эдинбург. Она больше всего беспокоилась о нем, ведь он утратил свой талант хаэлана — точнее, Бергаст украл его, буквально вырвал на краю орсина. Молодой разум Чарли переполняла злоба, и он винил себя в случившемся в Карндейле — почти во всем. И где-то на задворках сознания Эбигейл всегда оставался Марлоу, маленький Марлоу, затерявшийся в мире мертвых — возможно, и сам уже ставший одним из них.

С мрачным видом она пригладила и без того туго затянутые волосы. Нет, нельзя допускать такие мысли.

Больше всего ей хотелось собрать всех вместе и предложить им убежище — тихую гавань, где они могли бы просто наслаждаться юностью, постигать свои таланты и учиться скрывать их в мире рядовых людей, которые боятся всего необычного.

Но, проводя пальцами по листьям бугенвиллеи, она с печалью думала, что, вероятно, этому не суждено сбыться.

Им повезло вообще оказаться здесь. Вилла с прошлого века находилась в доверительном управлении Карндейла, древнего убежища талантов. Это подтвердили документы, случайно обнаруженные среди бумаг Маргарет Харрогейт в Лондоне, и тогда Эбигейл приняла безрассудное решение перевезти всех на юг. Окна главного дома, расположенного на скалистом мысе у самого моря и бывшего в свое время в распоряжении некой англичанки, заколотили еще восемьдесят лет назад, в эпоху Наполеоновских войн, и с тех пор в нем никто не жил. Крыша местами провалилась. Из каретного домика произрастало дерево. Всю виллу окутывала атмосфера глубокой печали — возможно, так ощущалось уходящее время. На второй неделе Чарли с Оскаром нашли под прачечной потайную комнату — длинное помещение, вырубленное в скале, с выбитыми на стенах надписями. Эбигейл с удивлением провела по ним пальцами, прислушиваясь к эху мальчишеских шагов, и в душе ее зародилась надежда. Она изучала грубые изображения орсинов, талантов, рогатой фигуры, которая, по ее мнению, представляла другра — древнее зло, питавшееся молодыми талантами и соблазнившее Джейкоба Марбера. Здесь наверняка хранились секреты, старые истины, но можно ли было их расшифровать?

Большая часть времени уходила на тяжелую работу по восстановлению виллы. Эбигейл провела тыльной стороной ладоней по щекам и, ощутив выступающие вены, подивилась следам, что годы оставили на ее теле. Волосы она по-прежнему зачесывала назад, оставляя открытыми лицо и шею, а глаза прикрывала повязкой. Как всегда, ради детей. Старая повязка, подарок, сделанный благодетелем много лет назад, пропала, когда на них напал Джейкоб Марбер, во время пожара в Карндейле. Теперь же это была обычная черная ткань, купленная на рынке в Палермо во время сбора припасов для долгой поездки в Агридженто.

Дойдя до каменного фонтана в центре сада, она остановилась. Все дорожки, словно спицы колеса, сходились здесь. Под благоухающими гибискусами и магнолиями стояла гнилостная вонь, напоминающая тяжелый смрад скотобойни. Эбигейл повернулась к ней лицом.

— Мистер Чековиш, пожалуйста, скажите Лимениону, чтобы он отошел от фонтана.

Со стороны скамейки слева от нее раздался шум, и мальчишеский голос зашипел:

— Лименион! Я же говорил тебе не ходить туда. Это неприлично. — И тут же с сожалением обратился к ней: — Мне очень жаль, мисс Дэйвеншоу, честное слово. Просто ему нравится держать ноги в воде. Ему здесь так жарко.

— Р-рух, — произнес голем.

Послышался звук шевелящейся грузной плоти.

— Возле сарая садовника стоит бочка с водой, Лименион, — строго, но без раздражения сказала Эбигейл.

Она подумала о том, как храбро вело себя это существо во время того страшного осеннего пожара, как оно пожертвовало собой, сражаясь с Джейкобом Марбером, и как было разорвано на куски. В последние дни их пребывания в Палермо Оскар исчез, а потом появился с обновленным Лименионом. Она не стала спрашивать, откуда взялся материал для обновления.

Сам Оскар тоже изменился. Он будто взял на них с Лименионом ответственность за безопасность других детей и на удивление серьезно подошел к своей роли. Он все еще отличался некоторой робостью и нерешительностью, но теперь в его голосе все чаще звучали стальные нотки. В свои тринадцать лет он уже столкнулся с невиданными для многих ужасами и выжил. Как бы то ни было, он навсегда потерял невинность и уже никогда не обретет ее вновь.

«Как и все они, — с досадой подумала Эбигейл. — У них никогда не было настоящего детства».

— Джубал и Мередит почти закончили восстанавливать стену, как вы и просили, — сказал Оскар. — Лименион помогает. Я знаю, что они оба клинки, но они еще маленькие, долго не выдерживают. Скоро стена станет достаточно прочной, и под нее будет трудно сделать подкоп. Лименион думает, что это была собака. И еще, мисс Кроули просила передать, что в кладовой снова не хватает муки и соли. Она сказала, что повозка опаздывает, и хотела спросить вас — может, ей подыскать нового бакалейщика?

До города было около часа езды. Эбигейл покачала головой:

— Мисс Кроули привыкла к английскому расписанию. Думаю, нам всем придется привыкать к сицилийским порядкам.

— Р-р-р-р, — согласился Лименион.

— А что насчет мистера Овида? Есть какие-то новости?

— Сегодня утром из города на почту прибежал посыльный мальчишка из лавки. Чарли прибыл в Эдинбург, он в безопасности. Больше никаких подробностей.

— И ничего про надпись? Или про женщину-алхимика, которая может нам помочь?

— Наверное, он написал письмо сразу же, как приехал, — задумчиво ответил Оскар. — Ну, знаете же, как он обычно пишет. Так вот, эта записка еще короче. Но… мисс Дэйвеншоу…

— Да?

— Утром Лименион нашел кое-что у стены. Кое-что… неестественное.

Эбигейл заинтересованно повернулась к нему.

— Может, это была собака… Или раньше была. Одна из тех диких собак с холмов. Трудно точно сказать. У нее не было головы. И что-то впилось в нее, разорвало на части. Там, откуда я родом, сказали бы, что это дело рук волков. Вот только внутренности никто не съел, мисс Дэйвеншоу. Их просто… вытащили и разложили вокруг убитой. Словно… предупреждение.

Эбигейл вдруг охватила тревога. Нащупав выступ каменного фонтана, она села и провела рукой по прохладной водной глади.

— На Сицилии нет волков, мистер Чековиш. Где сейчас эти останки?

— До сих пор там. Я не хотел к ним прикасаться. Что-то в них мне показалось… неправильным. Как думаете, что это могло быть?

— Может, ничего особенного, — сказала она тихо.

Слева от нее, будто лошадь после скачки, тяжело пыхтел Лименион. В разрушенном бальном зале виллы кто-то заиграл на старой пианоле, и по саду разнеслась жутковатая нестройная мелодия. Эбигейл подумала о тайной комнате под прачечной, с древними рунами и резными изображениями талантов, и о бродящих за стенами диких собаках. Подумала о привезенных из Англии детях со слабыми, еще не до конца оформившимися талантами и о том, как Сьюзен Кроули суетилась над ними, словно заботливая мать. Это должно было быть безопасное, надежное место.

Она встала, ощущая внезапно накатившую усталость.

— И что мне делать с этими останками? — спросил Оскар.

— Закопать, — ответила Эбигейл. — Закопайте там, где никто не найдет.

Повисев на руках, Комако Оноэ спрыгнула с железных перил, ощущая, как в лицо бьет утренний барселонский дождь, и беззвучно приземлилась на булыжную мостовую.

В зубах она сжимала нож.

Человек с черной собакой — злой талант, которого здесь называли el Vicari Anglès[1], — уже скрылся за углом. Несмотря на дождь, небо было светлым, и Старый город с его каменными кварталами и неровными улицами казался Комако странным. Лучше всего она изучила его в темноте. Щурясь от света, она то и дело подносила руку к лицу. Мелкий дождь превращался в липкий туман.

На плечах ее лежал темный, пропитанный дождем плащ, ноги путались в мокрых пурпурных юбках. Сыпь на руках прикрывали перчатки. Заплетенные в тяжелую, похожую на кнут косу волосы скрывались под плащом. Комако присела, прислушиваясь. В столь ранний час узкие извилистые улицы Готического квартала Барселоны, к счастью, были пусты. Она хорошо усвоила, что в это время одинокая девушка многим могла показаться легкой добычей, а у нее не было ни минуты, чтобы учить мужчин уважению.

Хотя это навряд ли представляло для нее какие-то трудности.

Она выслеживала «английского викария» уже две недели, ночь за ночью. Говорили, что он бродит по улицам один, с черным псом, следующим за ним по пятам, — зловещая фигура, появившаяся после сожжения Карндейла. Он бежал с небольшой группой талантов, мелкими воришками, и спрятался где-то в городе. Работница красильного цеха в Вальядолиде поклялась, что они знают путь к испанскому глифику, поклялась с ужасом в глазах, когда пыльная веревка Комако стянула ей горло и оставила черные, похожие на ожоги пятна. Комако решила ей поверить.

Шаги фигуры стихли. Комако перешла на бег, смахивая капли с глаз, в которых вспыхнула стальная жестокость.

Теперь она стала другой. В ней проявились невиданная ранее холодность, суровость. Она вызвалась поехать в Испанию в одиночку, чтобы найти испанского глифика, отчасти потому, что не могла выносить присутствия остальных. Прежде всего выживших в Карндейле малышей, которых не смогла защитить. Но еще и лучшую подругу, Рибс, едва не убитую личем Джейкоба, и Чарли с грустными глазами, наблюдавшего теперь за ней как бы издалека, словно за незнакомкой. Утрата Марлоу, казалось, отдалила их друг от друга, пусть горе и было общим для всех. И темная правда — по-настоящему ужасная правда, хоть она никому никогда в ней не признается, — заключалась в том, что в глубине души Комако не верила, что Марлоу выжил. Он просто умер и пропал, как ее сестра Тэси, как и все остальные. Потому что таков мир.

Сказать по правде, после той ужасной ночи в душе Ко что-то переменилось. Там будто стало меньше надежды. Наверное, из-за того, что она вновь увидела Джейкоба, который некогда, словно старший брат, предлагал ей доброту и утешение. Она вспомнила, как они вместе сидели на крыше старого театра Кабуки под звездами, вспомнила, как он шептал ей что-то о семье и любви и о том, что никогда ее не бросит. Но потом он поддался соблазну другра… «Нет! — остановила она себя. — Скажи, как было на самом деле!» Он позволил себе поддаться соблазну, сам выбрал этот путь, превратившись в монстра. А ведь она многим на него походила. Походила всегда. И знала об этом.

Это ее и пугало.

Теперь же она единственный уцелевший повелитель пыли, единственная, кто готов сражаться. Старых талантов больше нет. Нет и Фрэнка Коултона. Да, Комако приехала в Испанию в одиночку, чтобы уберечь остальных от опасности, но, если быть до конца честной, оказалась здесь еще и потому, что не хотела, чтобы друзья увидели, на что она готова пойти.

Но на что именно?

Что бы это ни было, она это сделает.

Комако следовала за человеком с черной собакой по бульвару Ла Рамбла, держась в тени платанов, а когда тот дошел до Бокерии, нырнула в лабиринт улиц позади рынка. За древними стенами виднелась новая застройка квартала Эшампле — фешенебельные площади и новые квартиры, становящиеся выше с каждой неделей, наплевав на дождь. Но в самых старых районах, в лабиринтах переулков, где она сняла комнатушку над лавкой канатчика, царили лишь тени, раздавался скрежет тележных колес, а грязные улицы были усеяны лужами. Ее это вполне устраивало.

Мужчина пересек небольшую площадь с фонтаном в виде сатира, задержавшись на углу переулка с разваливающимися домами. Мелькнул развевающийся шарф, скрывший на мгновение поднятый воротник пальто и надвинутую на лоб шляпу. Мужчина был очень высоким. Лица отсюда не разглядеть. Он размахивал тростью с серебряным наконечником словно оружием, а мастиф рысью следовал за ним.

Подойдя к черной двери с прибитым к ней железным молотком, мужчина вынул из кармана кольцо с ключами. Пес повернул морду к дождю и посмотрел прямо на Ко. У нее перехватило дыхание: в такую погоду управлять пылью она не могла и единственным оружием оставался зажатый в кулаке нож. Но мужчина ее не заметил; пригнувшись, он вошел внутрь, и пес, будто живая тень, скользнул за ним следом.

Комако быстро пересекла площадь. За незапертой дверью она обнаружила побеленную прихожую и уходящий во мрак коридор. В нише на блюдце стояла погасшая свеча. Ко сняла перчатки, крепко сжала фитиль в кулаке — и через мгновение свеча вспыхнула.

Ей нужно было только поговорить. Эти таланты должны подсказать ей, как найти испанского глифика. Вот и все. Она не собиралась драться, не хотела причинять кому-то вред.

«Но ты ведь все равно взяла с собой нож, не так ли? — подумала она. — Вряд ли он потребуется тебе в помещении».

На мгновение она пожалела, что с ней нет Рибс или Чарли, а после нахмурилась от собственной слабости. Мокрые следы ботинок вели к двери в подвал. В воздухе ощущались странный металлический запах и что-то еще. Что-то нечистое.

Она спустилась по лестнице.

Потолок подвала держали столбы с арками из каменных блоков. Пол был уляпан грязью. Комако отложила нож и, притянув к себе пыль, почувствовала кожей старую боль. Затхлый запах казался знакомым. В дальнем углу подвала горела еще одна свеча.

Над грубым столом, спиной к ней, склонился мужчина. Тот самый талант, которого она выслеживала. Он снял шляпу, и стало видно, что с одной стороны его волосы сожжены. Ухо выглядело уродливым, словно оплавленный кусок воска. Когда она приблизилась, он чуть повернул лицо и из темноты раздалось рычание огромного черного мастифа. На плаще блестели капли воды. В темном углу виднелась куча одежды.

— Por qué me molestas aquí?[2] — спросил мужчина хриплым голосом, выпрямляясь и разворачиваясь.

Комако тут же притянула к свободной руке тугое кольцо пыли. Ее пронзила боль. Свеча за спиной мужчины обрисовывала лишь его темный силуэт — выше и шире, чем ей казалось раньше. В одной из испещренных шрамами рук он как оружие держал трость с серебряным наконечником. Когда Комако подняла свою свечу, то на мгновение смутилась, не понимая, что именно видит перед собой. Впалые, покрытые щетиной щеки, усохшие губы, расходившиеся при каждом вздохе. Слезящиеся глаза. Одно веко, тонкое как бумага, дрожало будто лист на ветру. На прорезанном глубокими морщинами лбу разметались волосы. Затем все черты сложились воедино — и она поняла, что лицо его обезображено ожогами. От изумления она задержала дыхание.

— Мистер Бэйли? — прошептала Комако.

Он, нависая, наблюдал за ней. И вдруг в его глазах блеснуло узнавание — узнавание, смешанное с отвращением.

— Мисс Оноэ, — сказал он. — Что вам нужно? Почему вы здесь?

Она поразилась тому, как быстро забилось ее сердце. В Карндейле все они опасались его, слуги доктора Бергаста, который каждому из них мог приказать отправиться в кабинет директора в любое время дня и ночи. Он никогда не улыбался, редко говорил и не придавал никакого значения страху, который внушал остальным.

Тогда она тоже боялась и ненавидела его.

Теперь же Ко трясла головой, пытаясь понять, как он здесь оказался. Мисс Дэйвеншоу ведь утверждала, что видела его мертвым, разве не так? В ту последнюю ночь в Карндейле. Мертвым, с разорванным горлом. Почему же он до сих пор жив? Но вдруг Ко поняла, что ей на это плевать. Она смотрела на него — на его шею с ужасными шрамами, на блестящие капли на лице, будь то капли дождя или слезы, — как на человека, который был ближе всех к тому, кто все это устроил. На мгновение испанский глифик, как и цель ее поисков, стерся из памяти. Остался лишь гнев. На сжатом кулаке сгустился комок пыли.

— Вы знали? — требовательно спросила она. — Вы знали о плане доктора Бергаста? Что он хотел заполучить силу другра для себя? Что он использовал нас, использовал Марлоу…

Но мистер Бэйли продолжал молча взирать на нее.

— Какое это имеет значение? — тихо сказал он. — Оглянитесь. Он потерпел неудачу. Теперь нам придется пережить последствия этого.

И тут, к своему ужасу, она поняла, что в тени лежит не куча одежды. Это были тела. Она насчитала четыре. Три женщины и один мужчина. Сильно изуродованные, почти разорванные на части. К счастью, их лица прикрывали плащи и рубашки. К одной из стен тянулось густое пятно крови.

— Был еще один, маленький мальчик, — продолжил мистер Бэйли. — Хуан Карлос. Заклинатель.

— Ему удалось уйти?

— Никому не удается уйти.

Комако заставила себя посмотреть на тела, одно за другим. А затем спросила:

— И кто это сделал, мистер Бэйли?

Но, уже задавая вопрос, она знала ответ. Когда он произнес это слово — другр, — по всему ее телу пробежало что-то холодное, страшное. Она еще сильнее сжала кулак с густой черной пылью. Под не закрывающимся до конца веком мужчины блеснул мутный глаз с молочным отливом. Он не лгал. Но ведь ему не известно то, что знает она: что другр мертв, что доктор Бергаст уничтожил его у орсина.

— Не может быть, — прошептала она. — Вы сами видели? Как другр… сделал это?

— Сейчас везде опасно, мисс Оноэ, — сказал мужчина. — Для любого из талантов, даже для такого повелителя пыли, как вы.

Комако с трудом заставила себя вновь взглянуть в его искаженное лицо. Посмотреть по-настоящему. Она услышала достаточно.

— Я ищу «английского викария», — холодно произнесла она, сдерживая ярость. — Таланта с черным псом и серебряной тростью. Мне сказали, что он знает путь к испанскому глифику. Это вы?

— А, это… Нет. — Он тяжело опустился на стул. — Уже нет.

— Что вы хотите сказать?

Он проигнорировал ее вопрос.

— Он вернется. Это будет продолжаться, пока он не найдет меня. Думаю, он ищет именно меня. Да. Да, меня.

На пол с плаща Комако падали капли дождевой воды. Ей казалось, что мужчина наполовину безумен.

— Нам нужна ваша помощь, мистер Бэйли, — сказала она, не в силах сдержать дрожь в голосе.

Древние стены вокруг них скрипнули.

— Вам? — мистер Бэйли медленно поднял искаженное лицо с пустым взглядом. — Кому это вам?

— Мне с мисс Дэйвеншоу. И еще с некоторыми детьми. Мы выбрались оттуда.

Он изучающе посмотрел на нее. Казалось, что он что-то просчитывает.

— А с чего это вдруг мисс Дэйвеншоу разыскивает испанского глифика? Самого древнего и самого опасного из всех глификов. Он скрыт не без причин.

— Ради Марлоу, — резко ответила Комако, ощутив вспышку гнева. — Он исчез в ту же ночь, когда сгорел Карндейл. Сначала он запечатал орсин, но потом… потерялся в нем. Попал в ловушку. Мы думаем, что испанский глифик поможет вернуть его. Он должен знать способ.

Глаза мистера Бэйли расширились.

— Сияющий мальчик? Он потерялся?

— Пока что. Ненадолго.

— Он потерялся, какое милосердие, — в хриплом голосе мужчины слышалось облегчение.

Комако не была уверена в том, что правильно его расслышала. Она подумала о Марлоу, через что ему пришлось пройти, и о том, что этот человек выжил, в то время как погибло столько детей. Внезапно она притянула к себе еще больше пыли, обхватила ею руки мужчины и заставила его выпрямиться перед собой. Запястья и ладони пронзила холодная жгучая боль. Мастиф заскулил и сильнее вжался в солому. Мистер Бэйли стоял перед ней, неестественно пошатываясь, словно вырезанная из воска марионетка. Сейчас она сильнее, гораздо сильнее, чем была в Карндейле. Пусть он сам убедится. Одну струйку пыли она пустила в его ноздрю и сделала погуще. Мужчина закашлялся, стал отплевываться и ловить ртом воздух.

— Вы поможете мне, мистер Бэйли, — произнесла она сурово. — И поможете Марлоу.

В его здоровом глазу мелькнуло что-то похожее на испуг. Но это был не тот испуг, о котором подумала Комако.

— Вы не знаете, что это за мальчик, — прошептал он. — Иначе вы бы оставили его там. Темный Талант грядет, девочка. Он уничтожит все.

Тогда, услышав новость о Карндейле, Кэролайн не сдержала слез. Истинных слез.

Она понимала, что сама была причастна к случившемуся; она читала о трупах, которые один за другим привозили в Эдинбург в полицейских фургонах. В своем воображении она представляла всполохи неестественного пламени по всему каменному зданию и старые таланты, выстраивающиеся цепочкой, пока к ним из темноты выходил Джейкоб Марбер. Она почти слышала, как с тихим грохотом рушится орсин и огонь пожирает древний вяз на острове посреди озера.

Прошло почти четыре месяца, а Кэролайн так и не собралась с духом, чтобы отправиться к развалинам и посмотреть на все своими глазами.

Вот только она продолжала ходить в морг, стоять над мертвецами и платить за их погребение не скупясь. Тяжелее всего было видеть трупы детей, но потрясали ее и тела слуг, садовников, старых талантов — многие из них были ужасным образом изуродованы. Что бы мистер Макрей с помощником ни думали о пожилой женщине в грубой одежде и с покрасневшей от труда кожей, они уважали ее. Некоторых умерших она знала по именам. Другие упокоились в безымянных могилах под стальным небом. Она да ее брат были единственными посетителями, которые ездили в черном экипаже из «Свечной Олбани» на кладбище. Ездили так часто, что кобыла в упряжке научилась сама преодолевать этот путь безо всяких понуканий.

Не проходило и ночи, чтобы она не вспоминала тех воспитанников Карндейла, которые однажды пришли к ней в поисках ответов на вопросы об искаженных глификах. Комако, Рибс, Оскар. Они были полны ярости и уверенности в своей правоте. Она же объяснила им, как можно уничтожить орсин: вырезать сердце глифика и погрузить его в портал. Но она не верила в то, что у них получится. Тогда в ней кипели гнев, злоба и обида на Бергаста. Но кто знает, правильно ли она поступила, учитывая страдания, последовавшие за этим? Иногда, закрыв глаза, она вспоминала то, что случилось, снова слышала панический стук в дверь лавки в ту роковую ночь, снова видела ту американку, мисс Куик, растерзанную и окровавленную, лежащую на крыльце в окружении испуганных детей, среди которых была Комако с друзьями.

Они провели здесь две недели, преследуемые ужасом. Сидели в подвале, теснились в коридорах, бродя по проходам, пока не было покупателей. Достаточно долго, чтобы некоторые из них оправились от пережитого, чтобы самые старшие ученики — Комако, Оскар и Рибс — смирились с тем, что никто больше не выжил. Две недели она варила жидкую кашу и раздавала им черствый хлеб. Две недели ее застенчивый брат Эдвард сидел в своей комнате, боясь показаться им на глаза. Две недели Кэролайн ходила по моргам, а потом вернулась в лавку, чтобы рассказать обо всем Элис Куик. Элис нравилась ей своими твердостью и молчаливостью, но проглядывала в этой женщине и ошеломившая Кэролайн печаль. Печаль, а под ней нечто темное. Именно Элис однажды ночью, проверив барабан своего револьвера, решила отвезти всех на юг, по старому адресу миссис Харрогейт в Лондоне. Для Кэролайн с братом их было слишком много, а площадь Грассмаркет находилась чересчур близко к руинам. Свой план Элис излагала тихо и размеренно. И именно Элис позже сообщила в письме, буквы в котором выводила старательно и усердно, о своих опасениях по поводу другра, который, возможно, и не был уничтожен, и о том, что Кэролайн следует соблюдать осторожность, поскольку ее подопечным до сих пор может угрожать опасность. Хуже того: все они боятся, что в том, другом мире может находиться одинокий мальчик Марлоу.

Кэролайн задумчиво изучила это письмо при свете лампы. Почерк Элис был на удивление плохим. Конверт отправили из Палермо на Сицилии в конце года. Со дня разрушительного пожара в Карндейле прошло четыре месяца. С тех пор не поступало никаких вестей.

Это случилось шесть лет назад, в другом месте. Теперь она была совсем другой. Четырнадцатилетняя Джета спокойно смотрела в дребезжащее окно наемного экипажа, наблюдая за проплывающими мимо шотландскими пейзажами, и вспоминала. О том, что было раньше, о том, что она потеряла. Ночью выпал снег, и белые дорожки уже почернели от грязи проезжающих повозок.

Детство ее выдалось не самым лучшим. Маленькой Джета испугалась бы того, во что она превратилась. Она убивала взрослых мужчин и женщин в грязных переулках Уоппинга, и вовсе не из крайней нужды; она убивала людей в Олдгейте и Саутварке ради выгоды и цели, а теперь была готова убить кого угодно в любом районе по приказу спасшего ее человека. Кожа ее была такой же смуглой, как у дяди, а смоляные волосы — как у тети. Она заплетала их в две косы, свисающих на грудь, как у даки-дедж. Густые брови соединялись в длинную строгую линию. Губы были полными, глаза — такими же черными, как и волосы, жесткими, кроме тех случаев, когда в них попадал солнечный свет. Тогда в их глубине мелькала та маленькая девочка, которой она была раньше. Но ярость к табору никогда не покидала Джету и отражалась в сжатой челюсти и свирепости взгляда. Гнев жил внутри нее так долго, что стал ее частью, как талант, как отполированные до блеска желтые кости двух пальцев на левой руке. И то, что она ненавидела больше всего, то, что винила во всех своих страданиях, в своем мрачном одиночестве, во всем, что ей довелось испытать за короткое время пребывания на этой земле, было именно тем, что делало ее особенной, — талантом. Будь все они прокляты.

Она подняла лицо. Напротив сидела мисс Рут и наблюдала за ней.

— Постараемся закончить побыстрее, — сказала та, разглаживая одеяло у себя на коленях.

Мисс Рут была намного старше Джеты и обидчива по натуре, а еще не любила надолго оставлять подземный мир Водопада. Когда-то, давным-давно, она была обращателем, пока ее не покинул талант, после чего испуганную и одинокую девочку вывезли из Карндейла. Пять лет она выступала в роли посредницы между Клакером Джеком и Джетой. Именно Рут устроила Джету в тот сомнительный пансион в Биллингсгейте, где костяной ведьме разрешили жить в обмен на кое-какие услуги.

Стальные седые волосы, бледно-голубые глаза и темно-синий плащ вкупе с ее неподвижностью придавали Рут по-зимнему холодный вид.

— Тебе нужно принять настойку, — сказала она.

Экипаж резко затормозил на покрытой слякотью дороге. Рут достала из сумки у своих ног маленький пузырек из граненого стекла и капнула три прозрачные капли во фляжку с холодным чаем. В сумке тихонько звякнули другие флаконы — яды, кислоты, темные зелья.

— Я тебе не домашняя собачка, — прошептала Джета тихо, почти про себя.

Рут лишь усмехнулась:

— Как скажешь. А теперь пей.

Джета на мгновение отстранилась, будто желая показать самостоятельность, но тут же потянулась за флягой, как делала и будет делать всегда. Чай она выпила несколькими быстрыми глотками. Почти мгновенно по костям разлилось онемение; она вздрогнула и провела дрожащей рукой по глазам. Чувствительность отступила, зелье Клакера Джека, что бы в нем ни было смешано, вновь доказало свою силу. Оно не нивелировало ее талант, а лишь ослабило его. Действовало, будто окно с плотно задернутыми шторами: свет проникал, но лишь немного. Зелье делало ее менее опасной, а заодно и приглушало муки, которые она испытывала в окружении большого количества костей. Когда-то Клакер Джек сказал, что большинство костяных ведьм живут в уединении, отшельницами в горных пещерах, сумасшедшими в лесных домиках, потому что не могут отстраниться от тяги к чужим костям.

Джета подняла взгляд к окну — они проезжали через заснеженную рощу. В окне она разглядела свое призрачное отражение. Простой плащ, под ним старое платье из разноцветных лоскутов. Неровные пуговицы из коричневой китовой кости. На левой руке гладкая перчатка из красной лайки, скрывающая два костяных пальца. На горле узкое ожерелье со сверкающей серебряной монетой.

— Ты ведь еще не бывала в Карндейле? — спросила Рут с каменным лицом. — Мерзкое местечко. Сама увидишь.

Джета старалась не показывать своих чувств. Она понимала, что эта женщина презирает ее — презирает и боится в равной степени. Как и все изгои, как их вождь и повелитель, сам Клакер Джек, Рут ненавидела таланты, ненавидела со всей страстной яростью презираемого. Ее разъедала ненависть, сырая злость на то, что кто-то может щедро пользоваться некогда принадлежавшим ей даром.

Да, Джета никогда раньше не бывала в институте. Иногда ей казалось, что ее всегда обходят стороной и не пускают туда, куда другие попадают по праву, полученному при рождении. Она никогда не спускалась и к Водопаду, где жили Клакер Джек и Рут, где в своей подземной нищете обитали изгои. Клакер Джек предупредил ее, что это место не для талантов; если бы там ее застали изгои, то разорвали бы на куски. Он держал в тайне сам факт существования Джеты ради ее собственной безопасности. Он единственный в ее ужасном детстве не бросил ее. «Ты мне как дочь», — сказал он однажды, вытягивая руку, чтобы пригладить ей волосы. Она хранила эти слова в глубине души и никогда не произносила их вслух, тем более в присутствии Рут, потому что знала: эта женщина криво усмехнется и все испортит.

Наемный экипаж неспешно остановился, извозчик спустился на землю, откинул деревянную, сильно потертую ступеньку и широко распахнул дверь.

— Вот то самое место, мэм, — обратился он к Рут, касаясь рукой полей своей шляпы. — Боюсь, тут мало что осталось. Лошади дальше не идут.

Джета вышла вслед за Рут. Под сапогами захрустел тонкий слой снега. Она столько раз за эти годы представляла это место, сначала с тоской, потом с гневом, молясь о том, чтобы его постигла самая ужасная участь. Черные ворота были закрыты, их створки — скреплены цепью, хотя было видно, что они едва держатся в петлях. На столбах лежали шапки снега, перед воротами же он был утоптан. Выведенная красной краской надпись предупреждала посторонних держаться подальше.

— Это из-за всяких зевак, — объяснил извозчик и запнулся, словно боясь их обидеть. — Конечно, я понимаю, вам хочется посмотреть место трагедии. Отдать дань уважения, как говорится. Но это небезопасные развалины. По крайней мере, не для прогулок. Осенью тут одна дама подвернула ногу. А из озера несколько недель назад вытащили труп моряка в увольнении. Должно быть, прочитал в газетах и тоже пришел поглазеть. Говорят, поскользнулся, упал и утонул.

Рут натянула перчатки и перекинула через плечо дорожную сумку, внутри которой звякнули склянки.

— Моряк утонул? Посреди Шотландии?

Возница потеребил усы и с любопытством посмотрел на сумку, словно гадая, что там могло находиться.

— Да уж. Не повезло ему.

— А как узнали, что это моряк? — спросила Джета.

Извозчик удивленно заморгал:

— По татуировкам, мисс. Уж очень странные они были. Мой кузен знаком с парнем, который его нашел. Сказал, что ужас, какая трагедия. Ну, если вы настаиваете, я бы посоветовал вам обеим быть как можно осторожнее. Держитесь подальше от озера. Могу проводить вас, если хотите. Понесу ваши… сумки и прочее.

Он кивком указал на поклажу мисс Рут.

— Мы не нуждаемся ни в носильщике, ни в сопровождении, — резко сказала она. — Только дождитесь нас. Не хотелось бы здесь задерживаться.

Джета подошла к воротам и заглянула внутрь. От холода у нее перехватило дыхание. За воротами простиралось казавшееся девственным ровное снежное поле, словно туда никогда не ступала нога человека, будто там никогда ничего не происходило. Она прошла несколько футов вдоль каменной стены, счистила локтем снег и перекинула через стену ноги. Через мгновение Рут последовала за ней.

— Если не возражаете, позвольте спросить, мэм, как долго вы с дочерью собираетесь здесь пробыть? — полюбопытствовал возница.

Но женщина не удосужилась ответить, а Джета, уже вдыхавшая странный неподвижный воздух Карндейла, даже не расслышала вопроса.

Идти было недолго. Джета остановилась на краю двора и оглянулась. Их кривые следы вели через белое поле к далекой стене, к ожидавшей за ней повозке. Рут шла рядом с ней. Джета поплотнее закуталась в плащ. Перед ними вырисовывалась засыпанная снегом разрушенная усадьба — почерневшие останки на фоне белого неба. Больше всего поражали размеры главного здания и ощущение глубокой старости. Массивная постройка из камня и мрачных обещаний. Она представила всех детей, которые приходили сюда, обретали здесь убежище, — и вновь в ней заклокотал старый гнев. Стены второго этажа местами были разрушены, внутренние помещения погружены во мрак, окна зияли. Скорее всего, стены в какой-то момент раскалились, потому что камни были опалены, а стекла в рамах расплавились. В воздухе, точно дым, висело чувство какой-то неправильности.

Волосы на затылке Джеты зашевелились. Внезапно костями она ощутила темную болезненную тягу, какую не испытывала раньше. Тягу, влекущую ее к поместью. Она резко обернулась к Рут.

— Ты сказала, что поместье заброшено.

— Так и должно быть. А что? Ты кого-то чувствуешь?

— Не кого-то, а что-то, — нахмурилась Джета.

— Кости повелителя пыли?

— Нет, чего-то… живого, я думаю.

— Может, какое-нибудь животное. — Рут достала из кармана нож и проверила лезвие пальцем в перчатке. — Но не будем мешкать. Начнем с орсина, если он еще там. Идем.

Неохотно, все еще ощущая исходящую из разрушенного строения тягу, Джета развернулась и позволила отвести себя через снежное поле к озеру. Вода походила на застывшее стекло и отражала серебристое небо. Покосившийся причал с одной стороны наполовину погрузился в воду, сквозь его доски под ногами просачивалась черная вода. Никаких лодок поблизости не было. Джета посмотрела на остров, на остатки древнего монастыря. На мгновение ей показалось, что из тени развалин на нее взирает какая-то маленькая фигура.

Тут под скрип досок к ней подошла Рут.

— Пожары по озеру не распространяются, — сказала она, указывая кивком на обгоревший остров. — Там поработал не пожар. Раньше там росло дерево. Прямо над орсином. Вяз с золотыми листьями, не облетавшими даже зимой.

— Даже зимой? — нахмурилась Джета.

— Одни говорили, что его питает глифик; другие — что глифик питается им.

Рут поправила горловину плаща и посмотрела на Джету бледными глазами, окруженными паутиной мелких морщинок.

— Тогда я была молода. Очень молода. Я стояла здесь же, и мне казалось, что глифик и дерево — это одно и то же. Мне казалось, что они поют и песнь эта обращена ко мне.

Она скорчила гримасу.

— Какой же глупой девчонкой я была! Надо было ненавидеть это место. Ненавидеть его директора.

Джета смутно вспомнила высокого, сурового и страшного мужчину. Того самого, что отправил ее в работный дом.

— Ну и черт с ним, — пробормотала она.

— Хм-м. Надеюсь, Генри Бергаст сейчас как раз с чертями в аду.

— Я бы и сама охотно отправила его туда, — сплюнула Джета.

— Ну, посмотрела бы я на твои попытки, — тихо сказала Рут, словно опасаясь, что предмет их разговора оживет. — Слабый на его месте так долго не прожил бы. Ты не единственная, кого он отверг. Клакер Джек, узнав о его смерти, поднял бокал — ты знаешь? И еще поднял бокал за всех, чья жизнь оборвалась из-за всей этой «банды талантов».

Последние слова прозвучали с отвращением. Джета попыталась представить Клакера Джека, произносящего тост. Он всегда заботился о ней, присматривал за ней, любил ее — может, даже несмотря на ее талант. Но внутри него таилась ненависть, острая ненависть к Карндейлу. Она снова посмотрела на остров и обратила внимание на то, что половина его поверхности как бы приподнята, словно крышка консервной банки. Из переплетения корней вяза в стороны торчали тонкие ветки, похожие на руки мертвецов.

Но со стороны монастыря Джета не ощущала ни тяги, ни боли, ни смутного предчувствия. Ее кости не ныли. Иначе и быть не могло. Если глифик и существовал там когда-то на самом деле, то он давно исчез с лица земли. Остров был мертв.

Вот только миссис Фик не дала ему ответа — ни в ту первую ночь, ни в последующие. С тех пор он почти не встречался с ней. Только видел, как она в любое время суток, невзирая на погоду, возвращается в свечную лавку, прикрыв голову и лицо старой шалью. Или слышал скрежет и стук тяжелых предметов из-за запертой двери в подвал — старуха погрузилась в исследование жуткой испорченной пыли. Тем временем Чарли, не в силах сомкнуть глаз, лежал в дальней комнатушке, натянув до подбородка изъеденное молью одеяло и подложив под подушку револьвер Элис. Он гадал, испытывает ли миссис Фик те же шок и агонию, когда касается испорченной пыли, охватывает ли ее оцепеневшие мышцы тот же древний огонь, что охватил в тот раз его самого.

Изредка в лавку заходили немногочисленные покупатели. В такие моменты до Чарли доносились тяжелые шаги мистера Олбани, брата старухи, который спускался, чтобы обслужить клиентов. Но Чарли никогда не видел его. Ведущая на улицу дверь с грохотом захлопывалась, и в лавке вновь наступала тишина. Воздух густел от пыли, а мистер Олбани опять уходил куда-то наверх. Если Чарли надоедало лежать, он принимался расхаживать по этажам и складам вдоль полок с товарами, осматривая в тусклом свете, едва проникающем сквозь грязные окна, свечи, веревки, фитили и кресала с кремнями, оставляя следы ботинок на половицах.

Однажды, поднявшись на верхний этаж, он остановился, держась рукой за балюстраду и поставив ногу на край площадки. По всей длине здания тянулся темный коридор без окон, с несколькими дверями с одной стороны. Хозяйки лавки нигде не было.

— Эй, есть кто-нибудь?

Ответом ему была лишь тишина. Чарли подошел к первой двери и прижался к ней ухом. Изнутри не доносилось ни звука. Он уже потянулся к задвижке, но услышал глухой стук из соседней комнаты и тогда попробовал открыть ту дверь.

Поначалу Чарли не понял, что перед ним. Странная комната с необычной обстановкой, с закрашенными окнами. В углу стояла кровать с перилами, похожая на детскую кроватку. На стенах на уровне пояса висели странные репродукции из ежедневных газет — черно-белые гравюры с изображением туманных ночей, мужчин в залах суда и тому подобного. Из горшка, висящего на стене рядом с прикроватным столиком, спускались запутанные стебли засохших цветов.

Но самым странным было то, что посреди комнаты, прямо на полу, неторопливо перекатывала мяч девочка, не похожая ни на одну из тех, кого Чарли видел до этого. На ней было белое платье, явно обрезанное и перекроенное под ее фигуру. Кожа лица с одной стороны превратилась в древесную кору, скрюченные пальцы одной руки походили на ветви, на переплетенных деревянных ногах виднелись сучки и зазубрины. Тут Чарли вспомнил мистера Торпа, прозываемого Пауком, — глифика из Карндейла, который в свое время так сильно пугал его и которого убил лич, вырезав ему сердце. Эта девочка походила на Торпа, она была одной из тех, про кого рассказывали Рибс с Комако, — одной из изгнанников, над которыми экспериментировал доктор Бергаст. Были и другие, запертые в комнатах, немые, уродливые.

— Монахини таких не берут, — раздался позади него низкий голос.

Чарли в тревоге обернулся. В тусклом коридоре вырисовывалась громадная фигура мрачного бородатого мужчины. В одной руке он держал банку с чем-то плавающим в красной жидкости — крови или краске. Запачканными в этом пальцами другой руки он достал из банки нечто вроде маринованного лука. Но не сводил с Чарли немигающего взгляда блестящих глаз.

— О господи, — выдохнул Чарли. — Вы меня напугали.

Бородач перестал жевать, засунув маринованную луковицу за щеку, и, казалось, какое-то время обдумывал услышанное.

— Иногда бывает полезно не шуметь. — И проглотил лук.

Постепенно сердце Чарли успокоилось. Он неловко шагнул в сторону, пытаясь разглядеть лицо мужчины. Густая борода. Большой, немного свернутый набок нос. Длинные тонкие ресницы. Широкая грудь — настолько широкая, что ему пришлось повернуться боком, чтобы пройти в дверной проем. Вспомнив рассказы Ко и Рибс, Чарли догадался, кто перед ним.

— Вы, должно быть, мистер Олбани?

Мужчина прочистил горло, будто подыскивая слова для ответа:

— Меня зовут Эдвард.

— Эдвард. А я Чарли.

— Я знаю.

— Я хотел поговорить с вашей сестрой. Я… я не хотел вам мешать.

— Хорошо.

Мужчина странным образом будто впитывал слова Чарли, обдумывал их, а затем, точно выкладывая его камешками, выдавал ответ. В чем-то он походил на ребенка. С невинной душой.

Достав из банки очередную луковицу, он произнес:

— Кэролайн собирается уехать.

— Она так сказала? — спросил Чарли.

— Да, слишком далеко, чтобы можно было навещать ее. Мне будет одиноко.

Хотя в голосе мужчины не было ни малейшего упрека, Чарли вдруг охватило острое чувство вины. Всю жизнь, сколько бы ему ни было лет, Эдвард Олбани прожил рядом с сестрой, а теперь Чарли пытался разлучить их. «Но не навсегда, — повторял он себе. — Только до тех пор, пока она не расшифрует надпись и не поможет нам добраться до Мара».

— Вы можете поехать с ней, — сказал Чарли. — Там много всяких дел, и вы тоже будете полезным, Эдвард. Мы строим новый дом, дом для талантов, где они будут в безопасности. И ваши… подопечные тоже.

— Они в безопасности здесь.

Чарли посмотрел на искаженного глифика — девочку, которая сосредоточенно катала красный мячик вдоль стены.

— Возможно, — признал он. — Но, как по мне, вид у них довольно грустный. Мои друзья встречались кое с кем из здешних раньше. Наверное, им будет веселее, когда они увидятся вновь.

Великан подошел ближе и посмотрел на Чарли. А после опустил свою тяжелую, будто мешок с кормом, руку ему на голову, как бы благословляя.

— Ты тоже грустишь, — тихо сказал он.

Маленький призрак хотел что-то показать ей.

И Джета поняла это без всяких слов. Когда малыш повернулся и скрылся за стеной, она последовала за ним, держа на запястье костяную птицу и шелестя длинными лоскутными юбками. Коридоры извивались, разделялись на более узкие проходы, а почти прозрачный призрак устремлялся вперед, проскальзывая в очередной дверной проем. Они шли мимо темных комнат с обрушенными потолками и заваленными обломками окнами. Мимо комнат, открытых всем непогодам.

Поднявшись по узкой лестнице, призрак исчез за маленькой дверцей. Джета последовала за ним и оказалась на длинной плоской части крыши, обнесенной с трех сторон невысокой стеной. Дневной свет слепил глаза. Холодный ветер всколыхнул юбки, забрался в косы. В центре крыши зиял выжженный провал, ведущий чуть ли не до подвала, откуда доносилось журчание воды. Призрак куда-то пропал.

Джета выругалась.

На дальнем краю крыши стояла рыжая от ржавчины железная голубятня со слегка приоткрытыми дверями. Костяная птица, легко прыгнув с запястья, перелетела на другую сторону — странными дергаными движениями, будто была сделана из бумаги.

— Ну, как пожелаешь, — пробормотала Джета.

Птица уселась на жердочку внутри клетки. На полу валялись хорошо различимые останки двух других костяных птиц, наполовину покрытые снежной пылью. Джета нахмурилась, разглядывая их. Тут явно не ограничилось одним пожаром. По двору ниже, не поднимая головы, прошла Рут, поправляя лямку тяжелой дорожной сумки.

Костяная птица вдруг заметалась, ударяясь о стены клетки и о кости других птиц, а затем рванула мимо Джеты прямо в небо. Наблюдая за ее полетом, Джета ощущала, как что-то сжимается в груди. Затем она подошла к дыре и вновь увидела того призрачного мальчика — он стоял на дне колодца, в подвале, смотрел наверх, и его слегка дергающееся голубоватое лицо было бесстрастно.

Потом он шагнул в сторону и скрылся из виду.

— Эй, постой! — раздраженно крикнула Джета.

Если он хотел, чтобы она спустилась в подвал, зачем тогда повел ее на крышу? Неуверенно перепрыгнув через разрушенную стену, она поспешила спуститься обратно в опустошенные останки огромного дома с усеянным обломками полом и запахом гари. Споткнувшись, она двинулась дальше, пока не нашла ведущую вниз лестницу для слуг, и, перебравшись через груду обугленных поленьев, тяжело дыша, не остановилась в подвале.

Единственный свет проникал сюда сквозь дыру в крыше, выхватывая из сумрака оплавленные кувшины и опрокинутые полки. Медленно капала вода.

Тут на краю глубокой черноты появился призрак. Похоже, это был вход в туннель, ведущий в глубь земли. Тьма сочилась из него, как холодный воздух, будто слабый шепот.

— Он появился отсюда, — сказал призрак. — Прошел через это место. Очень давно. Это так… странно. Я почти помню его здесь…

Голос у него был совсем не детский. Джету вдруг охватил острый страх. О чем говорит этот призрак? Слова его казались путаными, как во сне.

— Кто? Кто появился? — спросила она.

— Джейкоб.

Джейкоб Марбер. Повелитель пыли, слуга другра. Она до сих пор не понимала, какое отношение к этому имеет ребенок. Откуда они знали друг друга? Неужели Джейкоб убил этого малыша? Рут наверняка заинтересовалась бы им.

Черты маленького призрака исказила боль.

— Все связано, — произнес он с внезапной грустью. — Вот чего они не знали. Все связано, Джета. Джейкоб пришел сюда не ради того, о чем говорил.

— А ради чего?

— Он пришел сюда не за мной.

— И кем же ты был?

— Я был тем, кого он любил больше всего, — прошептал призрак. — Так он всегда говорил.

Джета расхаживала вокруг столба света, мысли ее путались. Она боялась, что призрак снова исчезнет. Мальчик же невозмутимо продолжал смотреть на нее. Он, очевидно, был частью какой-то головоломки. Чего она не понимает? Он знал Джейкоба Марбера при жизни; он знал об испорченной пыли.

— И как же ты умер? — спросила она, поджав губы.

Вдруг в облике мальчика что-то изменилось. Лицо его показалось более взрослым, более знающим. Из какого бы мира он ни появился, Джете вряд ли многое было известно о нем.

Вместо ответа на вопрос мальчик продолжил:

— Мы можем отыскать пыль вместе, Джета. Найти тело Джейкоба. Если ты… поможешь мне.

— Как?

— Я… связан с ним. С Джейкобом. Я не знаю, как это объяснить.

— Его тело здесь, в Карндейле?

Лицо призрака замерцало в темноте жутким голубым светом.

— Я не ощущаю его здесь.

— Но ты мог бы ощутить его, если бы оно находилось рядом?

Призрак приблизился к ней — не скользя, а как бы внезапно оказавшись рядом, — и вытянул маленькую мерцающую руку, пройдя ею сквозь запястье Джеты. Ей показалось, словно ладонь погрузили в ледяную воду. Затем же холод поднялся к плечу, разлился по всему ее телу — и перед мысленным взором Джеты предстал тот ужасный последний день в таборе, когда дядя срезал с отворота пальто монету и вложил в ее грязную руку. Когда заскрипели колеса повозки, на которую уже уселся Коултон в яркой жилетке. Потом промелькнуло лицо Бергаста на Никель-стрит-Уэст, который двумя пальцами приподнял ее подбородок, изучающе заглянул в ее темные глаза и вынес вердикт: «Она нам не подходит». Тем самым обрекая ее — ребенка, цыганскую девочку, очень плохо говорящую по-английски, одну на всем белом свете, — на отчаяние и убогую жизнь в работном доме. Еще она увидела высокого и испачканного Клакера Джека, склонившегося над ней в том переулке, и вновь испытала страх, смешанный с чувством жгучей благодарности, когда он повел ее сквозь туман к ожидающему их экипажу. И почему-то ей казалось, что призрак тоже видит все это, испытывает те же самые эмоции.

И тогда она поняла, что они действительно похожи. Поняла, что от этого ребенка в свое время тоже отказались. Увидела темноту и испытала то особое чувство страха, когда ты просыпаешься, а рядом нет никого, кто любил бы тебя. Увидела уходящие в туман рельсы. Увидела тьму, которая, подобно свету, излучала из себя собственный ужас. Увидела уверенного в себе мужчину, бородатого, с татуировками на руках и горле, которые двигались…

Она попятилась, задыхаясь.

— Ты проклинаешь свой талант? — спросил призрак со смесью растерянности и печали на лице. — О. О, ты думаешь, что из-за этого тебя не любят? Но тебя могут любить. Я тоже так думал. А потом много что случилось. Мы не виноваты в том, что с нами произошло. Однажды они поймут. Поймут и увидят тебя такой, какая ты есть на самом деле. И им будет жаль. Они испугаются.

Мысли Джеты смешались, в голове загудело.

— Неважно. Что было, то было. Ничего теперь не изменишь.

— Но завтра не обязательно должно быть таким, как сегодня. Оно может быть другим. Ты можешь стать другой.

— Как? — ее голос показался ей чужим, принадлежавшим какому-то другому, далекому человеку.

— Для начала нам нужно найти пыль, — сказал мальчик. — А потом я тебе покажу.

Джета растерла похолодевшие руки. В подвале потемнело. Почти против своей воли она прошептала:

— Ну ладно. Давай найдем ее вместе.

— Но нужно поторопиться, а то они придут.

— Кто? Кто придет? — взволнованно спросила Джета.

— Они.

Ответ прозвучал почти как угроза. Ее охватил глубокий ужас. Она и этот мерцающий ребенок так похожи. Он тоже был нежеланным. Нелюбимым. Осужденным за талант, к которому никогда не стремился и которого не желал. И все же она понимала, что он многое недоговаривает. Что за всеми его словами скрывается какая-то темная и запутанная история. Доверять ему было бы безумием. Затем она подумала о Клакере Джеке, далеком, властном и холодном, но вместе с тем единственном за всю ее жизнь, кто приютил ее и принял такой, какая она есть. Он поставил перед ней сложную задачу, потому что верил в нее; она не должна разочаровать его.

Маленький призрак между тем постепенно бледнел и почти растворился в воздухе.

— Подожди. Ты можешь покинуть это место? — в тревоге спросила она. — Можешь поехать со мной в Эдинбург? Как мне найти тебя?

Но призрак уже исчез, и она лишь напрасно вертелась по сторонам, всматриваясь в тени.

Чарли, спотыкаясь, молча шел за миссис Фик и не проронил ни слова, даже когда понял, что их преследует какая-то девчонка.

Она шла за ними по темным улицам уже некоторое время, и он не мог объяснить, почему не решается привлечь внимание миссис Фик. Может, потому, что у той имелись свои тайны. А может, он делал это просто из упрямства. Комако определенно сказала бы именно так. В любом случае он лишь крепче сжал свертки и отвернулся в другую сторону. Скорее всего, это кухонная служанка и не более. Но девчонка с двумя черными косами и слишком алыми для ее положения перчатками на руках двигалась уж слишком плавно, как дым в сумерках. Она явно пыталась соблюдать осторожность, и это его беспокоило. Незнакомка держалась ярдах в тридцати, надвинув на лицо капюшон плаща.

Неизвестно только почему.

Они отправятся на юг сразу же, как только искаженные глифики получат свои документы. Сейчас, когда обнаружена пыль Джейкоба Марбера, затягивать с этим не стоит. Чарли с отвращением содрогнулся, вспомнив голубоватое электрическое свечение и покалывание при даже кратком прикосновении к порошку. Живой яд, питающийся талантами и разъедающий их изнутри. Часть того самого зла, что преследовало Марлоу всю его жизнь. Хуже того — семя той мощи, что способна вернуть силы другру даже сейчас.

Огни ярко освещенного паба выхватили из сумерек профиль миссис Фик: нос крючком, нависшие над глазами брови, выпирающий подбородок и похожее на кишку горло. Обойдя лужу, они свернули в безымянный переулок Старого города и прошли к Королевской Миле, по которой сновали многочисленные служащие. Пробиваясь через толпу, они добрались до площади Святого Джайлса. Подбирая подол юбки здоровой рукой, искусственной миссис Фик придерживала сверток. В кармане ее нижней юбки лежала пачка банкнот, которую она старалась не показывать Чарли, — плата за то, что, по его мнению, они должны сделать дальше. Не слишком-то она была любезна для той, кто хочет заслужить его доверие.

Что бы сказала Элис? Догадаться нетрудно. «Если голова говорит тебе одно, Чарли, а сердце другое — прислушайся к сердцу».

Ну что, стоит попробовать.

У статуи Карла II старуха остановилась, переложила сверток в другую руку и задумчиво нахмурилась. Чарли снял котелок, вытер лоб и осмотрел площадь. Девушка-служанка куда-то скрылась. Он оглянулся на миссис Фик:

— Ну, куда теперь?

— Подожди меня здесь, — ответила она, роясь в плаще и доставая завернутую в носовой платок склянку с испорченной пылью. — Вот, держи. Не потеряй. Человек, с которым я хочу встретиться… у него ловкие пальцы.

Чарли взял склянку с внезапной тревогой, будто прикоснулся к чему-то очень ценному.

— Так этот человек вор? — спросил он с беспокойством.

— Помимо всего прочего, да. И довольно талантливый.

Маленькие глазки миссис Фик от холода стали еще меньше. Она указала на здание с колоннами за собором.

— Это транспортная контора «Гудлайн». После мне нужно будет встретиться там с мистером Пиллинзом. Лучше договориться о проезде прямо отсюда. Приглядывай за пакетами. Купи пирожок, если проголодался и замерз.

Поеживаясь от холода, Чарли неуверенно обвел взглядом темнеющую площадь.

— Так мне просто стоять здесь, пока вы не вернетесь? Вы надолго? — в беспокойстве он дотронулся до локтя старухи. — А этот ваш вор, он ничего с вами не сделает? Ему можно доверять?

— О, со мной ничего не случится, — мягко ответила миссис Фик и холодной ладонью погладила Чарли по щеке. — Не волнуйся. Я давно его знаю, он ничем не отличается от нас. В каком-то смысле даже заслуживает доверия. И он жесток не более, чем создавший его мир.

Она не любила спать, потому что не любила видеть сны.

Ее переполняла усталость, смешанная с гневом. Но, закрывая глаза, она вновь видела перед собой детей из Карндейла, самых маленьких талантов, в ту самую ужасную ночь, когда на них напал Джейкоб со своим личем. Тот Джейкоб, которому она когда-то доверяла, которого даже по-своему любила. Любила как брата или друга. Перед ее мысленным взором вновь полыхало пламя, убивающее стариков, детей и всех остальных. Она видела устилавшие двор трупы. Слышала крики в темноте. И в глубине души понимала, что именно она, повелительница пыли Комако, должна была спасти их. Должна была придумать какой-то способ, ведь ее талант как нельзя лучше подходил для сражений. Она при первом же удобном случае поспешила уехать из виллы под Агридженто, покинув мисс Дэйвеншоу, Оскара и Чарли, чтобы быть подальше от уцелевших талантов, ведь находиться рядом с ними было невмоготу, слишком больно.

И даже если какие-то сны Комако и не были наполнены ужасом, они все равно оставляли ощущение пустоты и уныния. С тех пор как она приехала в Барселону, ей снилась ее младшая сестра Тэси, погибшая в Токио, — сестра, которую она, сама того не желая, растила как лича, еще не понимая, на что именно способен ее талант. И именно Джейкоб нашел ее, помог ей осознать всю жестокость, весь эгоизм ее желания продлить земное существование Тэси. И если быть честной с самой собой, то иногда, в самые темные часы ночи, она задумывалась, не ошибся ли Джейкоб и не было бы лучше оставить Тэси в живых, пусть даже в виде лича, вместо того чтобы потерять последнего родственника. Она поклялась себе, что этого больше не повторится: те, кого она любит, не умрут.

Она не позволит им умереть.

Пещера представляла собой узкий, извилистый проход. Грязная каменистая тропинка вела вниз, в темноту. Комако сняла перчатки, чтобы вызвать свет, но мистер Бэйли положил ей на плечо свою большую ладонь и отрицательно покачал головой.

Тогда она просто последовала за ним, проводя рукой по шершавой стене. Воздух постепенно становился более влажным. Они прошли совсем немного, прежде чем впереди показался свет. В тишине раздавалось лишь тяжелое дыхание мистера Бэйли.

Туннель резко оборвался и вывел их в пещеру с водой на полу, по размеру и форме напоминавшую зал старого театра в Токио, в котором Ко жила в детстве. С каменного потолка падали лучи солнечного света. Она содрогнулась. Серебристая вода, абсолютно ровная и неподвижная, заполняла все пространство, от стены до стены. Слева, где потолок резко наклонялся, водная гладь уходила в темноту. Сверху свисали сталактиты с бледными минеральными потеками.

— Не так уж и впечатляет, правда? — прошептал мистер Бэйли.

Голос его, искажаясь, отражался от стен пещеры.

— Ты думала, что второй орсин будет здесь?

Комако поняла, что действительно на это надеялась. Решила, что они наконец-то достигли цели.

Между тем мистер Бэйли уверенно снял шляпу, пальто и ботинки. Закатав штанины до колен, он бесшумно зашел в воду.

Чуть помедлив, Комако сделала то же самое и последовала за ним.

Плеск их шагов звучал эхом. Тишина и падающие лучи света чем-то напоминали атмосферу собора. Вода была холодной, металлической, необычно вязкой. Но это удивительное озеро было совсем не глубоким, со странным, словно стеклянным гладким дном.

Стоя по колено в воде, мистер Бэйли провел пальцами по зеркальной поверхности и вздохнул.

И вдруг Комако ощутила, что они не одни. Ощутила присутствие кого-то еще. Медленно стекая с каменного потолка, на неподвижную воду капала студенистая слизь. Ко никак не могла понять, что это. Нечто размером и формой похожее на человеческий мозг, с единственным выступающим из слизи голубым глазом.

Комако замерла в удивлении, не в силах отвести взгляд. Вода постепенно собиралась струями, медленно устремившимися вверх, к непонятному явлению. В этих струях зашевелились крошечные призрачные черви, стеклянистые угри — тысячи мелких существ. Поверхность подземного озера подернулась рябью. Постепенно посреди него вырисовывались очертания ребенка, целиком состоявшего из извивающихся личинок угрей, и один глаз его не мигая смотрел на Комако.

Мистер Бэйли даже не шелохнулся.

Угри на лице существа расступились, и из темной полости раздался низкий, приятный женский голос.

— Textor pulvis, — прошептала глифик.

Слова ее не находили отклика в пещере, повисали в тишине и просто обрывались.

— Iam nostis. Venisti ad me. Me roga et videberis.

Комако беспокойно сглотнула.

— Мистер Бэйли? — прошептала она.

Тот опустился на колени, положил на них руки и поднял лицо с мрачным взглядом.

— Она знает, кто ты, — тихо сказал он. — Знает, почему ты здесь.

— Ну что ж, так будет проще.

— Lutetia Parisiorum, — продолжала бормотать глифик. — Debes ire ad Lutetiam.

Взгляд Комако вновь метнулся к мистеру Бэйли.

— Что? Что она сказала?

— Она сказала, что ты должна отправиться в Париж. Что орсин, который вы ищете, находится в Париже.

— Париж, — прошептала Комако, и эхо ее слов затихло. — Я так и думала. Кое-какие друзья уже ведут поиски в Париже. Но где именно?

Глифик продолжала стоять посреди подземного озера под падающими с высоты лучами света — стеклянистая, покрытая рябью фигура невероятного существа.

— Эм-м… она сказала, где искать?

Лучи света дрогнули. Поверхность озера потускнела. Скользящим движением глифик медленно пододвинулась к ним. Окружавшие ее единственный глаз угри противно извивались.

— Clausa est. Glyphic fuit illic semel. Eius cor clausit omnia. Petas Abbatissam.

— Второй орсин закрыт, — медленно переводил мистер Бэйли. — Орсин лежит спящий. Закрыт… уже закрыт сердцем глифика. Запечатан. Ты не сможешь пройти. Тебе нужно найти Аббатису.

— Погодите. Так второй орсин тоже закрыт, как и в Карндейле?

Голубой глаз глифика не моргая продолжал смотреть на них.

Комако резко развернулась к мистеру Бэйли:

— Тогда что толку от него, если он запечатан? Его можно открыть снова?

Повернувшись обратно к глифику, она спросила:

— Кто эта Аббатиса? Она нам поможет?

— Если это та, о ком я думаю, то толку от нее будет мало, — мягко вмешался мистер Бэйли. — В Париже находится община сильных талантов, все они женщины. Хранят целомудрие. Ну, то есть поклялись не использовать свои таланты. Их предводительница и доктор Бергаст… общались на протяжении многих лет. По многим вещам они придерживались разных точек зрения. Я не знаю, как она контролировала орсин, — добавил он.

Комако горько усмехнулась:

— Ну, если она во многом не соглашалась с Бергастом, то наверняка она не настолько плоха…

— Она убила глифика своего орсина, — прошептал мистер Бэйли. — Вырезала его сердце и запечатала им орсин. И убила всех последовательниц, которые ей возражали. Она безжалостна, мисс Оноэ. Разве ты не ощущаешь боль в этих водах. Скорбь? Печаль? Та община — злое место.

Комако с болью вспомнила, что в ту ужасную последнюю ночь они тоже вынашивали подобную идею. Тогда, когда через темное поле шел Джейкоб Марбер со своими личами, а старые таланты выстраивались, чтобы перехватить его. Вспомнила о том, как сделать то же самое им советовала алхимик миссис Фик. О том, что запечатать орсин можно только сердцем глифика. О том, как побежал искать Паука Чарли. Подумала о крови, которая могла бы остаться на их руках. Разве может она кого-то судить после этого?

Но вот глифик скользнула к ней из полумрака — и вода у лодыжек Ко уплотнилась, словно желая схватить ее покрепче. От массы извивающихся угрей поднимался жар. Голубой глаз глифика смотрел ей прямо в лицо. Существо протянуло к Комако извивающуюся конечность и коснулось ее запястья. Ко уже приготовилась к тому, что на нее набросятся угри, но вместо этого пузырь мерцающей воды окутал ее руку и медленно пополз вверх, от локтя к плечу, подхватывая колыхающийся рукав платья. Комако сгибала пальцы, удивляясь тому, что водяная оболочка повторяет их движения.

Своеобразная водная перчатка окружила ее грудь и ребра, спустилась к лодыжкам, где слилась с поверхностью озера, а затем поднялась по горлу и лицу ко рту, носу и, наконец, глазам. Оказалось, что в ней можно дышать. Волосы Комако медленно развевались вокруг головы, как паутина на ветру. Вода преломляла свет, так что пещера теперь выглядела искаженной, странной. Глифика окутала сверкающая в лучах рябь, но голубой глаз не мигая продолжал смотреть на девушку.

— Тебе предстоит сыграть свою роль в грядущем, Комако Оноэ, — услышала она спокойный, мелодичный голос. — Ты должна сопротивляться тому, что ты есть, чтобы стать тем, чем станешь.

Комако ошеломленно уставилась на существо, окруженное яркими пляшущими бликами.

— Так вы… вы говорите по-английски? Я могу понимать вас?

Глифик не уделила внимания ее словам.

— Несущий пыль предлагает больше, чем знает, — продолжила она. — Только те, кого коснулась его пыль, могут пройти через орсин. Джейкоб Марбер был не единственным проводником. Есть и второй. Бойся пыли.

— Джейкоб? — прошептала Комако. — При чем тут он? И кто такой «Несущий пыль»?

— Эта эпоха явилась мне в видениях давно, Ткач Пыли. Время, когда из мира талантов будет похищено дитя и выращено неведомо кем. Дитя, непохожее на других. Дитя, которое будет орудовать талантами пяти других, как если бы они были единым целым. Дитя, которое сразится с Первым и погубит его и весь его род. Темный Талант грядет, Комако Оноэ. Наше время подходит к концу.

Комако с трудом подняла на удивление отяжелевшую руку. Вода вокруг нее тихонько шевелилась.

— Прошу прощения, но я не понимаю, — умоляла она. — О чем говорит это предсказание? Кто такой… Первый? А пыль? Вам приснился Марлоу, это он Темный Талант?

Глифик перед ней зашевелилась, превращаясь в извивающуюся массу угрей. Лицо ее словно таяло. Голубой глаз оказался совсем рядом с глазами Комако, и она ощутила разливающийся по коже яростный жар.

— Это не предсказание, — в голосе существа прозвучал намек на презрение. — Когда-то давным-давно мне приснилось возможное будущее. Это не значит, что оно сбудется. Мне снились и другие. Сон изменчив, а будущее еще не записано.

— Но мистер Бэйли верит, что…

— О, все они страстно желают верить. Но только не ты.

И тут Комако, зажмурившись, произнесла вопрос, который боялась задать:

— Он вообще жив? Жив ли Марлоу?

Наступила долгая тишина, прерываемая лишь журчанием воды и хриплым дыханием мистера Бэйли. Комако испуганно открыла глаза.

И тут звоном колокола наконец раздался голос глифика:

— Он еще не ушел.

Комако издала слабый стон: «Он не умер. Марлоу не умер!» Она и не подозревала, сколько надежды в ней еще оставалось, как отчаянно она хотела верить.

— Благодарю вас, — прошептала она.

Глифик пошевелилась и отвела взгляд.

— Ты принесла мне свое подношение. Я принимаю. Другой благодарности не требуется. Теперь ты уйдешь.

Внезапно кокон воды вокруг Комако разрушился и рухнул в бассейн. Задыхаясь, она втянула в себя воздух, а потом, согнувшись и упираясь руками в колени, закашлялась.

— Nunc dimittis, — прошептала глифик, освобождая ее от своего заклинания, и, пока Комако продолжала кашлять, перелилась в сторону мистера Бэйли.

Мужчина стоял на коленях в воде, подняв голову. Комако ощутила ногой прикосновение чего-то чешуйчатого и попятилась к туннелю, из которого они пришли. Голова кружилась, мысли сталкивались между собой. Водную гладь разрезал плавник, похожий на клинок, за ним другой, третий. Дернувшись рядом с ней, плавники устремились прочь.

— Мистер Бэйли! — крикнула она, содрогаясь и откидывая с лица мокрые пряди волос. — Выходите из воды! В ней что-то есть…

Но он лишь безучастно посмотрел на нее. И тогда она поняла. Поняла, что означали слова «подношение» и «я принимаю» и почему мистер Бэйли с таким ужасом раньше говорил о глифике. Существо ответило на ее вопросы в обмен на жизнь. На его жизнь.

— Подождите! Нет! — кричала она. — Мистер Бэйли!

Но глифик уже медленно склонялась к мужчине. Из нее в воду падали крошечные стеклянистые угри, устроившие настоящее бурление вокруг стоявшего на коленях мистера Бэйли. Тот не шевелился. В воде расползалось темное кроваво-красное облако. Но вот мужчина вздрогнул и забился в конвульсиях, голова задергалась. Спина стала скручиваться, захрустел позвоночник. На рубашке выступило пятно, затем другое, а после вся она пропиталась кровью, потекшей по лицу и горлу. Затем мистера Бэйли окутали маленькие прозрачные угри, вгрызлись в его плоть, устремляясь к самому его сердцу.

Но глифик еще не закончила и с ней. Перед мысленным взором Комако промелькнуло видение; и она в ужасе осознала, что это тот самый сон, явившийся существу столетия назад. Она смотрела на человека без глаз, из глазниц которого лилась кровь, человека невероятной силы, заключенного в мире тьмы и клубящейся пыли; Комако увидела ребенка, страдающего в одиночестве и темноте. Лицо ребенка оставалось скрытым, но каким-то образом она ощутила сходство с ним, протянувшееся сквозь века, их общую кровную линию. Она увидела того, кем предстояло стать этому ребенку, сияющему жутким голубым светом, — сияющему так ярко, что можно было рассмотреть даже кости черепа, вены и мышцы под кожей. Были в том видении и маленькие таланты, лежащие в разрушенном доме словно тряпичные куклы. Рядом на фоне кровавого неба высился другр с вытянутой когтистой рукой. Но ребенок не обращал внимания на другра и безжалостно стоял над павшим человеком.

Наконец видение расплылось, как в тумане, и напоследок перед взором Комако предстало лицо — лицо Темного Таланта, искаженное его собственной силой, и за несколько секунд до того, как все погрузилось во тьму, она в ужасе закрыла глаза руками.

Ибо она узнала его.

В ту ночь они разбили лагерь за живой изгородью, и сырость ее проникала в одежду. Чарли развел небольшой костер из сухих дров, которыми они запаслись в Эдинбурге. Но их оставалось немного, а остальные ветки, добытые им поблизости, были слишком маленькими или сырыми, чтобы хорошо гореть, и от костра шел густой дым.

Кэролайн куталась в шаль и слушала, как в наступающих сумерках трещат дрова. Здесь, на севере, они почти не видели других путников. Привязанные к дубу лошади трясли головой, и их глаза в свете костра загадочно блестели.

Достав копию старых рун агносцентов, Кэролайн вновь принялась изучать их. Чарли сел рядом, положив руки на колени и сдвинув котелок на лоб. Время от времени он оборачивался и поглядывал на фургон, в котором спали дети. В его движениях явно сквозило беспокойство. Он вовсе не считал их монстрами, но дети есть дети, а им предстоит нелегкий путь. Сняв шляпу, он тщательно вытер лицо носовым платком и проморгался.

— В Лондоне будет гораздо опаснее, — вдруг сказала Кэролайн. — Лучше бы нам приехать уже в темноте. Чтобы было меньше риска, что нас заметят. Уши есть даже у булыжников мостовой. Если повезет, то мы покинем Никель-стрит-Уэст до того, как о нашем приезде узнают Клакер Джек и его изгнанники.

— А если костяная ведьма доберется туда раньше нас?

— Вряд ли, — покачала головой миссис Фик. — Но если доберется и расскажет, то пожалеет. Я стара, но кое-что все еще могу. А ты окажешься для нее сюрпризом.

Чарли пошевелил палочкой в костре, и в воздух взлетели искры.

— А чем он так опасен, этот Клакер Джек? Об изгнанниках я слышал еще в Карндейле, но никто не называл этого имени. Я читал про некоего Р. Ф. из Лондона…

— Это, должно быть, Фэнг. Рэтклифф Фэнг.

— Рэтклифф Фэнг… — повторил юноша, словно пробуя имя на вкус.

— Но он скончался еще осенью, — продолжила Кэролайн. — Убит в дверях своего дома. В его обязанности входило следить за изгнанниками в Лондоне, но он имел дело только с… лучшими из них. Обездоленными, мелкими воришками, которых мог уберечь от тюрьмы. Но есть и другие изгои, гораздо хуже. Когда они теряют свой талант, у них пропадает желание жить. Наверное, ты и сам ощутил это. Я лично много лет ощущала какую-то вялость и злость на весь мир. На то, кем я раньше была.

Она внимательно посмотрела на Чарли.

— Такие изгнанники живут под землей, в месте под названием Водопад. Преисполненные злобы и яда. И горе любому таланту, в который они вцепятся. Сначала боль, а потом смерть. И все это под присмотром Клакера Джека. Говорят, он был самым первым изгнанником из Карндейла. Но не может же он быть настолько старым. Впрочем, он первым создал свою версию нашего института… свое сообщество, притом очень злобное.

— Мой отец был изгоем, — вставил Чарли.

Кэролайн помолчала, не зная, правильно ли его расслышала.

— Таланты не живут семьями и не передают свои способности по наследству, — осторожно начала она.

— А мои родители жили вместе.

Кэролайн раньше не слышала ничего подобного. Дары проявлялись случайно, и таланты могли родиться где угодно и у кого угодно. Нащупав стоявший на плоском камне у ее ног чайник, она аккуратно поставила его в костер.

— Я нашел его досье в кабинете доктора Бергаста в Карндейле, — продолжил юноша, теребя в руках шляпу. — Его звали Хоуэл Овидд, он приехал в Карндейл в двенадцать лет.

— Так он был валлийцем, — сказала миссис Фик.

Чарли кивнул, не совсем понимая, при чем тут это.

— А мама была темнокожей. Там было написано, что, когда его талант начал пропадать, его отправили в Лондон. Так что он мог быть одним из них, тех изгнанников. Может, даже знал Клакера Джека…

В его глазах читался вопрос.

— Возможно, знал про него, — сказала миссис Фик. — Но ты же сказал, что твой отец умер в Америке во время вашей поездки на Запад. Не похоже на одного из изгоев Клакера Джека. Наверное, твой отец был очень храбрым и мужественным — утратив талант, он не потерял себя.

— Жалко, что мы не знали друг друга, — шепотом сказал Чарли. — Было бы здорово, если бы он был сейчас жив.

— Но никто из нас не знает своих родителей.

— Я не знаю даже, как именно он умер, миссис Фик. Мама об этом никогда не рассказывала. Говорила только, что он заболел. Вот и все.

Рукой с крюком Кэролайн подняла чайник с огня. Между тем Чарли пошарил за пазухой и достал висящее на шнурке изящное кольцо, которое показывал в первый день их знакомства, кольцо с гербом Карндейла. Жутковатые черные металл и дерево поглощали свет, как бы излучая собственную темноту.

— Он подарил маме это кольцо, — сказал Чарли. — А когда ее не стало, оно перешло ко мне. Это единственное, что у меня осталось от нее. И от него. Такой же символ я увидел на бумагах мистера Коултона, когда они с Элис явились за мной, иначе бы я с ними не пошел. Так что, наверное, это кольцо спасло меня. Словно отец хотел, чтобы я знал о нем, знал о Карндейле, хотел, чтобы я нашел место, в котором буду в безопасности.

— Я нисколько не сомневаюсь, что так и есть, — сказала Кэролайн, но не стала развивать мысль о том, что когда-то именно из Карндейла отца Чарли отослали в ужасный Лондон и что тот постарался убежать как можно дальше.

— А доктор Бергаст рассказывал вам что-нибудь про… артефакты? — между тем спросил Чарли.

— Артефакты?

Юноша кивнул:

— Он думал, что именно это кольцо спасло меня в орсине. Сказал, что металл переделали, но все равно понятно, какой эта вещь была раньше. Он объяснил, что когда-то было три артефакта. И два были утрачены. Их сделали, чтобы иметь возможность попасть в мир мертвых.

— И зачем твоему отцу нужна была такая вещь?

— Не знаю, — задумчиво ответил Чарли, облизывая губы. — Я про него вообще ничего не знаю. А вы… вы, случайно, не были с ним знакомы?

— Нет, Чарли, — ответила она как можно более мягким тоном. — И мне очень жаль. За долгие годы в Карндейле побывало много талантов. А я уехала оттуда задолго до того, как там появился твой отец.

Поставив на камень две потрескавшиеся чашки, Кэролайн разлила остывающий чай. От огня ее лицо раскраснелось. Она передала одну чашку Чарли и на мгновение застыла, внимательно разглядывая его руку, на которой жутким образом переплетались замысловатые узоры.

Ее внимание не укрылось от его глаз. Наклонившись, он поставил чашку на камень, осторожно снял пальто и заживающими пальцами расстегнул и закатал рукав зараженной руки до самого локтя. Под кожей пульсировали тонкие и вытянутые, как артерии, щупальца пыли.

— Не знаю, стал ли я теперь частью другра. Интересно, что сказал бы насчет этого отец. Или мама.

— Они бы любили тебя таким, какой ты есть, — уверенно ответила миссис Фик. — Внутри ты не изменился.

Чарли поднес чашку к губам, но пить не стал.

— Наша кожа — это история нашей жизни, — продолжила она.

Отстегнув искусственную руку, Кэролайн держала ее словно экспонат и поглаживала кончиками пальцев другой руки. Нежно-розовую кожу, покрытую шрамами, похожими на складки старой ткани.

— После этого я считала себя уродиной. Мистер Фик уверил меня в том, что это не так. Он сказал, что шрам — это просто память нашего тела о мире. Он говорил, что это история нашего становления. Он был мудрым и добрым. Ты не должен стыдиться того, что случилось с тобой, Чарли. Это вина всего мира. И ты еще здесь.

Чарли слегка улыбнулся:

— Вы скучаете по нему?

— Каждый день, — ответила она, а затем подула на чашку и отхлебнула из нее. — Но он ушел так давно. И прожил хорошую, долгую жизнь. В Карндейле я была клинком, одной из сильнейших. Иногда таланты угасают медленно. Но не в моем случае. Мне было восемнадцать. Я поднимала бочку — даже не помню зачем, кажется, мы чистили кладовку, — и тут из меня просто разом вытекли все силы. Бочка сильно ударила меня по руке. Раздробила ее. Мне повезло, что я выжила. Генри Бергаст разрешил мне остаться в лазарете, пока я не окрепну настолько, что смогу уехать.

В свете костра Чарли внимательно прислушивался к ее словам.

— Там, в лазарете, меня часто посещал мистер Фик. Я пребывала в ужасном состоянии, но он был добр и терпелив со мной. Необычный гость Карндейла. Он не принадлежал к миру талантов, но его все равно приняли. У Генри Бергаста была для него работа. Он был анатомом, ученым и иллюстратором, получившим образование в Неаполе. Позже стал членом Королевской академии, благодаря своим акварелям. И я влюбилась в него. Влюбилась раньше, чем он в меня. Ему было гораздо труднее смириться с разницей в возрасте. Мы познакомились, когда ему было сорок три, а умер он в шестьдесят восемь. Я прожила с ним двадцать пять лет. И с тех пор никогда в жизни не любила другого мужчину.

Она выплеснула остатки чая в огонь.

— Странно сейчас вспоминать все это. Тогда же в Карндейле жил капеллан, заклинатель по имени мистер Вули. Он тоже давно умер. Но он обвенчал нас за день до моего отъезда. Я уехала из института невестой. Уверена, что это был единственный подобный случай.

От воспоминаний ее глаза потемнели. Чарли подумал, что, несмотря на прожитую жизнь, душой она еще молода. Некоторое время они сидели молча.

А потом, к собственному удивлению, Чарли, сбиваясь, заговорил о Марлоу. До этого он мало что рассказывал о сияющем мальчике. Может, потому, что после рассказа миссис Фик о муже эта история тоже потребовала своего выхода. Так или иначе, но при слабом свете костра на опушке тихого леса он начал описывать их расставание на краю орсина, когда тьма его затопила монастырь на озере Лох-Фэй. Он рассказывал о мужестве друга в те моменты, когда вокруг них стонали и кричали духи мертвых, о своей печали и о том, какой маленькой казалась рука мальчика в его руке. Глаза Чарли наполнились влагой и заблестели в свете костра, но он не сделал ни единого движения, чтобы вытереть их. Миссис Фик не знала, насколько юным был Марлоу, и удивилась его возрасту. Чарли потянулся к огню и разгреб угли. Лицо его наполовину скрывал мрак, и иногда он делал паузу, чтобы подобрать верное слово, желая передать свою историю как можно правильнее.

— Я никогда никого не просил куда-то меня принимать, — сказал он наконец под слабый треск костра. — Я не желал быть талантом. Я ненавидел свой дар. А когда утратил его, мне захотелось, чтобы он не пропадал. Иногда мне кажется, что жизнь — это когда ты соглашаешься с тем, от чего не можешь отказаться, когда все равно приходится идти дальше, хочется тебе или нет. Понимаете?

— Понимаю, — прошептала миссис Фик.

— После смерти матери я остался совсем один. И прожил один большую часть детства, миссис Фик. Когда Элис и мистер Коултон забрали меня из Натчеза, я не имел ни малейшего представления о том, что такое семья. Я совершал ужасные поступки. Мне приходилось идти на все ради выживания. Но Марлоу с первых дней, как мы оказались в доме миссис Харрогейт, словно разглядел во мне что-то хорошее, и потом, когда он это сделал, разглядел и я. Не знаю, как это выразить. Раньше я не понимал, насколько это важно. Ну, чтобы тебя как следует разглядели.

Чарли медленно провел рукой по глазам.

— Меня мучит сама мысль о том, где он сейчас находится и что переживает. Я мало что помню, но это было страшное место, я это знаю. И я позволил ему пройти через орсин одному. Я потерял его. И сейчас мне больнее, чем от настоящих ран и переломов. Боль вот здесь, — он постучал по своему сердцу. — И ее не излечить, пока я все не исправлю.

— Исправишь, — кивнула миссис Фик. — Ты все исправишь.

Ночь сгущалась. Чарли уже почти заснул у костра, но, с трудом приподняв веки, сказал:

— Миссис Фик. Вы не похожи на других взрослых. Таких я еще не видел, даже Элис не такая.

— Что ты хочешь этим сказать?

Он зевнул, закутываясь в одеяло.

— Не знаю. Я видел, как вы повели себя, когда ваш брат купил этот фургон. Повозка вам не понравилась, но вы притворились, что понравилась.

Миссис Фик немного помолчала.

— Открою тебе один секрет, Чарли, — заговорила она наконец. — Взрослых не бывает. В том смысле, в каком ты представляешь. Есть только дети, которые слишком далеко отошли от своего детства. Конечно, их тела выросли, но внутри сохраняется примерно то же самое.

Однако юноша уже спал, тихонько похрапывая; и она не знала, услышал ли он ее последние слова. Кэролайн поднялась на лавку для кучера и расстелила на ней свое одеяло. Внутри фургона жалобно попискивали дети. Она постаралась выбросить из головы все страхи, воспоминания, историю про ужасную костяную ведьму, надпись агносцентов, чтобы сохранить в себе остатки человечности и не дать темной ночи заполнить освободившиеся уголки ее души.

Но она не могла позабыть кое о чем испугавшем ее.

Когда Чарли закатал рукав, она увидела, как пыль под его кожей расползается вверх темным пятном.

Пыль распространялась.

Майка был лондонским агентом Аббатисы. Он должен был выполнять ее поручения и защищать ее интересы в грязных подземных трущобах Клакера Джека.

Сестры же его отличались еще большей кровожадностью. Если у кого-то из них и была фамилия, то никто ею давно не пользовался, а фамилия матери упокоилась вместе с ней в могиле. Они были кровными родственниками, но объединяла их не любовь, а ненависть — ненависть ко всему тлеющему в адском тумане этого мира. Несмотря на юный возраст, единственной работой, доставлявшей им удовольствие, было убийство.

Средняя сестра, Пруденс, обладала особым спокойствием и потому была страшнее. Она никогда не разговаривала. Худая, как черенок от лопаты, с вогнутым лбом, с черными, как будто специально выкрашенными ногтями на тонких руках. Двигалась она с нарочитой медлительностью. Порой Майка считал ее простодушной и недалекой, иногда же она казалась ему самой хитрой и коварной. Временами он ловил на себе ее взгляд со смесью страха и ненависти, которым она окидывала его из-под сальных волос, но ему было наплевать.

Младшая же, Тимна, не боялась никого — ни его, ни кого-то другого. В ее щербатой ухмылке было лишь два целых зуба, а всю спину пересекал шрам. Родилась она в подворотне под аркой, и Майка сам присутствовал при этом ужасе. В раннем детстве Тимна развлекалась тем, что отрезала лапки у живых крыс и бросала их в Темзу. Однажды она отдала уличному мальчишке все монеты, которые были у нее в кармане, чтобы тот изо всех сил пнул по лицу его спящего пьяницу-отца. Она не чувствовала ни голода, ни холода, ни жалости, ни отчаяния, что делало ее полезной для Аббатисы. Но в какой-то момент жестокий мир все же подействовал на нее, ранил глубоко в сердце, и именно эта рана сделала ее еще более жестокой.

Майка знал, что, если когда-нибудь его сестрам придется выбирать, они выберут друг друга, а его безо всякого сомнения оставят на растерзание. Но кроме них на всем белом свете у него не было никого, разве что Аббатиса, а это не так уж и много.

Сам он был сломлен изнутри, раздроблен на миллион мелких кусочков, которые уже не собрать в единое целое. Он понимал это, но ему было наплевать. Из множества инструментов в его сумке самым любимым был штопор с перламутровой ручкой, который он однажды ночью, в возрасте восьми лет, подобрал в водосточных трубах Мэрилебона. Этим штопором он мог проделывать такие удивительные фокусы, которые многие не сочли бы возможными, — например, вырезать глаз человека так, чтобы тот продолжал при этом видеть и страдать, — и ему нравилось это. Наблюдать за страданиями. Когда-то давно, в Карндейле, он считался клинком — сильным, умеющим уплотнять свое тело в нечто неприступное и мощное. Его забрала у младших сестер та ведьма, Харрогейт, и отправила как скот на север. Когда талант пропал, ему не было еще и восьми. На вокзале Кингс-Кросс его встретила Аббатиса — женщина шести с половиной футов ростом, с широкими плечами, кажущаяся совсем огромной на каблуках и в неохватной шляпе с перьями. При виде нее у любого мужчины начинала кружиться голова. Ее сопровождали две другие женщины в красном, молчаливые как пролитая кровь. Она отвезла Майку в роскошный гостиничный номер, и там он увидел своих маленьких сестренок, освобожденных из работного дома и набивающих рты пирожными. Он никого не боялся даже тогда, но понял, что Аббатису бояться нужно. У нее были серебристые, как острие ножа, глаза и горячие на ощупь руки. Позже он слышал страшные истории о том, что на предводительницу загадочного приюта в укромном уголке Парижа не действуют никакие таланты, что она невосприимчива к их силе. Некоторые говорили, что она прожила сотни лет и все это время преследовала и убивала талантов без угрызений совести, как другр. Некоторые утверждали, что она сама отчасти другр.

Он не был настолько глуп, чтобы верить всем слухам. Но даже он, семилетний мальчик, только что потерявший свои силы, уже не клинок, заново учившийся остерегаться тростей проходивших по улицам джентльменов, даже он твердо понял, что отказать Аббатисе невозможно. Ей были нужны глаза и уши в преступном лондонском мире, особенно в логове изгнанников под названием Водопад. Она предложила ему работу. Майка согласился.

Вскоре он обнаружил, что обладает иными дарами, особенно полезными в грязных и темных переулках. Ужасными дарами.

Весть о том, что Карндейл сожжен дотла, он воспринял с радостью. Через несколько недель после этого в Лондон начали стекаться некоторые выжившие таланты, отчаявшиеся, искалеченные, испытывающие страдания. С благословения Аббатисы Майка, Пруденс и Тимна прочесывали улицы, выслеживая их.

Да, неплохой выдался сезон.

Джета подняла свечу выше, поморщившись, когда горячий воск заструился по ее костяшкам.

Итак, это был брат тот самой миссис Фик.

Такой высоченный. Огромный грузный мужчина с густой седой бородой, закрывавшей половину лица, с крошечными немигающими глазками, устремленными прямо на нее, и с огромным животом, прижатым к ящику, который держал в руках. Он был намного выше того юноши, Чарли Овида, который накануне ударил ее и сшиб с ног, воспользовавшись силой испорченной пыли. От великана исходил резкий запах ржавчины и солоноватой воды, как будто он не менял одежду несколько дней. Кости в ней болезненно зашевелились, отзываясь на тягу его костей.

Но если он и хотел причинить ей зло, то не подавал вида; напротив, он выглядел добродушным, желающим угодить. И голос его, как с тревогой осознала она, скорее походил на тоненький голосок мальчика — высокий, неуверенный, испуганный.

Ну что ж, у него есть поводы для опасений.

— Мистер Олбани, — сказала она уверенно, будто это она была здесь хозяйкой, а он гостем. — Эдвард. Не стой здесь истуканом. Опусти ящик. Подойди ближе!

И он с явным облегчением поставил ящик на стопку других и повернулся к ней лицом в полумраке. Ботинки его захрустели по битому стеклу и щепкам. Джета повела рукой со свечой, освещая подвал, походивший на какую-то лабораторию. Вдоль одной стены тянулся длинный рабочий стол из грубого дерева, и она зашла за него, держась на расстоянии от великана. За столом возвышался массивный старый очаг, черный и холодный, из которого дуло. Котел, полка с книгами. Когда она поставила свечу, среди ящиков и бочек в полумраке высветились бочки с сорванными крышками и опрокинутые в спешке подносы с бутылками. Миссис Фик каким-то образом была связана с Карндейлом и испорченной пылью, и связь эта определенно не была невинной.

— Так где же сейчас твоя сестра? — спросила Джета.

Мужчина заморгал. На секунду ей показалось, что он сейчас заплачет, но он сдержался.

— Уехала, — ответил он. — Неожиданно. Еще вчера вечером была здесь.

— Куда уехала?

Он пожал огромными плечами. Джета потрогала монету у горла, размышляя.

— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности, Эдвард. — Он благодарно посмотрел на нее. — Но мне очень нужно найти твою сестру. Ради ее же безопасности. Молодой человек, с которым она находится, опасен.

— Нет, нет, нет. Чарли — хороший мальчик.

— Это он хотел, чтобы вы так думали. Но это не так.

— Кэролайн умная, она всегда была умной. Она сказала мне не волноваться.

— Но сейчас она далеко от дома, не так ли?

Он кивнул.

— И теперь ты беспокоишься о ней, правда? Ничего страшного, если ты мне расскажешь. Я из Карндейла. Она сама хотела бы, чтобы ты поговорил со мной.

— Хорошо.

— Куда она уехала?

Он сглотнул:

— Я… я не должен говорить.

Руки его свободно болтались по бокам, большой живот нависал над брюками. Он походил на подросшего непутевого ребенка. Джете не понравилось возникшее в ней чувство жалости. Она подумала о Клакере Джеке, о том, как потемнеют от разочарования его глаза, когда она скажет, что потерпела неудачу. Она медленно сняла красную перчатку, обнажив костяные пальцы, и провела ими по деревянному столу. Она знала, какой эффект это обычно производит.

— Расскажи мне о Чарли Овиде, — попробовала она зайти с другого конца. — При себе у него имелось нечто важное. Маленький пузырек из голубого стекла. Я должна найти его, Эдвард. Я должна поговорить с ним.

— Хорошо.

Она тихо вздохнула и подождала.

— Значит, он уехал с твоей сестрой, да?

— Да.

— Можешь сказать, где сейчас находится он?

Мужчина задумался. Он крепко сжал губы и покачал головой.

Рут, как она знала, считала, что есть несколько способов выудить из человека ответы, и первым, самым действенным из них, была боль. Джета неожиданно порадовалась, что пожилой женщины нет рядом с ней. Утром она проснулась в соборе, над ней склонился каменщик, а сквозь витражи проникал слабый красный солнечный свет. Она поднялась с трудом, пытаясь вспомнить, что произошло накануне вечером. Молодой человек, Чарли, и пыль, сверкающая в его плоти… Она стряхнула с себя руки каменщика и, спотыкаясь, вышла на холод раннего утра, в темный и прекрасный город. Никакого призрака поблизости. На ступенях церкви она прислонилась головой к холодному камню, чтобы немного унять головокружение. Ее едва не вырвало. Постепенно мысли ее обретали форму. Грассмаркет. Женщина…

Она не вернулась в гостиницу, не пошла искать Рут, хотя та наверняка заставит ее поплатиться за это. Вместо этого она отыскала «Свечную Олбани» и проникла в нее, воспользовавшись набором инструментов для взлома, который носила в кармане плаща. А потом стояла в тихой лавке, прислушиваясь к звукам живых людей на улице, и ждала.

Эдвард между тем шагнул вперед, на лице его отразилась тревога. Джета сделала плавный шаг назад. Но он лишь подошел к книге, которую она читала, чтобы вернуть ее на полку.

— Кэролайн всегда говорит, что всему свое место, — робко начал он.

— Она мудрая, твоя сестра.

— Да, мудрая, — повторил он. — А я должен идти по делам. Идти по тропе.

Джета не поняла, что он имел в виду. Но он потопал обратно наверх, отчего под его весом заскрипели деревянные ступени, и она последовала за ним. По всей видимости, нужных ответов она не получит, но ей не хотелось причинять ему боль, и она даже сомневалась в том, что ее методы сработают.

В лавке было тускло и тихо. Эдвард стоял за прилавком, прислонившись лицом к стене, и что-то читал. Его губы беззвучно складывали слова.

— Мне нужно подмести пол, — произнес он. — Тогда я смогу открыть лавку.

Джета поняла, что он читает записку сестры, написанную тонким почерком на двух прибитых к стене листах. Список инструкций для Эдварда, которые он должен выполнять каждый день. При виде этого списка на сердце у Джеты стало еще тяжелее. И вот он, адрес, написанный в самом низу второго листа.

Никель-стрит-Уэст, 23, Лондон.

Джета в недоумении провела руками по лицу. Не может же все быть настолько просто?

Эдвард, стоя в узком проходе, уже опирался на метлу, торжествующе моргая. В грязных окнах в дальнем конце лавки мелькали силуэты уличных прохожих, спешащих по своим делам. Эдвард смотрел на нее, будто пытаясь вспомнить что-то важное. Джета напряглась. И тут его лицо озарилось.

— Так вы… не хотите ли чашечку чая, мисс?

Над Темзой уже поднималось размытое, тлеющее красным солнце, когда из влажной вони лондонских переулков Майка спустился в туннели.

Ночь выдалась длинной. Он устал, но его волновала не столько усталость, сколько тишина на улицах. Что-то было не так. Он шел по туннелю, и решетки над его головой пропускали редкие лучи красноватого дневного света, теряющиеся в темноте. Сверху слабо доносился городской шум. Майка думал о сестрах, о доме на Никель-стрит-Уэст, о странном глифике Клакера Джека.

Постепенно бетонный туннель расширялся, и Майка вышел к деревянной платформе. Обхватив цепкими пальцами перила, он на мгновение завис над водопадом. Медленно снял шляпу, пригладил светлые волосы. Рукава его пальто были закатаны вдвое из-за низкого роста. Надел шляпу обратно и надвинул ее на глаза. А затем спустился по кривой лестнице с качающимися веревочными перилами, натянутой высоко над мутной водой. В воздухе густо пахло гнилью и мертвечиной. Возле «конторы» Клакера Джека, как всегда, стояли на страже два здоровяка. Его заметили. Здесь всегда всех замечали.

Потом он спустился еще ниже, в толчею тел, пробираясь под канатами и проходя через наброшенные на них импровизированные палатки. На соломенных подстилках лежали оцепеневшие и полусонные люди, здесь же толклись потрепанные, сомнительного вида торговцы с карманами в шляпах. Некоторые спали прямо на натянутых веревках, как в самых дешевых ночлежках. Накрашенные дамы шепотом предлагали свой товар. Тут же сновали воришки с цепкими когтями. Но все они замолкали и отступали в сторону, когда мимо них проходил мальчик. Многие из них некогда были клинками, обращателями, заклинателями или повелителями пыли. В своих снах они оставались ими до сих пор. Он видел голод на их лицах с оскаленными ухмылками и знал, что они сделают, если выяснят, что Клакер Джек держит в своем тайнике не просто живого таланта, а настоящего глифика.

Устроят сущий ад, и даже Клакер Джек не сможет их успокоить.

И от этого Майка беспокоился еще больше. Он не понимал, зачем Клакеру Джеку было рисковать и показывать глифика тем, кто может его выдать. Майка догадывался, что это служило какой-то цели, ведь старый ублюдок всегда отличался находчивостью. Мальчик сплюнул. Он сообщит об этом в письме Аббатисе, и пусть она разбирается.

По раскачивающемуся веревочному мосту он вышел на бетонную платформу посреди подземной пещеры. Здесь впритык друг к другу кругом стояли грубые деревянные помосты — сейчас пустые и все в грязи, — а в центре возвышалась большая клетка, где проходили бои. На усыпанном опилками полу виднелись пятна крови. По другому висячему мосту он перешел в кирпичный туннель на дальней стороне. Сверху вниз на него настороженно посмотрели еще два здоровяка, но остановить не попытались. Туннель, освещаемый одиноким масляным фонарем, заканчивался каменной камерой. Там Майка нашел то, что искал: на куче соломы, подтянув колени к животу, лежал голый, похожий на безволосую белую собаку, лич. Когда-то это была женщина. Лицом она уткнулась в руки, так что Майка не видел его, но хорошо помнил. Даже при плохом освещении на шее были заметны три красные полоски. По бедрам стекала грязь. Она же облепила впавшую грудь, а засохшая кровь — руки до локтей. Одни говорили, что лич был здесь еще до Клакера Джека, другие же — что Клакер привел с собой это существо, когда основал общину у водопада. Майка вспомнил ту первую ночь, когда увидел бои с личем и ощутил дикое возбуждение. Он любил это существо, как другие мальчишки его возраста любят скаковых лошадей или охотничьих собак. До сих пор было непонятно, спит он — или она — или же это некое особое состояние. Грудь лича, казалось, почти не поднималась и не опускалась. Существо ничего не ело. Когда-то ему отрезали язык, поэтому оно молчало. Сейчас, лежащее в одиночестве в своей камере, оно казалось небольшим, почти жалким.

— Говорят, что лич без своего создателя — потерянная вещь, — раздался из темноты голос.

Майка повернулся. К нему медленно подходил Клакер Джек, тихо хрустя башмаками и опираясь на трость.

— Я видел, как она разрывала человека на части за минуту. Но почему-то, когда я смотрю на нее здесь, мне всегда кажется, что она просто ждет. Чего, любопытно?

— Свободы, — ответил Майка.

— Неужели кто-то желает свободы? Вот ты, например? Хочешь ли ты быть свободным, дитя?

Майка встретился с ним взглядом.

— Я и так свободен, — ответил он.

— Ах, никто из нас не свободен, мой питомец. Никто из нас. Вот что значит продолжать жить, утратив какую-то ценную часть себя самого. Все мы пленники того, что нас создало.

— Меня ничего не создавало. Я сам себя создал.

Глаза Клакера Джека блеснули в свете фонаря.

— Тебя создал твой талант, Майка, а затем и погубил.

— Я по нему не скучаю. В отличие от других.

Клакер Джек шевельнул рукой, и на мгновение мальчику показалось, что у него в руке оружие. Майка напрягся. Но свет выхватил всего лишь кольцо. Фальшивое кольцо с гербом Карндейла — скрещенные на фоне восходящего солнца молоты.

— Мне сказали, что ты часто здесь появляешься, — продолжил Клакер Джек. — Наблюдаешь за ней, а потом уходишь. Но никогда не остаешься на бои и никогда не делаешь ставок.

Майка продолжал уверенно смотреть, но в горле у него пересохло. Он и не подозревал, что за ним так тщательно следят. От внимания Клакера Джека никогда нельзя было ждать ничего хорошего. Длинными пальцами Майка провел по шее, а затем заставил себя небрежно пожать плечами.

— Иногда у меня возникает ощущение, что она хочет мне что-то сказать, — продолжал Клакер Джек. — Но я не понимаю, что именно. Это больше походит на песню. Песню, которую мне шепчут в глубине черепа, но я не разбираю слов. Ты ведь тоже это чувствовал, не так ли?

Майка кивнул.

— Дам тебе один совет. Не слушай эту песню, иначе тебе быстро перережут горло.

Повелитель изгоев медленно провел языком по зубам. Казалось, что мысли его витают где-то далеко.

— Некоторые из нас продолжают жить, почти соединившись с талантом, который мы потеряли. Между нами и нашим даром лишь тонкий барьер. Но барьер, который никогда не пробить. Хм?

Майка снова перевел взгляд на лича. Тот наблюдал за ними красными немигающими глазами.

— Сердце лича не узнать, — тихо сказал Клакер Джек изменившимся тоном. — Но я ощущал ее изнутри. Ты для нее ничто, Майка. Средство достижения цели. Тебе интересно, чего она желает? Нет, не свободы. Она жаждет меня.

Предводитель повернулся, чтобы уйти, но задержался, дважды постучав тростью по каменному полу.

— Как там насчет мистера Овидда и старухи? Ничего не слышно?

Майка застегнул две средние пуговицы пальто.

— Узнаете, когда она приедет. Мы с сестрами не Рут. Мы без труда найдем эту чертову каргу.

— Да, — тихо произнес Клакер Джек.

Но был ли он доволен или рассержен, понять было нельзя.

Чтобы Чарли был чем-то занят и не путался под ногами, Кэролайн отправила его на пристань Миллера, расположенную ниже по течению за доками Святой Катерины, передав ему документы и сообщив адрес лондонской судоходной компании, а также название судна, на котором они должны были отправиться в путь. В заключение она велела ему купить пироги и вареную картошку у любого уличного продавца. Чарли вышел через старую дверь в задней части дома, ведущую на улицу, а она стояла у окна и смотрела, как его высокая фигура исчезает в тумане.

И на удачу поцеловала два пальца.

В конце концов старинные книги Генри Бергаста нашлись в кладовке под лестницей, в сундуке, который, пожалуй, не открывали уже лет двадцать пять. Опираясь на здоровую руку, Кэролайн перетащила сундук в кабинет, то и дело отдыхая от напряжения. Тома были переплетены в кремовую кожу, а страницы их были мягкими, как пергамент. Выбрав первые три книги, она зажгла масляный фонарь и устроилась в кресле, чтобы почитать. Ей подумалось, что теперь, когда Генри Бергаст мертв, а Карндейл разрушен в пожаре, она осталась одной из немногих выживших, кто помнит о том, как все было раньше, кто знал старые книги и их содержание. И от этого на душе у нее стало еще печальнее.

Нужные сведения нашлись в тонкой зеленой книге без названия, очень древней, написанной старинным почерком.

В ней рассказывалось о том, как в начале семнадцатого века в одном из анклавов Богемии пылью другра заразилась некая девушка. На нее напали посреди крытого моста. Ходили слухи, что она сама призвала это существо. Старый источник утверждал, что на середине пути между двумя берегами находится место силы другра, а время суток между закатом и восходом — это время его наибольшего могущества. Заинтересовавшись, Кэролайн перевернула страницу.

Девушку нашли без сознания. Почему она осталась в живых, никто не знал. Далее писалось о том, что испорченная пыль проникла глубоко под кожу. Удалить порчу можно было, только вскрыв зараженное плечо. Описание операции сопровождалось жуткой гравюрой на дереве. На полях кто-то сделал пометку выцветшими коричневыми чернилами: Stilleduste? [7]

Кэролайн подошла к окну, раздвинула шторы и в задумчивости вгляделась в плотный туман. В рану девушки попала лишь небольшая порция пыли. Но у Чарли инфекция уже распространилась, и, что еще хуже, он был хаэланом; Кэролайн сомневалась, что сможет удалить слой кожи до того, как она начнет заживать. Возможно, если работать очень быстро или отрезать очень маленькие участки, раз за разом… В любом случае дело жуткое. И болезненное.

В этот момент раздался стук в дверь, довольно тихий, словно кто-то бил по двери костяшками пальцев в перчатках. Наверняка Чарли. Из окна кабинета вход не просматривался, и Кэролайн спустилась, чтобы отворить дверь. Но парадное крыльцо оказалось пусто.

Мощеная улица выглядела еще более мрачной и зловещей. Впервые Кэролайн с тревогой подумала о том, что за ними могут следить. В лицо и обнаженную руку ударил холодный воздух, в уши проник городской гул. Мимо прошли двое мужчин, они обернулись, не показывая скрытых полями головных уборов глаз. На другой стороне улицы опирался на метлу дворник с бледным лицом. Даже лошади на улице выглядели как-то недобро.

Кэролайн быстро захлопнула дверь и на всякий случай задернула шторы на окнах.

Чем скорее они уберутся из Лондона, тем лучше.

Когда Чарли вернулся, она была уже готова.

Из фургона она принесла небольшой ящик с острыми инструментами, которые уже успела прокипятить, вытереть насухо и разложить на салфетке. Она наполнила несколько стеклянных флаконов раствором, призванным приостановить действие испорченной пыли, что было нужно для ее переноса. Потом наскоро поужинала, наблюдая через окно в эркере за тем, как в тумане улицы снуют тени прохожих. Чарли сказал, что уже поел. Он нашел судно и его второго помощника, который подтвердил бронь и назначил час утренней посадки. Корабль будет следовать за приливом.

Кэролайн не стала упоминать о стуке в дверь. Нужно было подобрать комнату для операции, подальше от детей, чтобы никто из них, а также никто с улицы не услышал возможных криков Чарли. Немного подумав, она вспомнила, что где-то в подвале должна быть комната без окон. Вероятно, она подойдет. Лестница в подвал нашлась, но заканчивалась она толстой дверью, запертой на ключ, и Чарли, взглянув на замок, покачал головой.

— Вы знаете, что там, миссис Фик? — спросил он со страхом, который в его голосе она раньше не слышала.

— Туда тебя отводила миссис Харрогейт, Чарли? Она там тебя… осматривала?

Юноша потер лоб и постарался собраться.

Ну да, разумеется, его туда отводили. Надо же было произнести такую глупость.

— Наверное, не стоит нам туда идти. Я просто подумала…

— Что там нам никто не помешает? Верно? — закончил за нее Чарли.

Она медленно кивнула. Он посмотрел на свою зараженную руку, нахмурился и решительно сказал:

— Пойдемте. Туда есть и другой вход.

Он повел ее обратно в кабинет Маргарет Харрогейт. Зайдя за письменный стол, он провел пальцами по обоям, нащупывая тонкую, едва различимую линию. Кэролайн заметила, как, доведя руку почти до плинтуса, он нажал на какую-то кнопку — и панель, щелкнув, бесшумно откинулась внутрь на невидимых петлях. Из проема повеяло затхлостью. Вниз, в темноту, спускалась древняя изогнутая лестница.

Кэролайн завернула в кусок ткани инструменты, собрала звякнувшие склянки и порылась в столе Харрогейт, где нашла огрызок свечи.

Лестница вела глубоко под здание, в узкий подземный коридор. Подняв свечу повыше, в одном конце коридора Кэролайн разглядела толстую запертую дверь — тот самый вход в подвал. Стены коридора были мокрыми от сырости — возможно, от сточных труб, а может, и из-за протекавшей под улицей подземной реки. Кто знает, что скрывает под собой Лондон. Чарли повел ее в другую сторону, к толстой железной двери. Не запертой. Мерцающая свеча выхватила из темноты покрашенные известью белые стены с широкими разводами от кисти. Посреди пола проходил сток, над которым стояло кресло, и, представив себе его предназначение, Кэролайн содрогнулась. Это была комната жестокости и страха. «Ну что ж, — подумала Кэролайн. — Теперь в этой комнате поставят другой эксперимент». Хотя и по-прежнему болезненный. Она бросила взгляд на Чарли, однако не поняла, нервничает ли он, волнуется ли так, как волновалась она сама, — но не из-за предстоящей задачи, а из-за того, что будет потом.

Они пододвинули к стулу небольшой столик, и Кэролайн стала раскладывать на нем вымытые инструменты и маленькие стеклянные бутылочки. Чарли уселся в кресло, к ручкам и ножкам которого были прикручены кандалы, и защелкнул правый наручник.

— Это вовсе не обязательно, это не понадобится, — сказала Кэролайн.

— Может, и понадобится, — ответил Чарли. — Застегните второй, миссис Фик. Мы же не знаем, как отреагирует пыль на ваше вмешательство.

Поджав губы, она застегнула второй наручник. Затем достала скальпель и резким движением разрезала кожу на тыльной стороне руки. Из разреза темными чернилами потекла кровь. Испорченная пыль в ней мерцала голубоватым светом, вихрясь и закручиваясь узорами в стороне от лезвия. Чарли крепко сжал челюсти от боли.

Кэролайн быстро вырезала широкий лоскут кожи и потянула его, как пыль вдруг разлетелась, как стайка рыб, очищая этот кусочек кожи. Чарли застонал.

И столь же быстро порезы закрылись бледными шрамами, которые тут же потемнели.

Вытерев кровь, Кэролайн увидела, что кожа снова стала целой.

— Нужно резать быстрее, — тихо сказал Чарли.

— Не знаю, сработает ли… — начала она.

— Вы обещали.

Кэролайн достала длинный, плоский, остро заточенный инструмент в виде скребка и зажала его в крюке протеза. Затем разрезала кожу Чарли опять — и вновь испорченная пыль разбежалась в стороны, будто почувствовав, что от нее хотят избавиться. Кэролайн быстро сделала еще один надрез в верхней части предплечья, зацепив им лишь небольшую щепотку пыли. Из руки юноши хлынула кровь. Глаза его закатились, и он потерял сознание.

С величайшей осторожностью Кэролайн поместила щепотку зараженной кожи в маленький пузырек и быстро закупорила его, наблюдая, как светящаяся пыль, отлетая от мертвой плоти, закручивается в спираль.

Ее было так мало, а в Чарли оставалось так много.

Смахнув выступившие на глазах слезы, она снова склонилась над лишившимся чувств юношей и повторила попытку.

Почти на другом краю города, на вокзале Пикадилли, посреди гула толпы и клубов пара прочь от платформ, с растрепанными волосами и помятым ото сна в экспрессе платье, налегке, без чемодана и сундука шагала Джета Вайс. Дамы останавливались и неодобрительно смотрели ей вслед. Носильщики в фуражках с латунными пуговицами настороженно поглаживали бороды. Кончики ее алых перчаток были испачканы сажей. Большим и указательным пальцем она потирала висевшую на шее монету, пытаясь унять охватившую ее боль, боль ото всех этих тысяч маленьких хрупких костей. От их мучительной, но и вместе с тем сладостной тяги, которой уже не противостояла настойка Рут.

Выходя из здания вокзала, она мельком увидела свое отражение в стекле. Глаза темные, как могила. Лицо изборождено морщинами. Оставляя позади дурной образ, она выскочила в утреннюю дымку.

Ей хотелось сразу же направиться к Клакеру Джеку, попросить у него прощения, объяснить все, что произошло в Шотландии. Но нельзя. Прежде всего потому, что она никогда, ни разу за все эти годы, не бывала в Водопаде, держась вдали от владений Клакера Джека из опасений за собственную безопасность: в том месте ее «сородичей», то есть талантов, уничтожали, разрезали на куски и сбрасывали в Темзу. И хотя она знала, как его найти, она опасалась Клакера, который обязательно рассердится на нее, пришедшую с пустыми руками, без испорченной пыли, без Рут. Да, Клакер заботился о ней, что было совсем не похоже на него, заботился с тех дней, как впервые забрал ее с улицы. Поначалу она была всего лишь инструментом, готовым оружием, ребенком, который еще может оказаться полезным. Он сам говорил ей об этом в прошлом году, ночью, на крыше склада в Дептфорде. Но он полюбил ее, как и она его; и теперь они стали чем-то вроде семьи. Ведь именно так он ей и сказал, по крайней мере что-то похожее. Клакер умел проявлять грубоватую нежность, во всяком случае с ней. И это было правдой. Она знала, что это так и есть. Знала в глубине души, даже если бы Рут посмеялась над ней за такие мысли.

Рут, будь она проклята. Джета была рада, что избавилась от нее. Она ни о чем не жалела, даже когда чувствовала себя незащищенной, разгуливая днем по улицам без сопровождения, без Рут под боком. Ей было… приятно побыть одной. В поезде она спала в вагоне третьего класса, а когда проснулась, исчезла даже сияющая голубая фигура мальчика-призрака. Теперь, оказавшись совсем одна в большом городе впервые за долгое время, она точно знала, куда идти. Остановив кеб, Джета уселась в него и, откинувшись на спинку, зажмурила глаза. Она ощущала миллионы прогуливающихся по улицам тел, а также запахи города: его дымный воздух, вонь сточных вод и лошадиного навоза, аромат горячих пирожков, готовящихся в уличных печах.

Высадилась она на Никель-стрит-Уэст, 23, расплатившись монетами из кошелька Рут. Перед ней возвышался дом с террасами, темный и грозный. На всех окнах, кроме одного, были задернуты занавески.

Она постучала.

Через мгновение сняла красную перчатку, приложила ладонь к двери и закрыла глаза. Внутри что-то было, она чувствовала это — нечто мощное и необычное, не похожее на ту тягу, которую она ощущала на развалинах Карндейла. А рядом с той старухой, миссис Фик, или с Чарли она и вовсе не чувствовала ничего.

Подобрав юбки, она спустилась по ступеням мимо металлических перил к воротам. Они были заперты. На улице мимо нее проходили респектабельные люди, стараясь не останавливаться на ней взглядом. Нахмурившись, она вернулась к двери и достала из потайного кармана на поясе отмычки.

Через мгновение она уже была внутри.

В доме было темно, тихо и холодно. Джета постояла в прихожей, прислушиваясь. Что-то тянуло, влекло ее внутрь, но она сопротивлялась. Она уже была здесь однажды, почти шесть лет назад. Над ее кроватью стояла миссис Харрогейт с вуалью на лице, а доктор Бергаст, одетый в костюм, как будто только что приехал, держал свечу, неодобрительно качая головой. Утром она сидела здесь в холле на небольшом сундучке, прислушиваясь к тиканью часов на лестничной площадке. Потом к ней подошел мистер Коултон, чтобы позже безмолвно проводить ее в сиротский дом.

Будь они все прокляты.

Она окинула взглядом обстановку: папоротники в горшках, пустые массивные вешалки для верхней одежды. Повернувшись, она разглядела над дверью герб Карндейла со скрещенными молотками и сердито отвернулась.

Было ясно, что здесь кто-то побывал, причем совсем недавно и недолго. На покрытом пылью ковре в гостиной виднелись следы, словно здесь что-то тащили или катили. На диванах беспорядочно валялись одеяла и простыни.

Подойдя к большому окну, выходившему на улицу, она чуть откинула шторы и задумалась, стоит ли ждать. Миссис Фик и Чарли Овид еще могли вернуться. Джета медленно пошла по комнатам, постоянно ощущая темную тягу в запястьях и бедрах — тягу, которая исходила с чердака и вела ее вверх по лестнице. Но Джета соблюдала осторожность, останавливаясь на каждом этаже и перед каждой комнатой. Лестничную площадку второго этажа освещало витражное окно. На площадке третьего стояли огромные старинные часы с остановившимися стрелками. Все спальни были пусты и по большей части аккуратно прибраны, но воздух в них был холодным и затхлым, словно его не тревожили месяцами. В одной комнате на столе лежала старая бритва с ремнем для правки, в другой стояла кровать с привязанными к ее стойкам веревками.

Наконец она добралась до шаткой лестницы, поднялась на чердак и остановилась, давая глазам привыкнуть к яркому после полумрака дома освещению. Вдоль задней стены тянулись французские двери со стеклянными панелями. По сторонам стояли пыльные сундуки, полки со стеклянными и консервными банками… А потом послышались странные щелкающие звуки, доносившиеся из темных на фоне дневного света клеток.

Костяные птицы.

Две птицы, сидящие в похожей на голубятню клетке рядом с письменной конторкой. Джета быстро пересекла чердак, опустилась на колени и уставилась на них. Они были так прекрасны! Нежные, филигранные, похожие на кружево. Со странными железными скобами на груди и на черепе, словно удерживающими кости вместе. С маленькими крючками на ногах — должно быть, для капсул, в которые вкладывают сообщения. Джета вспомнила бедное существо, раздавленное ногами в гостиничном номере в Эдинбурге. Вспомнила, как жестоко радовалась Рут его гибели.

— Ты опоздала, — послышался тоненький голосок. — Они ушли.

Джета осторожно развернулась. В тени чердака стоял мальчик-призрак с колыхающимися голубыми волосами и черными дырами вместо глаз.

— Ты имеешь в виду Чарли? — предположила она. — Чарли уехал?

На нее снова опустился туман, похожий на сон. Что-то в этом призраке казалось ей неправильным.

— Чарли. Да.

Джета медленно покачала головой. Костяные птицы тихонько щелкнули.

— Значит, я не смогу найти их, — сказала она, чувствуя, как ее охватывает яростное разочарование. — Лондон слишком большой. Это невозможно. Как им удалось ускользнуть? Я приехала так быстро, насколько смогла…

Маленькое привидение затрепетало, как свеча на ветру. В душе у Джеты внезапно мелькнула надежда.

— А ты можешь почувствовать пыль? Как там, в соборе?

— В Эдинбурге я просто… ощущал ее вкус. А теперь нет.

Джета вспомнила, как призрак скрючился, подобно пауку, над трупом повелителя пыли — рот разинут, зубы потемнели, словно он пил чернила. Она вздрогнула.

Маленькое привидение, похоже, ощутило ее отчаяние.

— Ты еще можешь найти его, Джета, я знаю. Ты сильна, сильнее, чем ты думаешь. Я вижу это. Твой талант сможет найти пыль, сможет, и вместе мы…

Но она закрыла глаза, почти не слушая, и отвернулась. Ничего теперь не поделаешь, она упустила испорченную пыль, потерпела поражение. Сердце ее заныло.

— Мне нужно пойти к Водопаду, — тихо сказала она. — Нужно поговорить с Клакером. Он… он предупреждал, чтобы я никогда туда не приходила, но мне придется.

Ребенок-призрак приблизился к ней, и голос его слышался теперь совсем рядом:

— Он рассердится. Нужно найти пыль. Есть еще способы…

— Нет. — Она проглотила вставший в горле комок и посмотрела на призрака — сквозь него. — Клакер всегда заботился обо мне, даже когда Рут была против. Он поймет. Я просто объясню, что случилось. Он скажет, что делать дальше.

Но она все равно боялась, боялась, что Клакер не поймет, что он разозлится на нее и скажет, что она больше ему не нужна.

— А как же Рут? Что ты скажешь ему о ней? — прошептал мальчик. — Если ты пойдешь туда, то делу это не поможет. Так мы пыль не найдем. Это плохая идея.

Джету затошнило. Она пристально смотрела на привидение, ощущая, как к жалости к нему примешивается слабое сомнение. Чего он хочет на самом деле?

Городские крыши за стеклом грязных французских дверей исчезали в тумане. Джета распахнула их настежь — и внутрь ворвался холодный воздух с привкусом копоти. Отсюда можно было увидеть гладь Темзы, а дальше все терялось в дымке. Где-то там находился переулок с уличными детьми-беспризорниками, выполнявшими мелкие поручения Клакера Джека.

Рядом с ней продолжали шевелиться костяные птицы, вращающие своими безглазыми черепами. Джета вспомнила, как хрустели крошечные косточки на ковре в Эдинбурге. Ужас. Она отодвинула засов и распахнула дверь клетки.

Первое существо выбралось наружу и взмыло в небо, с треском поднимая и опуская крылья. Постепенно оно исчезло в дымке над крышами.

Однако вторая костяная птица осталась.

Мысли Джеты по-прежнему путались. Она ткнула пальцем в решетку и сказала:

— Давай, лети.

Осторожно подняв существо, она поднесла его к открытой двери. Птица продолжала сидеть, и тогда Джета ее подбросила. Птица взвилась в воздух, сделала два круга и улетела.

— Здесь им было бы безопаснее, — прошептал призрак.

— Никто не должен сидеть в клетке, — нахмурилась Джета.

— Кое-чему там самое место, — отозвался призрак.

Кэролайн Фик в боли и потрясении перекатилась по мостовой, прикусив язык. Рот заполнила кровь. Из толпы вышел пожилой мужчина с пожелтевшей от табачного дыма бородой и помог ей подняться, подозрительно поглядывая на продолжавшую лежать рядом девчонку-бродяжку.

— Все в порядке, миссис?

Рука с протезом дрожала. Острая боль пронзила бедра, но, слава богу, ничего не было сломано. Кэролайн знала, что испорченная пыль внутри Чарли не позволит ее спутнику пропасть, но беспокоилась за детей, которым угрожала опасность, и потому у нее не было времени обмениваться любезностями со стариком.

— Ничего страшного, — отмахнулась она.

Тем временем нищая девчонка вскочила на ноги. Жалкое создание, лет десяти, неопрятная, с измазанным копотью лицом, в плохо сидящей на тощем теле одежде. Талантом она не была, это Кэролайн чувствовала. Может, она пособница Клакера Джека? Изгнанница?

— Можно решить все по-хорошему, — спокойно произнесла она. — Скажи, что тебе нужно. Я не хочу причинять тебе вред.

Девчонка медленно вытерла руки о бедра. На какой-то момент она показалась растерянной, маленькой, уязвимой и одинокой во всем большом мире.

Но тут послышался крик Чарли, лошади испуганно шарахнулись в сторону, а глаза девочки стали жестче.

Кэролайн распахнула плащ, повернула рычажок на искусственной руке и крутанула колесико. Из протеза бесшумно выдвинулся нож длиной фута в два с блестящим в туманном свете дня зазубренным лезвием.

— Ах, бедняжка, мир, как я погляжу, не оставил тебе выбора?

Девчонка злобно зарычала.

Кэролайн подняла руку с протезом.

Майка почти нежно подталкивал шагавшую перед ним старуху. Он был доволен собой. Он даже не представлял, как Рут позволила этой старой карге обвести ее вокруг пальца.

Они поймали ее без труда и еще повеселились.

На шее у Майки болталось кольцо Клакера Джека, в кармане лежало ухо мертвого парня. Снятая с его руки желтая лайковая перчатка была испачкана кровью. Снимая ее, Майка обратил внимание на покрывавшие кисть парня татуировки, слабо шевелившиеся в густом от тумана дневном свете. Это не походило ни на один известный ему талант. Перчатка была слишком велика для его собственной ладони, но можно было отрезать пальцы и носить.

Вместе с сестрами Майка сопроводил старуху через лабиринт кусков брезента, ящиков и бочек к ведущей к обиталищу Клакера Джека лестнице. Дежуривший у нижних ступеней верзила с больным глазом при виде них отошел в сторону.

Если старуха и была напугана, то не показывала этого, а лишь с достоинством смотрела перед собой, что, вероятно, раздражало Тимну, которая то и дело тыкала женщину в спину, пытаясь вызвать ответную реакцию. Сразу же после того, как Пруденс сбила старуху с ног, Майка отстегнул ее протез, что было нелегко из-за всех этих ремней и пряжек; и никто из них не догадался, как сложить торчавший из протеза угрожающий клинок. Теперь он выглядывал из сумки, словно удочка.

Когда они спускались по лестнице к Водопаду, у Майки возникло странное ощущение, что за ним наблюдают, и он поднял голову. Высоко под потолком летали голуби. На платформах мельтешили люди. На дальней стороне сквозь поднимающуюся от ревущих вод дымку виднелась какая-то фигура. Приглядевшись, Майка понял, что это девушка ненамного старше его, черноволосая, в странном лоскутном платье. Возможно, одна из посыльных. Даже на таком расстоянии он ощутил ее взгляд. Его пронзил холод. Он где-то уже видел ее.

«Это еще что такое?» — подумал он.

Но когда они вышли на узкую площадку перед конторой Клакера Джека, о загадочной девчонке Майка уже позабыл. Двое охранников в красных жилетах посторонились, не проронив ни слова, а Тимна, проходя мимо них, самодовольно ухмыльнулась.

В маленькой кирпичной комнатушке, за освещенным фонарем столом сидел, сцепив пальцы, сам глава местного преступного сообщества в черном грязном сюртуке и в черных, но не сочетающихся с сюртуком брюках. И в черном же старомодном цилиндре на сальных волосах.

— Мистер Джек, — спокойно поприветствовал его Майка. — Мы тут кое-что раздобыли по вашей просьбе. И по просьбе Аббатисы.

Он вынул из сумки протез старухи, который со звоном положил на стол. Затем из-за пазухи достал кольцо и снял шнурок с шеи. Немного помедлил, перекатывая кольцо в пальцах, а затем уверенно положил на стол и его.

Клакер Джек тут же схватил кольцо.

— Ага. А сам мерзавец где?

— Мертв. Но на вид он не был таким уж старым. Совсем почти мальчишка.

— Вот как. Любопытно.

Глава изгоев медленно поднялся во весь рост, худой как паук. На его покрытом пожелтевшей кожей лице в красных пятнах блестели глаза, обращенные на стоявшую в сторонке старуху, испуганную, но непокорную.

— Итак. Что мы имеем… — произнес он.

— Вам должно быть стыдно за то, как вы обращаетесь с честными богобоязненными людьми, — огрызнулась она.

Клакер Джек поднял брови.

— Разве вы не помните меня, Кэролайн? — спросил он, и лицо его исказилось в ужасной улыбке.

Внизу явно что-то происходило, оттуда доносился шум. И оставив однорукую женщину с Клакером Джеком, Майка по веревочным лестницам спустился в самую гущу событий. Посреди толпы вопящих изгнанников он увидел девушку ненамного старше себя. Ту самую, со смуглой кожей, которую заметил раньше у обрыва и чей взгляд ощутил как пощечину. Теперь он вспомнил, что встречал ее в компании Рут на улицах Биллингсгейта.

Кто-то ударил ее по голове, она потеряла сознание и упала на землю с окровавленным лицом. Лоскутное платье разорвалось на плече.

— Это чертова костяная ведьма, Майка, — пропыхтел грузный мужчина, снимая шляпу. — Притащила с собой какую-то проклятую птицу. Из костей.

Майка ткнул тело башмаком. Талант. Ноздри его раздулись.

— Не врешь?

Вперед, придерживая сломанную руку, шагнул второй мужчина.

— Я же не стал бы сам себе ломать руку? Посмотри на ее чертовы пальцы!

Майка, прищурившись, наблюдал за разъяренными изгнанниками, затем перевел взгляд на руку девушки с двумя отполированными до блеска костяными пальцами. Посмотрел на клетку над ревущим водопадом. Однажды он видел, как лич Клакера Джека разорвал человека на куски за семь секунд, вытянул язык изо рта, как нитку из джемпера. Майка снова взглянул на девушку и сплюнул.

Ее отнесли в маленькую камеру в подземном туннеле. Майка аккуратно насыпал заглушающий порошок вдоль прутьев. Действовало средство не вечно, и однажды он видел, как один заклинатель пересилил этот порошок, но для начала его хватит. Майка не был в курсе, что содержится в этой смеси, но знал: она необычна, она ослабляет способности талантов, а ее рецепт придумал лично Клакер Джек. Тюрьма бывает разной, но самая страшная — собственное тело.

Некоторое время Майка наблюдал за девушкой сквозь решетку, а затем отошел к дальней стене и присел на корточки, чтобы подождать. Девушка была по-своему красивой, но слишком уж мрачной. Порывшись в сумке, он достал окровавленную перчатку и длинные садовые ножницы.

И вот девушка зашевелилась, очнувшись. Поднялась на ноги и, прихрамывая, подошла к решетке. Она проделала какие-то странные движения пальцами, и на ее лице отразилась паника.

— Давай, продолжай, — усмехнулся Майка. — Посмотрим, что еще ты умеешь. Ради этого я и приказал притащить тебя сюда. Как раз местечко для талантов.

Костяная ведьма пронзила его обжигающим взглядом и посмотрела на дверной проем и ведущий наружу пандус, а затем потерла висящую на шее монету.

— Что они со мной сделают?

— Они? — пожал плечами Майка, явно наслаждаясь собой, и принялся медленно отрезать пальцы у перчатки. — Они-то ничего с тобой не сделают.

— Тогда кто?

— Я бы сказал, что тебе стоит опасаться Клакера Джека, но на самом деле лучше бы ты боялась моей хозяйки. Это она говорит старику, что делать.

— Никто не приказывает Клакеру Джеку, — выпалила девушка.

— Для начала хотелось бы узнать, что такая опытная костяная ведьма делает в Водопаде? — продолжил Майка, не обратив внимания на ее слова. — Ты кого-то ищешь? Не нашу ли любимую Рут?

На ее бесстрастном лице ничего не отразилось.

— О да, я точно видел вас вместе. В Биллингсгейте, в прошлом году. Ее маленький темный секрет. Вы были с ней в Эдинбурге? И ты вернулась в Лондон без нее?

Майка приподнял бровь, словно в ожидании ответа.

— Хм. Мы никуда не торопимся. Клакер Джек спустится, когда будет готов.

Девушка ухватилась за решетку, подставив лицо под свет факела.

— Скажи ему, что я здесь. Мне… мне нужно с ним поговорить.

— О, надеюсь, о пыли? — лицо Майки просветлело. — Ты спустилась в Водопад ради нее? Не стоило беспокоиться. Все улажено. Мы уже сами доставили пыль. Я и мои сестры. Еще и часа не прошло.

Девушка осмотрелась.

— С вами была женщина. Миссис Фик.

Майка усмехнулся, щелкнув пальцами. Ему нравилась ее компания. Она была такой… отчаянной. И судя по всему, не настолько уж сильно они отличались по возрасту.

— Ты никогда не делала ставки на крысиную травлю? Никогда? Даже шутки ради? — спросил он. — Понимаешь ли, в травле крыс ставят не на то, что крыса выживет, потому что они не выживают. Нет, ставки делают на то, сколько времени пройдет, пока их не разорвут на куски. И на сегодня у нас как раз намечена своя крысиная травля. Ставки буду принимать я.

— Так ты Майка, — прищурилась девушка. — Рут говорила о тебе.

— Не сомневаюсь. Я прямо знаменитость.

Но тут он заметил, что девушка смотрит на окровавленную перчатку, и небрежно переложил ее из руки в руку. Закончив обрезать пальцы, он надел ее и повертел ладонью.

— Ну, что скажешь? Думаю, так лучше. Жалко, что всего одна.

— Где тот парень, у которого ты ее забрал? Где? — медленно спросила Джета.

Майка только усмехнулся, пошевелив бровями.

— Что вы с ним сделали?

— О, мы с ним поболтали. Просто милая, вежливая беседа.

Костяная ведьма схватилась за решетку, понизив голос от гнева.

— Ты чертов болван! — закричала она. — Это он нужен Клакеру Джеку, а не старуха. Нужно найти его!

Но Майку ее крики не убедили. Он знал, что любой может говорить что угодно, лишь бы сохранить свою шкуру перед угрозой смерти.

Кэролайн Фик остановилась у железной решетки, озаренной тусклым светом факела, и, сдерживая страх, вошла внутрь.

Она оказалась в длинной комнате с низким потолком. По одной ее стене стекала вода, устремляясь в вырезанный в полу грязный желоб. На столах вдоль другой стены горели три яркие лампы с украшениями. С двух других столов свисали кожаные ремни, похожие на гигантские языки. По всему полу и стенам чернели пятна, заставившие ее вспомнить потайную комнату в подвале дома на Никель-стрит-Уэст. Комнату ужасов.

Клакер Джек снял цилиндр, и его лоб заблестел в оранжевом свете фонарей. Свою шляпу и протез Кэролайн он положил на захламленный стол рядом со стеклянным шкафом и склонился над полками, словно заинтересовавшись содержимым. Высокий, худой и с болезненным видом. В шкафу стояли ряды банок с образцами.

— Подойдите ближе, Кэролайн, я не кусаюсь.

— Где ваш глифик?

— Не здесь, не в моей мастерской. Будьте осторожны. Я нечасто принимаю здесь гостей.

Открыв шкаф, он показал на банки, в которых хранились человеческие мозги, селезенки, желчные пузыри, все с указанием даты. Кэролайн никогда не отличалась брезгливостью, но при мысли о живых талантах, которых разделывал этот беспощадный человек, у нее засосало под ложечкой. На второй полке находились коробки с ингредиентами — металлами и травами. Эти вещества были ей знакомы по собственным алхимическим опытам. Она старалась стоять так, чтобы их с Клакером Джеком разделял стол. А тот, в свою очередь, пытался держать протез с длинным клинком вне пределов ее досягаемости.

— Мы слышали разные… истории о Карндейле. Вряд ли им можно верить. — Клакер Джек говорил спокойно, но в его желтых глазах читался голод. — Я работаю не на себя, не только на себя. Мы переписываемся с Аббатисой.

— Значит, она ваша распорядительница?

— Распорядительница? — усмехнулся Клакер Джек. — Нет, вовсе нет. Она просто время от времени дает мне поручения, вот и все. В обмен на… ее благосклонность. И если мне удастся выполнить их так, как ей угодно, тем лучше…

Он поднял брови.

— Именно от нее я узнал о трупе Марбера. О том, что он обнаружен. Она сразу поняла природу его пыли.

— Я знаю Аббатису.

— Так ли уж знаете?

Он провел пальцем под каждым глазом, будто вытирая слезы.

— Я переписывался с ней тридцать лет и четыре раза встречался лично, но не могу утверждать, что знаю ее. Она старше самого Карндейла, Кэролайн. И все же на ее лице нет ни малейшего следа времени. Она окружена легендами и тайнами, погружена в изучение древних книг. Она не похожа ни на один талант, который я когда-либо видел, и в то же время она не человек. Я боюсь ее. Да, боюсь. И любой боялся бы на моем месте. Но я не служу ей.

Кэролайн ничего не сказала. Он продолжил, выгнув брови:

— Признаюсь, меня больше всего интересует, зачем вы взяли с собой на юг испорченную пыль. Куда вы надеялись ее отвезти?

— А почему вас должно это волновать, мистер Ренби? Вам от нее не будет никакой пользы.

— А что, если я скажу вам, Кэролайн, что открыл некоторые забытые… истины? Что мы, как общество талантов, довольно плохо сохранили наше наследие?

Подойдя к небольшому книжному шкафу, Клакер Джек достал старый исписанный фолиант, нашел нужную страницу и начал читать:

— Ибо другр есть пыль и непыль. Ибо другр заражает человеческий талант тем, что есть и чего нет. Ибо талант может умереть, а другр нет. Ибо пыль может умереть, а непыль нет.

Он поднял на нее ожидающий взгляд:

— Потрясающе, правда? Оригинал, конечно, на латыни.

Захлопнув книгу, он с чувством провел пожелтевшими кончиками пальцев по коже.

— Я раздобыл ее у одного старого таланта, только что приехавшего в Лондон из деревни в Баварии. Увы, довольно невинного. Он слышал о Карндейле и захотел посмотреть его библиотеку, поэтому пришел ко мне в поисках указаний.

— И вы убили его? — сверкнула глазами Кэролайн.

— Увы, да. Но не потому, что мне так захотелось.

Он снова открыл книгу в том месте, которое заложил пальцем:

— Ибо непыль и пыль суть одно. И талант есть весна, и талант есть осень. И другр принесет всходы.

— Либо это плохой перевод, мистер Ренби, либо вас обманули. Похоже на плохую поэзию. Что именно вы пытаетесь мне сказать?

— Что каждый из нас — росток, Кэролайн. А испорченная пыль — это почва и солнце. Именно это я и пытаюсь объяснить. Пыль Джейкоба Марбера — это как раз то, что нужно. Она вернет нам наши таланты.

Она уставилась на него. Значит, не так уж он и не осведомлен.

— Все сомневаются в новом знании, — продолжил он, не понимая ее молчания, — пока оно не будет доказано на деле.

— Она вас убьет, мистер Ренби, — сказала Кэролайн внезапно уверенным голосом. — Это не лекарство. Она привлечет к вам другра, как кровь привлекает щуку.

— А разве вы не слышали? — взмахнул он тощей рукой, и на его губах заиграла слабая улыбка. — Другр убит. Убит стариной Генри Бергастом, пока вокруг него рушился пылающий Карндейл.

— Это не имеет значения, — решительно сказала Кэролайн. — Пыль Джейкоба Марбера была уничтожена в Эдинбурге, когда ваша костяная ведьма пыталась забрать ее. Она исчезла.

— Так ли?

— Да, это правда.

Клакер Джек словно буравил ее насквозь своими блестящими глазами. Она ощутила запах его грязной одежды и немытой кожи.

— Но правда не полная, как я полагаю. Вы знаете, что способен увидеть в своих снах глифик?

Он вернулся к столу и достал из карманов все их содержимое. Кольцо Чарли на шнурке он положил в маленькое серебряное блюдечко. Затем он провел длинными пальцами по протезу, ловко обходя лезвие, и, щелкнув механизмом, извлек из открывшейся маленькой дверцы стеклянный пузырек.

Кэролайн испуганно перевела дыхание.

В пузырьке хранилась маленькая щепотка испорченной пыли — лишь самое малое ее количество, которое ей удалось извлечь из плоти Чарли, и все же в руках Клакера Джека сосуд засветился голубым мерцанием.

— Только не пытайтесь воспользоваться ею, — поспешно сказала она. — Мистер Ренби…

— Всю жизнь меня недооценивали в силу внешности и обстоятельств, — прервал он ее. — Однако я способен на гораздо большее, Кэролайн. Как и вы. Мы способны на большее, чем от нас ожидают.

Чарли, прижавшись к бочке, полулежал на сырой платформе высоко над Водопадом и морщился от боли, когда из камеры вывели девчонку.

Несмотря на легкое головокружение и падающие на лохмотья капли крови, он сразу же узнал ее. Та девчонка из собора Святого Джайлса, которая переламывала косточки в его руке, получая от этого злобное удовольствие. Девушка с костяными пальцами. Он поднялся на ноги и, стоя босиком в луже, с трудом отвлекаясь от боли в ухе и от мучительно заживающих ран, попытался осмыслить увиденное.

Девушка стояла в запертой клетке на центральной платформе, подвешенной над ревущим потоком. Но одна. Клетка эта явно предназначалась для боев. Чарли видел подобные бои в амбарах, еще мальчишкой в Миссисипи, и даже участвовал в них. Ее окружала толпа, выкрикивающая оскорбления и насмешки. Девушка подошла к стойке с оружием, а потом повернулась, словно изучая злобные лица собравшихся.

Непонятно, что она там делает. Зачем ей сражаться? Она что, участвует в боях на ставки? Чарли мало чего боялся в этой жизни, но эта девушка входила в его список. Он провел рукой по глазам, смахивая пот. По коже продолжали ползать причудливые татуировки.

За миссис Фик и мужчиной он наблюдал с тех пор, как они появились у перил. Чарли показалось, что у нее нет искусственной руки. Он не мог объяснить, почему же они оставили его умирать, но забрали с собой миссис Фик. Она прожила такую долгую, полную тайн жизнь, а он знал о ней так мало, но предположил — с горечью, но без лишней жалости к себе, — что это отклики старой вражды, в которую он невольно оказался втянут. Под лестницей на балконе стояли те самые напавшие на них беспризорники. Что с ними делать? Он бы утопил их всех.

Ну, может… просто напугал бы.

Но как же вытащить отсюда миссис Фик? Он не в том состоянии, чтобы драться. Ему повезет, если получится хотя бы сбежать. У него с собой револьвер Элис, но против такого количества людей он бесполезен. На балконе стояли огромные головорезы и размахивающий руками высокий мужчина в цилиндре. Чарли понимал, что это самый главный. Тот, от которого здесь зависит все.

И вот толпа внизу затихла. В конце прохода, закрытого решетками, распахнулась металлическая дверь. Девушка в клетке присела, держа топор наготове. В темном проеме что-то зашевелилось, а затем толпа разразилась неистовыми восторженными криками. Чарли разглядел нечто бледное, зубастое, с тонкими вытянутыми конечностями и красными пятнами на горле. Тварь из мрака рванула вперед с невероятной скоростью, перескакивая с пола на стены и потолок прохода в клетку, прямо к девушке.

Чарли охватила дрожь. Непреодолимая дрожь от страха, потому что он понял, что это.

Лич.

Чертов проклятый лич.

Металлическая дверь за тварью захлопнулась. Управляющие ее створками канаты дернулись на шкивах и пропали из виду. Мгновение спустя по одному из трапов поспешно пробежали двое мужчин в рубашках и кожаных фартуках, боясь пропустить кровавое представление.

Где-то глубоко под страхом у Чарли зародилась идея.

Джета кричала, билась и ворочалась, но не могла сбросить с себя лича. Игольчатые зубы впились ей в горло, и в ярости она оскалилась, раздувая ноздри. Даже сейчас, задыхаясь, она продолжала бороться. Завороженная толпа тихонько гудела; воздух, казалось, еще больше потемнел от дымки.

А затем лич вдруг отскочил от нее и легкими прыжками унесся прочь, оставив Джету на четвереньках карабкаться по краю клетки. Она всхлипывала и содрогалась всем телом; окровавленные руки оставляли темные отпечатки на полу. Наткнувшись ногой на топор, она развернулась, схватила его и выставила перед собой, дико озираясь в поисках чудовища. Но его нигде не было видно. Оно просто исчезло.

Медленно Джета поднялась на ноги. Почувствовав, что настроение толпы изменилось, она подошла к закрытому решетками длинному переходу и увидела, что металлическая дверь открыта, а за ней — темнота. В изнеможении она опустила топор, повернулась на месте и непонимающе снова уставилась на дверь. Неужели бой закончился? Кто-то отозвал лича? Неужели Клакер?..

«Нет», — с горечью подумала она.

В ней бурлил талант, вены горели, и она ощущала, как ворочаются миллионы костей вокруг нее, скользкие, трепещущие от биения крови. Они сдавливали виски и мешали думать. Она провела окровавленной кистью по глазам. Костяные пальцы блестели.

Наступила тишина.

Постепенно, приходя в себя и собираясь с силами, Джета осознала: что-то случилось. Нетвердо шагнув к решетке, она вцепилась в нее руками и посмотрела, что там, снаружи. Какая-то суматоха. К камерам мимо нее спешили двое верзил в кожаных фартуках, и каждый сжимал в руках дубинку. В толпе росло волнение. Ближайшие к тому месту, где пробежали охранники, зрители начали расступаться.

Вдруг раздался ужасный, раздирающий уши звук, не похожий ни на один из известных Джете звуков. Один из громил в фартуках на краю пандуса споткнулся, а потом его порвало на куски, будто мешок с кровью. Порвало нечто большое и стремительное, помчавшееся вверх по раскачивающемуся веревочному мосту к собравшимся у клетки зрителям.

Это был лич.

Вырвавшийся на свободу. Весь в брызгах крови и ошметках плоти, он прокладывал себе путь сквозь толпу.

Изгнанники завопили. Пошатываясь, Джета отошла назад, к длинному проходу, в конце которого до сих пор стояла открытой обшарпанная металлическая дверь.

Темные брызги расплескались по прутьям клетки.

Джета сомневалась не более секунды. Бросив топор, она побежала.

Но он не был совсем один. Как на этой крыше, так и в этом мире.

Его защищал находившийся поблизости дух женщины, не покидавшей его с момента его появления в этом мире. Сейчас ее призрачный силуэт колыхался на краю крыши с такой же серебристой, как и при жизни, косой на спине. Но теперь она выглядела не так, как раньше. Если прищуриться и посмотреть на нее сбоку, то можно было увидеть, как сквозь массивную фигуру просвечивает город, будто она сделана из марли. Иногда по ее лицу пробегала рябь, и тогда оно выглядело то моложе, то старше. Почему Бринт — а это была именно его Бринт, или ее отголосок, то есть то, чем она стала в этом мире, — отличалась от других духов, он не знал. Но отличалась. Она никогда не улыбалась, а лишь смотрела на него серьезными глазами и молчала. В них плескалась слегка пугающая его тоска. Именно Бринт предупредила его об опасностях этого мира и о том, что остерегаться нужно не только мертвецов, но и здешних костяных птиц.

И Бринт же сказала, что ему не следует оставаться здесь.

Что ему нужно пересечь реку, как он теперь знал и сам. Отправиться к дальнему берегу, по которому двигались бесчисленные ряды духов. Потом идти по старым рельсам мимо серых комнат — но ни в коем случае не заходя в них — к проходу Другров. И опасаться стены из карикков; бояться даже самого дома. Ибо в том доме, как она объяснила, находится единственная дверь, которую можно открыть с этой стороны разрыва, — дверь, которую усердно охраняют сами другры. Когда-то именно так они приходили и уходили. Но теперь у них есть и другие способы, шептала она.

Они.

Их было несколько. Не только тот, что преследовал его, охотился за ним, приняв его за своего, и который, по словам Джейкоба Марбера, был его матерью. Тот, которого вызвал доктор Бергаст и чью силу высосал в орсине. На какое-то время мальчика охватил ужас, но затем притупился, как притупляется все в этом мире, и теперь другры представлялись просто еще одной помехой, очередной угрозой, от которой нужно было скрываться; лишь еще одним фактом в этом сосредоточении зла. А времени оставалось все меньше: скоро его выследят костяные птицы, а за ними явятся и их хозяева, другры.

Черная река влекла его, как песня; она была похожа на Темзу, которую он знал в детстве, ее теневую сторону: как если бы Темзу вывернули наизнанку и высосали из нее весь свет и движение, оставив лишь холод. Но даже если бы он преодолел эту реку, даже если бы его пропустили те ужасные паромщики — карикки, как называла их Бринт, — то как ему пробиться через толпы духов? Сначала он отказывался идти дальше, ведь она не могла сопровождать его.

— Те, которые как я, они не могут вернуться, — прошептал призрак Бринт. — По крайней мере, так же, как пришли. Карикки переправляют мне подобных лишь в одну сторону.

Он не совсем понял ее:

— А как же я?

— Ты не такой, как я. Река тебя не остановит.

— Тогда почему ты боишься?

— Тебя знают, Марлоу, хотя ты этого еще не осознаёшь. — Она повернулась лицом к реке. — Там кое-что есть. Кое-что… неправильное. Я точно не могу сказать.

Она немного помолчала, покачиваясь в странном свете, а потом добавила:

— В этом мире есть то, что боится другров, а есть то, чего боятся другры. Кто точно знает, что есть что?

Желтый туман медленно расступался, открывая вид на реку, поверхность которой в обоих направлениях разрезали бесчисленные ялики карикков. По пути в город их суда были наполнены духами, а из города — всегда пусты. Ибо мертвые переправлялись только в одну сторону, а карикки питались их воспоминаниями, оставляя своих пассажиров опустошенными и потерянными.

— Так вот что случилось с тобой, Бринт? — спросил мальчик. — Они и с тобой так поступили?

— Я… не могла тебя вспомнить. Поначалу… Когда нашла тебя.

— Но потом же ты вспомнила, — уверенно сказал Марлоу. — Вспомнила.

Через полчаса, когда доктор Бергаст покинул пещеру, Марлоу пошел за ним.

И дело было не в страхе, не в угрозах и не в том, что ему больше ничего не оставалось делать. Вернее, не только в этом. В основном ему не хотелось оставаться одному, не здесь, не опять. Вслед за мужчиной он вышел в серый полумрак жуткого мира и спустился по длинному осыпающемуся склону к почерневшим от гнили деревьям. Вдалеке из тумана проявлялась, как рана, темная Темза; за ней высился город мертвых со шпилями и дымовыми трубами на кривых крышах. Где-то там продолжал блуждать дух Бринт, может уже забывшей его.

Мальчику приходилось едва не бежать, чтобы поспеть за Бергастом, и передвижение это еще больше затрудняли лохмотья, которыми доктор обмотал ноги Марлоу. Рот его прикрывал шарф, кисловатый на запах и горячий от учащенного дыхания. Внизу виднелась дорога, ведущая к затопленному домику, за которым в тумане вырастали шпили деревни и разрушенные каменные стены. Струи тумана неестественно двигались по полям, то собираясь в клубок, то разворачиваясь и устремляясь дальше. Духи мертвых. Вдалеке над горизонтом нависли грозовые тучи, прорезаемые вспышками молний.

Путники вошли в рощицу, пересекли дорогу и углубились в болотистый подлесок. Их ноги с хлюпаньем оставляли в грязи глубокие следы. Бергаст шел долго, через каждые шагов двадцать останавливаясь, чтобы прислушаться к тишине вокруг.

Между деревьями в холодном воздухе сновали редкие стайки мертвецов, уносимые вдаль. Через минуту Бергаст поднимался и продолжал путь, а Марлоу следовал за ним.

Вскоре они вышли на серую тропинку, свернувшую на пригорок. По ней они добрались до обрушившейся каменной ограды, за которой виднелся развалившийся фермерский дом со сгнившими деревянными стенами, обнажившими все внутренности. В тени этих стен Бергаст присел и, поднеся палец к губам, жестом указал назад. Марлоу оглянулся.

Там виднелся утес, на который выходила пещера Бергаста, незаметная отсюда. Над утесом в небе медленно кружили три костяные птицы, постепенно расширяя круги. Потом они поднялись выше и удалились в сторону реки.

— Взяли наш след, — мрачно прошептал Бергаст, опустив шарф. — И они приведут другра. Нужно уходить тихо и быстро.

В разрушенном фермерском доме они отдохнули совсем недолго, и Бергаст вновь повел Марлоу дальше, через гниющий фруктовый сад и развалившиеся ворота. Они пошли по гребню канавы, и в определенном месте Бергаст перепрыгнул ее, а Марлоу последовал за ним вверх по склону. Тогда он и увидел рельсы.

— Их нелегко найти, — прошептал Бергаст, развернувшись на месте, — хоть они и не выглядят спрятанными. Я искал их долгое время. Однажды, давным-давно, их нашел для меня один талант и оставил отметки на карте. Согласно им, он прошел до серых комнат. Нам тоже стоит отправиться туда.

Почти так же говорила и Бринт: «По старым рельсам, мимо серых комнат, к проходу Другров». Но Марлоу не сказал об этом доктору Бергасту. При мысли о Бринт у него заныло в груди.

Задыхаясь и пошатываясь, они поднялись по склону. Отсюда в заросли уходила прямая линия порыжевших от ржавчины железных рельсов, проложенных по серой, почти бесцветной щебенке. Между шпалами торчали черные сорняки. Серая древесина шпал местами прогнила и рассыпалась. Марлоу опустился на колени и положил обмотанную руку на рельсы. Холод металла ощущался даже сквозь лохмотья. Вдруг всего его сковал ледяной ужас: Марлоу показалось, будто все его внутренности разом вырвали. Он отдернул руку и пошатнулся.

— Кто проложил их? И откуда здесь рельсы? — прошептал он.

— А кто вообще все это сделал? — ответил вопросом на вопрос доктор Бергаст.

— Другры? — задумчиво предположил мальчик.

— Другры никогда не создают ничего, кроме печали. Этот мир создает себя сам.

Бергаст проследил за его реакцией, затем перевел взгляд на небо.

— Ты еще не понял, потому что не должен был понять. Пойдем. Надо идти, пока есть возможность.

Марлоу с тревогой огляделся по сторонам:

— Но куда ведет эта железная дорога?

— К друграм, дитя. И к тому, что они охраняют.

Марлоу нервно сглотнул. Он уже почти забыл о том, каково это — находиться рядом с доктором Бергастом и делать не то, что хочется, пока тот что-то скрывает и не спешит делиться этим с другими. Ему хотелось задать еще вопросы, но он сдержался, а вместо этого лишь тихо сказал:

— Доктор Бергаст, я просто хочу домой.

— Домой тоже через эту дорогу, — отозвался Бергаст без капли жалости в голосе. — Идем же!

И они пошли дальше по ржавым рельсам мимо гниющих деревьев. Через какое-то время деревья поредели, Бергаст остановился, и Марлоу, подняв голову, увидел, что рельсы поднимаются на крутую эстакаду, ведущую дальше обрыва.

А там, прямо за обрывом, под низко нависшими облаками расстилалась бескрайняя равнина — серая, испещренная расщелинами, и в некоторых из них виднелись темно-красные отблески костров. По всей равнине медленно дрейфовали густые клубы духов — тысячи их. Рядом с ними, словно пастухи, возвышались десятки тощих карикков с посохами в руках. Некоторые вели духов к реке и лежащему за ней городу мертвых. Другие же направлялись с ними прочь. Вдалеке виднелись также и другие эстакады, целое переплетение дорог, исчезавших в тумане. Марлоу, обессиленный, сел на шпалу, ощущая, как дерево тихонько крошится под его весом.

На равнине было и что-то еще: незаконченное сооружение вроде платформы или помоста, окруженное поставленными вертикально большими камнями. Одни карикки с поблескивающими цепями на телах перетаскивали там ведра с грязью и землей, другие вели духов к глубокой яме в центре. Духи соскальзывали с ее краев и исчезали во тьме. Из ямы то и дело вырывалась вспышка голубой молнии.

— Что это? — прошептал мальчик. — Доктор Бергаст? Что они там копают? Что они делают?

— Орсин, — ответил Бергаст с встревоженным взглядом и страхом в голосе. — Они сооружают орсин. Здесь. Внутри этого мира. А двигателем его будут… духи мертвых. Их тоска.

Страх Бергаста заставил Марлоу испугаться еще больше.

— Это для того, чтобы они могли… выбраться? Навсегда?

— Другры уже могут переходить из мира в мир, дитя. Им не нужны орсины. — Он повертел в руках бронированную перчатку. — Нет, это для чего-то другого. Или для кого-то.

Доктор Бергаст задумчиво замолчал, затем резко повернулся:

— Идем. Нам нельзя задерживаться. Это небезопасно.

Высокая деревянная эстакада шла дальше над равниной, и казалось, что ей не было конца. Марлоу подумал о странных работах внизу и о том, как долго он будет падать, если вдруг споткнется и не удержится на странной конструкции.

— Я не хочу идти туда, доктор Бергаст. Пожалуйста!

Но тот уже подошел к краю обрыва и внимательно вглядывался вдаль с грозным видом.

— Так вот что это было на карте, — тихо произнес он. — Раньше я и не догадывался…

Казалось, он вдруг что-то осознал.

— Там мы будем на виду, дитя. Идти по эстакаде опасно. Нужно сделать ставку на скорость и неожиданность. Но другого пути я не вижу. А если нас догонят костяные птицы…

Марлоу ожидающе посмотрел на Бергаста, но тот не закончил мысль, а лишь неуверенно ступил на эстакаду. Деревянная доска скрипнула, но не поддалась.

— Выдержит, — вынес доктор Бергаст свой вердикт. — Лучше идти по рельсам, опоры расшатаны.

Он сделал второй шаг, третий. Потом оглянулся и кивком приказал следовать за ним.

— Погодите, — сказал Марлоу. — А мы не можем спуститься? Что, если мы попадем в ловушку?

Обмотанный тряпками с головы до ног, Бергаст походил на странника в пустыне во время песчаной бури. На одной руке его чернела перчатка с пластинами. Клинок на поясе казался предупреждением. Раскинув руки для сохранения равновесия, он откликнулся:

— Мы уже в ловушке, дитя. Иди!

И Марлоу, не зная, что еще делать, недовольно пошел за ним.

Под его маленьким весом — а он был гораздо меньше доктора Бергаста — конструкция не издавала болезненного скрипа и не раскачивалась, но от взгляда на далекую равнину внизу, различимую сквозь паутину серых досок и опор, кружилась голова. Мальчик опустился на колени, подумав, что лучше передвигаться ползком. С нижних досок свисал черный мох, похожий на слизь. В очередной раз бросив опасливый взгляд вниз, Марлоу закрыл глаза. Ему показалось, что он не сможет преодолеть страх высоты.

Но тут он почувствовал крепкую хватку на своей руке.

— Идем, — настойчиво повторил вернувшийся к нему Бергаст. — С тобой все будет в порядке. Мы проделали этот путь не для того, чтобы застрять здесь.

Марлоу позволил поднять себя на ноги и открыл глаза.

— У этого тоже есть конец, — сказал Бергаст. — Как и у всего прочего. Нужно идти дальше. Еще немного. Пока есть возможность.

Кэролайн Фик, пожилая усталая женщина, стояла на краю освещенной свечами террасы, вдыхая теплый сицилийский ночной воздух, ожидая, пока от Чарли отойдут налетевшие на него друзья — бледный пухловатый мальчик Оскар со светлыми взъерошенными волосами, повелительница пыли Комако с блестящими темными глазами и худая женщина с повязкой на лице: должно быть, та самая мисс Дэйвеншоу, которую Чарли обнял так, как будто она была его матерью. Все они на время позабыли о миссис Фик. Сердце Кэролайн не переставало болеть после Водопада, когда она, спотыкаясь, вернулась в окутанные туманом переулки к фургону и обнаружила, что ее малыши исчезли, потерялись, пропали навсегда. Каким-то образом она понимала, даже когда вместе с Дейрдре осторожно опускалась к докам, что все остальные погибли. Эту уверенность она посчитала своего рода посланием с того света и с тех пор все дни была погружена в скорбь.

Лишь сейчас, спустя несколько недель, при виде Чарли, протягивающего руки к слепой женщине, при виде вытиравшей слезы Комако и смеющегося Оскара она вновь ощутила себя по-настоящему живой.

И у нее до сих пор оставалась Дейрдре, сидевшая сейчас внутри дома, в плаще с вуалью, похожая на статую в мерцании свечей. Дейрдре, медленно превращающаяся в глифика и теряющая остатки человечности. Дейрдре, тихонько шевелившая листьями, которая нуждалась сейчас в заботе еще больше прежнего. А еще оставался Чарли, Чарли с заключенной в нем болезнью, испорченной пылью, которая словно приросла к нему, и она, Кэролайн, плохо понимала природу этой связи. Юноша уже по привычке осторожно взмахивал и двигал рукой, в которой жила и расползалась пыль Марбера.

Та самая пыль, что уничтожила Джека Ренби — Клакера Джека, — сжала его и заставила рухнуть под собственным весом, а потом разлететься на куски. Она часто видела эту сцену во сне по ночам и просыпалась от ужаса. С тех пор она еще кое-что узнала, а подозревала и того больше. Ей было известно, что находящаяся в руке Чарли пыль — пыль, которая была в Марбере и пережила его, — была веществом другра, той самой субстанцией, из которой состоял другой мир, мир мертвых. По-видимому, это вещество могло связываться лишь с одним живым талантом за раз. Почему им оказался именно Чарли, а не кто-то другой, почему Чарли избежал ужасной участи мистера Ренби, Кэролайн не знала. Но она четко помнила, что увидела в последние минуты жизни Ренби орсин, окно в иной мир.

И другров внутри.

С тех самых пор она не рассказывала об этом Чарли. Сначала ей хотелось узнать больше. Понятно, что пыль Марбера, испорченная пыль другра, — это редкое сильнодействующее вещество, которое хотел получить мистер Ренби. За ней охотилась костяная ведьма. И те зловещие беспризорники с глазами убийц и грозными ножами, следовавшие приказу Аббатисы. Но это и неудивительно, если пыль способна вернуть талант и, более того, открыть путь в иной мир.

Чуть позже их с Дейрдре уложили спать в вытянутой заброшенной комнате, почти пустой, с нарисованными на потолке выцветшими херувимчиками. Утром, проснувшись и увидев, что Дейрдре спит, положив теплую головку ей на руку и подставив похожие на веточки отростки с плеч солнечному свету, проникавшему через высокие окна и падающему на листочки в форме сердечек, Кэролайн ощутила огромное облегчение. Ребенок был в безопасности, и они наконец-то добрались до виллы под Агридженто.

Тихо поднявшись, миссис Фик пристегнула протез. Ночью кто-то принес сюда ее чемоданы с порошками, настойками и маслами, а также тщательно упакованные стопки редких рукописей и дневников. Она вспомнила оставшегося в Эдинбурге брата и понадеялась, что он с божьей помощью еще жив и здоров. Белый камень на полу слепил глаза. Из сада за окнами раздавались детские голоса.

Оставив Дейрдре в тишине этого места, Кэролайн пошла по коридорам с высокими потолками и стенами с осыпающейся штукатуркой к кухне. Вилла казалась заброшенной. Стены были бледными, деревянные двери — темными, а пустота и свет из окон делали все здание настолько непохожим на Карндейл, насколько это вообще возможно. На Карндейл с его мрачными проходами, тайнами и древними печалями. Постепенно Кэролайн уверилась в мысли, что это подходящее место для детей и всех выживших — место, где можно начать все сначала.

И сердце ее вновь заболело при воспоминании о детях, которых она потеряла: о Брендане, Шеймусе, Виславе и Мэдди — обо всех них. Они были бы здесь так счастливы.

В огромных кухнях в больших раковинах мокли терракотовые горшки. В печах лежал холодный пепел. Есть Кэролайн не хотелось. Отстегнув протез на кожаных ремнях, она положила его на грубый дощатый стол, на котором стояла синяя миска с апельсинами. Протез выглядел старым, потрепанным, изношенным от долгого использования. Его нужно было смазать. Она осторожно потерла культю.

Стоя у открытого окна, она принялась наблюдать за играющими в саду детьми и за их воспитательницей, стоявшей под лимонным деревом и раздающей указания, и в этот момент учуяла запах гниющей плоти. Через минуту из коридора в кухню зашел Оскар. Не один. За ним в дверной проем протиснулось покрытое пятнами крови огромное существо, при каждом шаге тихонько хлюпающее и оставляющее на плитках пола вязкие следы.

Оскар застенчиво надвинул на глаза очки в проволочной оправе — судя по всему, только недавно сделанные.

— Миссис Фик, надеюсь, вы хорошо выспались, — поприветствовал ее мальчик. — Вы нашли, чем перекусить? В кладовой есть сушеные хлебцы и лимонный конфитюр…

Но Кэролайн просто стояла, завороженно глядя на великана из плоти. Оскар неуверенно посмотрел на своего спутника, затем перевел взгляд обратно.

— Вы еще не знакомы с Лименионом? Лименион, это миссис Фик. Та самая, в свечную лавку которой мы пробрались в ночь перед пожаром. Я тебе о ней рассказывал.

— Р-рух, — пробормотал великан из плоти, пошевелив складкой из тьмы на месте рта.

— Лименион, — осторожно и вежливо повторила имя Кэролайн. — Очень приятно познакомиться.

— Р-р-рх-хух-х, — прорычало создание.

— Я же говорил, что она милая, — прошептал Оскар и с благодарностью посмотрел на миссис Фик.

Та постаралась собраться с мыслями.

— А ты Оскар Чековиш, насколько я помню? Ты вырос. И раньше не носил очки.

В груди у нее разливалось незнакомое тепло. Это было счастье. Она вспомнила, как мальчик пришел в «Свечную Олбани» со своими друзьями. Казалось, это было целую жизнь назад. Тогда он очень боялся и выглядел маленьким.

Оскар покраснел:

— Мисс Дэйвеншоу сказала, что вы не откажетесь взглянуть на надписи, которые мы нашли под прачечной. В потайной комнате.

Кэролайн моргнула:

— Я думаю, Чарли тоже хотелось бы пойти туда со мной.

— Чарли? — Оскар усмехнулся, закатив глаза. — Он просидел с мисс Дэйвеншоу до самого восхода. В любом случае толку от него там не будет. Разве что свечку подержать. Но я часто бывал в той комнате, с тех пор как мы ее нашли, и пытался понять смысл символов. Она вырезана прямо из известняка, я вам покажу. Пойдемте.

— Р-р-р, — тихо проурчал стоявший в дверном проеме великан из сочившейся плоти.

Кэролайн взяла свой протез, и Оскар повел ее через разрушающуюся виллу с пустыми комнатами и широкими бледными коридорами. Восточная часть была разбита, сквозь провалы в потолке виднелось небо, на стенах оставили свои следы потоки воды. Крыша местами провалилась. Они прошли по некому подобию бального зала, заставленного мебелью с накинутыми на нее белыми простынями. Великан из плоти, Лименион, все это время держался чуть в стороне. Оскар остановился, чтобы взять с полки фонарь. Повернув налево, они двинулись через широкий дверной проем и вышли под желтые лучи солнца, оказавшись в восточном конце сада. Затем проследовали вдоль высокой живой изгороди к прачечной — пустому кирпичному зданию среди листвы. Свет проникал в него через маленькие грязные окна. Внутри пахло животными.

Но вот Оскар зажег фонарь и показал на дальний угол, где в полу виднелся встроенный люк. Лименион ухватился за железную скобу и легко поднял крышку люка. Показались уходящие в темноту ступени, и Кэролайн ощутила дрожь нетерпения. Оскар стал спускаться по ступеням, а Лименион остался стоять на месте. Поначалу Кэролайн почти ничего не видела, только очертания древних канделябров, расставленных по полу пещеры. Но потом мальчик зажег свечи, переходя от одного канделябра к другому, и вскоре подземное помещение озарилось оранжевым мерцанием. На волосах заплясали тени, в очках отразились светящиеся язычки пламени. Улыбнувшись ей, мальчик раскинул руки.

У Кэролайн перехватило дыхание.

Такой красоты она еще не видела.

Как и говорил Оскар, помещение походило на вырубленную в известняке вытянутую пещеру с высоким потолком и сверкающими, словно расплавленными, гладкими стенами, в которых были вырезаны ниши, заполненные свитками и томами в кожаных переплетах. В воздухе пахло старостью. В дальнем конце, наполовину скрытом мраком, стоял длинный каменный алтарь, за которым висел красочный гобелен. Настоящее произведение искусства, на создание которого, вероятно, была потрачена целая жизнь.

Но самым необычным были символы, вырезанные на каждой свободной поверхности — на стенах, на полу и даже на потолке. Странные рунические письмена, копии которых привез к ней в Эдинбург Чарли. Они следовали друг за другом, казалось бы без всякой системы, оставленные здесь самыми разными руками на протяжении поколений. Были тут и изображения, и геометрические фигуры, и завитки, и узоры. Кэролайн оставалось только ахать и, раскрыв рот, вращать головой по сторонам.

— У меня было такое же ощущение, когда я впервые увидел их, — с улыбкой сказал Оскар.

Она подцепила когтем протеза канделябр и медленно прошлась вдоль одной стены, слегка проводя пальцами по известняку, прохладному на ощупь.

— Вы можете их прочесть? — спросил Оскар, и голос его отразился от стен.

Кэролайн не была в этом уверена. Она прошла по всей длине пещеры до алтаря, за которым висел таинственный гобелен, прибитый к камню много веков назад. Жутковатая на вид вещь, нижняя половина которой отражала верхнюю, только с инвертированными цветами. На нем был изображен пейзаж: пересеченная местность, дорога в обрамлении деревьев, средневековый город на холме и река вдали. Маленькие фигурки, похожие на детей, и пять стоящих среди них темных рогатых силуэтов — должно быть, другры. В самом центре гобелена был выткан символ, отличающийся по стилю от всего остального, но очень знакомый. Два скрещенных молота на фоне восходящего солнца.

— Это герб, — тихо сказал Оскар. — Герб Карндейла.

Еще Кэролайн увидела на гобелене огромного другра в цепях, гораздо больше остальных, который входил в солнце сверху и выходил снизу, из его огненного глаза. Как будто солнце было дверью между мирами. На морде чудовища выделялись жуткие зубы и красные глаза.

— Это орсины, — сказала Кэролайн, нехотя отходя от гобелена. — Вот что здесь показано. Изгнание Первого Таланта и создание орсинов.

Она подняла канделябр и посмотрела на Оскара, который внимательно слушал ее, протирая очки о рубашку.

— Вот почему на гербе два молота. По одному на каждый орсин. Не знаю, понимал ли Генри значение этого символа, украшавшего поместье. Но он старше института, гораздо старше.

Кэролайн обошла алтарь, изучая резьбу на полу.

— Вот, видишь? И тут тоже.

— А кем они были? — спросил мальчик. — Ну, те, кто построил все это?

— Они называли себя агносцентами. Последние из них умерли пару столетий назад. Они не были талантами, но жили рядом с ними. Были кем-то вроде… хранителей. Сомневаюсь, что осталось много подобных сооружений. Наверное, это была особенно важная библиотека. Невероятно ценная. Согласно преданию, агносценты искали талантов и приводили их в свои святилища.

— Как Элис и мистер Коултон.

— Да. Только агносценты были еще и хранителями знаний о талантах и об их истории. Они скорее походили на… монахов-еретиков, вооруженных очень острыми ножами. В эпоху Возрождения, и даже раньше, их общины существовали по всей Европе и Северной Африке. В одной легенде говорится об агносцентах, живших на Святой земле во время Первого крестового похода. На схожих принципах было основано братство тамплиеров. Большинство святилищ агносцентов были уничтожены во время охоты на ведьм в семнадцатом веке, а общины их истребили. Я всегда считала, что, на свою беду, они были слишком уж скрытными. И из-за этого их знания были утрачены.

Оскар внимательно прислушивался, едва моргая огромными глазами за толстыми стеклами очков.

— Может, что-то из этого поможет… Марлоу, миссис Фик?

Кэролайн вдруг ощутила, как каменные стены посреди необычной тишины давят на нее. Возможно, это скрытое помещение действительно ключ ко всему. Оно точно хранило в себе тайные знания. Достав из кармана юбки блокнот с карандашом, она вздохнула:

— Ах, дитя, этого я сказать не могу.

Даже устало шагая прочь от Булонь-сюр-Мер по голой сельской местности, Джета Вайс продолжала ощущать, как за ней тянется другр, оставляя за собой шлейф дыма.

Такова уж особенность тени. Оторваться от нее можно лишь в темноте.

За несколько долгих недель, прошедших после разрушений в Водопаде, она исхудала телом и утомилась душой. Ощущала себя выжатой как лимон, погруженной в свою печаль, не понимала, как теперь ей жить после смерти Клакера, после его жестоких слов, произнесенных, когда он бросил ее в запертой клетке. Какое-то время она бродила по переулкам Уайтчепела, отнимая у незадачливых прохожих еду, монеты и все остальное, что ей могло понадобиться, а иногда просто нападая на них ради развлечения. По большей части ее жертвами становились пьяницы, уличные бродяги и неимущие бедняки. Порой, притаившись на углу, распустив волосы поверх своего лоскутного платья, она пустыми глазами наблюдала за суетой погруженного в туман города. И тогда в голове ее кружила единственная мысль о том, что Клакер Джек отправил ее умирать, бросив на растерзание личу. Тот самый Клакер Джек, что однажды спас ее и оберегал ее все эти годы, пусть и общался с ней по большей части с помощью Рут. Единственный, кто проявлял к ней доброту. Ныне мертвый, растерзанный собственной матерью или раздавленный обломками шатких конструкций под Водопадом в своем утонувшем королевстве. А она ощущала себя настоящей дурой.

И все это время на краю ее зрения находилась другр — ничего не говоря, ничего не требуя, но и не покидая ее. Другр со своей сладостной и тоскливой печалью. Постепенно, по мере того как ужасы Водопада растворялись в памяти, а желтый лондонский туман продолжал клубиться вокруг ног, мысли Джеты обращались к тому юноше, который впитал в себя испорченную пыль, Чарли Овиду.

Чарли, убитому Майкой, по словам этого малолетнего головореза, но оказавшемуся живым у Водопада. И выжившему, по словам другра.

Джета вспоминала его таким, каким видела в эдинбургском соборе, когда он пытался проявить к ней доброту и умолял выслушать его. Таясь в переулках Уайтчепела или спускаясь к верфям, мимо которых проносилась бурая Темза, она наконец осознавала, что Клакер Джек лгал ей и о природе ее собственного таланта. Она не была никаким монстром или чудовищем во плоти. Проходили недели, и другр — ныне тихая и печальная — заговорила о том, что Джета достойна лучшего, что она должна жить и что сама может выбирать свой путь. «Кем же ты станешь, Джета Вайс? Твоя жизнь принадлежит лишь тебе. Живи дальше». И постепенно, словно оправляясь от болезни, Джета начала верить этим словам, поворачивала голову, выискивая другра в темноте, пока мимо с грохотом проезжали повозки.

С каждым днем другр становилась все сильнее. Она больше не появлялась в облике потерянного ребенка. Теперь это была женщина с черными волосами, разделенными посередине пробором и собранными в пучки по обе стороны. На ней были черное платье с высоким воротником, как на портретах эпохи короля Георга, и серебряные кольца на длинных черных перчатках. Она выглядела элегантной, немного чопорной и почти живой. Имени своего она не называла.

И именно другр предложила Джете поехать во Францию. Пыль должна была найти путь в Париж, ко второму орсину. Там они будут ждать ее, как подстерегает свою добычу паук. И пыль сама придет к ним. Речь всегда шла о пыли и о Чарли Овиде — другр пыталась вернуть украденные у нее силы, те силы, которые помогли бы ей пересечь разрыв и найти сына. «Часть меня была отнята… в дверях между мирами. Ее отобрал Генри Бергаст, который находится теперь в другом мире. Он оставил меня здесь. И мне непросто… даже появляться перед тобой. Сохранять видимый образ. Этот мир для меня ядовит. Несмотря на то что силы мои понемногу увеличиваются, я продолжаю слабеть. Я не смогу долго здесь находиться».

Иногда, когда печаль и тоска немного отступали, подобно приливу, Джета задавала призраку вопросы:

— А эта пыль, за которой ты охотишься… Она твоя?

— Была моей. И будет.

— Значит, ты знала его? Ну, того, чей труп был в морге.

— Джейкоб потерял своего брата. Я хотела помочь ему. Он был моим… компаньоном в этом мире и в другом.

— Это ты убила его?

— Нет.

Иногда другр говорила без умолку, передавая обрывки событий давно минувших дней. О том, как она вместе с другими талантами добровольно вошла в орсин. О том, как они охраняли заключенное там ужасное зло. «Но постепенно поставленная перед нами задача нас изменила, — говорило существо. — В этом мире прошли столетия. Постепенно мечты того, кого мы должны были охранять, от кого должны были оберегать мир… стали нашими мечтами. Мечтами моих собратьев. И мы увидели то, чего он боялся. Мы прониклись тем, что он пытался сделать. Он хотел защитить талантливых людей. А что вместо этого? Подобные ему восстали против него, приговорили к смерти заживо. Но он был лжецом. Ему нельзя было верить. И его мечты были ложью».

— Кто это? — спросила Джета.

— Первый Талант. Тот, кому служат мои собратья.

— Но не ты? — спросила Джета, поднимая голову.

— Не я.

И она поверила другру, хоть это и казалось безумием. В канализации под Водопадом между ними установилась некая связь. И Джета ощущала ее жаром, расходящимся по телу.

В те долгие дни, что последовали за обнаружением кейрасса, Чарли Овиду казалось, что его тело — его ужасное, покрытое синяками, зараженное тело — не совсем принадлежит ему.

Как будто заползшая ему под кожу пыль обладала своей волей, своими желаниями и в любой момент могла заставить его тело делать то, что оно не хотело. Например, исцеляться или скручивать пыль веревкой вокруг кулаков.

Хуже того, Чарли снова стали сниться сны, подобные тому, что он видел той ужасной ночью в Лондоне, когда лежал в старой комнате миссис Харрогейт на Никель-стрит-Уэст, в ту ночь, когда миссис Фик пыталась и не смогла вытравить из него порчу Джейкоба Марбера. Он просыпался на промокшей простыне, с колотящимся сердцем, поднимался в темноте, дрожа, а после стоял обнаженный у ставней, вдыхая тихий воздух сада, пока пыль под его кожей тускло серебрилась в лунном свете. В снах к нему, конечно, приходил Марлоу. Одинокий, плачущий от страха. Друг медленно появлялся из темноты — сперва ладонь, потом рука, затем все тело, двигающееся будто на ощупь, — но, когда появлялась голова, на ней не было никаких черт, а место лица занимала одна лишь темнота, будто он превратился в то, что его пугало.

«Не все сны вещие», — повторял Чарли, дрожа и пытаясь заставить себя поверить собственным рассуждениям.

Тем временем Комако — может, с отвращением, а может, и просто испугавшись, — избегала его. Это было заметно. Она выходила из комнаты при его появлении, вставала из-за стола, когда он садился. Чарли понимал, что он поступил неправильно, притянув к себе пыль в страхе, и что это выглядело жутко. И все же, оставаясь один, иногда он пытался сделать это вновь: щелкал пальцами, сжимал кулаки. Ничего не получалось, словно все произошло тогда против его воли и не по его вине. Но Комако не позволила ему объясниться. В тот день он принес миску с молоком для кейрасса и оставил ее в высокой траве — просто так, на всякий случай. Иногда после обеда он стоял у ограды загона, наблюдая за черными домашними козами, ни о чем не думая. В конюшне он заставал Лимениона, который таскал сено и разгребал стойла. Лошади спокойно воспринимали его присутствие. После обеда он иногда играл в комнатах с самыми маленькими талантами в пятнашки, обручи или догонялки. Малыши со звонким смехом разбегались от него. Только однажды он окликнул Комако, притаившуюся на балконе и следящую за ними.

Она не ответила.

Элис Куик стояла в прихожей, прислушиваясь к окружающей ее тишине, потом ударила шляпой по плащу, чтобы стряхнуть с нее капли дождя, и снова надела ее.

Странное ощущение — вернуться после столь долгого отсутствия. Полированные полы, прохладный свет. Белые бюсты в своих альковах, глядящие слепыми глазами. Снаружи Чарли помогал кучеру-сицилийцу отстегивать и выгружать чемоданы. Юноша изменился — она заметила это сразу и не без тревоги. Откуда-то из открытой двери дул ветерок. С верхнего этажа доносились приглушенные крики и смех бегающих подопечных мисс Кроули. Элис вдруг ощутила себя старой. Но когда было иначе? Так было всегда — с тех пор как мать увезла ее в религиозную общину Адры Норн в Бент-Ни-Холлоу. Туда, где вместо покоя ее ожидало безумие, закончившееся гибелью женщин в пламени, разведенном в надежде на что? На чудо?

«Неудивительно, что с тех пор все шло наперекосяк», — подумала Элис.

Она знала, что мисс Дэйвеншоу ожидает ее. Эта женщина обладала недюжинным умом, и при мысли об этом Элис становилось не по себе. Мисс Дэйвеншоу хочет услышать новости — точнее, ей нужно узнать о Париже, о том, как они возвращались через Неаполь и что там видели. О таившемся в тенях ужасе. Но вместо этого Элис поспешила подняться в свою спальню, оставляя мокрые следы сапог на каменном полу и уверяя себя, что времени будет достаточно. Теперь, когда она вернулась, все пережитое казалось таким далеким. Уезжая в Париж, она ясно дала понять Сьюзен Кроули, что никто не должен заходить в ее комнату, поэтому ставни оставались закрытыми, а воздух был спертым. Сняв потрепанный плащ, она расстегнула воротник рубашки, села на край матраса и уставилась на свое отражение в зеркале. Длинный красный шрам над глазом. Грустный рот.

Вымотало ее вовсе не путешествие. Очень часто с ней заговаривали как с мужчиной. И мужчины и женщины. Дело было не только в мужской одежде — мужских брюках, плаще и потрепанной американской шляпе, под которой она скрывала свои волосы. И не только в том, что на улицах она встречала жесткие, холодные и незаинтересованные взгляды мужчин. И не в мозолях на пальцах, синяках на кистях или в шраме на лице.

Нет, это было что-то другое, некое признание того, что она не является частью их мира, частью того порядка вещей, который они понимали и в котором находили свое утешение.

Элис не возражала против такого отношения к себе. Ну, почти не возражала. Но это все равно утомляло. И иногда ей хотелось, чтобы к ней относились так же, как ко всем остальным, без различия. Даже если различие и имело значение.

В дверь робко постучали.

— Мисс Куик? — послышался незнакомый детский голос. — Извините, мисс, но вас хотела бы видеть мисс Дэйвеншоу.

Элис провела пальцами по глазам и ничего не ответила. Шаги удалились. Она легла на спину, расстегнула рукава рубашки и осторожно ощупала старую рану на ребрах. Шрам в виде полумесяца, темный, как синяк. Покрасневшую кожу вокруг него. Рана снова тихонько заныла, и, оглядывая тусклую комнату с голыми белыми стенами, Элис попыталась понять почему.

Тогда, на крыше скоростного поезда, Джейкоб Марбер проткнул ее каким-то странным сгустком дыма — порчей, что еще находилась внутри него. Ее уверили, что вещество безвредно. Инертно. Что поскольку она, Элис, не обладает талантом, то оно не может оказать на нее продолжительного воздействия. Но она ощущала его разложение, ощущала, как медленным облаком расходится яд внутри нее — поцелуй другра в крови, и сомневалась в своей безопасности.

Иногда по ночам, когда в ее ране начинала шевелиться пыль, Элис лежала без сна и думала о Джейкобе Марбере, о том, насколько его, вероятно, мучило это вещество, а также вспоминала призрачных нищих оборванцев в смоляных сараях Шэдуэлла, любителей всякой отравы с темными дырами вместо ртов. И уверяла себя: ей повезло, что в ее теле так мало этой дряни.

Но та отрава не была живой.

И какую бы черную гниль Марбер ни оставил внутри нее, эта гниль связывала Элис не только с Марбером, но и с самим орсином. Она ощущала присутствие орсина в темных сводчатых туннелях под Парижем, прижимая руку к известняковым стенам; чувствовала его из-за раны в боку, чувствовала, как орсин будто ведет ее за собой в агонии, подцепив острым когтем.

Возможно, он тоже ощущал ее. Эта мысль заставляла Элис содрогаться.

Должно быть, она ненадолго заснула. И, проснувшись, вспомнила, что должна повидаться с мисс Дэйвеншоу. Но вместо этого Элис поднялась, накинула рубашку и встала у окна, задумавшись. Она ощущала что-то там, снаружи. Рана ее до сих пор ныла, зудела, будто изнутри ее разъедали крошечные челюсти. Элис подумала о Чарли, о том, как они встретились с ним у крыльца. А после отошла от окна и, порывшись в шкафу, вытащила завернутый в ткань пистолет, некогда принадлежавший Фрэнку Коултону — все еще заряженный. На ее памяти Коултон ни разу им не воспользовался.

Наверное, не было такой потребности.

К черту. Дэйвеншоу может подождать. Надев плащ, Элис сунула маленький пистолет в карман и вышла. В светлом коридоре стояла Сьюзен Кроули, но Элис направилась в другую сторону, спустилась по лестнице для слуг в задней части виллы и через комнаты с провалившимися потолками вышла в сад. Она почти пробежала мимо фонтана, ощущая, как обостряются чувства, и через скрипучие железные ворота выбралась на каменистый склон. Каменная стена в этом месте была восстановлена. Площадка перед воротами постепенно переходила в заросли высокой травы и кустарников, за которыми возвышались скрюченные сицилийские деревья.

Элис пошла на восток, не обращая внимания на путающиеся в ногах колючки. В тридцати ярдах она остановилась: из-под расположенного ниже по склону миндального дерева появилось черное существо, напоминавшее кошку, но казавшееся клубком тьмы, на фоне которой сверкали глаза. И еще светилась белая лапа, похожая на носок.

— Ну привет, — воодушевленно сказала Элис и призвала существо свистом.

Кейрасс, сузив четыре глаза, деловито направился ей навстречу. Элис не шелохнулась. Существо прошло через высокую траву, через камни и потерлось спиной о ногу женщины — с такой силой, будто пыталось столкнуть ее с места. Замурлыкало, а после двинулось дальше, словно и не собиралось останавливаться. Но через мгновение, пока Элис была неподвижной, вернулось и прошло у нее между ногами, замурчав еще громче, будто турбина.

Наклонившись, Элис протянула руку.

— И я тоже соскучилась, — пробормотала она. — Как ты нас нашел?

Кейрасс обнюхал ее пальцы, словно в поисках угощения. Затем встал на задние лапы, уперся передними ей в грудь, обнюхал ее лицо с красным шрамом, и мгновение спустя она ощутила на коже его шершавый язык. Потом существо опустилось, неодобрительно поглядывая на нее и сузив четыре глаза.

— Да, — прошептала Элис. — Я знаю. Я вела себя глупо. Иногда я бываю глупой.

Кейрасс прижался головой к ее руке, как бы говоря: «Ну ладно. Делай то, что ты там решила. Пусть от тебя будет хоть какая-то польза».

Элис провела рукой по его спине. Хвост поднялся, как хлыст, проскользнул под рукой и исчез. Элис с легкой грустью усмехнулась.

— Знаешь, а мне показалось, что я тебя почувствовала. Своей раной в боку, понимаешь? Но не была уверена. Ты, наверное, пришел присмотреть за малышами?

С этого места виднелась терраса виллы, на которую вышла женщина. Конечно же, это снова была мисс Дэйвеншоу, будто специально вставшая так, чтобы ее можно было легко заметить. Испытав укол вины, Элис погрузила лицо в шерсть кейрасса. Это был ее друг, ее компаньон. Кейрасс не раз спасал ей жизнь. Она вспомнила о странных клависах, которые предложила ему в ту ночь в Карндейле, после того как оно набросилось на Джейкоба Марбера. Изящный деревянный ключ и тяжелый железный. Вспомнила ярость, с которой кейрасс проглотил их и освободился, пока вокруг них полыхало поместье. Элис подняла голову. Силуэт мисс Дэйвеншоу все еще отчетливо выделялся в лучах заходящего солнца. Элис подумала о том, что видела в Неаполе, о том ужасе, который охватил ее, когда они с Рибс возвращались из Парижа, и о том, что нужно все же подойти к Дэйвеншоу и предупредить ее. Тем самым приблизив ужас, сделав его более реальным.

Элис вздохнула.

Но не прямо сейчас. Кейрасс, будто осознав ее напряжение, внезапно обмяк в ее руках и прижался плотнее, теплый и тяжелый, как покрытая мехом жаровня. Словно утверждая: «Это мое, и это мое, и все, что у тебя есть, — мое».

И почувствовав это, Элис позволила присвоить себя.

Майка сел на высокую каменную скамью под плачущей статуей и медленно покачал ногами.

Несколько недель ему удавалось сдерживаться и не вспоминать погибших Пруденс и Тимну. Но сейчас, в бледных коридорах монастыря, он слышал только мимолетное хихиканье сестер и шлепанье босых ног по мокрым камням. Они давно хотели попасть в этот монастырь, все они вместе. Майке казалось, что он забыл значение слова «любовь», что он и вовсе не узнал его за все свои жестокие двенадцать лет. Но это оказалось не так.

К нему подошла послушница в красном плаще и жестом пригласила следовать за собой. Тоже старая, с изрезанным морщинами лицом и голубыми, как вены под полупрозрачной кожей, глазами. И выбритыми, как и у всех остальных помощниц Аббатисы, бровями.

Они прошли мимо фрески, мимо полок с терракотовыми чашами, мимо маленькой часовни с пустыми скамьями. Но это не был обычный религиозный орден под управлением настоятельницы. «Вера в невидимую силу, которая может влиять, а может и не влиять на твою жизнь. Что в ней толку? Нет, я хочу обладать такой силой, которую сразу можно увидеть», — сказала ему однажды Аббатиса.

Все таланты в Куван-де-ла-Деливранс были пожилыми или даже старыми женщинами со склонностью к религиозности. Они приехали со всех концов света, и в их глазах виднелся отблеск безумия. Как Аббатиса нашла их, Майка не знал. Теперь они вели целомудренную жизнь, отказавшись от своих талантов. Но Майка догадывался, что те помогают питать силы Аббатисы и что они охраняют нечто очень ценное в катакомбах под садами. Клакер Джек даже не догадывался о том, чем на самом деле занимаются «сестры Избавления», а если бы и постарался разузнать, то крепко пожалел бы об этом.

Майка пересек прихожую и последовал за послушницей по широкому коридору и далее вниз, по древней изгибающейся лестнице в подвал. На стенах висели скобы для факелов и канделябры с горящими свечами.

Откуда-то доносились голоса старух.

Медленное пение, больше похожее на скрежет, как будто кто-то вытирал пятно.

Они спускались все глубже под землю. Коридор изгибался и шел под уклон, воздух постепенно становился теплее. Коридор закончился у огромной двустворчатой двери с железными кольцами. Послушница надавила на створки обеими руками — и изнутри вырвались клубы пара. Майка шагнул в туман, навстречу ядовито-зеленоватому свету. Створки за ним захлопнулись, и он встал, переводя дыхание.

Это была древнеримская баня. От густого пара с примесью каких-то странных трав кружилась голова и почти ничего не было видно, только слабый зеленоватый контур колонны слева и сверкающие плитки под ногами.

Откуда-то спереди, по-видимому из горячего бассейна, послышался тихий плеск воды.

Майка заморгал в беспокойстве.

Что-то приближалось к нему — некая фигура, медленно скользящая в паре подобно подкрадывающейся змее. Ею оказалась Аббатиса. Она ничего не спросила о его сестрах, не спросила и о нем самом, а только замерла, с трудом различимая в мутном зеленом свете.

— Ah, mon enfant. Tu es revenu[11], — прозвучал ее низкий опасный голос.

Майка поглубже засунул свои маленькие кулачки в карманы.

— Клакер Джек мертв, — сказал он отрывисто. — Погиб от пыли. Попытался воспользоваться ею, вернуть свой талант.

— Он был дураком, — Аббатиса перешла на его язык. — И где же испорченная пыль сейчас?

— Забрал какой-то мальчишка, — сплюнул Майка. — Талант, из наших, карндейлских. Но он был не один. С ним еще была какая-то миссис Фик из Эдинбурга.

— Вот оно что.

Майка нервно прочистил горло, и у него возникло неприятное ощущение, что она уже знает все, что он собирался ей рассказать.

— Послушайте. Я… я кое-что видел у Водопада. Это было… Я не знаю, что именно. Окровавленное тело Клакера просто открылось, как… как окно. И внутри него я увидел… — голос его дрогнул при ужасных воспоминаниях.

В помещении повисла тишина. Аббатиса наконец-то вышла из облака пара, зеленоватый туман расступился, и она показалась в намокшем, свисающем с плеч бесформенном одеянии, с серебристыми волосами, сверкающими, словно слитки металла. Движения ее были по-кошачьи грациозными, босые ноги тихо шлепали по плиткам.

Она подошла совсем близко к Майке, и тому пришлось задрать голову, настолько высокой она была — выше любого мужчины. Ее серебряные глаза превратились в совершенно черные. На удивительно гладком лице выступали острые скулы.

— Ты видел их, — пробормотала она, протягивая руку и беря его за подбородок. — Ты видел восставших другров. Они пробудились.

— Они идут сюда, — испуганно прошептал Майка.

— Нет, дитя мое, — мягко ответила Аббатиса. — Они уже здесь.

Под вечер его вызвали — в девять часов он должен был явиться к мисс Дэйвеншоу в библиотеку на первом этаже виллы.

Зайдя за угол, он увидел, что из щели под дверью пробивается мерцание свечи. Он пришел последним; маленькая библиотека была уже полна народу. В кожаном кресле перед камином сидела мисс Дэйвеншоу, вся в черном, с серьезным лицом, обращенным к собравшимся. Элис и Комако устроились за низким столиком, напротив которого стоял Оскар. Комако старалась не встречаться взглядом с Чарли. Она распустила свои привычные косы, отчего свисавшие на глаза волосы придавали ей сердитый и немного дикий вид. Опиравшаяся на книжный шкаф Рибс выпрямилась, подошла к нему и растворилась в воздухе, оставив только платье и ботинки.

— Не спеши, — прошептало платье.

— Вы опоздали, мистер Овид, — сухо сказала мисс Дэйвеншоу. — Мисс Куик, продолжайте.

Голос ее казался усталым, кожа посерела.

Элис поставила на низкий столик стакан с янтарной жидкостью и провела пальцами по губам.

— В Париже мы подошли близко к орсину — я ощущала его сквозь стены подземелий, — но не смогли найти к нему дорогу. Там, под землей, целый лабиринт катакомб с десятками проходов и ответвлений. Но орсин находится в том месте, это точно.

Однако больше тревожит то, что мы обнаружили на обратном пути. Мы поехали в Неаполь, где, по наводке старого глифика из Карндейла, должен был находиться один талант, ребенок. Мы быстро разыскали нужное место, но ребенка забрали незадолго до нашего прибытия. Простыни еще не успели остыть.

Элис достала из кармана плаща обгоревший дневник, спасенный из пожара в Карндейле, и осторожно положила его на стол.

— У меня очень сильно разболелся бок. Я доверилась своим чувствам и пошла по следам. Так мы с Рибс добрались до складов возле доков и там увидели другра.

Облизав пересохшие губы, Чарли наклонился. Это было что-то новенькое.

— Но он был другим, не таким, как в Лондоне. Хотя такой же огромный, темный, с рогами. Но еще у него была… как бы это назвать, Рибс? Красная пылающая дыра в груди. И он был очень свирепым. Когда он напал на нас, дыра словно распространилась по всему его телу — и он исчез. Хотя и продолжил находиться там… невидимым. Как это делает Рибс. Мои пули не причиняли ему никакого вреда. Он схватил Рибс так, будто прекрасно видел ее, и перебросил через пирс в воду. А потом ударил меня, вот сюда.

Элис дотронулась до длинного багрового пореза на лице.

— Меня нелегко напугать. Но такого страха я еще никогда не испытывала.

— Господи, — прошептал Оскар.

— Когда это произошло? — нахмурился Чарли.

— Шесть дней назад, пожалуй. — Элис осторожно прижала руку к ребрам и задумчиво добавила: — Почему он не убил нас на том складе? Или не убил меня и не забрал Рибс? Я думаю, может, он еще не покончил с нами. Или мы были… полезными. Он за нами следил.

— И проследовал за нами сюда, — сердито выпалила Рибс. — Напал на Чарли с Ко.

— Но у нашего были щупальца, а не дыра в груди, — прервал ее Чарли. — И он словно заставлял служить себе всех, кого ловил: птиц, мышей и других. Убивал и делал из их плоти… Они походили на маленьких… Лименионов.

— Чарли! — протестующе воскликнул Оскар. — Ты же знаешь, что Ли совсем рядом. Он может услышать тебя…

— Может, их двое? — спросила Элис.

Оскар замолчал. Все взгляды обратились к мисс Дэйвеншоу, которая сидела, сцепив на коленях бледные пальцы.

— Похоже, другры… собираются с силами, — тихо произнесла слепая женщина, и ее голос прорезал воздух, словно раскаленный нож масло. — Вы правильно сделали, что вернулись, мисс Куик и мисс Риббон. Сейчас не время для безрассудства. Они становятся все смелее.

В комнате воцарилась тишина. Элис наклонилась вперед, стул ее заскрипел.

— Значит, их больше, чем один?

— Когда-то их было пять, — ответила мисс Дэйвеншоу. — И каждый обладал разными талантами. Одного, как нам известно, уничтожил доктор Бергаст в карндейлском орсине. Это была, как мы полагаем, женщина, повелительница пыли. Остались заклинатель, клинок, обращатель и их собственный искаженный глифик. С заклинателем, должно быть, и столкнулись мисс Оноэ с мистером Овидом два дня назад. Обращатель — это тот, с кем в Неаполе боролись вы с мисс Риббон. Что касается остальных…

Мисс Дэйвеншоу развела руками.

— Другры молчали веками, но, похоже, вернулись. Почему именно сейчас? В Карндейл возвращается сияющий мальчик, и давно позабытые другры дают о себе знать уже спустя пару месяцев. Эта связь… любопытна.

— Вы считаете, это как-то связано с Марлоу? — спросила Элис.

— Так или иначе, но я этого опасаюсь, — сказала мисс Дэйвеншоу после очень долгого, почти жалобного вздоха.

Мерцание свечей выхватывало из полутьмы резкие очертания лица Элис. Чарли наблюдал за ней до тех пор, пока она не почувствовала на себе его взгляд и не повернулась.

— Марлоу мой подопечный, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — И ваш друг, один из нас. Но что более важно: он не походит ни на кого из живших до него талантов. Многие считают, что его появление было предсказано и что он должен сыграть роль в грядущей борьбе. Что он — и только он один — решительно выступит против другров.

Чарли покачал головой:

— Мне наплевать на все эти домыслы. Я просто хочу, чтобы он вернулся.

— И мы хотим того же, Чарли, — сказала Элис.

— Испанский глифик сказал, что Аббатиса — это ключ, — подала голос Комако. — Если мы найдем ее, то отыщем и вход во второй орсин.

— А еще глифик сообщил, что орсин закрыт, — добавила Элис. — Его до сих пор нужно как-то открыть.

— О, способ есть, — вмешалась миссис Фик скрипучим голосом. — Мы с Оскаром нашли его.

В комнате воцарилась тишина. Чарли, как и все остальные, удивленно посмотрел на стоявшую у камина седую шотландку с протезом, из которого торчал клинок. В груди его разливался жар. На месте хрупкой старухи, с которой он проделал такой долгий путь, он видел уверенную в себе, целеустремленную женщину.

— Оскар? Ты не хочешь рассказать? — спросила она.

Оскар робко кивнул и, оглядевшись, не сразу начал, пожевав немного мягкие красные губы.

— Да. Это правда. Парижский орсин можно снова открыть.

— Как именно? — спросила Элис.

— С помощью… — начал было Оскар, улыбнувшись, но запнулся.

— С помощью комнаты, найденной под прачечной, — закончила миссис Фик. — Она содержит своего рода… узел для глификов. Место перенаправления их силы. Создан этот узел специально или он находился здесь всегда, я сказать не могу.

Она обвела рукой помещение и продолжила:

— Раньше, еще до постройки виллы, это была земля агносцентов. Когда-то здесь, на этом месте, существовал монастырь. К тому времени и относится подземная комната. Агносценты были строителями орсинов. И они тщательно вели записи, пока не рассеялись по всему свету лет четыреста назад и вымерли, к нашему несчастью. Они бы весьма пригодились в борьбе с друграми.

Голос миссис Фик помрачнел. Она взяла с каминной полки копию записей из пещеры и развернула ее на столе.

— На полу и стенах того помещения мы нашли один весьма примечательный символ. Очень древний.

— Символ Карндейла, — добавил Оскар.

— Благодарю за объяснение, мистер Чековиш, — сухо сказала миссис Фик.

Чарли невольно протянул руку к шнурку на шее, на котором висело кольцо. Кольцо, которое его отец подарил матери, кольцо, которое, по словам доктора Бергаста, было артефактом. С изображением скрещенных молотков на фоне восходящего солнца.

— По всей видимости, один из агносцентов присутствовал при основании Карндейла. Этот знак повторяется в фрагментах с упоминанием орсина. Можно предположить, что два молотка символизируют собой два орсина. Комната под прачечной — это начало пути, ведущего к орсинам. Пути для глификов. И для того, чтобы пройти по этой тропе, нам потребуется один из них.

Комако стряхнула нависшие над глазами волосы, переводя взгляд с Оскара на миссис Фик и обратно.

— Мне довелось повидать двоих глификов, — сказала она. — И оба были… ужасны. Я бы точно не стала им доверять.

— Глифики — такие же люди, как и все остальные, — мягко сказала мисс Дэйвеншоу. — И они могут действовать как во имя добра, так и напротив. Нельзя судить о всех по одному. Не все глифики похожи на испанского. И уж тем более не каждый повелитель пыли похож на Джейкоба Марбера.

— И сколько глификов видели лично вы, мисс Дэйвеншоу? — спросила Комако. — Или вы, миссис Фик?

— Ко… — вырвалось у Чарли.

— Что? — резко обернулась она.

Миссис Фик внимательно приглядывалась к ним, прикрыв лицо капюшоном.

— Орсин в Париже находится в спящем состоянии, — сказала она. — Но он не уничтожен, в отличие от орсина в Карндейле. В нем до сих пор горит сердце глифика, подобно вставленному в запертую дверь ключу. И это сердце по-прежнему является частью паутины, соединяющей между собой всех талантов. И если сил Дейрдре, помещенной в этот узел, окажется достаточно, чтобы… распечатать его, то мы сможем открыть дверь.

— Что значит «распечатать»? — спросила Элис.

— Это значит убить его, — сказала Комако. — Говорите начистоту, миссис Фик. Вы хотите убить его.

— Глифик уже мертв, — ответила та. — И только его сердце продолжает биться.

— Все равно это означает смерть, — прошептала Комако. — Как и всегда, сплошные смерти.

— Не думаю, что вам нужно лишний раз напоминать о том, что произошло в Карндейле. Орсин без глифика рискует разорваться. Сердце глифика нужно сохранить в целости, чтобы вернуть его в орсин после спасения ребенка. Чтобы запечатать орсин вновь.

Все замолчали.

Элис с усталым видом встала и сказала:

— Итак, действовать следует быстро. Ваша Дейрдре освобождает сердце глифика. Кто-то из нас находит Аббатису, входит в ее орсин и вытаскивает оттуда Мара. Так?

— И почему это звучит как-то слишком уж грубо? — тихо прошептала Рибс в ухо Чарли.

— Даже если Дейрдре и распечатает орсин, то она может и не открыть дверь, — сказала миссис Фик. — И не закрыть тоже. Будучи не рядом с ней, не прикасаясь к ней физически. Вот почему в Карндейле был нужен мистер Торп и почему доктор Бергаст так отчаянно пытался создать другого глифика на замену ему. Без глифика ни одно живое существо не сможет безопасно пройти через орсин. Только дух мертвого. Или другр.

— О Господи Исусе, — выдохнула Элис.

— И возможно, Он тоже, — сухо прошептала Рибс.

Но Чарли слушал их вполуха, обращая внимание больше на свои ощущения. Прочистив горло, он сказал:

— Я смогу. Я смогу пройти.

Обойдя стул, он расстегнул манжету, закатал рукав почти до подмышки и вытянул руку. В тусклом мерцании свечи испорченная пыль скручивалась в дымчатые таинственные рисунки, а кожа светилась изнутри голубоватым сиянием. Чарли перевернул ладонь. В библиотеке воцарилась тревожная тишина.

— Это пыль другра, — продолжил Чарли. — То, что другр оставил в Джейкобе Марбере. То, что связывало их между собой. То, благодаря чему он стал не просто повелителем пыли, не просто талантом. Если он смог пройти, то смогу и я.

— Чарли… — пробормотала Рибс.

— Эту пыль мечтает заполучить Аббатиса в Париже. Как и Клакер Джек мечтал до нее. Вы же помните, миссис Фик. Аббатиса с радостью встретит меня, если я ее разыщу. А потом, уже на месте, я смогу найти дорогу к орсину. И неважно, какие препятствия мне придется преодолеть по дороге.

— И как именно ты собираешься преодолевать их? — спросила Элис.

— Ну, я ведь хаэлан, — пожал плечами Чарли.

— Так ли? — спросила Комако с явным недоверием, смахивая волосы с глаз. — Значит, ты хаэлан?

Чарли посмотрел на нее.

— Мистер Овид прав, — чуть подумав, сказала мисс Дэйвеншоу. — Аббатиса его примет. Я не знаю, зачем ей нужна испорченная пыль, но она и вправду желает заполучить ее. И когда орсин будет запечатан, пыль действительно поможет ему пройти.

— Вы уверены? — спросила Комако.

И наконец посмотрела прямо на Чарли. Сначала ему показалось, что она разгневана, но после он понял, что это вовсе не гнев. Это страх.

— Кхм, — прочистила горло Рибс.

— Мисс Риббон?

— Я тут подумала. Если Аббатиса настолько ужасна и так отчаянно желает получить пыль, то неужели мы все считаем, что Чарли достаточно просто прийти к ней и постучаться в дверь?

Чарли было кивнул, но задумался и спросил:

— У тебя есть план получше, как добраться до Мара?

Рибс промолчала.

— И один в Париж он, конечно, не поедет, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — Мы проследим за его безопасностью.

— Чарли и своих ног не смог бы найти в темной комнате, — сказала Комако. — Я поеду с ним.

— Только не вы, мисс Оноэ, — подняла руку мисс Дэйвеншоу. — Вы нужны нам здесь, чтобы следить за виллой. Только вы можете противостоять другру.

— Но ведь и кейрасс…

— Тоже будет здесь, — продолжила мисс Дэйвеншоу. — Другры непредсказуемы. Если один из них до сих пор остается за стенами виллы, то неспроста. Возможно, он просто хочет полакомиться маленькими талантами. А возможно, он здесь по другой причине, он что-то подозревает. И нашего глифика, Дейрдре, нужно защищать.

Конечно, она была права, и, судя по лицу, так же на самом деле думала и Комако. Взглянув на Чарли, она быстро отвернулась.

— Мы с Элис едем обратно, — решительно сказала Рибс. — Правда, Элис? К тому же мы еще не совсем распаковались. Удобно ведь. И за Чарли проследим.

— В Монпарнасе мы можем быть через пять дней, — сказала Элис. — Жалко, что мы раньше не знали про Аббатису, а то справились бы без труда. К тому же Рибс прекрасно говорит по-французски и сможет расспросить кого угодно.

— У меня есть там одна знакомая, — сказала мисс Дэйвеншоу. — Старая изгнанница. Возможно, ей известно, как разыскать Аббатису.

— Ей можно доверять?

— Будем надеяться.

Но Чарли все еще удивленно смотрел на висевшее в воздухе платье Рибс.

— Погоди. Так ты говоришь по-французски?

— А что? Я не то чтобы специально. Это легко, само собой как-то выучилось.

— Да я просто изумлен, — усмехнулся Чарли. — Ты и по-английски-то не очень…

— Дурак, — прошипела Рибс.

В библиотеке вновь воцарилась тишина, и все посмотрели на них. Чарли бросило в жар.

— Вы двое закончили? — строго спросила мисс Дэйвеншоу.

Туннель неуклонно вел вниз, все время изгибаясь влево. Временами пол под их ногами мягко хрустел, словно ковер из раздробленных костей; иногда туннель расширялся или резко обрывался разбитой лестницей, и они спускались по ней с осторожностью. Однажды Марлоу поднес руку к черному грибку на стенах и понял, что это вовсе не грибок, а пыль — густая, похожая на сажу, — и увидел, что она повсюду.

В остальном ничего больше не было — только они одни, идущие по бесконечному туннелю. После долгого пребывания в мире духов Марлоу казалось странным не видеть призрачные колонны и дышать воздухом, не пропитанным гнилью. Серые комнаты были на удивление неподвижными, но вовсе не пустыми — нечто следовало за ними, невидимое.

Бергаст не обращал на него внимания. Или же вообще не ощущал преследователя.

Постепенно повороты становились все уже, а своды туннеля все ровнее, и вот они вышли к еще более плотной, кромешной тьме. В каменных стенах были высечены две статуи, отполированные временем и покрытые вездесущей черной пылью. Бергаст остановился перед первой статуей и провел рукавом по ее лицу, затем жестом предложил Марлоу подойти поближе, чтобы посветить.

Это было лицо маленького мальчика, совершенно как живое.

Марлоу посмотрел на Бергаста широко распахнутыми от удивления глазами, но старик без промедления уже перешел к другой статуе и также протер ее лицо, оказавшееся лицом маленькой девочки, не имеющей с мальчиком ни малейшего сходства.

— Кто это? — спросил Марлоу, не в силах сдержаться. — Почему они здесь, доктор Бергаст?

Однако старик ничего не ответил, только сжал рукой древний нож у себя на поясе и шагнул вперед, погрузившись в разлившуюся перед ними кромешную тьму.

Марлоу последовал за ним, боясь остаться позади, и тогда пол и стены вокруг них начали бледно светиться. Это светилась покрывавшая все вокруг пыль, будто отвечая на их присутствие. И что удивительно, она разгоралась перед ними и потухала, едва они проходили мимо. В голове Марлоу проскользнула внезапная, будто чужая, мысль, словно предупреждение: «Возвращайся. Ты не должен находиться здесь…»

Но Бергаст, похоже, нисколько не разделял его опасений и неловкости. Скривив рот, он уверенно шагал вперед.

И вот они вошли в огромное подземное помещение с теряющимся во тьме потолком, на фоне которого, точно светлячки, кружили крошечные голубые огоньки. Это в воздухе плавала пыль. Вдоль изгибающихся стен виднелись каменные рельефные изображения детей, некоторые из них казались достаточно взрослыми, и все они заметно отличались друг от друга. Но внимание Марлоу привлек пол пещеры. Перед ним простирался целый скульптурный город, с домами не выше его лодыжек, но выполненными настолько детально, что у него буквально захватывало дух. Город, пульсировавший тем же голубоватым сиянием, пересекала река, над которой вились струйки пыли. Река двигалась и смещалась точно так же, как на странной карте в кабинете доктора Бергаста. Сам же Бергаст тем временем вынул нож из ножен и молча склонился над одной из статуй.

Марлоу обернулся. Он почти не сомневался, что миниатюрный каменный город изображал Лондон — но не тот, через который он проезжал несколько месяцев назад. Вот собор Святого Павла с величественным куполом, а вот здание, похожее на то, в котором жила миссис Харрогейт. Но здания парламента не было, как не было и Вестминстерского моста с примыкающей к нему набережной.

— Это город, каким он был более сотни лет назад, — тихо сказал Бергаст, подходя к нему. — Думаю, году в 1775-м или около того. Любопытно, зачем он тут?

Марлоу даже не подозревал, каким может быть ответ, а лишь с недоумением поглядывал на доктора Бергаста.

— Нас привели сюда не без причин, — в голосе мужчины слышались стальные нотки. — Идем. Только не ступай в скопления пыли. Лучше обойди.

И они пошли, держась ближе к стенам, от которых отражалось эхо их шагов. Марлоу постепенно начал уставать, ноги его ныли. Из ниш в стене то и дело выглядывали статуи детей с озабоченными, встревоженными лицами. Когда они миновали окраины Лондона, ландшафт изменился и появился совсем другой город, такой же миниатюрный и подробный, с тысячами зданий. А после второго города — третий.

— Что это за место? — спросил Марлоу. — То есть для чего оно?

— Это свершения. Главная загадка этого мира.

— И что это значит?

Бергаст ответил не сразу:

— Этого в записях нет. Кто может утверждать наверняка? Возможно, именно здесь агносценты проводили свои ритуалы или же здесь рождались другры. Быть может, оно скрывает и другие тайны, а предназначения у него были разными.

— Оно когда-нибудь закончится? — устало спросил мальчик.

— Все рано или поздно заканчивается, дитя…

Марлоу замедлил ход. Его вновь охватило тревожное предчувствие.

— Доктор Бергаст, вы сказали, что этот мир… привел нас сюда, как будто хотел показать это.

— Похоже, что да.

— Но как мир мертвых может чего-то хотеть? Это же не человек, доктор Бергаст.

— Мир мертвых… — пробормотал Бергаст. — В нем ли мы? Возможно…

Голос его замер, старик остановился перед одной из статуй и внимательно вгляделся в ее лицо. Марлоу тихо ждал.

— Я… знаю этого мальчика, — сказал Бергаст.

Выпрямившись, он резко обернулся, а затем встал на колени и посмотрел на статую вблизи.

— Да. Его звали… Элиас. Он был клинком. Ему было тринадцать лет, когда он пропал. Мы с мистером Бэйли решили…

Бергаст замолчал, а затем встал и, нахмурившись, подошел к краю миниатюрного города. А после взмахнул рукой, словно обводя всю пещеру. Насколько было видно, и дальше в стенах были вырезаны статуи.

— Мы с мистером Бэйли пришли к мнению, что его забрал другр, — продолжил доктор Бергаст. — Девяносто лет назад он сбежал к себе домой в Корнуолл, и больше о нем не слышали. Конечно, это было еще до того, как мистер Бэйли поступил на службу. И еще та девочка, Тереза, из Кале. Нашлись ее останки — то, что уцелело после трапезы другра. Так вот, Марлоу, никакие это не статуи. Это… мемориалы. Лица тех, кого на протяжении всех этих лет забирали другры.

Марлоу застыл на месте.

— Но их так много… — Голос мальчика затух во тьме.

— Да, — сказал Бергаст. — Другры ведут охоту дольше, чем нам известно.

Марлоу осмотрелся. Это место пугало его, хоть он и не мог объяснить почему.

Видимо, нечто в его лице заставило Бергаста задуматься. Он тяжело сел, прислонившись спиной к одной из статуй, отстегнул побитый артефакт и стянул его с запястья. Пальцы его оказались черными.

— Я же говорил, что Первого Таланта заключили здесь, в этом мире. Его не могли удержать цепи, и покорить его удалось, лишь погрузив в сон, навеянный агносцентами и их глификами. Неестественный сон. И его оставили здесь на веки вечные. Я говорил, что другры некогда были талантами, добровольцами, которые вызвались остаться здесь и охранять его. Их изменили, чтобы они прошли через орсин и выжили. Жестокая у них была судьба — вернуться домой они уже не могли. Таков был их выбор; и мы, конечно, благодарны им за охрану Первого Таланта. Но орсин был создан из Сновидения, из бесконечного сна Первого Таланта. Он должен был стать живой тюрьмой, подпитывающей его сны. Его стремления хотели использовать против него самого. И долгое время это работало. Но постепенно стали поступать странные сообщения. Говорили, что тюрьма растет и перерастает самое себя. И она продолжала расти. Пока не превратилась в мир.

— Этот мир? Целый мир? Я думал, это страна мертвых, сама по себе…

Бергаст покачал головой:

— Ах, дитя. Тебе предстоит познать еще немало тайн. Нет, орсин создали агносценты, используя доступный им материал, то есть нас. Талантов. А источник талантов — это наши собственные умирающие клетки. Должно быть, им показалось естественным расположить тюрьму на краю бездны, в заливе за гранью жизни.

Бергаст холодно улыбнулся:

— Бездна — вот настоящая смерть. Представь мыльный пузырь, прилипший к краю еще большего мыльного пузыря. Вот где мы находимся, вот что такое этот мир по отношению к бездне. Орсин не должен был заманивать в ловушку пролетающих мимо духов, проходящих мертвецов. Не должен он был притягивать и карикков или расти, как он растет.

— А что такое карикки? — с замиранием сердца спросил Марлоу. — Если они не мертвецы и не духи, то они… живые?

— Не что, а кто, — поправил его Бергаст.

Марлоу медленно обвел взором тысячи статуй в пещере. И до него постепенно дошло.

— Так они… были детьми?

Бергаст ничего не ответил.

На глазах у Марлоу выступили слезы. Он вспомнил о другре, который называл себя его матерью и искал его через Джейкоба Марбера. Подумал о Чарли, едва не погибшем несколько месяцев назад. Подумал обо всех юных талантах, с которыми когда-либо заговаривала Элис, и о тех, кого Элис с Коултоном так и не нашли. И его охватило отвращение.

— Другры уже давно питаются талантами, дитя, — сказал Бергаст. — И не только твоя мать. Мы просто не понимали, что они делают. Некоторых они поглощали сами. Но большинство, как я сейчас полагаю, они пронесли к Первому Таланту в его тюрьму. Благодаря им он и получал силы. Он впитывал в себя энергию малышей, пока от них не оставалось ничего, кроме карикков.

У Марлоу скрутило живот. Он вспомнил о карикке с желтой лентой, с ухмыляющимся лицом и человеческими глазами. Глазами ребенка, запертого в ловушке своей боли.

— Нет, — прошептал он. — Ох…

Бергаст молчал.

— А зачем они здесь? Зачем здесь так точно переданы их лица?

— Этого я не знаю, — ответил старик дрогнувшим голосом. — Орсин сохранил их подобие. Может, потому, что они снятся Первому Таланту? Или же орсин скорбит сам по себе?

Он положил ладонь на мерцающий голубой камень под собой.

— Все это часть темницы, самого орсина. Этот мир создан из пыли, которая находится в тебе, вокруг нас, в другре… И она же придала форму этим комнатам. Создала очертания зданий, рек, мостов и всего остального. Но это не сам мир, равно как талант — это еще не весь ты.

— Но… А Бринт-то реальна? — беспокойно заерзал Марлоу.

Доктор Бергаст долго смотрел на него, а затем отвернулся.

Марлоу вспомнил пустые глаза Бринт, ее общий потерянный вид. Она была как бы сама не своя. Ему захотелось заплакать, но он больно ущипнул себя за руку, чтобы ощутить что-то помимо душевной боли.

— А зачем орсин хочет показать нам все это, доктор Бергаст? И почему нам?

Бергаст мрачно покачал головой:

— На то у него есть свои причины, я уверен. А может, мы просто первые, кто забрался настолько далеко.

Марлоу поморгал, раздумывая над его словами.

— Но не это тревожит меня, — продолжил Бергаст, глаза которого потемнели. — Оглядись. Все, что находится здесь, все, мимо чего мы проходим, — все это порождение сна Первого Таланта. Это сон за пределами его самого, целый мир. Но если его разбудить и освободить, то… что станется с этим местом? С созданным им сном?

Тени, казалось, сгустились вокруг них.

— Он исчезнет? — шепотом предположил Марлоу.

— Или станет реальным, — сурово сказал Бергаст.

На взгляд Марлоу, это была никакая не тюрьма. Здесь не было ни решеток, ни железных прутьев на окнах, ни охранников. Опоясывающая постройку небольшая стена не была утыкана шипами. Железные ворота стояли распахнутыми, словно приглашая войти. Марлоу вслух спросил, уж не иллюзия ли это.

— Нет, это реальность, — сказал Бергаст. — Я уже сходил туда, пока ты отсутствовал. Пока ты не решался пройти через отражение. Я двигался осторожно и не подходил близко к стене. Меня не увидели.

Марлоу нахмурился в замешательстве:

— А долго я не появлялся, доктор Бергаст?

Тот покачал головой:

— Ну, несколько часов точно. Может, полдня… Трудно что-то утверждать наверняка.

Марлоу даже не знал, что сказать. Для него это время показалось мгновением. Его вдруг снова охватил страх. Чем быстрее он покинет этот мир, тем лучше.

— Так выход где-то здесь? — спросил он. — Ну, то есть для меня?

— Он называется проходом Другра, — ответил Бергаст. — Отсюда его не видать. Но за поместьем находится озеро с островом, как и в нашем мире. На острове — монастырь, а под ним… устье второго орсина.

— Проход безопасен?

— А что вообще безопасно? — горько усмехнулся Бергаст и провел пальцами по искореженному стеклу. — Он был запечатан на протяжении долгого времени, но способ открыть двери есть всегда. Даже если придется их сломать. Вот, посмотри. Вон те фигуры. Видишь их?

И Марлоу действительно увидел четыре фигуры, довольно высокие, в темных плащах, две из них были в шляпах. Одна, будто слепая, шагала чуть позади, держа руку на плече фигуры, идущей перед ней. Они проявились из тумана и подошли к воротам.

— Кто это?

— Смотри, — проворчал Бергаст.

Пройдя сквозь ворота, фигуры внезапно преобразились — вытянулись, потемнели и превратились в безошибочно узнаваемые силуэты другров. Марлоу вздрогнул и съежился.

— Они не видят нас, дитя. Эта комната… охраняется. Это самое безопасное место, какое только можно найти. Смотри.

Марлоу снова поднял голову. Сквозь сернистый туман трудно было разглядеть, что делают другры. Несколько мгновений они стояли на мощеной дороге. Потом их стало трое, затем только двое, и, наконец, по мокрой дороге в город двинулся лишь один, с извивающимися на спине щупальцами.

— Вон тот, у ворот. Ты видишь его? — пробормотал Бергаст. — Это их глифик. Он будет… занят. Ведь он может сложить края этого мира и позволить другим проникнуть в него. Так они странствуют, насколько я понимаю. Используют его. Он прорезает небольшие дыры между мирами.

Другр был длинным и худым; казалось, что его спина и руки покрыты язвами. А потом Марлоу осознал, что это никакие не язвы, а глаза. Другр медленно двинулся вдоль стены и пропал в тумане.

— А он может отослать нас обратно? — спросил Марлоу.

— Он пожрет тебя, дитя, — покачал головой Бергаст.

— Но вообще… может?

Бергаст замялся:

— Не знаю. Ты не похож на остальных нас. Пожалуй, что да. Но я бы советовал воспользоваться орсином, если есть выбор. А теперь про стену… Видишь, как она движется? Она создана из карикков. Это первая линия обороны.

Испуганный Марлоу прочистил горло.

— Они скованы цепями и не в силах освободиться, — пояснил Бергаст. — А если кто-то приблизится, они закричат. Помнишь этот звук? Он привлекает другров и их костяных птиц, словно манок.

— И тогда другры придут?

— Они всегда рядом.

Марлоу задержал дыхание.

Бергаст тем временем продолжил:

— Первый Талант спит в поместье. Я не знаю, где точно. Никто из входивших в него не возвращался. Единственный вход — через переднюю дверь. Она открывается только в одну сторону. И если пересечь ее порог, то уже не вернуться. Пока дверь заперта.

— Погодите. Так там есть какой-то замок? Ее можно отпереть?

— Ключи давным-давно потеряны. Отпереть ту дверь нельзя. И слава богу. Освободить Аластера Карндейла без ключей невозможно. И неважно, насколько вырастут его силы и пробудится ли он полностью.

— Так, может, оставить его там и вернуться со мной в мир живых? — поспешно предложил Марлоу. — Если уж он точно не может выбраться.

Бергаст помолчал.

— Значит, ты до сих пор хочешь только выбраться? И я не могу убедить тебя помочь мне?

— А… что мне нужно для этого сделать?

— Ох, я немало думал об этом, — пробормотал Бергаст. — Ты — отпрыск другра, унаследовавший ее способности. Изначально другров создали для противодействия Первому Таланту, чтобы ослабить его. И вот, — глаза мужчины засверкали, — возможно, ты подействуешь так же. Приглушишь его силы. Ослабишь его. Надеюсь, для этого хватит одного твоего присутствия. А я тем временем убью его, и дело с концом.

— Ну а как мы выберемся? Потом.

— Так ведь тюрьму создали как раз для того, чтобы удерживать Аластера Карндейла. Это не какое-то физическое пространство. И если он умрет, то, возможно… она тоже перестанет существовать. Но я не знаю наверняка. — Бергаст вздохнул: — И я не могу обещать тебе безопасность, дитя.

— Но разве не все вокруг — часть этого особого мира?

Бергаст кивнул.

— Значит, все это тоже может исчезнуть?

Бергаст снова кивнул.

Марлоу захотелось заплакать. Он спустился с шаткого стула, ощущая прилив жара к лицу. Несмотря на испытываемый стыд, он выдавил из себя:

— Простите, доктор Бергаст. Я просто хочу, чтобы все это закончилось… Я хочу домой.

Слова его прозвучали как мольба.

Пожилой мужчина изучающе осмотрел его с высоты своего роста. Лицо его искажали не поддающиеся описанию эмоции. Наконец он не сдержался:

— Разумеется, ты хочешь домой. Возможно, это и к лучшему. Ты уже достаточно натерпелся.

И от выраженного им сочувствия Марлоу стало еще хуже.

Сон угас. Марлоу открыл глаза и увидел серый свет мертвого мира.

Спина болела. Повернувшись набок, он заметил в нескольких шагах от себя доктора Бергаста, вглядывавшегося в призрачные очертания поместья Карндейл. Даже с такого расстояния можно было различить медленно копошащуюся стену карикков. Сердце его наполнилось жалостью.

Поднявшись, он подошел к доктору Бергасту и сел рядом. Над озером вдалеке кружила костяная птица. Марлоу сжал кулаки.

— Ладно, — сказал он хрипло. — Я помогу вам остановить Первого Таланта.

Бергаст не сразу пошевелился. На спине у него сквозь желтые лохмотья снова сочилась кровь.

— Ты же понимаешь, что выхода может и не быть, дитя? — спросил он. — И что ты можешь оказаться запертым здесь навсегда?

— Я понимаю, — ответил Марлоу.

Бергаст наконец-то повернулся.

На лице его не отражалось ни капли доброты. Голубые глаза светились ненавистью, и на мгновение Марлоу увидел перед собой прежнего доктора Бергаста из института, который, нисколько не смущаясь, ранил его на краю орсина, чтобы его кровь привлекла другра. Того, кого полностью поглотила лишь одна цель.

— Хорошо, — тихо произнес тот.

Сон к Элис не шел. Она поглядывала то на Чарли, то на Рибс, с беспокойством думая о том, как они изменились со времен Карндейла. Так она сидела допоздна, сложив руки, засунув под мышку маленький смешной пистолет Коултона и прислушиваясь к шагам за дверью каюты.

Утром они высадились в Марселе, прошли через таможню и купили билет на вокзале. Проехали Лион, затем Осер и, наконец, оказались на мрачных окраинах центра мира — Парижа.

Чарли заметно переживал, не понимая, как относиться к своему новому состоянию. Конечно же, Элис знала про испорченную пыль, знала, что эта пыль причиняет Чарли боль и заставляет его чувствовать неловкость перед ней, Элис, перед ними всеми. И он изо всех сил пытался скрыть свои переживания, боясь, что все отвернутся от него, если догадаются, что происходит с ним на самом деле.

Но она и сама прекрасно знала, каково это — когда порча хоть немного разъедает тебя изнутри. И глядя на Чарли, боялась увидеть в нем свое отражение.

Иногда она стояла над ним ночью, следила за его дыханием и вспоминала мальчика, которым он был всего полгода назад, мальчика, который, с одной стороны, ничего не знал о мире, а с другой — знал слишком много, больше, чем многие люди узнают за всю свою жизнь. Знал о жестокости, о безразличии мира к страданиям, о том, как можно заставить человека вопить от боли. Она вспомнила запертую каморку в Натчезе, где впервые увидела его. Вспомнила, как он вытягивал лезвие из руки и с каким умным взглядом обдумывал предложение Коултона. И от этих воспоминаний у нее сжималось сердце.

Тогда же, в Америке, она посетила приют, где жила ее мать, и узнала о ее смерти. О смерти матери, которая подвела ее, подвела себя, подвела собственного бога. Все казалось таким далеким. Пожар в общине и найденные обугленные трупы половины ее обитателей. Та женщина, Адра Норн, которая довела ее мать до безумия, прошла через огонь и утверждала, что долг матери Элис — очистить от греха заблудшие души. Тело ее так и не нашли.

«Вот что бывает, если верить тому, кто проходит через огонь и утверждает, что тебе в жизни дана великая цель», — подумала Элис с горечью.

В Париже их встретило пестрое бурое небо, похожее на старый синяк. Они вышли из здания железнодорожного вокзала — странная троица: Элис и Рибс впереди, вернувшиеся в город, который они покинули совсем недавно, и Чарли, высокий и мрачный, шагающий за ними. Их можно было бы принять за гувернантку с подопечной на прогулке и сопровождающего их слугу. Только Элис с ее покрытыми шрамами лицом и мужскими брюками нисколько не походила на гувернантку, а размахивающая руками Рибс с ее дерзкой ухмылкой и вовсе не напоминала ребенка. Что касается Чарли, то его осанка больше подходила бы господину, а не слуге.

«Нет, мы скорее выглядели как трое приехавших покорять крупный город преступников» — так думала Элис, встречая изумленные взгляды спешащих мимо солидных мужчин и дам.

По-французски Элис говорила с трудом. Отчасти поэтому она не любила Париж. Она уже бывала здесь несколько раз с Коултоном, но никак не могла привыкнуть к тупой сытости и высокомерным взглядам его обитателей. Бульвары до сих пор напоминали о тех днях. Она вспоминала, как ее друг с суровым лицом и всклокоченными бакенбардами пережевывал рыбу в ресторанчике с видом на Сену; как он настоял на посещении портного, который шил на заказ яркие жилеты; как манеры его становились здесь более утонченными, как будто он превращался в другого человека, более мягкого, более вежливого.

«Эх, Коултон, черт тебя подери», — подумала Элис, когда грудь ее пронзила старая боль.

По крайней мере, на этот раз она знала, куда им ехать. Миссис Фик написала письмо своей знакомой, проживавшей на грязных улицах Монмартра, которая могла помочь им найти Аббатису. И вот они пешком направились к узким крутым улочкам холма за Сеной, пересекая большие бульвары. Они шли мимо служанок с ленточками на шеях, мимо мясников в фартуках с кусками мяса на плечах и с кровью на руках, мимо художников в красных и желтых жилетах с перепачканными красками руками, несущих холсты по улицам. От булыжной мостовой, бледных зданий и многочисленных витрин пивных заведений и кондитерских исходил свет, от которого город казался ослепительным и загадочным, несмотря на грязь, облупившуюся краску и конские яблоки под ногами. Они миновали старинные ветряные мельницы. Улицы сузились, и они пробрались под вереницами сушившегося белья, прислушиваясь к реву и смеху толпы.

Для начала они нашли ночлег в доме на три семьи. Переговоры вела Рибс, болтающая на безупречном французском. И она продолжила болтать. И разговаривала все время, пока Элис с Чарли сидели за столом перед тарелками с тушеным мясом и пирогом, а семейство едва не каталось от смеха в ответ на шутки этой рыжей девчонки с зеленой лентой на шее, в огромной шляпе с цветами и в зелено-фиолетовом платье, которое ей одолжила одна из дочерей семейства. Сейчас Рибс выглядела очень хорошенькой и озорной и казалась старше своего возраста. Элис оставалось только переглядываться с Чарли поверх тарелок и встречать его недоуменные взгляды.

Ближе к ночи улицы ожили. Элис повела Рибс и Чарли в подвальную пивную у подножия холма в поисках знакомой миссис Фик. Но в первый вечер женщина не появилась, как не пришла и во второй. На третий вечер Элис увидела в толпе посетителей пожилую даму с распущенными седыми волосами и в шали, положившую ноги на соседний стул и взирающую на мутный бокал абсента. В длинном зеркале за ее спиной двигались размытые отражения пьяниц, похожие на призраков.

— Vous êtes les amis de Madame Ficke[13], — заговорила она глухим низким голосом, не успела троица подойти к ней.

Элис посмотрела на Рибс, и та пояснила:

— Говорит, что мы нашли кого нужно. Она вроде нас знает.

Взгляд старухи оценивающе метался между ними.

— Vous la trouverez au Couvent de la Délivrance. Dans Montparnasse. Votre travail est dangereux. C’est la morte qui t’amène ici[14].

Элис ждала перевода. Рибс прижала руку к лицу, чтобы скрыть от старухи выражение своего лица, и преувеличенно закатила глаза.

— Похоже, что мы заняты опасным делом. И по-моему, она этого не одобряет. Ну, «опасно» — это, конечно, не про нас…

Старуха пожевала беззубым ртом и показала большим пальцем на Чарли.

— Ce garçon est malade. Quelle est ca corruption?[15]

— Что еще, Рибс? — взволнованно спросил Чарли. — Почему она так на меня смотрит?

— Говорит, от тебя чем-то воняет, — мило пожала плечами Рибс.

— Ничего не воняет, — принюхался Чарли.

— Да неужели, — усмехнулась Рибс, распахнув глаза.

На морщинистом лице старухи промелькнул ужас, и она что-то быстро сказала по-французски, не переставая смешивать абсент и вдыхать его аромат. Затем, сгорбившись, уставилась в бокал, словно пытаясь разгадать сокрытые в нем тайны. Элис даже не знала, что думать, — то ли эта женщина сумасшедшая, то ли награждена каким-то особым даром, о котором она еще не слышала. В пивной стоял гам, смеялись женщины, гулко переговаривались мужчины. В углу заунывно хрипел аккордеон. Элис почувствовала, что ее кто-то толкает, и сердито отпихнула незнакомца. Тот пошатнулся, попятился, потерял шляпу и с удивлением оглядел ее, но она уже отвернулась.

Низко наклонившееся над столом лицо старухи казалось зеленым. Веки, похожие на веки ящерицы, сомкнулись. Угрожающим басом она произнесла незнакомые Элис слова и тихо рыгнула.

— Похоже, ей нравится напиваться, — прошептала Рибс.

Элис нахмурилась:

— Так она знает, куда нам идти, или нет?

— В Куван-де-ла-Деливранс, монастырь Избавления, — ответила Рибс. — Да, все будет в порядке. Это в Монпарнасе, за Сеной. Правда, ни про какой орсин она не знает.

— Мы ее совета не спрашиваем, — скривилась Элис. — Нам просто нужно выяснить дорогу.

Рибс заглянула за плечо Элис.

— Ах, Чарли, да не будь ты таким мрачным. Нет ничего, что не могла бы исправить горячая ванна.

— Дело не во мне, — пробормотал он из полумрака.

В ту ночь, сидя в домике на вершине Монмартра, Элис слушала, как оживают парижские улицы. Им постелили в огороженной простыней половине комнаты, и было слышно, как по соседству во всю мощь храпят братья-каменщики. Рибс лежала под маленьким окошком, сквозь которое на лицо падал лунный свет. Элис не в первый раз задумалась, какой могла сложиться жизнь той, родись она в более благополучных условиях. Рибс обладала незаурядным умом и отличалась миловидностью, которую безуспешно пыталась скрыть. Лунный свет вырисовывал скулы и курносый нос, делая ее похожей на более взрослую женщину, которой она когда-то станет.

Как оказалось, лежавший в дальнем кресле Чарли тоже наблюдал за ней. Элис удивилась, заметив его открытые глаза на настороженном лице.

— Тебе нужно поспать, — сказала Элис. — Завтра отдыхать времени не будет.

— Да.

Но Элис понимала, что он не внемлет ее совету. Она и сама была такой же; всегда с трудом засыпала, даже когда только начинала работать детективом. Особенно перед ответственным заданием. Поднявшись с постели, она подошла к нему и присела рядом.

— Она выглядит такой спокойной, — сказал Чарли. — Интересно, что ей снится?

— Наверняка какой-нибудь простофиля, карманы которого она обчищает и которого потом спускает по лестнице пинком под зад, — с улыбкой предположила Элис.

— Даже не представляю, как она может спать.

— Если я что-то знаю наверняка, так это то, что Рибс может спать когда угодно. При любых условиях.

— Забавная она, когда спит, правда? — тоже улыбнулся Чарли.

— Вроде того.

Чарли медленно и обстоятельно, словно пытаясь помассировать синяки, потер обеими ладонями предплечья. Элис нахмурилась.

— Болит? Я имею в виду пыль.

— Нет, не болит, — ответил Чарли, опуская руки и пожимая плечами. — Просто есть ощущение, что внутри меня находится то, что быть там не должно. Что-то не принадлежащее мне.

Он засучил рукава, чтобы показать ей татуировки, шевелящиеся, похожие на причудливые письмена или вовсе бессмысленные узоры. Элис зачарованно разглядывала их и наконец сказала:

— Извини.

— За что? — удивился он.

— За все. За то, что привезла тебя в Карндейл. За все, что там произошло. Я… я не знала. Я не знала, что задумал доктор Бергаст и что на самом деле представлял собой Карндейл.

— Глупости это, Элис, — едва заметно улыбнулся Чарли. — Ты ни в чем не виновата.

— Возможно.

— Ну а если бы не привезла меня, то что? Думаешь, мне было бы лучше в Натчезе?

— Нет, — тихо ответила она.

В наступившей тишине Элис вытащила полы своей рубашки и приподняла ее до ребер.

— Во мне тоже это есть, — сказала она. — Пыль. Джейкоба Марбера. Часть ее осталась во мне, после того как он напал на нас в поезде по пути в Карндейл.

Чарли пристально вгляделся в неестественно темный шрам у нее на ребрах:

— Я помню.

— Но это не похоже на твой случай, — продолжила Элис. — И я не… особенная. У меня нет таланта. Так что она не оказывает на меня никакого влияния. Правда, когда мы с Маргарет приехали в Лондон на поиски Марбера, я… ощутила кое-что. Словно меня что-то притягивало. За швы. И это же чувство было, когда я искала здесь второй орсин. Как будто пыль… ведет меня. Как будто она живая.

— Ну да, — кивнул Чарли. — Такое тоже бывает.

— И мне это не нравится, — призналась Элис.

— Ага, — снова кивнул Чарли.

Рибс между тем тихо посапывала. Элис провела пальцами по своему шраму, ощупывая его рваные края.

— Пыль… что-то хочет, — вдруг прошептал Чарли.

Элис удивленно посмотрела на показавшегося вдруг таким уязвимым юношу:

— Что ты хочешь этим сказать?

— Не знаю. Ничего.

Он поднялся, словно в смущении, и спрятал глаза в тень.

— Я… боюсь, — тихо прошептал он.

— Не бойся ее. Ты сильнее какой-то там пыли.

— Нет, Элис. Я боюсь себя, — прошептал он и замолчал, не объясняя.

Позже, когда Чарли заснул, Элис тоже легла и снова попыталась уснуть, но не смогла. Она подумала о словах Чарли, но когда закрыла глаза, то увидела Коултона. В очередной раз, как всегда, Коултона, превратившегося в лича с широким лицом и злобным оскалом, клацающего зубами. Ей доводилось терять друзей и раньше, но никогда она не убивала их сама. И неважно, что под конец он уже не был самим собой. Коултон с тремя кровавыми полосами на горле. Коултон, умолявший ее нажать на спусковой крючок. Легкое нажатие, щелчок курка, вспышка, выстрел и отдача. И в мире нет больше Коултона — он просто исчез, исчез навсегда, исчезли его голос, мысли и его взгляд, как будто он всегда знает, что она собирается сделать, еще до того, как она скажет об этом сама. Как же она ненавидела этот взгляд тогда, а теперь отдала бы почти все, чтобы вернуть его.

Но он исчез.

Иногда казалось, что жизнь — это просто выживание. А что такое выживание? Это лишь вопрос того, сколько можно потерять, прежде чем перестанешь быть собой.

К Парижу приближался дождь.

Бледное небо темнело. Костяная ведьма Джета Вайс притаилась в тени колокольни на Монпарнасе, положив обнаженную руку на холодный выступ большого колокола и тихо щелкая двумя костяными пальцами. Глаза ее запали от недосыпания, скулы заострились. В засаленных и спутанных косах застряли соломинки и мертвые листья. От платья несло рыбной вонью из канавы.

Она слишком устала, чтобы беспокоиться о своем внешнем виде. Она посмотрела вниз, на черепичные крыши, на скверы с фонтаном, на исчезающую в дымке Сену, и поморщилась. Прошло уже несколько часов с тех пор, как она заметила того мальчишку, Овида, пересекавшего бульвар Монпарнас. Как и предсказывала другр. Но он был не один: сквозь поток карет его осторожно вела женщина в широкополой шляпе, в мужских брюках и грязном промасленном плаще. Что-то в поведении этой женщины, в том, как свисали по бокам ее руки — красные, что было видно даже на таком расстоянии, — заставило Джету насторожиться. Пара повернула на улицу Буассонад и постучалась в двери старинного монастыря, где три дня назад другр ощутила притяжение запечатанного орсина.

Теперь же она ожидала во мраке, и тени колокольни закручивались вокруг нее, точно змея. Джета ощущала ее присутствие в тяжелых веревках, неправильность в воздухе.

Она была истощена не только телом. Джета ощущала перемены в себе с тех пор, как в сарае под Руа из тумана навстречу ей вынырнуло то ужасное существо. Монпарнас представлял настоящее столпотворение тел, притягивающих ее к себе, кружащих голову, заставляющих еще сильнее страдать от недостатка сна. И все же она каким-то образом держалась. Другр же стала сильнее, намного сильнее. Привидение уже могло принимать физическую форму, могло схватить Джету холодной рукой. Единственное, чего ему недоставало, — это испорченной пыли, его собственной пыли.

Потирая пальцами монету на шее, Джета с налитыми кровью глазами повернулась к углу колокольни. Другр бесшумно спустилась.

— Они не выходят, — сказала Джета тихо.

— Ах, дорогая моя Джета. Я благодарна тебе.

Призрак вдруг проявился совсем рядом с Джетой и, подняв руку в перчатке с кольцами на пальцах, коснулся ее щеки. Прикосновение шелка.

— Пойдем же тогда за ними, — пробормотала другр. — Покончим с этим делом.

Прочистив горло, Джета спросила:

— А что там внутри? Куда я иду?

— Монастырь — это ничто, — ответила другр. — Опасаться следует того, что лежит глубже.

— Чего же именно?

— Нашего конца и нашего начала, Джета Вайс. Как и всегда.

Марлоу открыл глаза во мраке.

Сердце его колотилось так, что, казалось, готово было сломать ребра как прутья клетки. Перекатившись на спину, он увидел доктора Бергаста, стоявшего на коленях и хватающего ртом воздух. Они не погибли.

Другр не последовал за ними.

Дверь они за собой не запирали, но тем не менее сейчас она была закрыта, а другр остался где-то за ней. За массивной, черной, внушительного вида дверью. На гладком дереве не было ни единой задвижки или ручки. Доктор Бергаст сказал правду: открыть изнутри ее невозможно.

Марлоу понял, что лежит на полу большого зала в Карндейле. Рядом с ним валялось смятое, дурно пахнущее одеяло, а чуть подальше — одинокий детский башмачок. В поместье царила тишина. На голых стенах висели темные фонари. В ушах до сих пор звенело от криков карикков снаружи, но сюда не проникало ни единого звука. Вот только они были не одни. Марлоу ощущал чужое присутствие, как слабый сквозняк от открытого окна. Он с тревогой посмотрел на холодный очаг и вспомнил кое-что еще.

— Я все равно не смог бы вернуться, — пробормотал он, поднимая голову и поворачиваясь к доктору Бергасту. — Ну, то есть вернуться домой. Я видел. Острова там не было. Только озеро, и больше ничего. Другр догнал бы меня, вот и все. Значит, я должен был оказаться здесь.

— Да, — пробормотал Бергаст, словно признавая нечто само собой разумеющееся.

— Так вы знали? — нахмурился Марлоу. — То, что там нет острова? И что карикки не дадут мне пройти?

— Говори тише, — резко прервал его Бергаст, разматывая тряпки на голове и лице, после чего снял с пояса древний нож. — Другр сюда не пройдет. Но это не значит, что мы одни.

Он пошевелил пальцами в перчатке-артефакте, и та тихо щелкнула. В полумраке, с поникшими плечами и впалыми глазами он сам выглядел как призрак или как один из карикков. Марлоу содрогнулся.

— Я подозревал, что так и будет, — продолжил Бергаст, завершив приготовления. — Но точно не знал. А теперь закончим то, что начали.

Если здание вокруг них и походило на Карндейл, то на очень необычный. Марлоу понял это сразу, и это было хуже всего. Мрак сгущался. Потолки терялись во тьме. Тихонько шуршал под ногами ковер. Марлоу вспомнил, как ходил по похожим коридорам и залам вместе с друзьями, которых считал своей настоящей семьей, но это место казалось совсем чужим.

Дом скрипел и шевелился как бы сам по себе. Они с доктором Бергастом медленно поднялись по большой изогнутой лестнице. Обои местами отклеились, местами почернели от плесени. Пол был мягким от гнили. Краем глаза Марлоу улавливал какие-то проблески движения, но когда поворачивался, то ничего не видел. Бергаст продолжал подниматься.

И вот свет, который до этого был серым и изнуряющим, изменился. Проникая сквозь огромные, искусно сделанные витражные окна, он окрашивал руки и лицо Марлоу в зеленый и красный цвета. Бергаст, тоже в разноцветных пятнах, выбрался на верхнюю площадку, откуда в сторону шел узкий и тусклый коридор с облупившимися стенами и протертым до дыр ковром. Под ржавым светильником стоял маленький столик. По обеим сторонам располагались двери с пятнами от воды — двери, которые Марлоу не узнавал. И снова он ощутил постороннее присутствие, отчего невольно содрогнулся. У него возникло безошибочное чувство, что они не одни. И тут впереди мелькнули чьи-то очертания. Это была женщина в белом, хорошо заметная, но, едва появившись, она скользнула за поворот и скрылась. Марлоу замер. Бергаст вытянул руку, призывая к осторожности, молча покачал головой и вытащил нож. Затем он тихо двинулся по проходу, вслед за призраком.

За поворотом коридор продолжился. Марлоу снова увидел по обеим сторонам двери с пятнами от воды. И опять они прошли мимо столика под ржавым светильником. И снова впереди мелькнул призрак женщины, тут же скользнувший за поворот и исчезнувший.

На этот раз они долго стояли на месте. Дом потрескивал и постанывал.

— Не нравится мне тут, доктор Бергаст, — прошептал Марлоу.

— Это тюрьма, которая заставляет тебя бояться, дитя. Сейчас мы в ее утробе.

Мрачный, он подошел к углу. Марлоу последовал за ним, и они вновь оказались в том же самом коридоре. Впереди, как и прежде, промелькнул призрак.

— Надо найти другой путь, — пробормотал старик, осторожно открывая дверь слева.

За дверью обнаружилась небольшая, но богато обставленная комната, освещаемая лишь одним окном в углу. Бергаст замер. Внутри в воздухе парило видение женщины с расплывающимися очертаниями, но не такой, как духи мертвых в городе. Молодая, красивая, с каштановыми волосами, ниспадающими локонами до плеч. На ней было простое белое платье, подпоясанное золотым шнуром. На груди на цепочке висело кольцо. Она сидела за туалетным столиком с крутящимся зеркальцем, склонив голову в сторону и будто прислушиваясь к чему-то. Пока Марлоу наблюдал за ней, она опустила голову, поморгала глазами с длинными темными ресницами, затем встала и подошла к окну, что виднелось сквозь ее очертания, словно рисунок на промасленной бумаге. Немного постояв, она обернулась, и на лице ее отразился страх. Затем она вернулась к столику.

И повторила все движения с самого начала, точь-в-точь. Склонила голову в сторону; поднялась и подошла к окну. Чего-то испугалась и вернулась. И опять. И опять.

По спине Марлоу пробежали мурашки. Бергаст, дернув его за рукав, словно вывел его из транса.

— Идем, дитя, — сказал он, указывая на дверь в дальней стене, которая там явно была не к месту. — Не бойся. Она нереальна и не может причинить вреда.

Но Марлоу медлил, не отрывая взгляда от женщины.

— Кто это?

— Я ее не знаю, — тихо ответил пожилой мужчина, подходя к другой двери. — Наверняка кто-то, кто много значил для Первого Таланта. Мы сейчас в его Сновидении, и это его сокровенные воспоминания. Мы уже близко. Идем.

И все же призрак женщины казался жутким. Он будто следил за ними. Вздрогнув, Марлоу поспешил дальше.

Дверь вывела их в коридор, совершенно такой же, как и раньше. Маленький столик, ржавый светильник. Двери с пятнами от воды. И конечно же, исчезнувший за поворотом призрак. Но на этот раз доктор Бергаст не стал медлить. Он открыл ту же дверь слева, и они вместе прошли в нее.

Тем не менее за ней оказалась другая комната — более вытянутая и темная. В ней находилась та же женщина в белом, но с выражением печали на лице. На этот раз она сидела у камина, раскачиваясь в кресле и глядя на пламя. Когда они вошли, она подняла голову, но не заметила их. Ее глаза следовали за чем-то невидимым, и она кивнула, словно в знак согласия.

Бергаст направился к другой двери, которая вела в тот же коридор. И снова они вошли в дверь и увидели призрак женщины, повторяющий одни и те же движения.

— Уже близко, — пробормотал Бергаст. — Где-то впереди. Он должен быть впереди, за следующей дверью.

Они поспешили дальше.

Постепенно у Марлоу возникло чувство, что призрак поворачивается и следит за ними, когда они пересекают очередную комнату. Сначала это было лишь смутное ощущение, но потом он убедился, что призрак действительно перестает повторять свои движения, останавливается, опустив руки по бокам, и взирает на них с растущей яростью.

Не укрылось это и от Бергаста. Он торопил Марлоу, проходя из коридора в коридор по бесконечному извилистому лабиринту. Теперь он почти не колебался, выбирая очередную дверь, и Марлоу пришлось бежать за ним, чтобы не отстать. Мальчик устал и попытался привлечь внимание Бергаста, но не смог.

В очередной комнате призрак заговорила с ними не женским голосом:

— Вам не следует здесь находиться. Это не ваше место. Зачем вы пришли?

Бергаст проигнорировал ее и продолжил идти широкими, размашистыми шагами, так что Марлоу едва поспевал за ним. Женщина начала повышать голос. Каждый раз, как они входили в комнату, она кричала на них:

— Вы! Вам здесь не место! Вы не отсюда!

Не успевал Марлоу войти в очередную комнату, как Бергаст оказывался уже посередине ее, потом у дальнего конца. Марлоу кричал мужчине, чтобы тот его подождал, но комнаты проносились одна за другой все быстрее и быстрее.

А потом мальчик остановился. Просто замер.

Он стоял, затаив дыхание, посреди комнаты и смотрел на привидение, кричавшее на него в ненависти. Повернув голову, он увидел еще одну дверь, небольшую, сделанную словно специально для ребенка, наполовину скрытую за темным бархатным креслом. Но она явно была там.

— Доктор Бергаст! — закричал Марлоу. — Доктор Бергаст! Вернитесь!

Но мужчина уже исчез; и Марлоу, не обращая внимания на разъяренного призрака и на громко стучащее в ушах сердце, протиснулся между мебелью в темном углу, открыл маленькую дверь и вошел в нее.

И все вокруг вдруг словно застыло. Он оказался в коридоре с одной лишь дверью в конце, выкрашенной в красный цвет. Оглянувшись, он увидел за собой доктора Бергаста. Старик раскраснелся и задыхался от напряжения, дико вращая глазами. Осмотревшись, он вытянул руку, прислонился к облупившейся стене и кивнул, словно приходя в себя.

— Ладно, пора заканчивать, — сердито пробормотал он и снова снял нож с пояса с медленным скрежетом, которого раньше Марлоу не слышал.

Нож будто тускло засветился. Бергаст двинулся к красной двери в конце коридора, и Марлоу последовал за ним.

В узком темном помещении очертания мужчины расплывались. Красная дверь со скрипом несмазанных петель распахнулась. Доктор Бергаст решительно шагнул в ярко освещенную комнату. Марлоу показалось, что стало холоднее.

Вдруг Бергаст издал глухой гортанный звук; и Марлоу попытался понять, в чем дело.

— Нет, — ошарашенно прошептал старик. — Но я же пришел… Я был тут…

Марлоу, охваченный страхом, прижался к Бергасту и увидел в углу пустой комнаты кровать — очень простую и старую. С сорванным серым одеялом. На пожелтевшем, покрытом пятнами матрасе еще виднелся отпечаток тела — тела, пролежавшего здесь несколько веков.

Но сама кровать была пуста.

Первый Талант пробудился.

Поежившись от холода, Элис подняла воротник.

В катакомбах воцарилась тяжелая, как камень, тишина. Старая рана в боку горела холодным огнем. Элис прижала к ней руку и поморщилась, обошла орсин, прислушиваясь к скрипу своих ботинок. В свете факела виднелась одна только серая неподвижная масса, похожая на поваленное молнией дерево. Где-то там скрывалось сердце глифика, к которому было небезопасно прикасаться, пока маленькая Дейрдре его — как там они говорили? — не распечатает, что бы это ни значило. Возле входа стояли три послушницы, как будто охраняя ее, но она не обращала на них внимания. Она не торопилась. Прошла по периметру с факелом в руке, мимо штабелей черепов и костей, зажигая маленькие свечи в нишах, пока вся галерея не озарилась светом.

Чарли и Адра Норн еще не вернулись. Ей это не нравилось. Но юноша был прав в том, что может сам о себе позаботиться. Что такого ему может сделать Адра Норн, от чего он не мог бы исцелиться?

Элис подошла к орсину, позволяя себе вспышку удивления. По правде говоря, все увиденное за последнее время казалось безумием. Все — таланты, способности детей, чудовища, которых она видела собственными глазами, произошедшее с Коултоном. И если это действительно вход в иной мир, то кто она, Элис Куик, такая, чтобы сомневаться?

— А, вот ты где, — раздался низкий голос. — Я боялась, ты уже ушла.

Элис обернулась.

В галерею вошла Адра Норн. Одна, без Чарли, возвышаясь над послушницами, с обнаженной головой; ее словно высеченные из камня черты освещал факел; белые одежды то краснели, то становились темно-желтыми, как старый синяк.

Боль в боку Элис вновь разгорелась, и она нащупала пистолет Коултона в кармане. Вряд ли оружие чем-то поможет против женщины, готовой исцелиться от чего угодно, но пустить ей пулю в глаз было бы чертовски приятно.

— Где Чарли?

— Отдыхает.

Элис понимала, когда ей лгут или, по крайней мере, сообщают не всю правду. Но она ничего не сказала. Лишь настороженно наблюдала, как женщина, которую она ненавидела всю жизнь, приближается к ней, сцепив массивные руки. Глаза той были устремлены на орсин.

— Когда нас с братом избрали наблюдателями за орсином, другры были еще… людьми. Или почти людьми. Они еще не поддались влиянию того, что должны были охранять. Это было вскоре после поражения Первого Таланта.

Голос ее был мягким, успокаивающим.

— Ах, тогда я была еще так молода… Я была просто благодарна, что меня не послали в Шотландию, в старую усадьбу Аластера Карндейла. Никогда не завидовала брату, живущему в таком мрачном месте. В залах Карндейла навсегда отпечатались следы его основателя с отзвуками зловещего присутствия. Должно быть, ты его тоже ощущала? Ужасное место для молодых талантов. Но что еще оставалось делать? Генри не выбирал место для орсина; ему пришлось ехать туда, где орсин уже находился. До поры до времени.

Элис нахмурилась:

— Он сказал, что ты была фанатичкой, что твоя вера была сильнее вашего сострадания.

— Генри сказал это?

— И кое-что еще.

— Ну да. Типичные отношения брата и сестры…

— А там, в Бент-Ни-Холлоу, зачем ты позволила нам поверить в чудо? Зачем показала, как проходишь через огонь, не получая ни малейшего вреда? — спросила Элис строго, расправляя плечи.

— Насколько я понимаю, лично ты в это не верила.

— Но поверила моя мать. И те женщины. Ты же знала, что они не таланты. Зачем внушать им ложные мысли?

— Ты все равно не поймешь.

— Постараюсь, — сказала Элис, ощущая гул сердца в ушах.

Адра Норн приблизилась к ней и всмотрелась в нее своими древними глазами. Лицо ее вдруг стало очень серьезным.

— Я не искала талантов. Я искала тех, кто мог бы быть верным мне. Да, те женщины, которых ты сейчас видишь вокруг меня, — таланты. Но еще они обладают кое-чем более могущественным, чем талант. Верой.

— Чушь, — нахмурилась Элис. — Они просто инструменты. Ты используешь их по своему усмотрению.

— И возможно, даже больше, чем ты представляешь. И что с того?

Элис не знала, что ответить. Аббатиса же подошла к ближайшей нише и пальцами погасила свечу. Потом плавно переместилась к другой и проделала то же самое. Голос она не повышала, но он доносился с той же ясностью:

— Ты проделала долгий путь, юная Элис. И, полагаю, устала, ведь тебе пришлось не только ехать на поезде и плыть на пароходе. Ты долго перемещалась и по суше на Сицилии, прежде чем добраться до порта Палермо, верно?

Мысли Элис метались, и она гадала, что еще известно этой женщине.

— Я удивлена тому, что ты оставила детей. Самых маленьких.

Адра Норн повернулась. Глаза ее блестели в полутьме.

— Почему ты так смотришь на меня? Не бойся, Чарльз не рассказывал мне о вилле. Да это было и не нужно. Не слишком-то просто сделать так, чтобы слепая женщина и свита ее странных детей прошли по миру незамеченными. Но, — тут она скользнула к третьей нише, погасив свечу и в ней, — если о них известно мне, то другим и подавно. Ты не боишься, что за ними придут другры?

Элис не хотела отвечать, но все же сказала:

— Мы не оставили их без защиты. Никто не собирался их бросать. Они в безопасности.

— Ах да. С ними ваша повелительница пыли. Как ее там… Комако.

— И не только. У нас есть оружие, которого боятся даже другры.

— Действительно? — приподняла бровь Адра Норн.

Элис понравилось удивление на ее лице.

— Его нашла миссис Харрогейт. Я видела, как это существо сражалось с другром в Лондоне, и оно достаточно свирепое. Оно же убило Джейкоба Марбера. Другры дважды подумают, прежде чем побеспокоят детей, которых охраняет кейрасс.

— Кейрасс? — прошептала Адра Норн, замерев.

— Ну да.

— Так у вас есть кейрасс?

Элис позволила себе холодно улыбнуться.

— Ах вы, глупцы, — пробормотала Адра Норн. — Бестолковые, наивные глупцы. Вы хоть понимаете, что натворили? Эта тварь не защита от другров. Это то, что другры ищут.

— Ну да. Оно само с ними и справится.

— С одним другром — возможно. А с двумя? С тремя?

— Во всяком случае, у тебя кейрасса нет, — пожала плечами Элис.

— Но я знаю Первого Таланта, — сложив руки, Адра Норн гневно сжимала пальцы; слова ее звучали резко и отрывисто. — Ты никогда не задумывалась, для чего могут служить его ключи-клависы? Другры — слуги Первого Таланта, заключенного внутри орсина. Скажи, юная Элис, по-твоему, что требуется, чтобы открыть эту темницу?

«Ключи. Так вот что это такое».

Элис сжала губы. Она знала, что не стоит доверять этой женщине, и в то же время понимала, что в ее гневных словах есть доля правды. В этот момент ее бок вновь пронзила острая боль, словно остатки пыли Джейкоба Марбера ощутили ее глупость и неодобрительно вспыхнули. Вздрогнув, она запустила руку в карман плаща.

И тут услышала тихое шипение, почти выдох, донесшееся с другого конца галереи. Три послушницы в красных одеждах прижались друг к другу, причудливо вытянув руки, широко распахнув глаза и не произнося ни слова, а затем разом рухнули на каменный пол.

Адра Норн издала глухой, похожий на звериный звук.

В дверном проеме, едва различимая в свете факелов, стояла женщина, одетая во все черное. Лицо ее скрывала вуаль. Но платье с высоким воротником и окантовкой из черного кружева выглядело очень старым. На руках у нее были белые перчатки. Из узких плеч выходило высокое и тонкое бледное горло.

Откинув вуаль, она скользнула вперед.

Выйдя на середину галереи, Адра Норн вытянула массивные руки ладонями вперед, словно отгоняя злой ветер.

— Ты… Я думала, что тебя уничтожили. Они будут искать тебя.

Женщина в черном замедлилась. Она казалась такой реальной, но не отбрасывала тени. Элис внезапно сковал страх. На нереально бледном лице глубоко сидели бесцветные глаза. И она не обращала совершенно никакого внимания на Адру Норн, не сводя глаз с Элис.

— Я чувствую в тебе этот запах, — прошептала она. — Но у тебя нет таланта. Как это возможно?

Элис вздрогнула от пульсирующей в боку раны. Выхватив пистолет Коултона, она навела его на призрака и нажала на курок. Раздавшийся выстрел оглушительным эхом отразился от известняковых стен. Однако пуля прошла сквозь незнакомку, не причинив ей никакого вреда.

В это же мгновение Адра Норн бросилась вперед, двигаясь стремительно и с огромной силой, она будто удвоилась в размерах. Но призрак запросто отшвырнула ее в сторону, словно пустое место. Врезавшись в стену из костей, Аббатиса затихла и продолжила лежать неподвижно.

И тут незнакомка начала преображаться.

Ее старомодное черное платье словно вытянулось, чернота, как дым, поползла по лицу и рукам, и женщина росла вместе с нею, удлиняясь. Череп ее расширился, и на нем показались сдвоенные рога. На похожих на обезьяньи руках выросли когти. На месте глаз у нее теперь будто тлели два уголька, которые она не сводила с Элис.

Поморщившись от ледяной боли в боку, Элис с ужасом поняла, что это тот самый другр, которого она видела в Лондоне несколько месяцев назад. Тот самый другр, который сражался с кейрассом и убежал с Джейкобом Марбером через разрыв в воздухе.

И на этот раз он пришел за ней.

В тишине катакомб Джета прижала ладонь к холодной каменной стене, пытаясь успокоить поднимающуюся в ней волну тошноты. Уж слишком много здесь было костей. Голова у нее раскалывалась. Вокруг шевелились и постукивали черепа древних мертвецов.

Она спустилась в одиночку.

И это было почти самое страшное. Вполне вероятно, что другр бросила ее, без всяких слов и предупреждений. Стиснув зубы, Джета заставила себя брести дальше. Где-то в туннелях за ней гнались послушницы в красном, обладательницы талантов. Где-то здесь находился зараженный испорченной пылью Чарли. И орсин. Возможно, другр нашла выход; может, она еще вернется за ней. Джета сделала еще несколько шагов вперед. Послышался слабый шорох, будто несколько костей выпали из своих ниш и понеслись за ней, как листья на ветру.

Факел в руках у нее затрещал. Она заставила себя поднять его повыше. Тьма казалась совершенно непроглядной. Если она потеряется здесь, то вскоре ко всем этим костям присоединятся и ее собственные. Самое подходящее место для такой, как она.

«Нет, ты не умрешь, — сердито оборвала она мрачные мысли. — Только не здесь. И не так».

Подбодрив себя, она двинулась дальше. Сколько времени она уже бродила так, Джета не имела ни малейшего представления. Галереи с низкими потолками и странными скоплениями костей в тусклом свете факела сменились длинными шахтами каменоломни с грубо отесанными стенами и крутыми лестницами. Джету охватило чувство нарастающего ужаса.

Постепенно ее стала подталкивать вперед другая сила. Тяга живых костей. Последовав за ней, Джета наконец увидела впереди слабый свет. Это горели факелы по обе стороны от встроенной в известняк древней двери. Перед дверью стояли три послушницы в красном с низко надвинутыми на головы капюшонами.

Как будто ждали ее прихода.

И неудивительно — хруст костей под ее ногами был слышен издалека. Пошатываясь, Джета вошла в круг света. Послушницы насторожились; одна из женщин, закатав рукава, подняла руки, словно готовясь к нападению. Джета ощутила, как кости других утолщаются и тяжелеют, а плоть их сжимается.

Несмотря на туман в мозгу, она не сомневалась ни секунды. Выбросив руки перед собой, она притянула к себе окружающие ее со всех сторон кости. Острые осколки черепов и костей полетели вперед смертоносным дождем. Одновременно с этим она нащупала лодыжки ближайшего клинка и раздробила таранную и пяточную кости в порошок. С резким криком женщина рухнула на пол. Но на Джету быстро наступала вторая противница, и девушка, качнувшись, мысленно провела рукой по всем ее шейным позвонкам, отчего та тоже упала. Третья лежала уже мертвая, с торчащим из глаза осколком кости.

Задыхаясь, Джета потянулась талантом к клинку с перебитыми лодыжками и ловко свернула ей шею. Затем, пошатываясь, двинулась вперед, к двери. Кости вокруг нее рассыпались, как песок на ветру. Спрятать эти тела не удастся. «Ну и черт с ними», — подумала она.

И просто пройдя мимо них, открыла толстую дверь.

В помещении за ней было тихо. Из стены торчал кронштейн со слабо горящим факелом, едва освещавшим высокий сводчатый потолок и сложенные вдоль стены черепа. И еще два прислонившихся к стене трупа в красных одеждах со следами борьбы. В центре возвышался темный каменный колодец с воротом с намотанной на него цепью. Едва Джета осторожно ступила внутрь, как все черепа вдоль стены тихо повернулись к ней, словно следя за ней пустыми глазницами.

Из темноты в дальнем углу послышался шорох, мелькнула какая-то тень. Это был тот самый беспризорный мальчишка из Водопада, Майка, но почему-то в красной рясе с откинутым капюшоном и закатанными рукавами. Джета сначала даже не узнала его: он выглядел до странности искаженным и при этом почему-то размахивал рукой с окровавленным ножом, хотя рядом никого не было. Но потом Джета различила в воздухе перед мальчишкой красное туманное пятно, а затем ощутила и ясную тягу костей другого существа.

Таланта. Обращателя, ставшего невидимкой.

— Вот дерьмо, — выплюнул Майка. — Это еще кто пожаловал? А, та шавка из Лондона, что была на побегушках у Рут? Смотри, полегче там. Убирайся прочь, иначе я перережу еще одно горло. Как ты вообще выбралась из Водопада? Наверняка у тебя жизней как у кошки.

Джета почувствовала, как у нее слабеют колени, — уж слишком много здесь было костей, — но заставила себя держаться прямо.

— Где Чарли Овид? — спросила она строго.

— В твоей заднице, — ухмыльнулся Майка. — Ты не понимаешь, во что ввязалась. Думала, старик Клакер был опасен? Да Аббатиса дюжину таких, как он, съедает на воскресный завтрак.

Язвительно свистнув, он добавил:

— Правда, вот служанки ее подкачали. Но погоди, сейчас она вернется.

— Где… Чарли… Овид? — повторила вопрос Джета.

— Да в чертовом колодце! — раздался чей-то девчоночий голос.

Голос невидимки, угодившей в захват Майки.

— Они утопили его! Подними его быстрее! Пожалуйста!

Джета снова посмотрела на колодец с уходившей в темную воду цепью и все поняла. Чарли Овид был хаэланом. Он не мог утонуть. Майка и его хозяйка утопили его, чтобы он не смог воспользоваться пылью.

Мальчишка грубо потряс попытавшуюся вырваться невидимую девочку.

— Ах вы, чертовы таланты! Вечно думаете, что у вас все под контролем. — Он злобно оглянулся на Джету. — Ну, как тебе все эти кости? Нравятся? Не слишком утомляют?

Джета покачнулась. Тяга костей усилилась, они зашуршали, загрохотали вокруг нее, земля под ногами как будто дрогнула. Голова закружилась.

В это же мгновение Майка дважды резко ударил ножом невидимку, затем отбросил ее и с невероятной скоростью пронесся через все помещение, сильно ударив Джету в колени. Она упала на спину и попыталась отбиться от мальчишки, но тот замахал ножом, отражая ее удары. Скользкой кистью ей удалось схватить его за запястье и задержать клинок. Майка навалился на нее всем весом.

— Мне никогда не нравилась эта мерзкая Рут, — прошипел он. — И ты тоже.

Внезапно вся накопившаяся ярость и давно сдерживаемое разочарование вырвались наружу; время словно замедлилось. Джета вдруг ясно ощутила каждую косточку в жилистом теле Майки. Завопила изо всех сил.

И толкнула.

Надавила на его кости со страшной силой — и на долю секунды глаза Майки расширились от болевого шока, а потом во все стороны полетели брызги крови. Джета закрыла глаза. Обмякнув, мальчишка рухнул на нее, заляпав все платье. Джета, в ужасе от содеянного, откинула его, как мокрое одеяло, и, содрогаясь, неуверенно поднялась на ноги. Кровь на ее косах, на лице, на висящей на шее монете уже застывала.

Между тем ворот колодца уже вращался, толкаемый невидимыми руками. Вот над его бортиком показалась голова, затем плечи, потом грудь мокрого и задыхающегося молодого человека. Наконец невидимые руки вытащили Чарли Овида и опустили его на землю.

Некоторое время он только бешено вращал глазами, а потом, когда цепь ослабла, нащупал руку невидимки.

— Рибс? Рибс… Аббатиса… она… она… с самого начала не хотела нам помогать…

— Я знаю, Чарли, — с отчаянием в голосе отозвалась невидимая девушка. — Я же все время была здесь. Следила за тобой и видела, что произошло.

Факел едва светил. Джета тихо стояла с колотящимся в груди сердцем. Это был он. Тот самый парень, за которым все эти недели охотилась другр.

Из удерживаемых Чарли невидимых запястий на пол капала кровь. Джета затаила дыхание.

— Ты как? — взволнованно спросил Чарли. — Тебя ранили?

— Ну, обычно кровь просто так не течет, — ответил голос. — Хотя все в порядке. В обморок падать я еще не собираюсь. Просто этот чертов мальчишка с ножом…

— Майка… который был в Водопаде… Где он?

Поднявшись с колен и стискивая зубы от боли, Чарли осмотрелся. На его коже, словно живые, шевелились слабо светящиеся татуировки. И тут он обратил внимание на месиво, бывшее некогда убийцей-беспризорником. На полу валялись кости, а Джета была вся в крови.

— Ты! — прошептал Чарли, пошатываясь и выпрямляясь.

Джета увидела его по-настоящему — не так, как видит другр: не сосудом для испорченной пыли, не как нечто, от чего можно получить пользу. Перед ней стоял юноша, желавший во что бы то ни стало спасти своего друга, несмотря на страх, не останавливаясь даже перед огромной болью. Ничто не смогло сбить его с пути. И ее вдруг снова захлестнуло одиночество, которое она ощущала всю свою жизнь, но на этот раз без злости, без ненависти к другим талантам, которых отвезли в безопасный Карндейл, к другим таким же детям, без ненависти, которую всячески взращивали в ней Рут, Клакер Джек и, как она поняла, даже другр в своей ненавязчивой манере. С ее глаз как будто сорвали повязку. Всю жизнь она мечтала о друзьях, но никогда не находила их. И теперь она не встанет на пути этих друзей.

Морщась от боли, она вытянула руки, черные и липкие от крови.

— Я здесь не для того, чтобы сражаться с тобой, — сказала она, осторожно шагая назад и с явно различимой мольбой в голосе. — Просто пойдем со мной. Пожалуйста. Поговори с ней. Ты поймешь, правда?

Юноша потряс мокрой головой. Его била дрожь, и он настороженно осмотрелся по сторонам.

— Рибс? О чем она?

— Черт меня побери, если знаю, — произнесла невидимая девушка. — Но она помогла тебе выбраться. Думаю, ей можно доверять.

— Черта с два. Она костяная ведьма из Лондона, — Чарли окинул Джету недовольным взглядом. — Ты как здесь оказалась?

— Пришла с другром. С женщиной-другром, — неуверенно ответила Джета. — Это ее пыль в тебе. Она ей нужна.

В подземном помещении наступила тишина, но в ушах Джеты громко шумела кровь. В свете факелов мерцали известняковые стены.

— О боже. Она же как Джейкоб Марбер, — прошептал юноша. — Она под чарами другра, Рибс.

— Не похожа она на Джейкоба. Иначе я здесь не стояла бы.

Джета шагнула назад и прижалась к холодной стене, оставляя на ней красные пятна. Не сводя глаз с Чарли, она не знала, что еще сказать.

— Пыль внутри меня, она… она не может выйти наружу, — мрачно сказал тот. — Я отправляюсь в орсин, чтобы спасти Мара. Моего друга. Я думаю… Думаю, именно поэтому она во мне, поэтому привязалась ко мне. Я тебе ее не отдам, как и ей.

— Она ей нужна для того же.

— Нельзя доверять друграм, — сказала девушка-невидимка. — Откуда тебе знать, что она хочет на самом деле?

Джета замялась:

— Она… не такая. Она очень грустная.

Они долго смотрели друг на друга и на лежащие в мерцающем свете факела тела послушниц с раздробленными костями в лужах густой, темной крови.

— Чарли? — наконец подала голос Рибс. — Нам надо идти. Скоро сюда придут другие. Нужно найти Элис.

Юноша кивнул и ладонью смахнул с лица капли воды. Затем двинулся к выходу, оставляя влажные отпечатки на холодном полу. У Джеты заныло сердце, и она поняла, что нужно как-то остановить его, попытаться удержать. И каким-то образом призвать сюда другра. Но она даже не шевельнулась.

У двери Чарли остановился:

— Все мы знаем, каково это — быть одному. Но тебе не обязательно оставаться одной. Мой друг Мар… он сказал бы, что решение за тобой, что ты можешь сама выбирать свой жизненный путь. — Вздохнув, он продолжил: — И еще он сказал бы, что каждый заслуживает шанса стать лучше.

Джета рассеянно смотрела на разорванные останки мальчишки-убийцы, сжимая в руках складки липкой от крови юбки и размышляя о своем существовании, обо всем ужасном, что совершила за жизнь.

— Я так не считаю, — сказала она. — Не все этого заслуживают.

— Чарли! — раздался голос Рибс.

— Я тоже так не считал, — сказал Чарли. — Но Мар умеет заставлять взглянуть на вещи по-другому.

Протянув руку, он снял с кронштейна факел, и в свете огня лицо его показалось печальным и тяжелым от сожаления.

— Пойдем с нами, — вдруг предложил он. — Нам пригодится твой талант. Мы же еще не спасли Мара.

Джета удивленно заморгала, сдерживая внезапно нахлынувшие слезы. В груди что-то сжалось, по телу пробежала яркая боль, и разлилось тепло.

— Хорошо, — прошептала она.

Чарли брел по темным парижским катакомбам, следуя за держащей в руке факел Рибс. Мокрая одежда прилипла к коже, и он замерзал. Сам по себе он никогда бы не нашел дорогу к Элис, ко второму орсину; он мог бы заблудиться в этих лабиринтах навсегда, спотыкаясь о камни и то поднимаясь, то опускаясь по грубо вырубленным из известняка ступеням. Но умная Рибс догадалась делать отметки по дороге сюда, следуя за Аббатисой, и теперь уверенно двигалась в темноте. Пылающий факел в ее руках тихо потрескивал. Она накинула на себя красную рясу одной из погибших послушниц и надела сандалии. Перед глазами Чарли мелькали ее спутанные рыжие волосы.

— Сюда, — то и дело шептала она, указывая верное направление.

За ними шагала костяная ведьма — смуглая девушка с черными косами и монеткой на шее, которая однажды пыталась убить Чарли, а теперь убила мальчишку Майку; та самая, которая расхаживала с другром и вынюхивала их тайны. За ее спиной мягко постукивали осколки костей и черепов, образуя причудливую процессию.

Чарли размышлял над тем, что, должно быть, сошел с ума, раз доверяет ей. Но как бы на его месте поступил Мар? Ответ был очевиден. Где бы сам он, Чарли, находился сейчас, если бы Элис, Маргарет Харрогейт и тот же Мар не дали ему шанса проявить свои лучшие качества? Шанса стать чем-то большим, чем он был?

Ладно, он готов пока довериться этой девчонке, но стоит ей сделать лишь один неверный шаг…

У самого входа в галерею с орсином в куче конечностей лежали послушницы. Рибс проскользнула мимо них, высоко подняв факел, и Чарли сразу понял, что здесь что-то произошло. Прислонившись к дальней стене и вытянув ноги, сидела Элис с испачканными кровью лицом и волосами. Она держала что-то на коленях, а в нескольких шагах от нее неподвижно лежала Адра Норн. В мерцающем свете можно было разглядеть, как руки орсина откинулись назад и согнулись в запястьях, как сотни ног какого-нибудь раздавленного экзотического насекомого. В воздухе висели пыль и дым.

— Не торопись, — сказала Элис.

Подойдя ближе, Чарли увидел, что в руках она держит кальцинированный камень размером с мужской кулак, весь испещренный крохотными трещинами, из которых сочилась ледяная черная кровь.

Сердце глифика.

— Другр… — поморщилась Элис. — Здесь был другр. Та самая женщина-другр Джейкоба Марбера… Она вырвала сердце и… прошла через орсин…

Схватившись за голову, Чарли осмотрелся. Футах в шести стояла костяная ведьма с поблескивающими в свете факела костяными пальцами и с мрачным, потрясенным лицом. Затем Чарли перевел взгляд на Аббатису, которая не походила на мертвую.

— Но у нее не было пыли, — сказал он. — Пыль до сих пор во мне. Как же она прошла? Разве ей не нужно…

И тут он заметил, как осторожно Элис прижимает руку к своему боку, и понял: другр забрала испорченную пыль из ее раны — из той самой раны, что нанес ей Джейкоб Марбер в поезде по дороге в Шотландию. Лицо Элис посерело, в глазах отсвечивала боль.

— О боже, — прошептал он, опускаясь на колено. — Ты как?

Элис махнула другой рукой.

— Так что, орсин открыт? — спросила Рибс, не расслышав их слов. Подойдя ближе, она легонько ткнула Чарли в плечо. — Значит, у миссис Фик и Дейрдре получилось. Тогда давай, иди, Чарли. За Марлоу.

Чарли кивнул — сначала медленно, затем быстрее — и снова посмотрел на распростертое на полу тело Адры Норн, вспомнил темный колодец и ледяную воду. Если в мире есть справедливость, то она никогда не проснется. Но этот мир не создан для справедливости, уж в этом он давно убедился.

— А вы с Рибс как? Продержитесь здесь?

Рибс положила ему на плечо маленькую ладонь. От нее исходило на удивление доброе, простое человеческое тепло.

— Иди, — повторила она нежнее. — Мы не сможем запечатать его, пока ты не вернешься с Марлоу. Неизвестно, что может произойти за это время. Но об Аббатисе не беспокойся. Мы справимся. Иди.

Лишний раз повторять не требовалось. Поднявшись, Чарли продрался через скопление рук с когтистыми пальцами — разваливавшихся, распадающихся на куски после того, как из них вынули сердце глифика. Орсин представлял собой нечто вроде прямоугольного бассейна из известняка, подобно римской бане, и чем-то походил на то, что Чарли видел в Карндейле. Гладкие ступени спускались в темную илистую воду, совершенно не отражающую свет. Вода была густой, как желе, и на ее поверхность медленно всплывали пузырьки. Пока он смотрел на воду, гладь ее дрогнула и поднялась на дюйм, окрасив стены бассейна.

— Чарли, ты просто… — начала Рибс.

— Что?

— Постарайся… ну это… не умереть.

Чарли обернулся и серьезно кивнул. Вспоминая, как вздымалась вода в орсине Карндейла, как кричали там духи мертвых и как разрывалось сердце глифика, он погружался в грязную воду и ощущал, как холод окутывает его лодыжки, колени, поднимается к груди. Татуировки у него на коже бешено извивались, ослепительно сияя, и Чарли беспокойно оглянулся. Рибс стояла у края бассейна. Затем он вдохнул полной грудью, закрыл глаза и опустился еще глубже.

Края одежды медленно плавали вокруг. Было темно. Чарли осторожно нащупывал ногами уходящие далеко вниз ступени. В ушах стоял гул воды снаружи и крови внутри. Легкие разрывались. Его охватил ужас, похожий на тот, когда он захлебывался в колодце Аббатисы. Чарли показалось, что он тонет, что не сможет идти дальше. Но он сделал шаг, другой, третий.

«Мар! — подумал он. — Я иду! Ты только держись!»

И когда он уже не мог сдерживать дыхание, вокруг него появилось слабое зеленоватое свечение, и окружала его уже не вода, а воздух, темный и густой, но этой темнотой можно было дышать. Легкие заполнил запах копоти. Во мраке вырисовывались слабые очертания лестницы, вращающейся и уходящей все дальше вниз.

С одной стороны шла стена, Чарли на мгновение коснулся ее пальцами и тут же отдернул руку. Постепенно он осознал, что находится в огромном помещении, а лестница выходит на грубый каменный пол, покрытый лужами. Тяжело дыша, он упал на колени.

У него получилось. Он вернулся в мир мертвых.

«Вряд ли этим стоит хвастаться», — подумал он.

Поднявшись на ноги, он попытался собраться с мыслями. В тишине раздавалось только его собственное хриплое дыхание. И еще где-то капала вода. Татуировки до сих пор ярко сияли. На некотором отдалении клубился слабо светящийся серебристый столб тумана. Чуть дальше мерцал еще один. По спине Чарли пробежал холодок: это были духи мертвых, парящие в этом месте.

Он осторожно шагнул в сторону. Он знал, насколько они голодны.

Тусклый свет с одной стороны намекал на выход. Чарли поспешил к нему, тихо поскрипывая ботинками. Несмотря на то что этот мир он помнил лишь отрывочно, он все равно казался ему до жути знакомым. Вышел Чарли на серый, окутанный туманом берег острова на черном озере. Позади него возвышалось длинное каменное здание, красивое, но заброшенное и поросшее мхом. И тут Чарли с содроганием понял, где находится. Это был остров на озере Лох-Фэй, чуть дальше поместья Карндейл. Остров с развалинами монастыря, где жил и умер мистер Торп по прозвищу Паук.

Или какой-то искаженный вариант этого острова. Вода в озере была вязкой и ядовитой на вид, а сам окутанный туманом монастырь мерцал и менял очертания: величественные постройки превращались в развалины и наоборот. Но золотого дерева нигде не было видно. На дальний берег озера вел низкий перешеек.

Туман рассекала гребная лодка с тихо плещущейся о ее борт водой. На корме стояло некое существо, угловатое и высокое, закутанное в одежды. Оно откинуло капюшон, и Чарли разглядел похожую на череп голову, глаза которой застилали клубы черного дыма. Это существо, кем бы оно ни было, посмотрело прямо на него.

Чарли попятился в туман. Почва на острове была болотистой и мягкой — казалось, что озерная вода постепенно разъедает его. Чарли оглянулся, но лодка с существом уже исчезла.

Если это действительно тот самый остров, то, возможно, на том берегу стоит и поместье Карндейл. Но уже сейчас Чарли ощущал, как изменился этот мир и насколько неопределенными будут его ориентиры. Чарли потер руками глаза. Где-то в этом ужасном, опасном месте находится Мар. Чарли не знал, как его найти, но у него возникла смутная идея пойти по следам той женщины-другра, с которой общалась костяная ведьма и которая якобы была матерью Мара. Она могла бы привести его к нему. Вот только сначала нужно было ее догнать.

Чарли поспешил вниз, к идущему через озеро перешейку, стараясь смотреть только прямо перед собой, и с облегчением вздохнул, когда из тумана показался покатый берег. Мир был спокоен. Поднявшись по берегу, Чарли различил знакомые очертания поместья Карндейл, его древнюю крышу и разрушенные шпили.

«Черт бы его побрал, — мысленно пробормотал он. — Эх, Мар, и почему же мы всегда возвращаемся сюда?»

У поместья он сошел с тропинки, не желая приближаться к воротам, которые стояли не совсем там, где в реальной жизни, а ведущая от них гравийная дорога была более узкой и с многочисленными ямами. Туман поредел. Услышав тихий стон, Чарли скользнул за затонувшую в грязи телегу и попытался рассмотреть вход в поместье.

Ворота стояли открытыми. Но с окружающей особняк стеной было что-то не так. Она извивалась и корчилась, будто живая. И тут Чарли разглядел привязанных друг к другу призрачных существ. Дыхание перехватило.

Никаких следов Марлоу заметно не было. Но другр должна была пройти здесь. Чарли уже осторожно двинулся по жухлой траве, направляясь к опрокинутому пьедесталу, когда впереди раздался вопль.

Кровь застыла в его жилах. Этот звук был до жути знакомым. Кричать так мог только кейрасс.

Но почему он здесь, а не на сицилийской вилле? Чарли вдруг охватил страх — страх за Комако, Оскара и всех детей. Он рискнул подобраться поближе и оглядеться. Прямо за воротами действительно стоял кейрасс, огромный и грозный, рассекающий хвостом густой воздух. Чарли не сразу понял, что того окружают три огромных другра. Самый высокий и массивный, со множеством пальцев, стоял за спиной кейрасса, обхватив его за горло и лапы так, чтобы обнажилось брюхо. Второй другр, с горящей дырой в груди, держал две другие лапы кейрасса, рычавшего и кусавшего воздух. Третий другр, покрытый похожими на язвы немигающими глазами, склонился над ними всеми и длинным когтем провел по груди зверя до живота.

Кейрасс грозно зарычал и снова издал вопль. Его четыре глаза превратились в щелочки.

Тысячеглазый другр выпрямился, разжал челюсти кейрасса и запустил одну свою длинную тлеющую руку глубоко ему в горло. Кейрасс задыхался, в панике дергал задними лапами и бешено размахивал хвостом. Чарли едва не вырвало. Наконец другр вытащил из кейрасса что-то темное и угловатое, с чего падали капли влаги, и поднес эту штуку к свету. Это были два ключа, причудливые и тяжелые на вид, сверкающие в жутком тумане. Клависы.

Кейрасс тут же затих и, казалось, уменьшился, съежился до размеров кошки.

Чарли захотелось крикнуть: «Нет! Оставьте его в покое! Оставьте его в покое!»

Но он не мог произнести ни слова. Ему оставалось только с ужасом наблюдать, как другр с дырой в теле достал клетку из металлических прутьев, засунул в нее кейрасса и запер дверцу. Затем все трое, окруженные клубами дыма, зашагали внутрь, мимо ворот, приближаясь к Чарли. Войдя на территорию поместья, они преобразились, и у Чарли перехватило дыхание. Каждый другр стал человеком — или почти человеком. На всех были накинуты черные плащи; один в шляпе и кожаных перчатках, другой в выцветшей жилетке и высоких сапогах. У шедшего впереди и державшего ключи мужчины не было глаз — это Чарли разглядел совершенно точно. Но двигался тот уверенно, словно обладал каким-то другим зрением. Они прошли мимо присевшего на корточки Чарли, не заметив его.

У дверей в главный дом они остановились и повесили клетку с кейрассом рядом с двумя другими свисающими с цепей клетками. Кейрасс казался теперь совсем маленьким — размерами едва ли не больше обычной домашней кошки. Бедняга в ужасе прижался к задней стенке клетки. Другры же некоторое время стояли полукругом возле входной двери в грозном, наводящем непонятный ужас молчании. Потом безглазый произнес несколько гортанных слов, будто завершая некий ритуал, поднялся по ступенькам, вставил клависы в замочные скважины над скрещенными молотками и повернул каждый трижды. Повернул с трудом, как будто наваливаясь на ключи всем своим весом. Из третьей замочной скважины с золотым ободком в центре герба уже торчал клавис. Внезапно створки массивной, словно крепостной, двери дрогнули и с визгом петель распахнулись. И за ними, вопреки ожиданиям Чарли, оказалась не пустота и не чернота. Из них вырвалось голубое сияние — то самое сияние, какое он ни за что не спутал бы с другим. Сияние его самого дорогого друга.

Все здание содрогнулось. Послышался низкий рокот, который становился все громче, а затем резко затих. Другры снова обрели свой истинный облик чудовищных созданий с рогами. Туман вокруг поместья заклубился, как будто на ветру. В небе показались красноватые полосы.

Один за другим другры поднимались по ступеням и заходили внутрь здания, исчезая в голубом сиянии. Чарли охватила дрожь.

Потому что он понял, куда ему нужно идти.