Полководцы и конструкторы всегда пытаются предугадать характер будущей войны. Но лишь немногим удается предвидеть, что завтра понадобится на поле боя.

Одним из таких людей был выдающийся конструктор авиационной техники Сергей Владимирович Ильюшин. Его заслуга состоит в том, что он выдвинул идею создания бронированного штурмовика, убедил всех, что такой тип боевого самолета необходим, и доказал свою правоту. Созданный им штурмовик Ил–2 сыграл важнейшую роль в сражениях Великой Отечественной.

Генералы вермахта, командовавшие вторгшейся в Советский Союз армадой, даже не подозревали, какие боевые машины создали наши авиаконструкторы, пока те не появились в небе над их колоннами.

Генерал-лейтенант Георгий Тимофеевич Береговой, который свою первую «Звезду» Героя Советского Союза получил в войну, а вторую за полет в космос, вспоминал: «Сделан был Ил–2 добротно. Отличная машина! Мужицкая, потому что неприхотлива, надежна. Горели мы, конечно, ведь в лоб фашиста расстреливали, но Ил спасал нас, потому что можно было сесть и на болоте, и в лесу, и на переднем крае… Бронированный корпус берег летчика… Лопасти винта погнешь на вынужденной посадке, а потом на аэродроме механик берет кувалду, выправит, ну и снова летишь… В общем, нашенская была машина, она выручала не раз, а потому ей, а значит и Ильюшину, жизнью своей обязан!»

Но какой трудной была дорога Ил–2 в небо!

«В конце июля 1941 года, — вспоминал нарком Военно-морского флота СССР адмирал Николай Герасимович Кузнецов, — фашисты совершили свой первый авианалет на Москву… Нам хотелось совершить ответный налет. Но как?»

Сталин распорядился нанести бомбовый удар по Берлину.

Командующий авиацией Военно-морского флота генерал-лейтенант Семен Федорович Жаворонков, впоследствии маршал авиации, предложил отправить на Берлин дальнюю флотскую авиацию — самолеты-торпедоносцы ДБ–3, дальние бомбардировщики, созданные в конструкторском бюро С. В. Ильюшина. Там еще в 1935 году разработали двухмоторный дальний бомбардировщик. Его назвали ДБ–3, потом переименовали в Ил–4. В Великую Отечественную — это основной дальний бомбардировщик и торпедоносец Военно-воздушных сил Красной армии.

А ведь когда-то Ильюшину приходилось доказывать необходимость создания дальней бомбардировочной авиации.

На Военном совете Военно-воздушных сил Рабоче-крестьянской Красной армии Сергей Владимирович убежденно говорил:

— Идея машины в том, чтобы она имела дальность полета 4 тысячи километров. Зачем нужна такая дальность? А для того, чтобы можно было от нашей западной границы долететь, скажем, до Кёльна.

Летом 41-го для налетов на столицу нацистской Германии выделили 1-й минно-торпедный полк, которым командовал полковник Евгений Николаевич Преображенский. Тринадцать ильюшинских машин поздно вечером поднялись в воздух. Летели на высоте 7 километров, было очень холодно. Стекла кабин и очки шлемофонов обмерзали. Флаг-штурман Особой группы Герой Советского Союза Петр Ильич Хохлов вспоминал:

«Берлин мы увидели издалека. Ни одного выстрела, ни одного прожекторного луча, устремленного в небо. Значит, противовоздушная оборона принимает наши самолеты за свои. Цель? Вот вокзал, опоясанный паутиной рельсовых путей, забитых железнодорожными составами.

Открываю бомболюки. Бомбы одна за другой пошли вниз. И тут мы видим внизу, на земле, огненные всплески. От них расползается пламя. Берлин погружается во тьму ночи. Но при этом еще ярче зажженные нами костры.

Воздух пронизывают прожекторные лучи. Они шарят по небу, пытаясь взять в свои щупальца наши самолеты. И среди лучей на разных высотах рвутся зенитные снаряды. Все небо в огнях. А город погружен во тьму… Стрелок-радист флагмана спешно передал на аэродром радиограмму: “Мое место Берлин. Задачу выполнил. Возвращаюсь”».

Немцы никак не ожидали увидеть в своем небе советские самолеты. Решили, что Берлин бомбят англичане. В Лондоне удивились: «Германское сообщение о бомбежке Берлина загадочно, так как в ночь с 7 на 8 августа английская авиация со своих аэродромов не поднималась ввиду неблагоприятных метеоусловий».

Утром 8 августа командующий Краснознаменным Балтийским флотом адмирал Владимир Филиппович Трибуц доложил главнокомандующему Северо-Западным направлением маршалу Советского Союза Клименту Ефремовичу Ворошилову: «В ночь с 7 на 8 августа спецгруппа 1-го авиационного полка выполнила задание. Возвратились все».

Коменданту Береговой обороны Балтийского района полковнику Евгению Николаевичу Преображенскому отправили радиограмму: «Военный совет флота поздравляет личный состав первого авиационного полка с успешным выполнением особого боевого задания. Уверены, что летчики-балтийцы выполнят любую задачу, поставленную партией и правительством».

Приказ наркома обороны СССР от 8 августа 1941 года: «В ночь с 7 на 8 августа группа самолетов Балтийского флота произвела разведывательный полет в Германию и бомбила город Берлин. Пять самолетов сбросили бомбы над центром Берлина, а остальные на предместья города».

Так что самолеты Сергея Ильюшина первыми бомбили Берлин. Но в историю вошли его штурмовики.

Ильюшин давно хотел сделать такой самолет — самолет поля боя, летающий танк — штурмовики назвали по-разному. Он занялся штурмовиком, понимая, что война будет выиграна на земле. И считал своей задачей помочь огневой мощью пехоте.

Появившиеся в большом количестве штурмовики — Ил–2, способные поддержать пехоту и танки, — изменили ситуацию на поле боя. В Великую Отечественную Ил–2 сыграл в воздухе такую же роль, как танк Т–34 на земле. Всего выпустили 48 тысяч штурмовиков.

Каждый третий летчик, награжденный в войну «Золотой Звездой» Героя Советского Союза, летал на штурмовике Ильюшина.

Таких машин в мире еще не было. Ни у кого не получилось. Только у Ильюшина.

Его главные достижения — штурмовики, бомбардировщики, в потом еще и пассажирские лайнеры.

Он отмечен всеми мыслимыми и немыслимыми наградами. Генерал-полковник инженерно-технической службы, доктор технических наук, профессор, академик Академии наук СССР. Семь Сталинских премий, Ленинская, Государственная… Восемь орденов Ленина.

Трижды ему вручали золотые звезды Героя Социалистического Труда. 25 ноября 1941-го — «за выдающиеся достижения в области создания новых типов боевых самолетов», 12 июля 1957-го — «за выдающиеся заслуги в деле создания новых самолетов», 29 марта 1974-го — за исключительные заслуги в развитии авиационной науки и советского самолетостроения.

Но как ему это удалось? В чем природа его конструкторского таланта? И почему он сам хотел летать?

Когда будущий авиаконструктор родился в 1894 году в Вологодской губернии в большой крестьянской семье, самолетов еще не было. Но они появились, когда началась Первая мировая война. Ильюшин рассказывал: «Читать я научился рано — в шесть лет. Моими первыми книгами были Ветхий Завет и Новый Завет, часослов, журнал “Вестник Европы”, который каким-то непонятным образом попал в нашу глухую вологодскую деревню».

Осенью 1914 года его мобилизовали в императорскую армию и вскоре направили на службу в авиацию. Он служил на Комендантском аэродроме в Петрограде, где базировались выпускаемые на столичных заводах для российского императорского флота отечественные самолеты-разведчики «Лебедь-XII»: вооружение — пулемет и авиабомбы.

Ильюшин вспоминал: «В аэродромной команде я последовательно работал в качестве помощника моториста, младшего моториста, старшего моториста и браковщика по самолетам, работал на многих типах самолетов, начав работу с мытья хвостов».

Военная авиация в Первую мировую развивалась быстро. К концу войны стала вырабатываться новая тактика — наступление небольшими группами пехотинцев при поддержке танков, артиллерии и самолетов. Хотя танкостроение и авиация находились еще в самой ранней стадии развития.

5 октября 1914 года французский самолет отправился бомбить немецкие позиции. Сбросив бомбы, французы заметили немецкий самолет-разведчик. Самолеты сблизились настолько, что экипажи стреляли друг в друга из винтовок и пистолетов, пока немецкая машина не перевернулась и не устремилась к земле. Французы взяли верх в первом воздушном бою: они одолели врага и остались живы.

Поначалу на аэропланы взирали с изумлением, а к концу войны самолеты стали признанным оружием.

В 1917 году Сергей Ильюшин окончил школу летчиков Всероссийского императорского аэроклуба. В 1919 году он был призван в Красную армию. Служил на авиаремонтном поезде на Северном фронте.

В Гражданскую войну красные командиры оценили военную авиацию. 9 июня 1919 года командующий Южной группой войск и будущий нарком по военным и морским делам Михаил Васильевич Фрунзе писал: «Прошу принять меры в отношении снабжения меня авиасмесью. Наши аппараты почти бездействуют, позволяя противнику безнаказанно ударять по самым чувствительным местам. Противник стал усиленно бомбардировать с аэропланов, стремясь разрушить наши переправы и вообще нагнать панику. Между прочим, вчера ранен с аэроплана пулей начдив Чапаев, а я слегка контужен бомбой».

«Известия» — официальная газета советской власти — писали: «Сейчас достигнуты адские скорости по триста верст в час, двух— и трехпулеметные автоматические установки, сеющие дождь светящихся пуль, а летчики научились гибче птиц владеть своими крыльями. В революционной войне нет лучшего средства, чем воздушные силы».

После Гражданской войны Сергей Ильюшин поступил в Институт инженеров Красного Воздушного флота. Через год на базе Института образовали Академию Воздушного флота имени профессора Н. Е. Жуковского, которая с 1925 года стала именоваться Военно-воздушной академией Рабоче-крестьянской Красной армии. В академии возникло Военно-научное общество, в котором моторной секцией руководил Сергей Ильюшин. И он же возглавил кружок планеристов при Мастерских тяжелой и средней артиллерии («Мастяжарт»).

Осенью 1923 года Сергей Владимирович сконструировал свой первый планер. И каждый год он ездил в Коктебель — колыбель советского планеризма. На плато Узун-Сырт проводили всесоюзные планерные слеты, куда съезжались будущие летчики и авиаконструкторы. Здесь открыли планерную школу. Ильюшин вспоминал: «Для авиационного конструктора планеризм — люлька, в которой обязательно должен качаться ребенок, прежде чем научится ходить».

И сразу проявился ильюшинский характер. В журнале «Самолет», который выпускал Центральный совет Осоавиахима — Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству, — Ильюшин писал:

«Некоторые молодые планеристы, когда им указывают, что нельзя делать таких вещей в полете, которые им не разрешены, отвечают: “Если разобьюсь, то какое дело до этого организации. Я сам за себя отвечаю”.

Смелость вещь похвальная, но когда она уместна. Иначе она переходит просто в глупость. Мало того, именно тогда, когда смелость будет нужна, ее может не оказаться. Для создания Воздушного флота нужны такие люди, которые могли бы рисковать не только тогда, когда для этого есть настроение, а всегда. Для этого нужна выдержка, нужна дисциплина, которые даются упорной работой над собой».

В январе 1933 года Ильюшин возглавил Центральное конструкторское бюро опытного самолетостроения легких самолетов и войсковых серий Московского авиационного завода № 39 имени В. Р. Менжинского, которое в дальнейшем станет Опытным конструкторским бюро. Отныне он — главный конструктор. Его бюро занялось созданием бомбардировщиков, штурмовиков и пассажирских самолетов.

В ту пору пилоты были окружены романтическим ореолом. К летному составу относились с уважением, прощали промахи и упущения. В Красной армии ввели «ворошиловские завтраки» — установленное приказом наркома обороны дополнительное питание для военных летчиков: кофе с молоком, булочка и шоколад, которыми в полдень угощали пилотов.

В январе 1939 года появился отдельный Наркомат авиационной промышленности — важнейший из всех оборонных ведомств. Организаторские таланты Сергея Ильюшина были очевидны, и в новом наркомате его назначили начальником Главного управления опытного самолетостроения. Вот его правила:

«Будь принципиален. Никогда не поддерживай другое мнение, если ты с ним не согласен.

Никогда не поддавайся унынию — это подрывает твои силы.

Будь бодр и энергичен — это острит мысль.

Если в течение дня ты ничему не научился, считай, что день для тебя потерян».

Но его самого высокая должность отвлекала от главного. Ильюшин вспоминал:

«Я решил обратиться к Сталину с просьбой освободить меня от должности в Главке, чтобы сосредоточиться на конструкторской работе. Я написал письмо Сталину, и он вызвал меня. Видимо, он решил убедить меня в неправоте.

“Ну, раз назначили, — говорил он, — значит, надо работать. Вы человек не случайный, а очень подготовленный. Если вы будете уходить, другие будут уходить, кто же будет управлять государством?”

Я вынужден был тогда отступить. Сталин при мне разорвал заявление, подержал бумажные лоскутки над корзиной и, хитро прищурившись, посмотрел на меня, как бы спрашивая: “Ну что, бросать?” И бросил в корзину».

Но Ильюшин все равно просил дать ему возможность сосредоточиться на конструкторской работе. Еще в январе 1938 года он писал руководству страны:

«При современной глубине обороны и организованности войск, огромной мощности их огня (который будет направлен на штурмовую авиацию) штурмовая авиация будет нести очень крупные потери. Поэтому сегодня назрела необходимость создания бронированного штурмовика или, иначе говоря, летающего танка, у которого все жизненные части забронированы.

В связи с потребностью в таком самолете мною в течение нескольких месяцев велась работа над решением этой проблемы, в результате которой явился проект бронированного самолета-штурмовика.

Для создания этого выдающегося самолета, который неизмеримо повысит наступательные способности нашей штурмовой авиации, сделав ее могущей наносить сокрушительные удары по врагу без потерь или с малыми потерями с ее стороны, прошу освободить меня от должности начальника главка, поручив мне выпустить самолет на государственные испытания в ноябре 1938 года.

Задача создания бронированного штурмовика исключительно трудна и сопряжена с большим техническим риском, но я с энтузиазмом и полной уверенностью в успехе берусь за это дело».

Ильюшин добился своего. Сергей Владимирович вспоминал: «Я готовился примерно три года. До деталей проанализировал уже сделанные машины. Пришел к убеждению: главное — найти наилучшие сочетания веса, брони, оружия и скорости машины. Конечно, кого не прельстит сделать надежнейшую броню, например, в двадцать миллиметров? Или почему бы не поставить 50-миллиметровую пушку? Но подобный самолет никогда не взлетит. Значит, надо искать самое эффективное сочетание его боевых свойств».

Самолет, летящий с низкой скоростью и на небольшой высоте, — уязвим. А броня делает самолет тяжелым. Ильюшин нашел решение: не навешивать броню, а изготовить корпус из брони. Но корпус сделать обтекаемым, чтобы попавшие в него осколки зенитных снарядов и пули словно скользили.

В чем заключался конструкторский дар Сергея Ильюшина?

Как опытный инженер-механик с хорошим образованием, Ильюшин понимал, какие идеи осуществимы при современном уровне развития техники и технологии. При этом Сергей Владимирович сам летал, управлял самолетом. Личный опыт помогал понять, каким должен быть самолет. Однажды вышел из строя двигатель, и он чуть не погиб.

Его коллега — тоже известный и успешный авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев говорил: «Ильюшин — мастер простых решений. Именно об этом свидетельствуют все его машины. А ведь известно, как трудно создавать простое».

Сергей Ильюшин создал свой замечательный Ил–2, но самолет долго не принимали на вооружение. Не верили, что Ильюшин нашел оптимальную формулу. В декабре 1940 года наконец разрешили начать производство. Но штурмовик поначалу выпускали одноместным — без стрелка-радиста и крупнокалиберного пулемета для обороны задней полусферы.

Война сразу показала, что его машина очень удачная. 19 августа 1941 года Сталин вызвал к себе Ильюшина, а также руководителей Наркомата авиационной промышленности и командование Военно-воздушных сил. И сразу обратился к Ильюшину:

— На ваших самолетах хорошо воюют. Известно ли вам об этом? Военные особенно хвалят штурмовик Ил–2. Какую вам дали премию за Ил–2?

Ильюшин ответил, что получил Сталинскую премию 2-й степени и очень благодарен правительству за это.

— Чего же благодарны? — сказал Сталин. — За эту машину вы заслуживаете премии 1-й степени.

И, обращаясь к наркому авиационной промышленности Алексею Ивановичу Шахурину, сказал:

— Нужно дать Ильюшину премию 1-й степени.

Авиационные заводы эвакуировали. На новом месте серийное производство штурмовиков налаживалось очень медленно. Сталин сам этим занимался. Он телеграфировал директорам авиазаводов:

«Вы подвели нашу страну и нашу Красную Армию. Вы не изволите до сих пор выпускать Ил–2. Самолеты Ил–2 нужны нашей Красной Армии теперь как воздух, как хлеб. А даете по одному Ил–2 в день. Это насмешка над страной, над Красной Армией.

Нам нужны Ил–2. Если завод думает отбрехнуться от страны, давая по одному Ил–2 в день, то жестоко ошибается и понесет за это кару. Прошу вас не выводить правительство из терпения и требую, чтобы выпускали побольше Илов.

Предупреждаю последний раз».

Героическими усилиями наладили выпуск штурмовиков, которые так ждали на фронте. Но одноместные Ил–2 были уязвимы, когда немецкие истребители заходили сзади. Летчики говорили: необходимо усилить защиту задней полусферы. В начале 1942 года наконец прислушались к Ильюшину. Сергей Владимирович рассказывал о своем разговоре со Сталиным. В начале февраля Сталин вызвал его вместе с наркомом авиационной промышленности. Только они вошли в кабинет, как Сталин с места обратился к Ильюшину:

— А ведь вы были правы.

— В чем, товарищ Сталин? — удивился Ильюшин.

— А как же, это мы вас сбили с толку. Вы сделали двухместный штурмовик Ил–2, а мы, не разобравшись как следует, по настоянию некоторых легкомысленных советчиков заставили переделать его в одноместный. А одноместные штурмовики требуют прикрытия и несут большие потери. Вот несколько двухместных показали себя хорошо, они себя обороняют. Нужно немедленно вернуться к двухместной машине. Только с одним условием — чтобы их выпускалось не меньше.

— Трудновато будет, товарищ Сталин, — сказал Ильюшин.

— Делайте что хотите, но выполните это условие обязательно, — сказал Сталин.

Буквально через три дня его вновь вызвали к Сталину. Ильюшин пришел в Кремль с чертежами и показал, что есть решение, которое не потребует значительных переделок. Надо просто восстановить вторую кабину стрелка-радиста и установить ему пулемет. Сталин сразу принял решение о запуске машины в серийное производство. Начали выпускать самолеты, в которых стрелок-радист со стрелком-радистом сидел спиной к летчику. Теперь Ил–2 мог противостоять заходящим сзади истребителям противника, которые попадали под губительный огонь тяжелого пулемета. Появившиеся в большом количестве штурмовики — Ил–2, способные поддержать пехоту и танки, в немалой степени меняли ситуацию на поле боя.

Вся промышленность страны была ориентирована на военные нужды. Уже в 1942-м оборонный комплекс дал вдвое больше самолетов, чем германская индустрия, вчетверо больше танков, втрое больше орудий! Новые типы советских самолетов превосходили немецкие.

Что касается немцев, то основой истребительной авиации люфтваффе стал одномоторный истребитель «Фокке-Вульф» Fw. 190. Он поначалу показал свое превосходство над истребителями союзников. Осенью 1942 года он появился на Восточном фронте. Но он уступал советским машинам. Заместитель наркома авиационной промышленности и авиаконструктор Александр Яковлев вспоминал: «Когда началось знаменитое сражение на Курской дуге, гитлеровцы сосредоточили там значительное количество своих новых истребителей “Фокке-Вульф–190”. Но уже на третий день боев несколько сот наших самолетов — штурмовиков, бомбардировщиков, пикировщиков — в сопровождении множества истребителей потрясли мощным бомбовым ударом, смешали с землей не только передний край фашистов, но также и танковые колонны на подходе из тыла, еще до их соприкосновения с нашими войсками. Выдающуюся роль в этом сыграли летчики-штурмовики на самолетах Ил–2».

Известный летчик-испытатель Георгий Филиппович Байдуков, генерал-полковник авиации и Герой Советского Союза, в войну командовал штурмовой авиационной дивизией, потом корпусом. Он рассказывал:

«Все роды войск теперь привыкли к авиации. Каждый командир — будь то танкист, артиллерист и особенно пехотинец — заботливо и часто посматривает на небо и иногда, вздыхая, с грустью говорит: “Не прилетят, туман!”

Действительно, лишь туман не дает возможности действовать штурмовикам, этим труженикам повседневных боев и стычек. Стоит низкая облачность, льет дождь, а мелкие группы Илов, прижавшись к земле, идут бить фашистов.

Валит снег, видимость не более двух километров, облачность ниже пятидесяти метров, — воздушные броненосцы летят на штурмовку войск противника. Летят, невзирая на плохую погоду, на сильнейший вражеский огонь. Летят одни, без прикрытия истребителей. Летят и тогда, когда обыкновенный бомбардировщик не может выполнить задание. В такие дни говорят: “Ничего, Илы сегодня будут действовать”».

Командующий ВВС РККА маршал авиации Александр Александрович Новиков рассказывал, как 13 февраля 1944 года его срочно вызвали к Сталину. В кабинете Верховного находился командующий бронетанковыми и механизированными войсками Красной армии маршал Яков Николаевич Федоренко. Сталин спросил:

— Скажите, товарищ Новиков, можно остановить танки авиацией?

Новиков ответил утвердительно. Вождь распорядился:

— Тогда завтра же утром летите к Ватутину. А то окружили Корсунь-Шевченковскую группировку, а до сих пор разделаться с ней не можем. Летите к Ватутину сами и останавливайте танки.

Генерал армии Николай Федорович Ватутин командовал 1-м Украинским фронтом, его войска окружили мощную группировку вермахта. Но немцы отчаянно сопротивлялись. Немецкие танки пытались вырваться из котла. Советской авиации предстояло их остановить. Это была задача для штурмовиков Сергея Ильюшина.

Маршал Новиков и командование 2-й воздушной армии решили оснастить штурмовики кумулятивными бомбами и ими наносить удары по танковым колоннам… Немецкие машины горели, как в костре.

После войны Ильюшин продолжил работу над реактивными бомбардировщиками. Ил–28 стал первым реактивным фронтовым бомбардировщиком, способным нести ядерное оружие. За его разработку Сергей Владимирович получил очередную Сталинскую премию. Но он понимал, как важна в огромной стране гражданская авиация, поэтому и взялся за лайнеры. До него для пассажирских перевозок использовали слегка переделанные военные машины. Уже в 1946 году конструкторское бюро Ильюшина подготовило первый пассажирский самолет Ил–12. С этой двухмоторной машины и началась гражданская авиация — с просторными и удобными салонами. В 1957 году был создан многоместный турбовинтовой самолет Ил–18, один из основных пассажирских лайнеров в стране.

Последний самолет Сергея Владимировича — трансконтинентальный пассажирский лайнер Ил–62. «Эта машина стоила мне десяти лет жизни», — говорил Ильюшин.

Лайнеры Сергея Владимировича охотно покупали в других странах.

Что характерно для его пассажирских самолетов? Аэродинамическое совершенство. И еще для него важно было создавать машины с высокой экономической отдачей. Его девиз: «Просто, но качественно, дешево, но надежно!»

В 1970 году он оставил должность генерального конструктора. Загодя позаботился о смене.

Генрих Васильевич Новожилов, который вместо Ильюшина возглавил конструкторское бюро и который станет дважды Героем Социалистического Труда и лауреатом Ленинской премии, вспоминал:

«Я пришел к Ильюшину в конструкторское бюро в сорок восьмом году студентом. И сразу же понял: работать здесь можно, лишь имея широкий кругозор. Нам, студентам, проходившим преддипломную практику, сразу доверили проектировать ответственные детали для реактивного бомбардировщика Ил–28. Это и окрыляло, и внушало веру в свои силы, и заставляло чувствовать огромную ответственность за порученное тебе дело.

Относился Сергей Владимирович к нам, студентам, с удивительной теплотой. Мог часами разбирать наши дипломные проекты. Говорил с нами как равный с равными. И мы спорили с ним, защищали свои технические решения.

Сейчас с особой силой понимаешь, насколько некоторые из них были несовершенны. Но вот эти-то беседы с Ильюшиным и давали нам особенно много. Мы получали в них то, что помогало понять внутренний механизм авиаконструкторского мастерства, его часто глубоко скрытые законы. И я, и мои товарищи гордимся тем, что принадлежим к ильюшинской школе в самолетостроении».

Сергей Владимирович Ильюшин еще увидел, как поднялся в небо военно-транспортный Ил–76. Он ушел из жизни в феврале 1977 года. Его похоронили на Новодевичьем кладбище.

Старший сын Сергея Владимировича Ильюшина в юности подружился со знаменитым летчиком-испытателем дважды Героем Советского Союза Владимиром Константиновичем Коккинаки. Окончил Военно-воздушную инженерную академию имени профессора Н. Е. Жуковского и Школу летчиков-испытателей Министерства авиационной промышленности СССР. С 1957 года Ильюшин-младший работал в конструкторском бюро знаменитого авиаконструктора Павла Осиповича Сухого.

Генерал Владимир Ильюшин как-то заметил: самолет, как ребенок, он рождается в муках. И однажды сумел посадить реактивный самолет, в котором на высоте двадцать километров отказал двигатель. Страстная любовь к небу и умение его покорять — передаются по наследству?..

Авиапарк, который создал один из самых известных и успешных советских авиаконструкторов Александр Сергеевич Яковлев — академик, генерал-полковник-инженер, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, Государственной и шести Сталинских премий, депутат Верховного совета СССР, — составляет 70 тысяч самолетов, из них 40 тысяч боевых машин построили в годы войны.

Тысячи советских летчиков сражались на машинах Александра Яковлева. Создателя знаменитых Яков высоко ценили. Сам авиаконструктор вспоминал:

«С начала лета 1939 года Сталин меня стал вызывать для консультации по авиационным делам.

И Сталин прямо спрашивал:

— Что вы скажете по этому вопросу?

Иногда, вспоминал Яковлев, он ставил меня в тупик, выясняя мнение о том или ином работнике.

Видя мое затруднительное положение, смущение и желая ободрить, Сталин говорил:

— Говорите то, что думаете, и не смущайтесь — вам мы верим».

Сталину явно нравилось, что молодой авиаконструктор берется за самые сложные задачи и исполняет свои обещания.

Много позже Александр Яковлев создал один из первых советских беспилотников ближнего радиуса действия «Шмель–1», который поднялся в воздух в 1983 году. Задача беспилотника: ведение разведки в тактической глубине.

Сам Александр Сергеевич однажды заметил: «Образно говоря, конструктор должен обладать тремя “И”. Это прежде всего интеллект — знание и умение. Это, во-вторых, инициатива — способность предложить свои идеи. Наконец, это интуиция — способность найти правильное решение сложной задачи, не имея для этого достаточных данных».

Авиаконструктор Яковлев был способен предвидеть будущее.

Александр Сергеевич Яковлев родился в 1906 году в Москве. Поступил в одну из лучших гимназий. У него рано проснулся интерес к технике, и он занимался в радиокружке, собирал радиоприемник. И у него были умелые руки — легко освоил столярное дело.

В 1923 году появилось Общество друзей воздушного флота, и Яковлев организовал первую в Москве школьную ячейку общества.

«Квартира превращена в мастерскую. Пахнет клеем, пол завален стружками и обрезками бумаги. Никаких игр, прогулок, развлечений. Больше месяца строил я модель планера из тонких сосновых планок, обтянутых бумагой и скрепленных гвоздями и клеем.

В присутствии множества любопытных я запустил свой первый летательный аппарат, и он пролетел метров пятнадцать. Радости не было конца. Модель парила, летала, я ощутил ее движение! И здесь родилась моя страсть к авиации».

Как активиста Общества друзей воздушного флота его командировали на Всесоюзные планерные состязания в Коктебель. В Крыму он и увлекся планерным спортом. Феодосия и Коктебель — колыбель советского планеризма.

На плато Узун-Сырт с 1920-х годов проводили всесоюзные планерные слеты, куда съезжались будущие летчики и авиаконструкторы. Гора Узун-Сырт уникальна восходящими потоками воздуха, поэтому здесь открыли планерную школу. Небо манило.

Александр Яковлев вспоминал: «Именно в мечтах рождаются новые идеи, замыслы новых конструкций, пути их осуществления… Добиться исполнения мечты — в этом величайший смысл жизни человека, а конструктора особенно».

И мечты становились реальностью. Построенный Яковлевым безмоторный летательный аппарат — планер АВФ–10 — в 1924 году отметили премией на II Всесоюзных планерных испытаниях в Крыму. Яковлев рассказывал: «Когда я построил планер, мною овладело неодолимое желание сконструировать самолет. Позднее захотелось сделать еще один, но лучше, затем третий… Строишь новый самолет и думаешь: «Только бы он полетел, больше мне ничего в жизни и не надо!», но когда машина рождается и начинает летать, возникает новое желание — создать другой самолет, который был бы еще лучше, летал быстрее».

После школы он работал мотористом летного отряда Военно-воздушной академии имени профессора Н. Е. Жуковского. В академию его не приняли — ввиду «не пролетарского происхождения». Почему? Отец Александра Сергеевича до революции служил в известной компании «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель».

В те годы к авиации относились очень серьезно, курсантский состав училищ утверждался высокой партийной инстанцией. Политбюро приняло решение: «Установить более строгую проверку при приеме в летные школы и при переводе в летчики».

12 мая 1927 года первый самолет Яковлева АИР–1 — легкий и скоростной, устойчивый и легко управляемый — поднялся в воздух. В июле 1927 года на нем были установлены рекорды на дальность и продолжительность полета. Газета «Известия» писала: «Перелет этот закрепляет за конструктором Яковлевым ряд новых всесоюзных рекордов. Перелет Севастополь — Москва является первым дальним перелетом советской авиетки и рекордным для СССР по продолжительности полета без посадки. Этот перелет уступает только совершенному английскими летчиками перелету Лондон — Калькутта. Но этот перелет был совершен с посадками в пути». И вот за эти достижения Яковлева — теперь уже без вступительных экзаменов! — зачислили, наконец, слушателем в Военно-воздушную академию РККА имени Жуковского.

Летная стезя становилась очень перспективной. Для авиации денег не жалели, хотя финансовое положение страны было трудным. Руководители государства контролировали строительство авиационных заводов и испытания новой техники. Яковлев вспоминал:

«Меня, моториста летного отряда, вызвал начальник летной части академии. Выписанная из Англии авиетка (то есть легкий самолет) передана была в наш летный отряд для изучения. Я часами изучал новинку.

— Завтра приезжает председатель Реввоенсовета и нарком по военным и морским делам товарищ Фрунзе, — сказали мне. — Он хочет посмотреть английскую авиетку. Вам поручаю давать ему объяснения…

Видя, что я робею, Михаил Васильевич Фрунзе поздоровался со мной за руку и с ободряющей улыбкой сказал:

— Ну, что же, покажите, что это за зверь такой — авиетка…

Его интересовали различия между техникой пилотирования авиетки и боевого самолета. Уезжая, он сказал, что придает большое значение воздушному спорту, необходимому для подготовки летных кадров».

Александр Сергеевич Яковлев не просто хорошо и понятно объяснял. Его слова вызывали доверие. Впоследствии его мнением часто интересовался Сталин.

После окончания академии военный инженер 2-го ранга Яковлев трудился на Московском авиационном заводе № 39 имени В. Р. Менжинского. Он умел увлекать людей, превращать их в единомышленников и соратников. И группа энтузиастов, работавшая под руководством Яковлева, добилась признания. Так появилось Конструкторско-производственное бюро Спецавиатреста Главного управления авиационной промышленности. Бюро переименовали в завод легких самолетов, затем — в завод № 115, где Яковлев стал главным конструктором и директором.

Разработанные им учебно-тренировочные самолеты пошли в серию, и на его машинах учились поколения пилотов. Яковлев вспоминал:

«12 июля 1935 года для руководителей партии и правительства был организован показ достижений воздушных спортсменов Центрального аэроклуба.

На Тушинском аэродроме показали новые спортивные и учебные самолеты. Наш УТ–2 вырвался вперед. Сталин спросил, чья машина. Ему сказали, что машина конструкции Яковлева. Ворошилов представил меня Сталину.

И тут я коротко рассказал о своих трудностях и о том, как наш конструкторский коллектив начинал работать в кроватной мастерской… Сталин одобрил нашу работу».

В 1939 году конструкторское бюро Яковлева построило первую боевую машину — двухмоторный ближний бомбардировщик ББ–22. Яковлев рассказывал:

«Сталин, Молотов и Ворошилов очень интересовались моей машиной. Было решено запустить 22 в серийное производство. Нарком обороны Ворошилов что-то написал на листочке бумаги и показал Сталину, который, прочтя, кивнул головой в знак согласия.

Тогда Ворошилов прочитал текст ходатайства перед президиумом Верховного совета СССР о награждении меня орденом Ленина, автомобилем ЗИС и премией в 100 тысяч рублей. Ходатайство тут же подписали. Это было совершенно неожиданно, я растерялся и, кажется, даже не поблагодарил».

Сталин спросил Яковлева, знаком ли он с новым авиационным двигателем конструктора Владимира Яковлевича Климова, который станет академиком, дважды Героем Социалистического Труда, лауреатом четырех Сталинских премий, и новой авиационной пушкой Бориса Гавриловича Шпитального, тоже будущего Героя Социалистического Труда и лауреата Сталинских премий.

— Знаком. Работа интересная и очень полезная, — ответил Яковлев.

— Не взялись бы вы построить истребитель с мотором Климова и пушкой Шпитального?

— Это было бы для меня большой честью.

Сталин в раздумье расхаживал по кабинету.

— А знаете ли вы, — спросил он, — что мы такие же истребители заказываем и некоторым другим конструкторам и победителем станет тот, кто не только даст лучший по летным и боевым качествам истребитель, но и сделает его раньше?

— Спасибо, раз надо — сделаем обязательно, — сказал Яковлев. — Но разрешите задать вопрос? Пригласили десятка два конструкторов, и каждому дается задание. Разве стране нужно столько истребителей и бомбардировщиков?

Сталин объяснил:

— Столько не нужно. Но, дай бог, получится пять-шесть таких машин, которые будут годны для серийного производства.

Александр Сергеевич Яковлев вошел в число лучших авиаконструкторов страны. 11 января 1940 года появилось постановление Совета народных комиссаров СССР о назначении Яковлева заместителем народного комиссара авиационной промышленности по опытному самолетостроению и науке. Теперь ему предстояло не только самому создавать новые боевые машины, но и помогать другим авиаконструкторам. Александр Сергеевич рассказывал:

«Много тревожных мыслей бродило тогда в голове.

Как отнесутся к моему назначению конструкторы и другие деятели нашей авиации: ведь я среди них самый молодой?

Как я буду руководить людьми, одно имя которых вызывает у меня трепетное уважение еще с тех пор, когда я был школьником, авиамоделистом? Станут ли они меня слушать и считаться с моими указаниями?

И наконец, с чего же начинать?»

Яковлев быстро освоился в этом непростом мире. Рассказывал, что он был дома, когда позвонил Сталин. Он интересовался некоторыми подробностями вооружения одного нового самолета. Яковлев проявил бдительность:

— Не могу, товарищ Сталин, говорить с вами об этом.

— Почему?

— Такие вопросы по городскому телефону обсуждать запрещено.

— А что, у вас на квартире нет прямого телефона?

— Конечно, нет.

— По штату не положено? — засмеялся Сталин. — Ну хорошо, спокойной ночи.

На следующий день он обнаружил у себя на письменном столе рядом с городским телефоном аппарат правительственной связи. Его называли «вертушкой».

Почему? В то время как звонили? Снимаешь трубку и называешь телефонистке номер, с которым просишь соединить. А в Кремле установили первую в Москве автоматическую телефонную станцию. Аппараты с наборным диском. Набираешь номер и говоришь с высоким начальником.

До 1936 года вся военная промышленность страны была сконцентрирована в Наркомате тяжелой промышленности СССР. В декабре 1936 года военное производство выделили в Наркомат оборонной промышленности, а в январе 1939 года его разделили на четыре союзных наркомата: авиационной промышленности, судостроительной промышленности, вооружения, боеприпасов.

Авиационный наркомат образовали из Первого (самолетного) управления старого наркомата. Ему подчинялись 86 заводов, научно-исследовательские институты и конструкторские бюро, 5 строительных трестов. Наркомат возглавил Михаил Моисеевич Каганович, старший брат члена Политбюро и оргбюро ЦК ВКП(б), верного соратника Сталина — Лазаря Кагановича.

В сентябре 1939 года Политбюро приняло постановление «О реконструкции существующих и строительстве новых самолетных заводов». В Наркомате авиапромышленности образовали Главное управление капитального строительства, заложили 9 самолетостроительных и 6 авиамоторных заводов. К началу войны авиапромышленность увеличила производственные мощности в полтора раза.

В январе 1940 года Политбюро приняло новое постановление — «О работе Наркомата авиационной промышленности». Главное требование к авиаконструкторам — ускорить разработку новых образцов боевых самолетов и сократить сроки перехода к их массовому производству. Каганович, «который, будучи наркомом авиационной промышленности, работал плохо», был освобожден от должности. Новым наркомом назначили Алексея Ивановича Шахурина, который станет Героем Социалистического Труда и генерал-полковником инженерно-авиационной службы. Он был профессиональным партийным работником, поэтому его заместителем утвердили авиаконструктора Александра Яковлева.

Всей оборонной промышленностью руководил Комитет обороны при Совете народных комиссаров СССР. Он определял объем военных заказов и ведал распределением вооружений среди родов войск. Еще в марте 1938 года постановлением ЦК партии и правительства при Комитете обороны образовали Совет по авиации, в котором председательствовал сам нарком обороны маршал Климент Ефремович Ворошилов.

Наркомат авиационной промышленности был важнейшим из всех оборонных ведомств, поскольку Сталин особенно интересовался авиацией. Валовая продукция авиапрома в 1940 году составляла 40 % всего производства военной промышленности. Фактически ради авиации создали алюминиевую промышленность и промышленность легких сплавов.

Перед войной Яковлева трижды командировали в Германию, чтобы максимально точно оценить состояние ее воздушного флота и возможности авиационной промышленности. Почему Адольф Гитлер, уже зная, что нападет на Россию, разрешил показывать московским делегациям новое оружие вермахта? Александр Яковлев рассказывал: «Я доложил Сталину, что гитлеровцам, ослепленным своими успехами в покорении Европы, и в голову не приходило, что русские могут с ними соперничать. Они были так уверены в своем военном и техническом превосходстве, что, раскрывая секреты своей авиации, думали только о том, как бы нас еще сильнее поразить, потрясти наше воображение и запугать».

Сталин сказал:

— Организуйте изучение нашими людьми немецких самолетов. Сравните их с новыми нашими. Научитесь их бить.

Яковлев отмечал: сравнение отечественной авиации с немецкой было в нашу пользу. Но на вооружении ВВС новых машин находилось еще немного: процесс их серийного производства только развертывался.

Александр Сергеевич Яковлев рассказывал, чем тогда занимался наркомат:

«Опытно-конструкторские бюро, научно-исследовательские институты и заводы с огромным напряжением работали над скорейшим внедрением в массовое серийное производство новых образцов боевых самолетов и двигателей, которые были построены и испытаны в течение 1940 года и первой половины 1941 года:

Сложность задачи состояла не только в отработке новых образцов самолетов, двигателей, всевозможных приборов и новых материалов. Надо было развернуть массовое производство всей этой в большинстве своем совершенно новой авиационной техники».

После начала Великой Отечественной система управления изменилась. 30 июня 1941 года образовали чрезвычайный орган управления — Государственный Комитет Обороны СССР — единый центр власти управлял и армией, и промышленностью, и всей жизнью страны. 24 февраля 1942 года Сталин распределил обязанности между членами ГКО СССР. «Контроль за выполнением решений по работе Военно-воздушных сил Красной армии (формирование авиационных полков, переброска их на фронт, оргвопросы, вопросы зарплаты)» он поручил Лаврентию Павловичу Берии. В мае 1944 года Сталин назначил Берию своим заместителем в ГКО. А 8 декабря 1942 года появилось постановление «Об утверждении Оперативного Бюро ГКО». Задача бюро: «контроль и наблюдение за текущей работой всех наркоматов оборонной промышленности». В новую структуру вождь помимо Берии включил троих: заместителей главы правительства Вячеслава Михайловича Молотова и Анастаса Ивановича Микояна, секретаря ЦК партии Георгия Максимилиановича Маленкова. Руководил Оперативным бюро Лаврентий Павлович. Этому бюро Сталин подчинил фактически всю промышленность страны.

Последние месяцы 1941-го — самые тяжкие для военной промышленности за все годы Великой Отечественной. Заводы спешно эвакуировали на восток. Александр Яковлев вспоминал:

«Наркомат авиационной промышленности работал с невероятным напряжением. Ведь на колесах были почти все основные авиационные заводы страны. Требовалось организовать эвакуацию так, чтобы все они поскорее добрались до места назначения.

Погрузка в эшелоны оборудования и людей производилась в самый разгар вражеских налетов. В течение суток несколько раз объявлялись воздушные тревоги, грохотали зенитки, иногда разрывались вражеские бомбы.

Но работа по отправке людей и оборудования ни на минуту не прекращалась. Надо было во что бы то ни стало в самый короткий срок перевезти тысячи людей, станки и сложное, громоздкое оборудование далеко за Урал. Мало того, заводы, производя погрузку, одновременно продолжали выпускать машины. Каждый станок снимался в самый последний момент, только после того, как на нем были заготовлены детали для выпуска намеченного количества самолетов.

Уже после того, как ушли многие эшелоны, цехи сборки все еще продолжали выпускать самолеты, которые сдавались на заводских аэродромах прямо фронтовым летчикам. Машины заправляли бензином, и часто летчики вылетали сразу в бой. Первым летным испытанием самолета служили схватки в воздухе с неприятелем…

Конструкторы вместе с рабочими и служащими участвовали в погрузке, заботясь о том, чтобы доехало в целости и сохранности дорогое и хрупкое оборудование конструкторских бюро и лабораторий.

За Волгу, на Урал, в Сибирь двинулись тысячи железнодорожных эшелонов… Вместе с авиационными заводами эвакуировались и танковые, артиллерийские, автомобильные, оружейные.

Как быстро будут переброшены заводы, как быстро они начнут выпускать самолеты, танки, снаряды, орудия на новых местах — от этого зависел успех наших войск — пехотинцев, летчиков, танкистов, артиллеристов, храбро сражавшихся против гитлеровцев».

Эти недели и месяцы Яковлев будет вспоминать всегда.

9 ноября 1941 года Государственный Комитет Обороны утвердил графики восстановления и пуска эвакуированных авиационных заводов и план производства. Декабрьский план производства самолетов удалось выполнить меньше чем на 40 %. Сводка о выпуске машин ежедневно докладывалась Сталину, который лично распределял их по фронтам.

К весне 1942 года перебазирование промышленности в восточные районы страны в основном завершилось. Несмотря на необходимость эвакуировать заводы и разворачивать их на новом месте, советская промышленность опережала германскую. Невиданное напряжение сил позволило уже в середине 1942 года обогнать Германию по производству вооружений. В чудовищно тяжелых условиях войны довоенный уровень был значительно превзойден. Это был подвиг.

Военно-воздушные силы Красной армии получили новые истребители МиГ–3, ЛаГГ–3, Як–1, Як–7, штурмовик Ил–2, бомбардировщики Ил–4 и Пе–2. Яковлев рассказывал: «Внедрение новой техники заставило перестроить всю нашу радиотехническую промышленность, металлургию, десятки и сотни предприятий различных отраслей, которые находились в кооперации с авиационной промышленностью. Ведь множество заводов и фабрик отечественной промышленности поставляло авиации различные виды приборов, полуфабрикатов, металлические и неметаллические материалы и такие изделия, как авиационные колеса, шины к ним и многое другое. Рост авиационной техники вызвал и качественный скачок в развитии ряда промышленных отраслей страны».

Но советские авиаконструкторы не останавливались на достигнутом. Яковлев вспоминал, что появление у немцев модернизированных «Мессершмиттов», а также новых «Фокке-Вульф» Fw. 190 заставило серьезно призадуматься над тем, как улучшить боевые качества наших истребителей.

Конструкторское бюро Яковлева создало усовершенствованный истребитель Як–3. Увеличили скорость, маневренность, мощь огня самолета, но без увеличения веса. Этот самолет признавался лучшим истребителем войны.

Яковлев рассказывал, как доложил о ходе работ Сталину. Вождь прошелся несколько раз молча вдоль кабинета, подошел к авиаконструктору:

— Вы что, генерал-майором ходите?

Яковлев растерялся, молчит. Сталин:

— Пора в генерал-лейтенанты переходить.

От Кремля до Наркомата авиационной промышленности — на машине минут пятнадцать. Не успел Яковлев подняться в свой кабинет, как слышит по радио, как самый знаменитый радиодиктор Юрий Борисович Левитан зачитывает сообщение о присвоении ему звания генерал-лейтенанта.

Командир 303-й истребительной авиадивизии генерал-майор Георгий Нефедович Захаров высоко оценил новую машину Яковлева: «С поступлением Як–3 вылетел на нем и выполнил до сорока полетов. Сделал следующий вывод: подобному истребителю нет конкурентов. В эксплуатации Як–3 прост и доступен техническому составу; устойчив на взлете и при посадке; в пилотаже доступен любому летчику. Все фигуры высшего пилотажа, как по горизонтали, так и по вертикали, выполняются отлично. Самолет имеет прекрасный обзор и удобную, хорошо оборудованную кабину».

Александр Яковлев рассказывал:

«В 1942 году вышло в свет замечательное творение конструкторов артиллерийского вооружения — крупнокалиберная 37-миллиметровая авиационная пушка. Ее нужно было поставить на самолет, и, следовательно, решить задачу создания тяжелого пушечного истребителя.

Работали мы напряженно и в рекордно короткий срок выпустили Як–9Т. Это был наш первый тяжелый пушечный истребитель. Он почти без замечаний прошел государственные испытания, а затем и войсковые испытания и был принят в массовое серийное производство.

От него сильно доставалось немецким бомбардировщикам: попадание 37-миллиметрового снаряда превращало в щепы любой фашистский самолет. Продолжая работу над увеличением мощности огня истребителя, несколько позже мы установили на нем пушку калибра 45 миллиметров, а потом, к самому концу войны, поставили пушку еще более крупного калибра».

Як–9 — самый массовый истребитель военных лет. За годы Великой Отечественной выпустили 14,5 тысячи самолетов.

Одну из своих Сталинских премий Яковлев потратил на строительство истребителя Як–9, который просил передать знаменитому летчику дважды Герою Советского Союза генералу Петру Афанасьевичу Покрышеву. Он в результате аварии повредил ноги, и машину приспособили специально для него.

Сталин ответил Яковлеву:

«КОНСТРУКТОРУ ПО САМОЛЕТОСТРОЕНИЮ

ГЕРОЮ СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО ТРУДА

товарищу А. С. ЯКОВЛЕВУ

Примите мой привет и благодарность Красной Армии, Александр Сергеевич, за Вашу заботу о воздушных силах Красной Армии. Ваше желание будет исполнено».

Яковлеву было чем гордиться. Авиационная отрасль добилась невероятных успехов.

Сегодня ученые отмечают:

«За военные годы освоили и запустили в серийное производство 25 новых типов самолетов: 10 истребителей, 8 бомбардировщиков, 4 транспортных, 2 штурмовика. В последние три года Великой Отечественной войны советская авиационная промышленность давала фронту в среднем 40 тысяч самолетов в год.

Из 80 тысяч самолетов, которые немцы построили за те же три года войны, 75 тысяч было уничтожено на советско-германском фронте.

В состав советского авиационного комплекса входили 10 научно-исследовательских институтов. На 25 авиационных заводах были организованы конструкторские бюро, многие из которых известны по фамилиям главных конструкторов: Ильюшина, Петлякова, Туполева, Микояна и Гуревича, Поликарпова, Лавочкина».

В январе 1946 года наркомом авиационной промышленности стал Михаил Васильевич Хруничев, который уже служил заместителем наркома и вообще многие годы работал в оборонной промышленности. После войны, 15 марта 1946 года, наркомат преобразовали в Министерство авиационной промышленности СССР. А летом Яковлев ушел из министерства. Сталин подписал постановление правительства:

«Удовлетворить просьбу тов. Яковлева об освобождении его от должности заместителя министра авиационной промышленности по общим вопросам в связи с большой его конструкторской работой по созданию новых самолетов.

За шестилетнюю руководящую работу в Министерстве авиационной промышленности, наряду с личной конструкторской работой, объявить тов. Яковлеву благодарность».

Он вернулся в конструкторское бюро завода № 115, который получил название Московского машиностроительного завода «Скорость».

В том же 1946 году поднялся в небо его новый истребитель Як–15 — первый реактивный самолет, принятый на вооружение в Советском Союзе. Одновременно свой первый реактивный самолет создали Артем Иванович Микоян и Михаил Иосифович Гуревич — МиГ–9. Обе машины показали на тушинском воздушном параде. Александр Сергеевич Яковлев вспоминал:

«Диктор объявил: к аэродрому приближается реактивный самолет конструкции Яковлева. Перед самыми трибунами с шелестящим свистом, присущим реактивным самолетам, проносится ЯК–15. Еще несколько секунд — и так же проходит МиГ–9.

Аэродром гремит овациями, люди бросают вверх шляпы, всеобщее ликование и восторг! Великое, ни с чем не сравнимое, подлинное, глубокое счастье переполняет все мое существо! К слезам, застилающим глаза от напряженного вглядывания вдаль, прибавляются слезы радостного волнения.

Нас с Артемом Микояном обступают десятки людей, знакомых и незнакомых, поздравляют, обнимают, целуют. А у нас ноги подкашиваются от пережитых волнений. Ощущаешь полное физическое изнеможение, и все окружающее как-то теряет рельефность и плывет в тумане».

И после войны Яковлев работает так же успешно. Он создал тяжелый военный вертолет Як–24, который использовали и в народном хозяйстве. Машина могла перевозить 40 человек или 4 тонны груза. В 1954 году в серийное производство запустили всепогодный истребитель-перехватчик Як–25. Его приняли на вооружение авиации противовоздушной обороны страны. Созданный им Як–28 — это первый в стране сверхзвуковой бомбардировщик.

В 1967 году на параде в Домодедово зрители увидели первый советский самолет вертикального взлета и посадки Як–36, который был способен взлететь и с поврежденного аэродрома. С 1976 года палубными штурмовиками Як–38, самолетами вертикального и короткого взлета и посадки, оснащали авианесущие корабли советского флота. Многоцелевой сверхзвуковой самолет короткого и вертикального взлета и посадки Як–141 поднялся в небо в 1987 году.

Яковлев занимался и гражданскими машинами — так появился пассажирский самолет Як–40, первый в мире реактивный лайнер, предназначенный для местных авиалиний.

Александр Сергеевич отдал авиации шестьдесят лет. В 1978 году его избрали академиком по Отделению механики и процессов управления Академии наук СССР. И еще он написал интересные воспоминания.

Александр Сергеевич Яковлев ушел из жизни в 1989 году. Похоронили его на Новодевичьем кладбище.

Всю свою профессиональную жизнь они трудились над созданием щита, который надежно защищал небо Родины. Они вложили немало сил в стратегическую авиацию, которая превратилась в оружие победы.

Дважды Герой Социалистического Труда генерал-полковник инженерно-технической службы Артем Иванович Микоян и Герой Социалистического Труда Михаил Иосифович Гуревич удостоились Ленинской и шести Сталинских премий. Созданные ими истребители принадлежат к числу лучших. Семейство МиГов пользуется заслуженной славой. Эта аббревиатура и сегодня олицетворяет успех и удачу.

Как они работали и творили вдвоем?

Принято считать, что Микоян был эффективным менеджером, способным преодолеть любые препятствия, а Гуревич — талантливым придумщиком, в чьем воображении рождались оригинальные конструкции.

Герой Советского Союза летчик-испытатель Марк Лазаревич Галлай рассказывал: «Микоян и Гуревич были конструкторами высшего класса. Причем Микоян, если можно так выразиться, — макроконструктор. А Гуревич — великий мастер тонкого, филигранного конструирования. Микоян был сильнее как организатор, руководитель, а Гуревич, типичный чеховский интеллигент, для этого годился не очень».

Как родилось это содружество, которое сыграло такую важную роль в отечественном авиастроении?

Соавторы целого семейства невероятно удачных самолетов сами с юных лет были влюблены в авиацию.

Михаил Иосифович Гуревич родился в 1892 году в Курской губернии. Окончил гимназию с серебряной медалью и поступил на математический факультет Харьковского университета, но через год его исключили за участие в студенческих протестах.

В 1912 году он уехал во Францию, где продолжил изучение математики в Университете Монпелье, затем перешел в Национальную школу аэронавтики и космоса в Тулузе. Летом 1914 года он приехал домой на каникулы, но началась Первая мировая война, и Гуревич не смог вернуться к учебе. Только в 1917 году он продолжил занятия в Харьковском технологическом институте, где на механическом факультете появилась специальность «Самолетостроение». Его увлекло воздухоплавание. Он начинал с планеров, которые участвовали во всесоюзных соревнованиях в Крыму, в Коктебеле, пока не случилась трагедия. Один из планеров развалился в воздухе, и пилот погиб. Михаил Гуревич был потрясен и упорно искал конструкторскую ошибку. И нашел! Эта история на него сильно подействовала. Он всегда заботился о максимальной безопасности летчиков. Впоследствии приложил усилия к созданию катапультных кресел, которые спасают пилотов при авариях.

Созданный им самолет воспет художественным кинематографом и литературой. Ему посвящены песни. Одна из них — «Служили три пилота»:

В разгар Великой Отечественной в мае 1942 года советская правительственная делегация во главе с наркомом иностранных дел Вячеславом Михайловичем Молотовым должна была посетить Англию, а затем и Соединенные Штаты.

Формировалась Антигитлеровская коалиция, и Молотову предстояли важные переговоры с британским премьер-министром Уинстоном Черчиллем и американским президентом Франклином Делано Рузвельтом. Договаривались о союзе в войне против гитлеровской Германии, о сотрудничестве и взаимной помощи после войны.

Советская делегация полетела на четырехмоторном мощном и скоростном самолете Пе-2 который разработал знаменитый авиаконструктор Владимир Михайлович Петляков. Пе-2 создавался как бомбардировщик, поэтому членов делегации разместили в бомбовом отсеке. В самолете было очень холодно. Пассажиров одели в меховые летные комбинезоны, им выдали парашюты и кислородные приборы. Летели на максимальной высоте — около 10 тысяч метров.

Но самолет был очень надежным. Машину Петлякова называли лучшей летающей крепостью в мире. Пилотировал самолет известный летчик Эндель Карлович Пусэп, который будет награжден «Золотой Звездой» Героя Советского Союза.

И только создатель боевой машины, сыгравшей важную роль в Великой Отечественной войне, не мог порадоваться успешному трансатлантическому перелету.

Владимир Михайлович Петляков — единственный авиаконструктор, который погиб в Великую Отечественную. Как это произошло?

Владимир Петляков родился под Таганрогом в 1891 году. Отец рано умер. Будущий конструктор окончил приходское училище, восьмиклассное Таганрогское среднее техническое училище. Поехал в Москву и поступил в высшее техническое училище. Рано стал сам зарабатывать на жизнь. В его характеристике говорилось:

«Студент МВТУ Владимир Михайлович Петляков с 15 января 1912 года по 21 января 1913 года служил на Макеевской рудничной спасательной станции химиком и техником. За означенное время он сделал в лаборатории станции почти тысячу анализов рудничного воздуха, а также исполнял другие работы.

В технической мастерской заведовал рабочими по устройству испытательной станции для исследования взрывов угольной пыли и газа и производил разные другие работы для нужд станции: проводку парового отопления, конструирование и ремонт различных приборов… Зарекомендовал себя с наилучшей стороны во всех отношениях».

Петляков заинтересовался авиацией. Дипломный проект — «Легкий одноместный спортивный моноплан» — защитил на «отлично». В ту пору фюзеляж делали из дерева, а он был энтузиастом изготовления машин из металла. Один из его преподавателей вспоминал работу Петлякова: «Вывешенные чертежи дипломного проекта были выполнены настолько красивыми, что удивляли даже опытных конструкторов. Вычерченный самолет в пространстве, казалось, взлетит с ватмана и поднимется в воздух».

Он был одним из тех молодых конструкторов, невероятно увлеченных своим делом, которых объединил выдающийся авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев.

Петлякова взяли инженером-конструктором в ЦАГИ, в знаменитый Центральный аэрогидродинамический институт, где испытывали все новые самолеты. Институт построили в 1930-х годах рядом с поселком Стаханово, который со временем превратился в город Жуковский. Владимир Михайлович нашел себя и занялся любимым делом. Его сестра Валентина Михайловна Петлякова рассказывала: «Володя был увлечен своей работой — постройкой первых самолетов, первых аэросаней и глиссеров. Он возвращался домой усталым, подчас в замасленной косоворотке… Хорошо помню первый аэросанный пробег. Володя участвовал в этом пробеге на аэросанях».

Он особо тщательно работал над крыльями, подготовил работу «Метод расчета металлических крыльев самолета». Коллеги вспоминали, что он полностью отдавал себя делу: «Петлякова можно было видеть то за чертежами, выполняющим свои обязанности конструктора, то в лаборатории за испытаниями для установления практических коэффициентов новых элементов конструкции, то в мастерских за осуществлением задуманной им технологии, то на испытаниях готовой машины».

Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий Иосиф Фомич Незваль, заместитель Петлякова, рассказывал:

«Первой нашей работой было проектирование и постройка крыльев самолета АНТ-2. Это были первые металлические свободнонесущие монопланные крылья. При разработке конструкций Владимир Михайлович задавал общую схему агрегата или узла и поручал ее разрабатывать совершенно самостоятельно.

При этом он всегда требовал, чтобы конструкция была прочной, выносливой, легкой по весу и достаточно простой при ее изготовлении в производстве».

Петляков участвовал в постройке вошедшего в историю самолета «Максим Горький» — в ту пору самого большого в мире. В июне 1934 года новый самолет пролетел над Красной площадью.

Владимир Михайлович сам рассказал об этом уникальном самолете в многотиражке ЦАГИ: «Прекрасные летные данные самолета были обеспечены самой схемой машины: моноплан, большое удлинение крыла и убирающиеся в полете шасси. Одной из основных трудностей в конструировании самолета было именно создание крыльев с большим удлинением. Ведь в этом сравнительно небольшом объеме крыльев нужно было поместить весьма значительное количество горючего, необходимого для осуществления дальнего полета. Другими словами, следовало сделать крыло-цистерну. Для этого пришлось провести большую экспериментально-исследовательскую работу по изучению вибрации крыльев».

Весной 1935 года в Советском Союзе побывал известный французский писатель Антуан де Сент-Экзюпери, которого с удовольствием переводили в нашей стране и который погибнет во Вторую мировую, сражаясь против нацистской Германии. Сент-Экзюпери восхищенно писал:

«Я летал на самолете “Максим Горький”. Эти коридоры, этот салон, эти кабины, этот мощный гул восьми моторов, эта внутренняя телефонная связь — все было не похоже на привычную для меня воздушную обстановку.

Но еще больше, чем техническим совершенством самолета, я восхищался молодым экипажем и тем порывом, который был общим для всех этих людей. Я восхищался их серьезностью и той внутренней радостью, с которой они работали. Чувства, которые обуревали этих людей, казались мне более мощной движущей силой, нежели сила восьми великолепных моторов гиганта».

Владимир Михайлович был счастлив.

В феврале 1933 года за выдающиеся успехи в конструировании тяжелых цельнометаллических самолетов и за их внедрение в серийное производство Петлякова наградили орденом Красной Звезды, а в декабре — орденом Ленина.

Петлякова называли правой рукой Туполева. А он мечтал о самостоятельной работе. И в 1936 году занял должность начальника конструкторского отдела, а летом 1937 года стал заместителем главного инженера ЦАГИ. Среди прочего он отвечал за летные испытания новых машин и передачу их в серийное производство.

Лауреат Ленинской и Сталинской премий авиаконструктор Леонид Львович Кербер вспоминал Петлякова:

«На любом совещании он сидел молча, только пытливые и умные глаза выдавали работу его мысли. Вслушиваясь в мнения, он анализировал их, отбрасывал всю словесную шелуху (а на совещаниях, особенно в министерствах, ее наберется процентов восемьдесят от сказанного), вынашивал решение, затем четко, немногословно его сообщал.

Большинство этот процесс не понимало и считало Петлякова простым исполнителем воли и решений Туполева. На самом деле это было не так. Конечно, общие решения принимал Туполев. Детальную же разработку вел Владимир Михайлович.

А чертежи самолета Пе-2 он выпустил уже без всякого участия Туполева. Короче, он был совершенно самостоятельным главным конструктором…

Он был мягким, застенчивым человеком. Прикрикнуть, а тем более отругать подчиненных он не мог, точно так же, как не привык жаловаться на них начальству. Коллектив эти его черты знал, уважал Владимира Михайловича и работал дружно, а главное, внутренне очень напряженно».

Петляков занялся созданием дальнего четырехмоторного бомбардировщика — ТБ-7. В 1936 году начались летные испытания. И самолет понравился знаменитому летчику-испытателю Герою Советского Союза Михаилу Михайловичу Громову.

Петлякова отправили в служебную командировку во Францию и Соединенные Штаты — изучать европейское и американское авиастроение. А осенью 1937 года арестовали — вместе с целой группой работников ЦАГИ. Обвинение стандартное: «вредительство».

Владимира Петлякова определили в так называемую «шарашку», где бесплатно трудились арестованные специалисты, — в Центральное конструкторское бюро № 29 Наркомата внутренних дел СССР. Ему поручили создание совершенно нового дальнего высотного скоростного истребителя. Его именовали «Соткой». Владимир Михайлович справился с заданием в рекордные сроки. Так появился двухмоторный высотный истребитель, снабженный герметичной кабиной. В мае 1940 года во время первомайского парада его самолет показал восхищенным зрителям фигуры высшего пилотажа.

Но Красная армия уже приняла на вооружение истребитель, разработанный Артемом Ивановичем Микояном и Михаилом Иосифовичем Гуревичем. К тому же и война в Испании, и Финская кампания, и начавшаяся в Европе Вторая мировая изменили потребности военно-воздушных сил. В небе разыгрывались настоящие сражения. И бомбардировочная авиация приобрела особое значение.

Летом 1940 года объединенные англо-французские силы были разбиты вермахтом. Франция поспешно капитулировала. Островная Англия могла выжить только с помощью Соединенных Штатов и полностью зависела от доброй воли президента Франклина Рузвельта, которого в ноябре 1940 года переизбрали на третий срок.

Нацистская Германия располагала значительными сухопутными силами, но Адольф Гитлер и его генералы не решились совершить бросок через пролив Ла-Манш и высадиться на Британских островах. Германия не располагала флотом, достаточным для такой грандиозной десантной операции. Тогда рейхсмаршал Герман Геринг твердо пообещал фюреру, что его летчики сравняют Англию с землей.

24 августа 1940 года первые бомбы упали на Лондон, и в Ист-Энде вспыхнули пожары. А через две недели, 7 сентября, в субботу, небо словно заволокло тучами — немецкие бомбардировщики обрушились на город. Их прикрывали истребители, которые вились вокруг них, как пчелы вокруг матки. Ночью немецкие самолеты вернулись — 247 «Юнкерсов». Бомбили до 4.30 утра.

С этого дня бомбардировки продолжались каждый день, и утром, и ночью. 170 «Юнкерсов» днем, 200 — ночью. Тысячи лондонцев остались без крова. В уцелевших домах не было ни газа, ни электричества, ни воды. Многие убежища оказались недостаточной защитой от мощных бомб. В Англии только что появившемуся телевидению запретили выходить в эфир: опасались, что вражеские бомбардировщики будут наводить на цель по излучению телепередатчиков. По всему городу погасли огни, Лондон погрузился в темноту. Приняли закон, который запрещал несанкционированное использование сирен и заводских гудков. В июне 1940 года церквям запретили звонить в колокола.

Зенитный огонь был поначалу малоэффективным. В сентябре 1940-го на один сбитый самолет уходило 30 тысяч выпущенных снарядов. Ситуация изменится, лишь когда у англичан появятся радиолокаторы, которые снизили эффективность налетов немецкой авиации на Лондон. Уходя от зенитного огня, немецкие бомбардировщики сбрасывали груз с большой высоты и промахивались. Вместо портов и железных дорог бомбы попадали в жилые дома.

Бомбардировщики превратились в оружие стратегической важности. И Владимиру Петлякову поручили срочно переделать свой новый истребитель в трехмоторный пикирующий бомбардировщик, крайне нужный войскам. «Так появилось постановление правительства, — вспоминал заместитель Петлякова Александр Михайлович Изаксон, — где нам предлагалось сделать из “сотки” пикирующий бомбардировщик».

Петляков исполнил казавшееся невыполнимым задание. Более того, он блестяще справился с задачей. Испытывал новый самолет известный летчик-испытатель Петр Михайлович Стефановский, будущий генерал и Герой Советского Союза. Он уважительно говорил о Петлякове: «Я много лет работал с конструктором. Чудесный был человек. Простой, обходительный, уравновешенный, вечно обуреваемый новыми мыслями, идеями, поисками».

Новая машина так понравилась, что ее сразу запустили в серию. Начальник ВВС РККА генерал-лейтенант Яков Владимирович Смушкевич[5] 23 мая 1940 года предложил наркому авиапромышленности Алексею Ивановичу Шахурину немедленно начать производство самолета на заводе № 22 в Филях: «“Сотка” летает быстрее, кроме того, этот самолет, судя по макету, очень хорошо приспособлен для бомбометания из пикирующего положения. И “Сотка” имеет большие перспективы для развития».

Летом 1940 года Владимира Михайловича освободили вместе с помощниками. Началась новая жизнь, невероятно насыщенная. «Сотку» переименовали в Пе-2. Так появился один из главных бомбардировщиков времен Великой Отечественной. Вот что показали результаты испытаний:

«Самолет Пе-2, построенный на заводе № 39 имени Менжинского, является первым отечественным скоростным пикирующим бомбардировщиком. Полученные максимальные скорости ставят Пе-2 в ряды лучших наших серийных и, по имеющимся данным, европейских самолетов данного класса.

Широкое применение электромеханизации и частичное внедрение автоматов значительно облегчает управление агрегатами самолета и моторов. Установленные на самолет модифицированные моторы… можно нормально эксплуатировать на всех высотах на номинальной мощности без ограничения времени».

Экипаж Пе-2 — три человека: командир, штурман и стрелок-радист. Вооружение — пять пулеметов для защиты от истребителей врага.

В феврале 1941 года Петлякова утвердили главным конструктором авиазавода № 22, ныне это Государственный космический научно-производственный центр имени М. В. Хруничева. Здесь накануне войны и начался серийный выпуск пикирующего бомбардировщика Пе-2. В марте Владимир Михайлович получил Сталинскую премию 1-й степени.

Уже после начала войны, в августе 1941 года, взлетит и созданный им двухмоторный высотный истребитель Пе-3.

Петляков, понимая, как меняется авиационное дело, пытался всячески упростить работу пилота. Он говорил своим сотрудникам: «Нельзя загружать экипаж сложными операциями. Надо по возможности лучше механизировать и автоматизировать самолет, электрифицировать его системы».

Авиастроение стремительно развивалось. И пилоты по существу жаловались на конструкторов: «Машина слишком сложна в технике пилотирования, особенно на взлете и посадке. Эксплуатация самолетов требует летчиков выше средней квалификации, рядовой летчик овладевает машиной с трудом».

Пилотам предстояло осваивать новую технику. Но на это требовалось время.

Почти сразу после начала войны советская морская авиация нанесла удар по Берлину — бомбовый груз на столицу нацистской Германии сбросили самолеты ДБ-3. Этот дальний бомбардировщик был создан известным авиаконструктором Сергеем Владимировичем Ильюшиным.

Затем Сталин распорядился отправить на Берлин летающие крепости — гигантские по тем временам четырехмоторные самолеты Петлякова Пе-8. Министерство обороны России опубликовало рукописный приказ Государственного Комитета Обороны, продиктованный Сталиным, о бомбардировке Берлина:

«Обязать 81-ю авиадивизию во главе с командиром дивизии тов. Водопьяновым с 9-го на 10-е августа или в один из следующих дней, в зависимости от условий погоды, произвести налет на Берлин.

При налете кроме фугасных бомб обязательно сбросить на Берлин также зажигательные бомбы малого и большого калибра. Иметь в качестве запасной цели для бомбежки город Кёнигсберг[6]».

Знаменитый летчик Михаил Васильевич Водопьянов — один из первых Героев Советского Союза. В июле 1941-го комбриг Водопьянов был назначен командиром только что созданной 81-й дальнебомбардировочной авиационной дивизии. Приказ о ее создании подписал заместитель народного комиссара обороны СССР и начальник Генерального штаба Красной армии генерал армии Георгий Константинович Жуков. В состав дивизии вошли дальнебомбардировочные полки особого назначения, предназначенные для выполнения специальных задач. Они были оснащены тяжелыми бомбардировщиками Петлякова — Пе-8. Они могли обрушить на Берлин значительно большую бомбовую нагрузку, чем другие самолеты. При этом Пе-8 вполне хватало горючего, чтобы долететь до Берлина и вернуться назад.

Будущий маршал авиации Александр Александрович Новиков командовал авиацией Северо-Западного направления и находился в Ленинграде. В один из августовских дней ему поступил приказ принять на аэродроме в Пушкине 81-ю авиадивизию тяжелых бомбардировщиков Пе-8.

Обеспечить их использование для налета на Берлин Сталин поручил командующему ВВС Красной армии генерал-лейтенанту авиации Павлу Федоровичу Жигареву, который тайно прилетел в Ленинград.

Собрали экипажи, которым предстояло бомбить Берлин, и генерал Жигарев зачитал им приказ Сталина. Один из летчиков вспоминал: «В штабе к большой классной доске флаг-штурман прикалывает карту. Жирная черная линия тянется через материк, море, снова материк и упирается концом в Берлин. От Берлина черная линия уходит в море, делает несколько изгибов и возвращается к исходному пункту. Все стало ясно — полет намечен на Берлин. Флагманский штурман подробно знакомит с планом полета, курсом, высотой, временем и скоростью».

Берлин бомбили ночью. Когда бомбардировщики на рассвете возвращались над Финским заливом, служба воздушного наблюдения и оповещения Кронштадта их засекла. Самолеты приняли за немецкие. На перехват поднялись истребители военно-воздушных сил Балтийского флота. Но тут стало ясно, что это свои самолеты, советские…

Комбриг Водопьянов сам пилотировал одну из машин. Она была подбита, но он сумел совершить вынужденную посадку на территории Эстонии, уже захваченной немцами. Вторым пилотом у Водопьянова был выходец из Эстонии Эндель Карлович Пусэп. Благодаря ему удалось узнать безопасную дорогу до линии фронта и выйти к своим, чтобы воевать дальше.

12 августа главная армейская газета «Красная звезда» сообщила: «В ночь с 10 на 11 августа имел место новый налет советских самолетов на военные объекты в районе Берлина. Сброшены зажигательные и фугасные бомбы большой силы». В тот же день начальник штаба Верховного главнокомандования вермахта генерал-фельдмаршал Вильгельм фон Кейтель приказал группе армий «Север»: «Как только позволит обстановка, следует совместными усилиями соединений сухопутных войск, авиации и военно-морского флота ликвидировать военно-морские базы противника на островах Даго и Эзель. Особенно важно уничтожить вражеские аэродромы, с которых осуществляются воздушные налеты на Берлин. Координация проведения подготовительных мероприятий поручается командованию сухопутных войск».

Имперский министр народного просвещения и пропаганды Йозеф Геббельс злобно записал в дневнике:

«Вскоре после полуночи в Берлине воздушная тревога. Истинные причины этой воздушной тревоги сначала были весьма загадочными. Тревога была объявлена только тогда, когда несколько бомб уже сброшены. Самолеты проскользнули в столицу совершенно бесшумно и незаметно. Сначала можно было предполагать, что это были новые английские бомбардировщики, которые отличаются чрезвычайной высотой полета.

Но вскоре было неопровержимо установлено, что здесь могли быть только советские самолеты. Материальный ущерб не так велик, как, вероятно, ущерб моральный».

Материальный ущерб будет позже, когда Красная армия начнет крушить вермахт и вступит на немецкую землю…

В сентябре 1941-го Владимира Петлякова наградили вторым орденом Ленина «за выдающиеся успехи в области конструирования боевых самолетов, принятых на вооружение военно-воздушными силами Красной армии».

Бомбардировщик Пе-8 очень пригодился во время Курской битвы, где летчики помогали танкистам.

На дальних бомбардировщиках Пе-8 летал и Герой Советского Союза известный летчик-испытатель Марк Лазаревич Галлай. Летом 1943 года его самолет был сбит над Брянском. Экипаж покинул машину на большой высоте. В Брянских лесах они отыскали партизан, имевших радиосвязь с Центром, и их на самолете У-2 вывезли на Большую землю. Пилоты таких машины были на вес золота.

«Красная звезда» поместила репортаж, который так и назывался — «Петляков»:

«На рассвете звенья пикирующих бомбардировщиков “Петляков-2” шли курсом на запад громить вражеские тылы. Вот уже пройдена линия фронта, четко обозначенная вспышками огня артиллерии. Еще несколько минут, — и экипажи пикировщиков уже видят цель: узловую станцию, длинные вереницы вагонов на путях, слегка дымящие паровозы.

Немецкая зенитка, точно всполошившись, открывает бешеный огонь по самолетам. “Петляковы” увеличивают интервалы и дистанции, ловко маневрируя, приближаются к цели. Требуется большое искусство летчика, нужны высокие маневренные качества самолета, чтобы миновать эту густую завесу огня.

Круто накреняясь и отворачиваясь от черных клубков, самолеты подходят все ближе к станции, и огонь зенитных батарей отстает от них. Наконец, головное звено резко разворачивается. Наклонив острые носы, самолеты берут угол и, по-ястребиному нацеливаясь всем своим телом, стремительно падают к земле. Затем, боевым разворотом рассекая воздух, взмывают резко вверх.

Раздаются оглушительные раскаты первых взрывов. Вверх брызжут языки огня, взметываются куски вагонов, шпал, рельсов. Земля железнодорожной насыпи, превращенная в пыль, виснет облаком над путями.

За первым звеном на боевой курс ложатся следующие. Они стремительно пикируют, выбирая себе объекты, бьют точно и сокрушительно. Вспыхивают вагоны с боеприпасами. Воздух содрогается от сплошного раската взрывов. Огонь уже охватывает пакгаузы, в которых что-то взрывается.

Но к этому времени в воздухе маячат запоздавшие “Мессершмитты”. Они яростно кидаются в атаку, но сосредоточенный и дружный огонь наших стрелков охлаждает пыл вражеских истребителей. Отвалив, они идут в атаку вторично. Однако пикировщики, рассредоточившиеся после бомбежки и маневрирования в зоне зенитного огня, моментально образуют плотный строй. Стрелки бьют по атакующим вверх и вниз из кинжальных пулеметов. Истребители, вторично встретив отпор, шарахаются в сторону.

“Петляков-2” ходит в любую погоду. В солнечный день этот самолет, благодаря скорости и маневренности, избегает встреч с истребителями противника и минует зенитный огонь. В облачную погоду летчики, используя качества своего самолета как пикировщика, ловко и быстро выскакивают из-за облаков и вовремя уходят от противника».

А Владимир Михайлович уже работал над высотным бомбардировщиком, недоступным вражеской зенитной артиллерии.

В октябре 1941-го Петляков эвакуировал свой завод из Москвы в Казань. Работа на новом месте шла непросто. 10 января 1942 года Петлякову по междугородней правительственной ВЧ-связи позвонил помощник наркома авиационной промышленности Алексея Ивановича Шахурина: вас срочно ждут в Москву.

Находившийся в распоряжении завода транспортный «Дуглас» только что улетел. Ехать поездом Петляков отказался, в ту пору поездка занимала двое суток: слишком долго, в войну время не ждет. Решил лететь на одном из своих самолетов, которые перегоняли на фронт. Вместе с ним, но на другом самолете полетел его первый заместитель Александр Михайлович Изаксон. Он вспоминал:

«Выхода нет, надо лететь на Пе-2.

Я подошел к Владимиру Михайловичу Петлякову:

— На котором из этих самолетов вы полетите?

— Да вот на эту машину я уже положил свой чемодан.

Я положил свои вещи в другую машину.

— Владимир Михайлович, а парашюты есть?

— Да что вы, Александр Михайлович, какие парашюты! Смотрите, какая низкая облачность. Пойдем на высоте метров сто, если не ниже. Все равно парашюты не понадобятся, да и вылезать из кабины нам, людям неопытным, — дело безнадежное».

Петляков занял место стрелка-радиста. И полетели. Александр Изаксон рассказывал:

«Я обратил внимание, что стрелок все время переговаривается по внутреннему телефону и куда-то смотрит в сторону.

Когда мы сели, стрелок сказал:

— Вторая машина сгорела. Сгорела в воздухе.

Горящая машина упала в дебри леса, и потом ее отыскали с большим трудом. Все, кто летел на ней, погибли».

Погиб и Владимир Михайлович Петляков.

Причиной катастрофы комиссия назвала пожар на борту самолета. Вероятно, подтекал бензин — результат нарушения правил и инструкций. В некрологе говорилось:

«Почти 25 лет своей жизни товарищ Петляков отдал делу создания советских самолетов. Среди работников нашей авиации имя Владимира Михайловича широко известно как автора и конструктора ряда мощных советских самолетов, завоевавших Советскому Союзу славу могучей авиационной державы».

А выпуск и модернизацию созданных им самолетов поручили его коллеге — Владимиру Михайловичу Мясищеву. А Мясищев молодым конструктором начинал под руководством Петлякова. Он вспоминал:

«Конструктор и технолог он был с большой буквы. По характеру молчаливый. Поручил мне, юнцу, разработать стыковочные узлы для крыла тяжелого бомбардировщика ТБ-1 и следил за каждым шагом. Подойдет сзади, станет за спиной и смотрит на чертеж, ничего не говорит.

Лишь изредка остановит меня и спросит: «А здесь как мы будем делать?» Я сразу чувствовал — заметил слабое звено и тактично направляет меня. Мы вместе искали решение. В итоге узлы получились удачные. И применялись на многих самолетах».

А на авиационном заводе в Казани уже заглядывали в будущее. На самолетах Петлякова устанавливали жидкостный реактивный двигатель, который позволял быстро увеличить скорость, чтобы уйти от атакующих истребителей или выйти из зоны зенитного огня. Занимались этим молодые тогда Сергей Павлович Королев и Валентин Петрович Глушко, будущие создатели ракетно-космических систем.

То есть в работе над наследством Петлякова сошлись сразу три выдающихся конструктора — Королев, Глушко, Мясищев.

В марте 1942 года постановлением Государственного Комитета Обороны была создана Авиация дальнего действия при Ставке Верховного главнокомандования.

Задачи:

— нанесение бомбовых ударов по административно-политическим и военным объектам глубокого тыла противника;

— нарушение транспортного сообщения противника;

— уничтожение складов в ближнем тылу;

— бомбардировки противника на линии фронта для обеспечения стратегических операций.

Так формировалась советская стратегическая авиация. Бомбили железнодорожные узлы в немецком тылу, армейские склады, разрушая способность вермахта сопротивляться Красной армии. Пе-8 был единственным самолетом, способным нести сверхтяжелые бомбы.

Владимир Николаевич Челомей, будущий конструктор ракетно-космической техники, предложил идею беспилотных самолетов-снарядов, которые подвешивались бы на тяжелые бомбардировщики и сбрасывались вне зоны вражеских средств ПВО. Дальше включается собственный реактивный двигатель, который направляет самолет-снаряд точно в цель. Когда весной 1944 года стали испытывать его первые крылатые ракеты, то запускали с бомбардировщиков Пе-8.

После разгрома нацистской Германии главная газета страны «Правда» опубликовала фотографию бомбардировщика, созданного Владимиром Михайловичем Петляковым, и написала: «Оружие Победы»!

Выдающийся авиаконструктор Владимир Михайлович Мясищев носил погоны генерал-майора-инженера, «Золотую Звезду» Героя, депутатский значок, он был лауреатом всевозможных премий. К нему в гости приезжали руководители государства, чтобы познакомиться с его новыми проектами. Он не просто шел нехожеными тропами, он заглядывал в будущее, иногда еще не было технических средств, чтобы реализовать его невероятные идеи.

Владимир Мясищев дважды участвовал в разработке проекта «Буран». Один из этих проектов хорошо известен — это создание орбитального корабля многоразового использования, который так и назвали — «Буран». В 1987 году, когда самого авиаконструктора уже не стало, космический корабль «Буран» и ракету «Энергия» доставили на космодром Байконур на одном из последних самолетов Владимира Михайловича Мясищева. За четверть века до этого ему было приказано прекратить их выпуск.

Но мало кто знает, что почти семь десятилетий назад Мясищев создавал свой «Буран». Это был совершенно секретный проект — разработать межконтинентальную крылатую ракету, способную обрушить ядерное оружие на страны НАТО. И он создал эту ракету. Но работу над ней прекратили раньше, чем она успела взлететь.

Его идеи часто опережали время, и слава потом доставалась другим.

Мясищев родился в 1902 году в воспетых Иваном Сергеевичем Тургеневым местах в Тульской губернии. Однажды он признался жене, что ненавидит свое детство. Почему? Его мать ушла из семьи и вновь вышла замуж. Хотя она звала к себе сына, тот не переступил порог чужого дома. Вскоре мать с новой семьей навсегда уехала в Польшу. Эта трагедия не могла не сказаться на нем, хотя внешне Владимир Михайлович оставался веселым и общительным человеком.

В 1920 году Мясищев поступил в Московское техническое училище. И увлекся авиацией. С 1923 года трудился на научно-опытном аэродроме. Тема дипломного проекта — «Цельнометаллический истребитель». Руководителем диплома был сам Андрей Николаевич Туполев. Он же и взял подающего надежды молодого человека к себе в ЦАГИ, кузницу всех авиационных кадров страны.

Жена Владимира Михайловича — Елена Спендиарова, дочь знаменитого композитора. Летом 1927 года Мясищев поехал в первый свой отпуск в Крым. В Судаке не смог устроиться, и ему посоветовали попроситься на дачу известного армянского композитора и дирижера Александра Афанасьевича Спендиарова, только что ставшего народным артистом Армянской ССР. Его действительно приютили — и не только на время отпуска, но и на всю жизнь.

А в Москве молодого конструктора Мясищева зачислили в бригаду, которая работала над первым советским четырехмоторным бомбардировщиком ТБ-1 (или АНТ-4). И это на всю жизнь определило его профессиональные пристрастия — он строил бомбардировщики.

Его первая яркая идея — бомбардировщик-торпедоносец, способный исполнять боевые задания и днем и ночью, и в сложных метеорологических условиях. Проектные работы над самолетом, названным Т-1 (или АНТ-41), начались в августе 1934 года.

Мясищев столкнулся с проблемами, которые казались неразрешимыми.

Известный летчик-испытатель Герой Советского Союза Марк Лазаревич Галлай рассказывал:

«С появлением новых скоростных самолетов в авиации едва ли не всех передовых стран прокатилась волна таинственных, необъяснимых катастроф. Случайные свидетели, наблюдавшие эти катастрофы с земли, видели во всех случаях почти одинаковую картину: самолет летел совершенно нормально, ничто в его поведении не внушало ни малейших опасений, как вдруг внезапно какая-то неведомая сила, будто взрывом, разрушала машину — и вот уже падают на землю изуродованные обломки: крылья, оперение, фюзеляж…

Новому грозному явлению было дано название флаттер — от английского слова flutter — трепетать, но еще Мольер сказал, что больному не делается легче оттого, что он знает, как называется его болезнь по-латыни».

Во всем мире в 1920-е годы один за другим гибли летчики-испытатели, поднимавшие в воздух новые самолеты, которые развивали уже значительные по тем временам скорости. Машину внезапно охватывала бешеная дрожь, и она разваливалась прямо в воздухе.

На избавление от флаттера у Мясищева ушло четыре месяца. Это была действительно серьезная проблема, мучившая авиаконструкторов. Сначала казалось, что все дело в резонансе. Известно же, что солдатам на мосту не разрешали ходить строем, чтобы он не рухнул. Но авиация столкнулась с куда более сложным явлением. Над проблемой флаттера ломали голову многие математики. В ЦАГИ этим занималась специальная группа. Подключили Мстислава Всеволодовича Келдыша, будущего президента Академии наук СССР, трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и двух Сталинских премий. Он обнаружил, что выводы, сделанные группой, ошибочны. Их применение привело бы к гибельным для самолетостроения последствиям. Келдыш первым понял природу этого таинственного явления, рассчитал математическую модель крыла и объяснил, как надо избегать флаттера. За этим решением стояло не только гениальное озарение, но и многие часы вычислений — компьютеров еще не было.

Вторая проблема, с которой столкнулся молодой авиаконструктор Мясищев, именовалась шимми — по названию модного тогда танца. Из-за шимми тоже погибло немало машин. Первые самолеты при посадке опирались на третье, хвостовое колесо. Чтобы дать самолетам возможность садиться на высоких скоростях, сменили схему и поставили носовое колесо. Но это колесо почему-то виляло из стороны в сторону, и машина попадала в аварию.

Мстислав Келдыш, которого попросили о помощи, задался вопросом, который другим не приходил в голову: а как надувное колесо самолета взаимодействует с поверхностью, по которой катится? Он разработал математическую модель этого взаимодействия, и авиаконструкторы забыли, что такое шимми.

Разработанный Мясищевым первый советский торпедоносец отличался передовыми техническими решениями. Но в серию не пошел.

Молодого конструктора в 1936 году отправили в командировку в Соединенные Штаты — знакомиться с работой заокеанских коллег. Ему предстояло освоить серийный выпуск в Москве двухмоторных пассажирских самолетов фирмы «Дуглас» по купленной у американцев лицензии. Завод № 84 в Химках с 1939 года осваивал американские самолеты, переделывая американские чертежи и переводя дюймы в сантиметры и миллиметры, — в Соединенных Штатах своя метрическая система.

Мясищева утвердили главным конструктором специализированного конструкторского бюро. Под его руководством освоили выпуск самолета, который успешно использовался и как транспортно-пассажирский, и как дальний бомбардировщик. Он очень пригодился в войну — для бомбардировок, доставки боеприпасов, эвакуации раненых, переброски грузов. Но самолет выпускался под названием Ли-2 — в честь главного инженера завода № 84 Бориса Павловича Лисунова, который тоже ездил в Америку изучать технологию сборки «Дугласов»… Почему? Владимир Михайлович Мясищев в начале 1938 года был арестован как «вредитель». Приговор: 10 лет исправительно-трудовых лагерей.

Владимиру Мясищеву еще повезло. Его отправили не в лагерь, а в шарашку — так именовались конструкторские бюро, в которых работали заключенные. В Особом конструкторском бюро собрали цвет отечественного авиастроения, начиная с самого Андрея Туполева.

Мясищеву поручили руководить бригадой, работавшей над крылом самолета, который создавал другой талантливый авиаконструктор, Владимир Михайлович Петляков. В январе 1942 года он полетел на одном из своих самолетов, которые перегоняли на фронт. Самолет загорелся и рухнул. Петляков погиб. Вместо него заниматься производством и модернизацией бомбардировщиков Пе-2 поручили Мясищеву.

Параллельно Мясищев предложил создать дальний высотный бомбардировщик ДВБ-102 с очень мощным двигателем. Вскоре его освободили, чтобы он занялся этим проектом. В 1942 году начались летные испытания. Мясищев получил благодарственную телеграмму от Сталина и премию, которую передал в Фонд обороны.

Самолет не пошел в серию. Но идеи Мясищева сыграли важную роль в развитии отечественного авиастроения. Это был его стиль — создавать принципиально новое. Сам Владимир Михайлович говорил:

«Производительность труда конструктора измеряется не в конструкторском бюро КБ, а в цехе и на аэродроме… Все новое продвигается всегда с трудом и только личными усилиями автора конструкции. Я приветствую всякие соревнования и конкурсы и поэтому приветствую и конкурс на лучшие конструкции.

Но, конечно, надо помнить, что это будет не идеальная конструкция «на вечные времена», и она не должна сеять самоуспокоенность. Это качество (имею в виду самоуспокоенность) должно отсутствовать у конструктора».

Летом 1944 года Мясищев и его коллеги построили высотный дальний бомбардировщик ДВБ-108. Понимая значение дальней авиации, Мясищев занялся проектированием четырехмоторных тяжелых бомбардировщиков с герметичной кабиной, что обеспечивало нормальные условия для экипажа. Алексей Иванович Шахурин, который всю войну был наркомом авиационной промышленности, вспоминал:

«Сильное впечатление произвел Владимир Михайлович Мясищев. Он начал заниматься конструированием еще в студенческую пору и сразу обратил на себя внимание Туполева, под руководством которого затем работал несколько лет.

Владимиру Михайловичу довелось участвовать в создании тяжелых бомбардировщиков. Они и стали главным делом его жизни. Талантливый инженер, он возглавил накануне войны конструкторское бюро.

Владимир Михайлович был человеком несколько другого склада, чем Туполев. Внешне суховатый, замкнутый, он не шел на сближение, пока не чувствовал искренности, тепла, человеческого отношения. Сдержанным был и в разговоре. Мало отвлекаясь на какие-либо внеслужебные дела, на побочные темы, Мясищев отвечал только на вопросы по существу, поэтому казалось, что он целиком поглощен мыслью, с которой пришел.

Однако я не раз убеждался, что, несмотря на внешнюю суховатость, он умело руководил крупным коллективом».

В 1944 году Мясищев получил погоны генерал-майора и за создание боевых самолетов в годы Великой Отечественной войны — полководческий орден Суворова 2-й степени, а в 1945-м — орден Ленина. Но его новый самолет в воздух не поднялся.

Мясищев предлагал все новые и очень интересные проекты дальних бомбардировщиков. На одном из них ведущим конструктором был Михаил Кузьмич Янгель. Перспективной была идея реактивного бомбардировщика РБ-17 с четырьмя турбореактивными двигателями.

Заместитель командующего и главный инженер ВВС Красной армии генерал-полковник Александр Константинович Репин 12 февраля 1946 года утвердил заключение, в котором говорилось:

«Предъявленный в эскизном проекте самолет является первым отечественным бомбардировщиком с реактивными двигателями и представляет интерес для военно-воздушных сил Красной Армии.

По летным данным предъявленный в эскизном проекте самолет значительно превосходит серийные бомбардировщики с поршневыми двигателями».

Но тогда идеи Мясищева не были воплощены в жизнь. Решили, что бомбардировщики будут строить другие конструкторы: Андрей Николаевич Туполев и Сергей Владимирович Ильюшин.

А после войны, в феврале 1946 года, конструкторское бюро Мясищева вообще закрыли. Его лишили любимого дела. В качестве компенсации назначили деканом самолетостроительного факультета Московского авиационного института. Прекрасная должность, но не для конструктора, который сам хочет создавать самолеты. Он стал и руководителем кафедры «Конструкция и проектирование самолета» и в генеральском мундире читал студентам лекции. Владимир Михайлович говорил:

— Товарищи, вас привела в эти стены любовь к авиации. Это отрадно, но запомните: жизнь не раз проверит, испытает крепость вашего чувства. Не изменяйте ему никогда, ни при каких, даже самых неблагоприятных, обстоятельствах…

Вам предстоит научиться не просто создавать самолеты — это, в сущности, не трудно, — а создавать самолеты, отличающиеся новизной. Иначе зачем строить их, не правда ли?.. А раз так, вы должны стремиться вкладывать в машины оригинальные идеи, тем самым отличая хороший проект от посредственного.

Туполев за глаза иронически звал его «Вольдемаром». Владимир Михайлович Мясищев в юности играл в театре, и некая театральность в его поведении была заметна. Он всегда тщательно готовился к выступлениям, стоя у зеркала, продумывал эффектные позы, движения рук.

Мясищев не позволял себе прийти на работу в мятых брюках, расхристанный. Уже потом, в более спокойные годы, мог долго выбирать подходящий галстук. И всегда выглядел очень импозантно. Мясищев не давал себе поблажек, не позволял расслабляться. В войну выкуривал по пять пачек «Казбека» в день, потом бросил курить. Он не позволял себе никакого панибратства, разговоров на «ты». Раздражаясь, не кричал, а говорил язвительно.

Он нравился не всем начальникам. В результате в сентябре 1948 года его освободили от должности декана в МАИ, лишили должности заведующего кафедрой. Но тут он понадобился Сталину.

Начавшаяся в 1950 году война на Корейском полуострове показала, что бомбардировщики с поршневыми двигателями устарели. В США уже строили межконтинентальный стратегический реактивный бомбардировщик Б-52. Стало ясно, что необходимо развивать бомбардировочную авиацию, в том числе срочно нужен межконтинентальный реактивный стратегический бомбардировщик с дальностью полета не менее тринадцати тысяч километров, чтобы достичь территории Соединенных Штатов. Холодная война в любой момент могла перерасти в горячую. Несколько раз мир стоял на грани ядерного конфликта.

В Москве считали, что американскую политику изменила атомная бомба. Располагая ядерным арсеналом, американцы действуют нагло, самоуверенно и готовы пустить в ход ракетно-ядерное оружие. В 1948 году командование стратегической авиации Соединенных Штатов имело 60 бомбардировщиков, способных нести ядерное оружие, в 1950-м — 250, в 1953-м — тысячу. И началось строительство авиабаз поближе к советской территории. Командование стратегической авиации было готово бомбить Советский Союз. Планировщики исходили из того, что идеальный план — нанести упреждающий удар, чтобы не позволить советской армии пустить в ход собственное оружие.

Создание ядерного оружия в СССР оказалось психологическим ударом для Запада, где господствовало убеждение в отсталости российской науки. Американцы были захвачены врасплох и перестали чувствовать себя в полной безопасности, которую прежде им придавало выгодное географическое положение — Соединенные Штаты далеки от Европы с ее войнами. В Советском Союзе шла модернизация вооруженных сил, ускоренными темпами создавалась новая техника, ядерное вооружение, океанский флот. 18 октября 1951 года ядерную бомбу сбросил самолет Ту-4 над Семипалатинским полигоном. Стало ясно, что это оружие можно применять.

Теперь недоставало только средств доставки. Ту-4 был дальним бомбардировщиком, но не межконтинентальным. Он не мог долететь до Америки. Говорили: ядерная бомба без средства доставки — это пуля без пистолета. Исполнить эту задачу Сталин первоначально поручил Туполеву. Но Андрей Николаевич ответил, что не в состоянии построить стратегический бомбардировщик с турбореактивными двигателями. До Соединенных Штатов на существовавших в тот момент двигателях долететь было невозможно: топлива не хватало.

Тогда Сталин обратился к Мясищеву. Владимир Михайлович сказал, что сделает.

Сталин в марте 1951 года распорядился создать Мясищеву новое конструкторское бюро в Филях. Этим занимался 1-й заместитель Сталина в правительстве Николай Александрович Булганин. Штатский человек, он получил маршальские звезды, стал замом Сталина и в Военном ведомстве, а также председательствовал в Бюро по военно-промышленным и военным вопросам при Совете министров СССР.

Постановлением Совета министров СССР от 24 марта 1951 года конструкторскому бюро Мясищева поручалось спроектировать и построить скоростной дальний бомбардировщик с четырьмя двигателями. Летные испытания наметили на декабрь 1952 года. И он в кратчайшие сроки построил самолет! С полностью автоматизированной системой управления. Система навигации, прицеливание — всем управляла электроника.

Как ему это удалось? Мясищеву в срочном порядке передавали лучших специалистов со всей страны. И он собрал в своем КБ очень талантливых людей. Ветераны вспоминали, что после решения об образовании нового Объединенного конструкторского бюро для создания стратегического бомбардировщика все были поставлены на ноги. Мясищеву разрешалось переводить сотрудников из любых предприятий. Владимир Михайлович запросто приходил к новому министру авиационной промышленности Дементьеву и твердо говорил:

— Петр Васильевич! Что-то не решается очень важный вопрос. Как мне поступить, вы его решите? Или мне попросить ЦК партии вам помочь?

Вопрос решался немедленно.

Научным консультантом проекта стал академик Келдыш. Он вообще сыграл огромную роль в развитии авиации. Келдыш сумел поставить математику на службу инженерно-конструкторскому делу. И потому оказался так полезен.

Проект Мясищева стал реальностью. Лауреат Ленинской премии авиаконструктор Георгий Николаевич Назаров отмечал: «Главная черта Мясищева — прозорливость, какой-то невероятный нюх на будущие тенденции развития авиации. Оттого-то он создавал машины, отвечавшие самым современным требованиям».

О том же писал и летчик-испытатель Марк Галлай: «Владимир Михайлович — новатор в буквальном, первозданном смысле слова. Он удивительно чувствовал грань между новаторством и авантюризмом. Грань невидимую, но существующую. Он приближался к ней, но никогда ее не переходил».

Туполев не хотел отставать. Его самолет взлетел в ноябре 1952 года, но машина была еще «сырой». А самолет Мясищева М-4 впервые поднялся в небо 20 января 1953 года, и его сразу запустили в серийное производство. На следующий год его показали на первомайском параде. Это был первый стратегический бомбардировщик, способный нести на борту ядерное оружие. В 1956 году выпустили доработанный вариант — М-6 — с большей дальностью полета. В странах НАТО мясищевский бомбардировщик именовали «Бизоном». В 1957 году Мясищеву присвоили звание Героя Социалистического труда.

Работы над туполевским самолетом хотели закрыть, но Туполев добился права продолжать испытания. В 1957 году Ту-95 тоже приняли на вооружение. У самолета Мясищева скорость была больше и потолок выше, но дальность полета недостаточной. И тогда Мясищев предложил пионерское решение — систему дозаправки в воздухе от самолета-заправщика.

Многие летчики-испытатели поначалу даже отказывались участвовать в испытаниях новой системы. Ее описал технический руководитель испытаний конструктор авиационной техники и кандидат технических наук Леонид Гладун:

«Заправщик спускает из бомболюков шланг, на конце которого конус — датчик топлива. В него летчик заправляемого самолета должен попасть штангой, расположенной перед кабиной пилота. Ее надо выпустить, а она на первых испытаниях замерзала.

Диаметр конуса меньше метра. К тому же он раскачивается. Заправщик висит над головой примерно в 12–15 метрах. Огромный самолет плохо слушается рулей. Пилот нервничает: он вынужден маневрировать крайне осторожно, чтобы не столкнуться с заправщиком. А если что-то не получится, самолет останется без топлива и может рухнуть»

Осенью 1956 года начались опытные заправки. Вполне успешные. Вскоре дозаправка в воздухе стала обычным делом. Занимались этим Герой Советского Союза маршал авиации Владимир Александрович Судец, в ту пору командующий дальней авиацией, 1-й заместитель главнокомандующего и начальник Главного штаба ВВС Сергей Игнатьевич Руденко, тоже маршал авиации и Герой Советского Союза.

Но дозаправка в воздухе не решала главной проблемы. Подсчитали: самолет Мясищева до Соединенных Штатов Америки долетит, а на обратный путь горючего не хватит. Возникла такая идея: отбомбившись, самолет может сесть в Мексике. 1-й секретарь ЦК партии и председатель Совета министров СССР Никита Сергеевич Хрущев взорвался:

— Вы что, думаете Мексика — наша теща? И к ней можно нагрянуть в любое время?

В Институте атомной энергии Академии наук СССР, которым руководил академик Игорь Васильевич Курчатов, изучались и возможности создания ядерных двигателей для самолетов. Этим занимался будущий президент Академии наук Анатолий Петрович Александров.

12 августа 1955 года постановление Совета министров СССР поручило Туполеву и Мясищеву спроектировать и построить самолеты с ядерной силовой установкой, чтобы в случае необходимости обеспечить контрудар по территории Соединенных Штатов.

Впрочем, уже тогда начались разговоры о том, что, может быть, авиация для этого вообще не годится. Нужны ракеты!

Ракетостроение развивалось в двух направлениях. Одно: баллистические ракеты, его поручили Сергею Павловичу Королеву. Другое: создание межконтинентальных крылатых ракет, носителей ядерного оружия — доверили двум авиаконструкторам: Семену Алексеевичу Лавочкину и Мясищеву.

Лавочкин предложил такую схему. Беспилотный самолет поднимался в воздух ракетой-ускорителем, потом отделялся и летел дальше на реактивном двигателе. Проект назывался «Буря». У цели ракета должна была совершить противозенитный маневр и круто спикировать на цель. Летные испытания лавочкинской «Бури» начались в 1959 году. Но к тому времени на вооружение уже была принята королёвская ракета Р-7, и руководство страны решило, что этого достаточно. От разработки Лавочкина отказались.

Такая же судьба постигла и придуманную Мясищевым ракетно-самолетную систему «Буран», способную доставить ядерный груз на территорию США. А ведь академик Келдыш и министр обороны маршал Советского Союза Родион Яковлевич Малиновский просили Хрущева не останавливать эти работы. Келдыш был тогда научным руководителем НИИ-1. Это бывший Ракетный научно-исследовательский институт. Келдыш верил в крылатые ракеты и у себя в институте создал специальные отделы в помощь Лавочкину и Мясищеву. Но даже его авторитета не хватило. Хрущев был непреклонен. Откуда же ему было знать, что очень скоро создатели оружия вернутся к идее крылатых ракет, которые займут важное место в современных арсеналах.

В августе 1958 года в конструкторском бюро у Мясищева побывали высокие гости — Хрущев, Леонид Ильич Брежнев, в ту пору секретарь ЦК по оборонной промышленности, и маршал Малиновский. Владимир Михайлович познакомил их с новейшими разработками.

Мясищев разработал принципиально новый бомбардировщик-ракетоносец М-50, который превысил скорость звука. Он был способен выпустить ракеты по целям еще до входа в зону противовоздушной обороны врага и благополучно вернуться на свой аэродром. Это был первый самолет с полностью автоматизированной системой управления, и экипаж составил всего два человека. На самолетах Мясищева летчики осваивали новую для себя работу — долгие ночные полеты высоко над землей в пустынном небе. Консультантом при создании ракетоносца стал академик Келдыш.

Мясищев получил в 1957 году «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда и Ленинскую премию — более чем заслуженные награды.

Но самолеты будущего Хрущева не вдохновили. Никита Сергеевич искренне недоумевал: зачем тратить деньги на бомбардировщики, когда ракеты точнее и надежнее? Он сделал ставку на ракеты. В декабре 1960 года появилось постановление ЦК КПСС и Совета министров СССР, которое практически прекратило работы по созданию новых самолетов. Разрешили заниматься только совершенствованием уже существующих моделей.

Не ко времени Хрущев охладел к авиации! Из-за этого не реализовались сразу несколько замечательных разработок: среди них — межконтинентальный баллистический бомбардировщик Мясищева М-50, который был в ту пору лучшим в мире. Хрущев не решился закрыть только новые разработки Туполева — его Никита Сергеевич особо уважал. Лавочкину было велено сменить тематику и перейти на зенитные ракеты.

Мясищев и вовсе остался без любимого дела. А ведь он в своем ОКБ занимался и созданием пилотируемой ракеты, и орбитального корабля, и ракетоплана… Но его конструкторское бюро передали создателю ракетной техники Владимиру Николаевичу Челомею, человеку тоже яркому и талантливому.

Но и создание ракет шло очень сложно. В январе 1961 года, напомнила недавно главная военная газета «Красная звезда», на боевом дежурстве была всего одна межконтинентальная ракета, способная достичь территории Соединенных Штатов. Она находилась на ракетном полигоне Плесецк.

Когда конструкторское бюро Мясищева расформировали, его вернули туда, где он когда-то начинал. Утвердили начальником Центрального аэрогидродинамического института имени профессора Н. Е. Жуковского — это главный научный центр отечественной авиации. Почетное назначение! Но для другого человека. Он не получил ни малейшего удовольствия от того, что стал начальником института, где был когда-то рядовым инженером. Представьте себе человека без слуха, которого вдруг назначили директором Большого театра, говорил Мясищев, имея в виду, что занятия наукой — вовсе не для него.

В ЦАГИ Мясищев возглавлял Научно-технический совет и должен был рассматривать проекты своих более счастливых коллег, которым все же разрешили строить самолеты. Коллеги вспоминали, что «он провел структурную перестройку института, в частности — создал лабораторию перспективного проектирования летательных аппаратов».

Но после отставки Хрущева вспомнили и о нем. В ноябре 1966 года Владимира Михайловича вернули в авиастроение. Ему создали небольшое конструкторское бюро, назначили генеральным конструктором Экспериментального машиностроительного завода в Жуковском.

28 ноября 1967 года появилось постановление правительства о создании межконтинентального ракетоносца. Предстояло построить самолет, способный преодолевать зону противовоздушной обороны врага на большой высоте со сверхзвуковой скоростью. Или же, прижимаясь к земле, — на дозвуковых скоростях. Это требовало изменяемой геометрии крыла.

Выполнить задачу взялись сразу трое выдающихся создателей авиатехники — Сухой, Мясищев и Туполев. Кстати, между Сухим и Мясищевым было немало общего. Они оба — в отличие от других авиаконструкторов — так и не были избраны в Академию наук. Туполев и Яковлев стали генерал-полковниками, Ильюшин — генерал-лейтенантом, а Мясищев — генерал-майором. Впрочем, Сухому вообще не дали погоны, он так и остался прапорщиком царской армии. Сухой был человеком замкнутым, никого к себе домой не приглашал. Мясищев любил общество, с удовольствием выступал и участвовал в общественной жизни. Сухой был жестким реалистом, Мясищев брался и за то, что сделать, казалось, невозможно.

В 1972 году союзное Министерство авиационной промышленности изучило все три варианта. Проект Сухого отвергли, чтобы не отвлекать его от работы над истребителями. Вариант Мясищева понравился, но его конструкторское бюро в ту пору было слишком маленьким и не располагало собственной производственной базой, чтобы справиться с таким серьезным заказом. В результате заказ передали мощному Объединенному конструкторскому бюро Туполева. Он вновь опередил Мясищева…

Владимир Михайлович начал прихварывать и новых самолетов уже не создал. В октябре 1978 года он скончался. Его похоронили на Новодевичьем кладбище.

Мясищев был человеком очень одаренным. Невероятный талант, способность и умение принимать смелые, революционные решения. Он всегда был на несколько шагов впереди коллег. Но судьба не была к нему справедлива. Многие его смелые и дальновидные идеи и разработки не были реализованы. А он мог много больше сделать для страны…

Трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, четырех Сталинских и Государственной премий академик и генерал-полковник-инженер Андрей Николаевич Туполев, возможно, самый успешный отечественный авиаконструктор.

За свою жизнь Туполев разработал больше сотни типов самолетов, и семьдесят из них выпускались серийно. На его машинах установлено больше 270 мировых рекордов. Он известен прежде всего как создатель пассажирских самолетов. Большую часть пассажиров в нашей стране перевозили созданные им лайнеры. Но в Великую Отечественную в воздушных боях участвовало девять типов самолетов Туполева, около 5 тысяч туполевских машин сражались тогда в небе.

Андрей Николаевич — еще и создатель стратегической авиации. И по сей день находятся на вооружении стратегический межконтинентальный ракетоносец Ту-160 и стратегический носитель крылатых ракет Ту-95МС.

В чем причина его невероятного успеха?

Заманчивых идей в авиастроении возникает множество. Но даже самые удачные из них редко воплощаются в реальном самолете. Сколько же замыслов Андрея Николаевича осталось неосуществленными! Иногда не удавалось убедить в своей правоте заказчиков. Другие проекты лишь помогали конструктору сделать следующий шаг. Третьи обгоняли свое время и еще не могли воплотиться в металле.

Коллеги отмечали его невероятную интуицию. Он словно чувствовал свой будущий самолет: это же его творение! Один из его заместителей вспоминал, как в работе над самолетом двигатель плохо компоновался с крылом. Конструкторы не знали, что делать. Позвали Туполева. И он сразу понял, что нужно изменить в конструкции: «Прислушавшись, можно было разобрать, как Туполев бурчит: “Вот здесь поток подожмется, здесь расправится, и мы избавимся от интерференции между крылом и гондолой”. Казалось, он видит этот метафизический поток, набегающий на машину, сжимающийся вокруг мотогондолы (это отсек, предназначенный для монтажа двигателя) и, плавно распрямившись, обтекающий крыло».

Андрей Николаевич был способен на уникальные решения. Он говорил: «Не красиво — не полетит». Профессор Иосиф Григорьевич Неман, который вместе с Туполевым работал над его первым бомбардировщиком, отвергая принятое им решение, запросто мог сказать:

— Знаете, Андрей Николаевич, по правде говоря, это неудачно, дайте подумать, попытаюсь предложить что-либо более изящное.

И Туполев спокойно принимал критику. Но вот когда коллеги противились неожиданной, оригинальной идее, Туполев раздраженно отвечал:

— Всю нашу жизнь мы только и делаем то, чего раньше не было.

Его заместитель Леонид Львович Кербер, лауреат Ленинской и Сталинской премий, вспоминал:

«Пробиться в число его ближайших сотрудников было нелегко, так высоки были требования. Следовало любить свое дело превыше всего, почти аскетически, забыв все остальное, быть инициативным, настойчивым, правдивым, не преклоняться перед авторитетами и начальством, смело искать новые пути, а найдя, не отступать перед всякого рода конъюнктурными соображениями. Отвечающий такому стандарту человек постепенно завоевывал доверие, пока через несколько лет ему не доверяли настолько, что, по существу, не контролировали.

Содружество способных инженеров, самостоятельно решающих задачи каждый в своей специфической области, точно и без фальши ведущих свою партию в партитуре, ключ к которой выбран самим главным, и характеризовало работу его ОКБ. Такая организация и принципы поразительно способствовали расцвету творческих способностей».

Андрей Туполев родился в 1888 году в Тверской губернии. Мальчик сам обеспечивал себя игрушками: «Игрушки стоили дорого, и я мастерил их из дерева. То я делал по какой-то книге корабль из дерева достаточно большого размера с оснащением, то делал шлюз и поднял воду на какие-то там 400 миллиметров, то построил лодку… А в гимназии были уроки ручного труда. Здесь я мог заниматься столярным ремеслом, некоторые мои вещи даже попали на выставку. Учась в гимназии, я понял, что люблю технику, понял, что мне нужно идти в этом направлении».

Он учился в Императорском Московском техническом училище, где в 1909 году образовался Воздухоплавательный кружок. Там преподавал отец русской авиации — профессор Николай Егорович Жуковский. Туполев вспоминал: «Профессору Жуковскому можно было задать любой вопрос, конечно, касающийся сферы общих научных интересов». И очень часто Николай Егорович отвечал:

— Мне приходилось думать над этим, но ответа я не нашел. Попробуйте и вы подумать. Может, у вас получится.

Профессор Жуковский сразу оценил своего студента:

— Смею утверждать, что наш студент, господин Туполев, — редкий талант, Туполев — будущее отечественной авиации.

Студентом Туполев участвовал в строительстве планера и взлетел на нем, попробовал, каково это управлять машиной в воздухе. И с тех пор всегда с особым уважением относился к пилотам. Накануне летных испытаний вел долгие беседы с испытателями, рассказывая им о всех особенностях новой машины. Один из его соратников вспоминал:

«Вечером зашли в макетный цех. Обычно в это время там никого не было, и поразило, что в кабине летчика вдруг раздался треск, затем из нее вылетел какой-то щиток и упал на пол. Выяснилось, что это главный облагораживает кабину.

Можно было расслышать, как он вполголоса разговаривает сам с собой:

“Что за бардак, понатыкали каждый свое. Человек здесь будет работать, порой и умирать, а они вместо того, чтобы сделать ее уютной, натворили Бог знает что!”

Под эти слова очередной щиток или пульт, жалобно проскрипев отдираемыми гвоздями, покидал кабину».

Жизнь юного Туполева не была легкой. Андрей Николаевич вспоминал: «Денег постоянно не хватало. Один раз стало совсем худо, и тогда я решил заложить свое плохонькое пальто в ломбард. Я искал ломбард, и мне казалось, что все смотрят на меня, на пальто под мышкой. Я так и не смог найти ломбард и вернулся в тот день голодный. К счастью, на следующий день пришли три рубля из дома».

Но учеба прервалась. За распространение нелегальной литературы полиция обвинила его в «политической неблагонадежности». Сам Туполев рассказывал: «Услуга, которую я мог оказать товарищам, показалась мне настолько пустяшной, что я согласился. Меня попросили разрешить использовать свой адрес для переписки с другими студенческими организациями». Несколько месяцев его держали за решеткой. Освободили под негласный надзор полиции, запретив пребывание в крупных городах. «Когда я вернулся домой, мне выпала трудная обязанность хоронить отца. Дела нашей семьи шли плохо. Но я был молодым и сильным». Возобновить учебу удалось только через два года.

Туполев занялся самолетостроением с 1918 года, когда он возглавил авиационный отдел только что образованного Центрального аэрогидродинамического института (ЦАГИ). Андрей Николаевич вспоминал: «Такое великое событие, как зарождение ЦАГИ мы отметили простоквашей с медом в ближайшем кафе, потому что там ничего другого и не было»,

Уже через два года он построил свою первую машину — легкий самолет АНТ-1. АНТ — это инициалы конструктора: Андрей Николаевич Туполев.

Туполев первым начал делать самолеты из алюминия, до этого изготавливали из дерева. Переход дался трудно: дерева в стране много, а где взять алюминий? Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий Иосиф Фомич Незваль вспоминал: «Андрей Николаевич отчетливо понял бесперспективность применения дерева для самолетов. Для него стало очевидным, что будущая авиация, и особенно тяжелая, должна базироваться только на металле. Но для этого требовалась специализированная металлургическая база легких сплавов».

Туполев умел добиваться своего.

В октябре 1922 года он возглавил Комиссию ЦАГИ по металлическому самолетостроению. В 1924 году он создал первый советский цельнометаллический самолет АНТ-2, а на следующий год — свой первый военный самолет АНТ-3. В 1925 году был готов двухмоторный бомбардировщик АНТ-4. Затем появился первый в мире 4-моторный бомбардировщик стратегического назначения АНТ-6.

Андрей Туполев построил и самолет-гигант АНТ-20 «Максим Горький». Нечто немыслимое: в самолете спальные каюты, буфет, кинопроектор, библиотека… В то время это был самый большой самолет в мире: 8 членов экипажа, 72 пассажира.

Его поднял в воздух знаменитый летчик-испытатель Герой Советского Союза Михаил Михайлович Громов. Приземлившись, сказал:

— Изумительный самолет.

Андрей Туполев в 1935 году выступал на VII Всесоюзном съезде Советов — в ту пору это высший орган государственной власти:

— Под руководством нашей партии мы добились огромных успехов во всех отраслях нашего строительства. Эти успехи изменили лицо Советского Союза… За последние десять лет мы от маленького одноместного самолета дошли до самолета-гиганта «Максим Горький»… Все самолеты — наши советские самолеты. В «Максиме Горьком» мы не имеем ни одного винта, взятого из-за границы, все сделано на отечественных заводах.

18 мая 1935 года случилась трагедия. Полет авиагиганта снимали кинематографисты. Истребитель И-5 делал мертвую петлю вокруг «Максима Горького». И врезался в самолет. Погибли люди и сама машина.

В 1936 году Туполева утвердили 1-м заместителем начальника и главным инженером Главного управления авиационной промышленности Наркомата тяжелой промышленности СССР. Он занялся модернизацией промышленной базы авиационного производства: мало придумать перспективный проект, его надо воплотить в жизнь. А Туполев был человеком крайне практичным. Он говорил:

— Создание маленького самолета требует мало денег и много труда. Большой самолет — это много труда, да еще и много денег.

Леонид Кербер, заместитель Туполева, рассказывал, как Андрей Николаевич представлял себе организацию авиационного дела в стране:

«Самолеты нужны стране, как черный хлеб. Можно предлагать торты, пирожные, но незачем.

Поэтому:

Первое. Нужно выработать доктрину использования авиации, основанную на проектах реально возможных машин.

Второе. На базе уже освоенной технологии и производственных возможностей создать машины, пригодные для крупносерийного производства.

Третье. Всемерно развивать технологию опытного самолетостроения. Опытные КБ загружать новыми образцами для передачи в серию и перспективными машинами, по своим данным резко вырывающимися вперед».

Туполев полагал, что карликовые КБ, пусть и с талантливыми конструкторами во главе, многого достичь не смогут, не хватит пороху, чтобы пробиться сквозь бюрократические препоны. Нужны мощные организации — две, максимум три.

Летом 1937 года на туполевском самолете АНТ-25 экипажи самых знаменитых летчиков страны — сначала Валерия Павловича Чкалова, а затем и Михаила Михайловича Громова — без единой посадки долетели до Америки через Северный полюс. На этой туполевской машине установили убирающееся шасси и новейшее навигационное оборудование. Корреспондент ТАСС в Париже вспоминал:

«19 июля 1937 года на парижском вокзале Сен-Лазар на перроне было не протолкнуться. Возвращались на родину герои первого беспосадочного перелета из Москвы через полюс в Америку — Валерий Павлович Чкалов, Александр Васильевич Беляков, Георгий Филиппович Байдуков. Париж встретил их как мужественных триумфаторов опасного воздушного рейда с замечательной теплотой.

Но с того же поезда сошла на перрон и Марлен Дитрих, выдающаяся киноартистка. Ей перепала только часть восторга парижан. Наши летчики оставили в тени привыкшую к поклонению кинозвезду.

Писать ли мне об этом в репортаже с вокзала Сен-Лазар? Но Марлен Дитрих сама кинулась к летчикам с букетом цветов и попросила у Валерия Чкалова автограф».

Но этот успех не спас Туполева от ареста.

Будущий академик и Герой Социалистического Труда Борис Евсеевич Черток, будучи студентом, уже активно работал в авиационной промышленности. Помогал монтировать электро- и радиооборудование для самолетов, совершавших полярные перелеты. Из-за работы Черток не успел вовремя сдать экзамены. Но он очень понравился Туполеву. И Андрей Николаевич написал ему оправдательное письмо с просьбой разрешить сдачу экзаменов с опозданием. С этим письмом студент Черток, гордый тем, что за него хлопочет сам Туполев, пришел к секретарю парткома института Валерии Алексеевне Голубцовой. Она была женой Георгия Максимилиановича Маленкова, главного партийного кадровика, будущего члена Политбюро ЦК. Когда она увидела письмо Туполева, улыбка исчезла с ее лица. Она спрятала письмо в сейф и тихо сказала:

— О Туполеве забудь. Он арестован. О письме не вздумай никому рассказывать.

Туполева обвинили во «вредительстве». Приговор — 15 лет исправительно-трудовых лагерей. И направили в Центральное конструкторское бюро № 29, входившее в состав Наркомата внутренних дел. ЦКБ-29 располагалось в подмосковном Болшеве.

Рассказывают, что нарком внутренних дел Лаврентий Павлович Берия однажды посетил сидевшего в заключении Туполева. Тот пытался объяснить наркому внутренних дел, что он ни в чем не виноват. Берия его перебил:

— Я сам знаю, дорогой, что ты ни в чем не виноват. Вот твой самолет взлетит в воздух, выйдешь на свободу…

В заключении Туполев разработал самолет Ту-2, который называют лучшим фронтовым пикирующим бомбардировщиком Второй мировой войны. Леонид Кербер вспоминал:

«Как позднее рассказывал Туполев, у него созрела идея атакующего самолета, пикировщика, способного нести бомбы самого крупного калибра и скоростью превосходящего истребители того времени.

Несмотря на только что перенесенную трагедию, несмотря на окружающую обстановку, мысль Туполева работала четко, и постепенно лицо будущего самолета приобретало свои черты. Экипаж из трех человек. Летчик один, у него для стрельбы вперед — батарея из четырех пулеметов в носу и двух пушек в корневой части крыльев. Непосредственно под кабиной летчика начинался длинный бомбовый люк.

Бомбовая нагрузка получилась солидная, что имело большое значение».

Еще один соратник Туполева, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, двух Сталинских и Государственной премий Сергей Михайлович Егер, вспоминал: «В отсеке размещались бомбы весом до трех тонн, то есть такие бомбы, которые к этому времени не носили даже тяжелые бомбардировщики, поэтому самолеты Ту-2 были впервые в годы войны применены там, где требовались бомбовые удары особо большой силы, например при прорыве линии Маннергейма на Карельском перешейке».

Через месяц после начала Великой Отечественной, 22 июля 1941 года, Туполева освободили и отправили в Омск, где на авиазаводе запустили в серию его бомбардировщик Ту-2. В 1943 году Туполева утвердили главным конструктором авиационного завода № 156, который превратился в базу его конструкторского бюро.

За бомбардировщик Ту-2 он получил Сталинскую премию 1-й степени. В 1944 году ему присвоили звание генерал-майора инженерно-авиационной службы. А в 1945 году «за работы в области обороны страны во время Великой Отечественной войны против немецко-фашистских захватчиков» наградили «Золотой Звездой» Героя Социалистического Труда.

В январе 1946 года командующий ВВС Красной армии, дважды Герой Советского Союза маршал авиации Александр Александрович Новиков обратился к Сталину: «Стратегическую авиацию, по существу, надо создавать заново, и чтобы она составляла не менее двадцати процентов от всего состава авиации. Стратегическую авиацию создать из трех воздушных армий».

После войны главная задача — создать стратегический бомбардировщик, носитель ядерного оружия. При этом Туполев прилагал особые усилия для строительства новых цехов и лабораторий. Он всегда сознавал важность хорошо развитой и современной производственной базы. Помощники Туполева вспоминали:

«Началась долгая проза летных испытаний. День за днем, в хорошую, а больше в дурную погоду утюжили небо два десятка Ту-4. Летая днем и ночью, на север, восток и в Среднюю Азию, на самых больших и на малых высотах, имитируя отказы двигателей, системы управления, радиосвязи, средств навигации, словом, отказы всего, что только могло отказать, летчики сражались за то, чтобы передать строевым частям действительно надежные, боевые машины.

Наконец, перед комиссией был положен объемистый акт, вместивший в себя все перипетии испытаний, доселе невиданных по широте охвата. Но напрасно мы думали, что дальше все завершится сбором подписей. Чем в более высокие инстанции переходило обсуждение акта, тем более серьезные возникали дебаты.

Тогда Андрей Николаевич Туполев на одном из заседаний снял трубку аппарата правительственной связи и набрал номер. Все затихли.

А он как ни в чем не бывало говорит:

— Это Туполев докладывает, товарищ Сталин. Вот здесь некоторые считают, что прочность Ту-4 недостаточна…

Выслушал ответ, положил трубку и сообщил:

— Товарищ Сталин не разделяет ваше мнение и рекомендует оформление акта не задерживать.

Разумеется, акт был подписан».

Стратегический бомбардировщик Ту-4 поступил на вооружение Дальней авиации в 1949 году. А Дальней авиации не хватало летчиков. В мае 1952 года военный министр маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский подписал приказ: «Начальнику Главного управления Гражданского воздушного флота тов. Жаворонкову передать в 1952 году в Дальнюю авиацию 150 подготовленных командиров кораблей с налетом не менее 500 часов в качестве командира и в возрасте не старше 30 лет, для назначения их на должность командиров кораблей Ту-4».

Осенью 1953 года в Прикарпатском военном округе состоялись первые учения, где солдат и офицеров учили действовать в условиях применения ядерного оружия. Учениями руководил командующий округом маршал Советского Союза Иван Степанович Конев. Консультантами были выдающиеся ученые — научный руководитель атомного проекта академик Игорь Васильевич Курчатов, уже отмеченный четырьмя Сталинскими премиями и двумя «Звездами» Героя Социалистического Труда, и Сергей Павлович Королев, который уже работал над своими первыми ракетами.

В сентябре 1954 года на полигоне возле села Тоцкое в Оренбургской области (это Южно-Уральский военный округ) провели маневры. Командовал Герой Советского Союза генерал армии Иван Ефимович Петров, в ту пору начальник Главного управления боевой и физической подготовки Министерства обороны. Присутствовал 1-й заместитель министра маршал Советского Союза Георгий Константинович Жуков.

14 сентября в 9.33 утра с самолета Ту-4 была сброшена бомба средней мощности. Она взорвалась на высоте 350 метров. Учения были засняты на пленку и внимательно изучались.

На смену самолетам Ту-4 пришел тяжелый двухмоторный реактивный многоцелевой Ту-16. Он взлетел в апреле 1952 года. В случае вооруженного конфликта он мог нанести удар по американским военным базам и американскому флоту, в первую очередь по авианосцам.

А Сталин хотел иметь самолет, который долетел бы до территории США. Заместитель Туполева Леонид Кербер рассказывал, что Сталин спросил министра авиационной промышленности Героя Социалистического Труда генерал-лейтенанта инженерно-технической службы Михаила Васильевича Хруничева: нельзя ли, поставив на самолет Ту-16 еще два мотора и несколько увеличив его размеры, получить межконтинентальный бомбардировщик, способный долететь до Америки и вернуться? Расчеты показали, что это невозможно. Тогда вождь пожелал сам поговорить с Туполевым. Об этом свидании Андрей Николаевич рассказывал так:

«Сталин был мрачен:

— Почему вы, товарищ Туполев, отказываетесь выполнить задание правительства, построить крайне нужный нам межконтинентальный реактивный бомбардировщик?

Туполев разъяснил, что, по очень внимательным расчетам, с существующими двигателями этого сделать невозможно: слишком велик расход топлива.

Сталин подошел к столу, приоткрыл папку, достал оттуда лист бумаги, просмотрел его и сунул обратно.

— А вот другой конструктор берется создать такую машину. Почему же у него получается, товарищ Туполев, а у вас нет? Странно!

Немного повременив, продолжил:

— Я думаю, что нам под силу создать этому конструктору не худшие, чем у вас, условия для деятельности. Так мы, вероятно, и поступим.

И отпустил кивком головы. Через пару дней поступило распоряжение перевести в другое бюро двести инженеров и конструкторов и передать часть оборудования».

Наступала эра ракет. А бомбардировщики превращались в ракетоносцы. 17 апреля 1958 года Совет министров СССР поручил Туполеву создать сверхзвуковой ракетоносец с изменяемой стреловидностью крыла, предназначенный для доставки ракет класса «воздух — земля».

В июле 1961 года Ту-22 показали во время праздника — они пролетели над Тушинским аэродромом. В 1962 году самолеты ТУ-22М стали поступать в войска. Построили полторы тысячи машин.

Следующий знаменитый проект Андрея Николаевича — стратегический бомбардировщик-ракетоносец Ту-95, которому была суждена долгая судьба.

Это был огромный самолет. И возник вопрос: как отбуксировать самолет на аэродром, если дорога узкая? Тогда Туполев позвонил министру обороны маршалу Жукову:

— Георгий Константинович, мы тут соорудили для вас некое оружие, а стрельнуть не можем.

— Это почему же?

— Да чтобы отвезти его на полигон, дорога узка.

— Андрей Николаевич, я ведь не дорожник…

— Так-то оно так, но у вас есть саперы, а я съездил, посмотрел и думаю; они за 2–3 месяца справятся. Может, посодействуете?

Через неделю работа закипела. Вдоль дороги выросли палаточные городки с походными кухнями. Солдаты взялись за дело. К сроку дорога была готова, и «девяносто пятую» машину благополучно перевезли по ней на опытный аэродром.

Ту-95М в 1957 году приняли на вооружение.

Позже на вооружение Дальней авиации стал поступать самолет Ту-95МС — ракетоносец, предназначенный для атаки крылатыми ракетами. Это важнейший компонент стратегических сил.

В КБ Туполева хотели создать межконтинентальный тяжелый сверхзвуковой бомбардировщик, способный долететь до территории главного противника и обрушить на него авиабомбы с ядерной начинкой. Но для этого требовалась двойная дозаправка в воздухе, совершенно новые двигатели, новая система навигации и связи.

Его идеи реализованы в самолете Ту-160 — это крупнейший в мире сверхзвуковой стратегический бомбардировщик с изменяемой геометрией крыла.

Туполевские самолеты с ядерным оружием на борту отправлялись на боевое дежурство, готовые в любую секунду исполнить приказ — применить это оружие. Полет длится долго, но со стороны кажется, что лететь на таком большом самолете, как стратегический ракетоносец — в отличие от истребителя, — в общем-то и несложно. Большой экипаж, спокойная работа. Но это только со стороны. Одна дозаправка в воздухе требует немалого мастерства.

Но главное не полет как таковой. Стратегический ракетоносец стартует с земли с одной целью — выйти на рубеж атаки, с которого он может нанести ядерный удар по потенциальному врагу. И все часы боевого дежурства проходят в ожидании приказа применить ядерное оружие. И экипаж сознает всю меру возложенной на него ответственности и готов сделать все, чтобы выполнить свой профессиональный долг.

У стратегических бомбардировщиков огромный запас прочности. Они модернизировались и служили десятилетиями. Наш разведчик-нелегал полковник Виталий Васильевич Шлыков рассказывал мне, как в советские времена он исполнял тяжелое и опасное задание в городе Эль-Пасо, на юге Соединенных Штатов. А рядом находилась авиабаза американской стратегической авиации. И можно было наблюдать за взлетом бомбардировщиков Б-52, способных нести ядерные бомбы. И полковник Шлыков вспоминал:

— Когда я видел, как машина отрывалась от земли, то сердце екало, ибо я представлял себе, что однажды эти самолеты со смертоносным грузом возьмут курс на Москву. И я говорил себе: моя работа важна и когда-нибудь поможет предотвратить подобный сценарий…

Андрея Туполева интересовала не только военная авиация. Боевые самолеты становились базой для гражданских лайнеров, которые широко использовались Аэрофлотом.

В основе первого советского реактивного лайнера Ту-104 — дальний реактивный бомбардировщик Ту-16 со стреловидным крылом. Никита Сергеевич Хрущев вспоминал с удовольствием: «Ту-104 произвел фурор».

А работа над четырехмоторным стратегическим бомбардировщиком Ту-95 помогла выпуску турбовинтового пассажирского самолета Ту-114. Именно на этой машине Хрущев в сентябре 1959 года полетел в Соединенные Штаты на переговоры с президентом Дуайтом Эйзенхауэром. Леонид Кербер вспоминал:

«Предложение Туполева везти Хрущева в Америку на Ту-114 казалось дерзким. Самолет еще не закончил полного цикла государственных испытаний, Аэрофлот еще не дал разрешения возить пассажиров и вдруг — главу государства, через океан!

Но прототип Ту-114, военный самолет Т-95, уже несколько лет строился серийно, машины эти летали много и успешно над морями и континентами, до самых отдаленных пунктов земного шара.

А чем отличается Ту-114 от Т-95? Только фюзеляжем, в котором размещаются пассажиры. Все остальное — крыло, кабина экипажа, моторные установки, хвостовое оперение, шасси, оборудование — одни и те же. Но и конструкция огромного герметического фюзеляжа уже достаточно проверена. Следовательно, нового риска здесь нет…

Но в этом еще следовало убедить высокое начальство.

А сам Никита Сергеевич, вспоминал Туполев, мгновенно загорелся идеей лететь, да еще и взять с собой всю свою многочисленную семью».

Хрущев ценил Туполева, и Андрей Николаевич был назначен генеральным конструктором авиационной промышленности СССР.

Конструкторы Туполева первыми у нас в стране перешли на электронное проектирование, когда образ будущего самолета появляется не на кульманах, а на экране компьютера. При этом сохранилось моделирование. Будущий самолет — прежде чем завод изготовит опытный образец — собирается из дерева: так сразу становятся ясны все достоинства и недостатки новой машины.

Самолеты Туполева всегда отличались высокими аэродинамическими качествами и отточенностью формы. Сегодня требования постоянно ужесточаются. Самолеты должны быть менее шумными, но более вместительными.

Для пассажиров главное другое — нельзя ли построить самолет, который никогда не упадет, который гарантирует стопроцентную безопасность? Самолетостроители отвечают: аварийные ситуации возникают из-за человеческого фактора. Виноват человек. Самолеты имеют многократную систему дублирования, и степень риска при полете минимальна.

В 1968 году поднялся в небо первый в мире сверхзвуковой пассажирский лайнер Ту-144. Он стал последним самолетом Андрея Николаевича Туполева.

Еще в 1918 году из-за туберкулеза ему удалили одно легкое. Врачи были тогда настроены весьма пессимистично. Но Туполев прожил долгую и насыщенную жизнь.

Лауреат Государственной премии Георгий Александрович Озеров, который был и директором ЦАГИ, и ведущим специалистом ОКБ Туполева, вспоминал: «Самыми необъяснимыми чертами Туполева в его творческой деятельности являются совершенно неисчерпаемый запас энергии и безграничное упорство в решении поставленных задач. Несмотря на безудержную, а иногда, я бы сказал, безрассудную трату энергии, она не только не исчезает, но каким-то неведомым путем возвращается к нему с громадным приростом».

Андрей Николаевич Туполев ушел в мир иной в 1972 году. Ему было 84 года. Его похоронили на Новодевичьем кладбище.

Туполева давно нет. Но созданный им авиационно-технический комплекс живет его традициями. Летают и его самолеты, и машины, придуманные и построенные после его смерти, — пассажирские и военные. Ныне АО «Туполев» входит в «Объединенную авиастроительную корпорацию».

И память о выдающемся конструкторе живет. В 2019 году имя Андрея Николаевича Туполева присвоили московскому аэропорту Внуково.

Семена Алексеевича Лавочкина, генерал-майора инженерно-авиационной службы, дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Сталинских премий, члена-корреспондента Академии наук СССР, знают как талантливого авиаконструктора.

Разработанные им самолеты внесли немалый вклад в Победу. В годы Великой Отечественной было построено 22,5 тысячи истребителей конструкции Лавочкина. Каждый третий советский истребитель, выпущенный во время войны, — это самолет Лавочкина. Его машины Ла-5 и Ла-7 вошли в число лучших истребителей времен Второй мировой войны.

Он работал на передовой линии авиастроения. Истребительная авиация первая осваивала все новинки — убирающееся шасси, реактивный двигатель…. Он создал первый советский самолет, оснащенный стреловидным крылом. Его самолет Ла-176 в декабре 1948 года первым преодолел звуковой барьер.

Но этим заслуги Семена Лавочкина не исчерпываются. Он — один из создателей системы противоракетной обороны. Его зенитные ракеты были размещены вокруг Москвы и несли боевое дежурство, надежно охраняя столицу.

Объединенное конструкторское бюро Семена Алексеевича Лавочкина ведет свою историю от Химкинской мебельной фабрики, которую в июне 1937 года приказом Наркомата оборонной промышленности преобразовали в авиационный завод № 301. Ничего удивительного. Самолеты тогда строили из дерева.

Семен Лавочкин родился в 1900 году. У него был младший брат. В Великую Отечественную, в 1942-м, он погиб на фронте. А Семен Лавочкин окончил в Курске гимназию с золотой медалью. Чтобы в царские времена поступить в гимназию, еврейскому мальчику следовало не просто хорошо учиться, а быть лучшим. Существовала жесткая процентная норма для приема евреев в гимназии.

Лавочкин и старался быть лучшим — всю жизнь. О старых заслугах вспоминают на пенсии. А в жизни каждый день приходилось доказывать, что ты можешь и умеешь.

Почему он стал конструктором?

Семен Алексеевич вспоминал: «Когда я был маленьким, я очень любил придумывать. Мне всегда страшно хотелось мастерить: увидеть задуманное воплощенным в металл и дерево. Но иногда меня постигало страшное разочарование: великолепная моя идея иногда оказывалась положительно уродом. И тогда я понял: мало придумать, еще надо осуществить. А теперь я вижу, как это важно — с детства приучать свои руки осуществлять то, что задумала голова».

В 1918 году его призвали в Красную армию. Когда закончилась Гражданская война, он еще служил в пограничной охране. После демобилизации поехал в столицу. Учился в Московском высшем техническом училище. Окончил авиационное отделение механического факультета, которое вскоре выделили в самостоятельный Московский авиационный институт. Руководитель его дипломного проекта в Бауманском училище — сам Андрей Николаевич Туполев. Неплохо для начала.

Лавочкин успешно защитил дипломный проект и работал в КБ французского авиаконструктора Поля Эмэ Ришара. Авиатрест пригласил его поработать в Советском Союзе, потому что Ришар был специалистом по гидросамолетам, а с морской авиацией пока не ладилось. Но Ришар вскоре вернулся домой.

Остался Андре Лявиль, который возглавил опытное бюро новых конструкций, где Семен Лавочкин участвовал в работе над двухместным истребителем ДИ-4, оснащенным пятью пулеметами. Государственные испытания велись в мае 1933 года на аэродроме научно-исследовательского института военно-воздушных сил. Конструкцию ДИ-4 признали неудачной. Опытное бюро распустили.

Главный вопрос: как пробиться? Как получить право строить собственный самолет и творить, а не помогать более удачливому конструктору?

С одной стороны, время подходящее. Страна нуждалась в собственной военной авиации, на это выделялись немалые средства. Но существовала и огромная конкуренция. Множество молодых, образованных, талантливых, честолюбивых людей устремились в эту сферу. Они хотели реализовать свои таланты!

И надо было как-то пережить первые неудачи. Многие так и не смогли этого сделать. Они годами и десятилетиями переживали свой неуспех и не в силах были сделать новый рывок. Лавочкин — не из таких.

Он перешел в только что созданный Наркомат авиационной промышленности. Мог стать чиновником, забыть о своих самолетах. Но сумел преодолеть этот соблазн. В Первом главном (самолетном) управлении Наркомата встретились единомышленники: Лавочкин, Владимир Петрович Горбунов и Михаил Иванович Гудков, которые были не только инженерами, но и летчиками. Все трое хотели создать что-то свое. Когда в начале 1939 года правительство объявило конкурс по созданию новых боевых самолетов, они предложили проект скоростного истребителя.

Тройке повезло — их идею поддержал тогдашний нарком авиационной промышленности Михаил Моисеевич Каганович. Он дал им возможность работать, потому что у них не было своей производственной базы. В сентябре 1939 года они получили право сконструировать на заводе № 301 цельнодеревянный скоростной истребитель и построить опытный образец. Отвечавший за испытания инженер Научно-испытательного института военно-воздушных сил Красной армии Израиль Габриелович Рабкин вспоминал:

«Уверенность Лавочкина основывалась на результатах многих исследований, проверок и заключений, проведенных на собственном и на смежных предприятиях, в научно-исследовательских организациях… Полтора года назад еще ничего не было — ни проекта самолета, ни того коллектива, который выполнил его в полном объеме, ни тех, кто по этому проекту строил самолет.

Был только сам Лавочкин со своими идеями и первыми прикидочными расчетами, эскизными набросками да неукротимым желанием создать нужный стране истребитель, который обладал бы высокими летными данными, мощным вооружением и был построен из новых, недефицитных материалов».

Тогда же вырвались вперед авиаконструкторы Александр Сергеевич Яковлев, Артем Иванович Микоян с Михаилом Иосифовичем Гуревичем… Именно они многие годы будут определять лицо военной авиации страны.

Лавочкин, Горбунов и Гудков разработали самолет — ЛаГГ-3, — который оказался очень удачным. Его создатели удостоились Сталинской премии.

Конструкторов было трое, но в Лавочкине сразу признали главного. Это не умаляет заслуги остальных. Но и в нем был не только конструкторский гений, но и прирожденная способность к лидерству, умение организовать и повести за собой людей.

В воспоминаниях современников он предстает человеком, который не торопился с выводами, не спешил. Предпочитал все проанализировать, а потом уже принимать решение. Конструкторское дело — труд, сходный с творчеством художника. Вначале рождается оригинальная идея, потом начинается методический труд. Сам Лавочкин говорил:

— Где бы я ни был, что бы ни делал, я всегда думал о самолете. Не о том, который уже летает, а о том, которого еще нет, который должен быть.

В 1940 году Совет народных комиссаров постановил запустить истребитель в массовое производство. Выпуск начали сразу на четырех авиационных заводах.

Самолеты хорошо показали себя в ходе обороны Москвы в 1941-м. Первый массированный немецкий авианалет на столицу произошел через месяц после начала войны, 21 июля. Он начался в десять вечера и продолжался пять часов. Немецкие летчики ориентировались по железным дорогам и асфальтовым шоссе, которые отражали свет. В налете участвовало 250 немецких бомбардировщиков. Москвичи впервые ощутили леденящее дыхание войны.

В сформированном накануне войны 6-м истребительном авиационном корпусе ПВО было примерно 400 самолетов. Мобилизовали опытных летчиков-испытателей, сформировали из них две отдельные эскадрильи ночных истребителей. В первом же бою Марк Галлай сбил немецкий бомбардировщик.

Командовал корпусом полковник Иван Дмитриевич Климов. Он и сам воевал в небе. Однажды был сбит в бою, выпрыгнул с парашютом. Тяжело раненного летчика доставили в госпиталь. Он станет генерал-полковником авиации и заместителем командующего войсками ПВО страны по истребительной авиации.

Генерал-майор Михаил Степанович Громадин, начальник Московской зоны ПВО, доложил Сталину:

— Десять немецких самолетов сбили истребители на подлете к городу, еще десять подбили огнем зенитной артиллерии и пулеметов.

На следующий день Сталин подписал приказ № 0241 — первый с начала войны приказ наркома обороны с выражением благодарности:

«За проявленное мужество и умение в отражении налета вражеской авиации объявляю благодарность:

1. Ночным летчикам-истребителям Московской зоны ПВО.

2. Артиллеристам-зенитчикам, прожектористам, аэростатикам и всему личному составу службы воздушного наблюдения.

3. Личному составу пожарных команд и милиции г. Москвы…

Генерал-майору Громадину представить к правительственной награде наиболее отличившихся».

16 ноября 1940 года приказом по Наркомату авиационной промышленности Лавочкин был назначен главным конструктором завода № 21 с заданием доработать и модернизировать свой первый самолет.

Истребитель был оснащен скорострельной пушкой и пулеметами. Но конструктор авиационного вооружения Борис Гаврилович Шпитальный, Герой Социалистического Труда и лауреат Сталинских премий, обратился к вождю. Он писал Сталину, что созданная им новая 37-миллиметровая авиационная пушка — то самое оружие, которое обеспечит советской авиации превосходство в стрельбе по воздушным и наземным целям.

Он сообщил Сталину, что, по сведениям с фронта, всего за пять боев самолеты Лавочкина, оснащенные его пушкой, уже сбили семь вражеских самолетов и уничтожили пять танков. Сталин написал на докладной Шпитального: «тов. Устинову. Нужно срочно поставить производство авиационных 37-мм пушек. Прошу сегодня ночью сообщить мне о принимаемых мерах».

Дмитрий Федорович Устинов в войну — нарком вооружения. Со временем он станет членом Политбюро и секретарем ЦК, маршалом и министром обороны. Если бы не внезапная смерть в декабре 1984 года, вполне мог бы возглавить нашу страну… Ночью он доложил Сталину о сроках выпуска новых пушек.

Производство освоили в кратчайшие сроки — выпускали 300 пушек в месяц. Но выяснилось, что пушка не такая уж удачная — не технологичная и материалоемкая. Кроме того, пушка оказалась тяжелой, что затрудняло выход самолета из пике.

Устинов улетел на завод, сам неделю изучал ситуацию и пришел к выводу, что пушку надо снимать с вооружения. Доложил Сталину и предложил заменить ее другой — мощной скорострельной авиационной пушкой НС-37. Ее создали два конструктора, которые работали вместе, — Александр Наумович Нудельман, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской, Сталинских и Государственных премий, и Александр Степанович Суранов, тоже удостоенный Сталинских премий. Сталин согласился. И нарком вооружения Устинов сам отправился следить за выпуском новой пушки. Устинов и его помощники по наркомату жили в двух вагончиках, которые загнали в заводской железнодорожный тупик. Испытания показали преимущества пушки Нудельмана и Суранова, и она была принята на вооружение боевой авиации в марте 1943 года.

Новой пушкой оснащали самолеты не только Лавочкина, но и истребители Александра Сергеевича Яковлева и штурмовики Сергея Владимировича Ильюшина. Одного снаряда, выпущенного из этой пушки, было достаточно, чтобы сбить самолет врага.

Создав первый самолет, дальше конструкторы работали отдельно. Потребность в истребителях была огромной. И надо было отчаянно торопиться. Но ошибиться тоже было нельзя. А у Лавочкина все получалось.

Он создал фронтовой истребитель Ла-5. За этот самолет летом 1943 года Семен Алексеевич получил первую «Звезду» Героя Социалистического Труда и Сталинскую премию. Затем он разработал столь же удачный истребитель Ла-7. За него в ноябре 1944 года был удостоен ордена Ленина. Авиаконструктор Александр Сергеевич Яковлев вспоминал:

«Господство в воздухе наших истребителей стало безраздельным. Боясь наших истребителей, немецкие бомбардировщики шли теперь под внушительной охраной своих истребителей — “Мессершмиттов” и “Фокке-Вульфов”. Гитлеровские войска временами отступали так быстро, что мы не успевали подтягивать наши тыловые аэродромные части.

Штурмовики Ил в сопровождении Яков и самолетов Лавочкина разрушали переправы, уничтожали орудия и автомашины противника. Наши истребители перехватывали “Фокке-Вульфы”, не давая им возможности прикрывать свои войска».

Именно на самолетах Семена Алексеевича — на Ла-5 и на Ла-7 — воевал один из двух знаменитых летчиков, трижды Героев Советского Союза. Это Иван Никитович Кожедуб, будущий маршал авиации. Все свои победы он одержал на машинах Лавочкина. Он писал: «Наши “Лавочкины”, как и “Яковлевы”, были самыми современными истребителями и, кстати сказать, превосходили хваленую немецкую авиацию. Мой “Лавочкин” по тем временам развивал огромные скорости, поднимался на большие высоты. Обстановка иногда заставляла превышать расчетные данные, и мой испытанный самолет отлично выдерживал все превышения. Например, случалось, в погоне за противником я развивал скорость, превышающую расчетную. Мой “Лавочкин” по-прежнему мне дорог и мил».

Иван Кожедуб совершил 330 боевых вылетов. В 120 воздушных боях сбил 62 самолета противника. И ни разу не был сбит! В 1943-м в его Ла-5 попал вражеский снаряд, но бронированная спинка кресла пилота спасла летчика, и Кожедуб сумел благополучно посадить машину. Однажды его Ла-5 загорелся, но при скоростном пикировании пламя погасло, и Иван Никитович благополучно приземлился. Он вспоминал, как познакомился с авиаконструктором:

«Как сейчас, вижу его добрые умные глаза, спокойные движения; он чуть сутулится: видно, подолгу работал, склонившись над столом.

Встретил меня Семен Алексеевич Лавочкин тепло, дружески усадил, сам сел напротив:

— Расскажите-ка все по порядку о своих впечатлениях о самолете.

И я начал с того, как люблю его самолет. Признался, что даже приветствовал его, а случалось, украдкой целовал.

— Чувство такое было, словно он — одушевленное существо, верный друг. А иногда казалось: передо мной строгий, взыскательный командир. Недаром летчики говорили: “Машина строгая, не терпит разгильдяев”. Когда я овладел самолетом, в бою мне казалось, что он как бы неотделим от меня самого, что он — продолжение моего существа. И в то же время исполнитель моей воли».

И знаменитый летчик Алексей Петрович Маресьев, герой «Повести о настоящем человеке» Бориса Николаевича Полевого, тоже воевал на машине Лавочкина[7].

После войны началась борьба за скорость: настало время преодолеть барьер — превысить скорость звука.

В августе 1945 года Лавочкин задумал разработать реактивный самолет, который бы летал со скоростью звука. Уже родилась теория сверхзвукового обтекания, из которой следовало, что стреловидное крыло лучше обычного. Лавочкин говорил:

— Поверят ли, даже во сне не могу отвязаться от своей машины. Порой мне снятся чертежи, расчеты…

Началась эпоха ядерного оружия.

Во время Второй мировой войны противовоздушная оборона считалась очень эффективной, если при каждом налете удавалось сбить 10 % самолетов противника. Но появление ядерного оружия все изменило: если даже всего 10 % ракет с ядерными боеголовками прорвутся через систему обороны, ущерб для страны будет огромным. Почему возросли требования к истребительной авиации: необходимо перехватить бомбардировщики с ядерным грузом на борту в любое время суток и при любых метеоусловиях.

В 1946 году началось производство цельнометаллического истребителя Ла-9, оснащенного четырьмя пушками. В 1947 году на вооружение поступил истребитель Ла-11, предназначенный для дальнего сопровождения бомбардировщиков. Эти машины составили основу нашей истребительной авиации до перехода на реактивные самолеты.

В декабре 1948 года экспериментальный реактивный самолет «176», разработанный в ОКБ Лавочкина, достиг скорости звука и преодолел звуковой барьер, что позволило начать строительство современных скоростных самолетов. Семен Алексеевич в четвертый раз удостоился Сталинской премии.

Летом 1952 года взлетел всепогодный истребитель-перехватчик Ла-200, оснащенный бортовой радиолокационной станцией.

Лавочкин работал больше любого другого в своем КБ. Но был всегда выбрит, подтянут, вежлив. Таким его, во всяком случае, запомнили. А ведь работа над самолетом — не для слабонервных. То возникает острая проблема с крылом, то машину трясет — невозможно прицеливаться, то жарко в кабине — летать невозможно.

Лавочкин сохранял спокойствие, даже когда наверху очень жали и требовали немедленного результата. Если что-то не получалось, не сваливал вину на подчиненных. Доверял и верил своим коллегам. И вот что интересно. Семен Алексеевич позволял с собой спорить, хотя известно, что генеральные конструкторы — как правило, диктаторы с трудным характером.

И еще одно важное качество. Он умел владеть собой и сохранять хладнокровие и здравость решений даже в критической ситуации. Однажды Сталин потребовал от него увеличить дальность полета созданного им самолета. Лавочкин честно признался:

— Не могу увеличить.

Объяснил, что самолет станет тяжелым и трудным в управлении. Но Сталин стоял на своем. С напором произнес:

— Значит, мое предложение ваш самолет не принимает?

Страшно отвечать вождю «нет». Немногие решались…

Сталин предложил еще подумать. И все равно Лавочкин остался при своем мнении. На Лавочкина жаловались, на него писали злобные доносы — самому Сталину. Повезло. Вождь его ценил.

Директор Летно-исследовательского института имени М. М. Громова генерал-майор инженерно-авиационной службы Александр Васильевич Чесалов, профессор, лауреат Сталинской премии, вспоминал: «В начале 1946 года специальная комиссия рассматривала деятельность бывшего наркома авиационной промышленности Шахурина. Над Шахуриным готовилась расправа. Когда слово предоставили Лавочкину, он спокойно и обстоятельно рассказал, какая большая работа проделана наркоматом под руководством Шахурина во время войны для увеличения количества и улучшения качества наших боевых самолетов, напомнил о его роли в перебазировании авиационных заводов на восток, о руководстве технической политикой в наркомате. Это была речь глубоко порядочного человека».

Сталин получал донесения разведки о том, что у американских генералов разработан план ядерной войны против Советского Союза. Стратегическое авиационное командование, созданное в Соединенных Штатах, получило в свое распоряжение межконтинентальные бомбардировщики, способные достичь территории Советского Союза. Летчики стратегической авиации постоянно отрабатывали нанесение бомбовых ударов и дежурили на аэродромах в ожидании приказа на взлет.

Вокруг Москвы разместили зенитные 100-миллиметровые орудия. Части ПВО находились в полной боевой готовности. Артиллерийские расчеты круглосуточно дежурили у орудий. Но самолеты стратегической авиации забирались все выше в небо. Как их сбить?

Многие военные поначалу не верили, что какие-то ракеты надежнее истребителей-перехватчиков и зенитной артиллерии. Но испытания на полигоне показывали, что на определенной высоте зенитные орудия бессильны — рассеивание снарядов исключает прицельную стрельбу. Было решено окружить Москву кольцом ракет.

В августе 1950 года приняли решение о создании системы «Беркут». Общее руководство возложили на члена Политбюро ЦК и заместителя главы правительства Лаврентия Павловича Берию. Почему именно ему поручили новое дело? Вождь верил в эффективность методов Берии. Для создания принципиально новой военной техники требовалась сложная система кооперации множества производств. В этой системе Лаврентию Павловичу никто не возражал, и его распоряжения исполнялись неукоснительно.

По его распоряжению создали Третье главное управление при Совете министров СССР (со временем его преобразуют в Министерство общего машиностроения). Третье управление возглавил недавний 1-й заместитель министра вооружения, Герой Социалистического Труда и лауреат Сталинских премий Василий Михайлович Рябиков, будущий генерал-полковник инженерно-технической службы.

Почему систему назвали «Беркут»? По начальным буквам фамилий двух главных конструкторов — Берия и Куксенко: это инженер-ракетчик Серго Лаврентьевич Берия и его научный руководитель Павел Николаевич Куксенко, генерал-майор инженерно-технической службы и лауреат Сталинских премий. После ареста Берии систему «Беркут» переименовали в С-25.

Разработку зенитной управляемой ракеты поручили опытно-конструкторскому бюро Семена Алексеевича Лавочкина. Ракета была готова меньше чем через год. Испытания начались в октябре 1952 года. 26 апреля 1953 года зенитная ракета «205» сбила самолет-мишень.

В мае система ПВО, оснащенная лавочкинскими ракетами, была принята на вооружение. Это радиолокационные станции дальнего обнаружения, зенитно-ракетные комплексы, расположенные вокруг Москвы, и командные пункты. После пуска ракета захватывалась лучом радиолокатора и по команде с земли наводилась на цель.

Одновременно постановлением Совета министров СССР от 20 мая 1954 года Объединенному конструкторскому бюро № 301 Семена Лавочкина поручалось разработать крылатую ракету межконтинентальной дальности. Задача — поразить цели на территории главного противника. Научный руководитель проекта — будущий президент Академии наук СССР Мстислав Всеволодович Келдыш. Работами руководил заместитель Лавочкина профессор Наум Семенович Черняков. Он вспоминал: «Нам было предложено создать нечто — то ли самолет, то ли ракету, способное доставить известный груз на известное расстояние…»

Ракета «Буря» оснащалась помехоустойчивой астронавигационной системой управления и наведения. При подлете к цели ракете предстояло совершить противозенитный маневр, подняться на высоту 25 километров и резко спикировать на цель.

Конструкторам пришлось невероятно трудно. Они сталкивались с совершенно новыми и незнакомыми проблемами. Но все получилось. Испытания прошли успешно, началась подготовка к серийному производству. Но уже были готовы межконтинентальные баллистические ракеты Р-7 Сергея Павловича Королева и Р-16 Михаила Кузьмича Янгеля. Эти ракеты и предпочли.

Лавочкин сконцентрировался на создании нового зенитного комплекса ПВО «Даль». Ее задача — оборона крупных городов и промышленных центров. Основу комплекса составляли ракеты класса «земля-воздух» большой дальности, способные поразить высокоскоростные воздушные цели.

И Лавочкин сразу предложил модернизировать систему, чтобы перехватывать самолеты и ракеты противника еще на дальних подступах к городу. Управление полетом осуществлялось с земли. Для автоматического сопровождения целей в систему включили электронно-вычислительную машину. Она обрабатывала данные локаторов, формировала управляющие команды и передавала на борт ракеты. После захвата цели управление осуществляла радиолокационная головка самонаведения. Предполагалось, что система сможет осуществлять пуск одновременно десяти ракет по десяти целям. Требовалась мощная электронно-вычислительная машина, которая позволит одновременно уничтожать сразу же сколько целей.

Но Лавочкин и его конструкторы опередили время. Подобной электроники еще не существовало. Огромные по размеру, однако еще очень несовершенные ламповые машины не справлялись с такой задачей. В ОКБ Лавочкина подготовили новую, двухступенчатую зенитную ракету с боевой частью осколочного действия. Не надо было точно попадать в цель, достаточно, чтобы она взорвалась рядом с самолетом или ракетой противника.

За достижения в ракетостроении Лавочкина избрали членом-корреспондентом Академии наук. В 1956 году наградили второй «Золотой Звездой» Героя Социалистического Труда.

За ходом работ над системой «Даль» внимательно следил сам 1-й секретарь ЦК партии и глава правительства Никита Сергеевич Хрущев. Дело в том, что по заказу Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов американская корпорация «Локхид» построила самолет-шпион У-2, способный летать и ночью, и днем, в любую погоду. Он был снабжен всеми видами фотооборудования и радиолокатором. Пилоты надевали скафандры, снабженные кислородными приборами и приспособлениями, которые позволяли обходиться без туалета в течение многочасового полета.

У-2, расквартированные на аэродромах по периметру границ Советского Союза, совершили минимум двести полетов над военными и промышленными объектами. Они поднимались на высоту в 20 километров, недоступную тогда для авиации, зенитной артиллерии и ракет советской ПВО.

Хрущев считал полеты У-2 личным вызовом и требовал от военных прекратить воздушный шпионаж. Подгонял конструкторов, требуя результата. Услышав, что Лавочкин в Москве, а не на полигоне, где шли испытания, Никита Сергеевич разозлился. Он приказал Лавочкину самому лететь на полигон и любыми усилиями ускорить отработку системы «Даль». Лавочкину там делать было нечего: он свою часть работы сделал. Но пришлось Семену Алексеевичу оторваться от работы и лететь на ракетный полигон Сары-Шаган в казахстанской пустыне. Известный конструктор Герой Социалистического Труда академик Борис Евсеевич Черток, заместитель Сергея Павловича Королева, вспоминал: «Лавочкин выглядел сильно уставшим. На прощание попросил передать привет Сергею Павловичу Королеву, и вдруг, улыбнувшись, по-доброму добавил: «Не знаю, как там у вас, а мне во время войны было легче».

Летом 1960 года на полигоне Сары-Шаган — в казахстанской пустыне — шли испытания зенитного ракетного комплекса. Все получалось!

Но стояла сильнейшая жара, и сердце Семена Алексеевича не выдержало. Лавочкин скоропостижно скончался, не дожив нескольких дней до своего шестидесятилетия. Его похоронили на Новодевичьем кладбище.

Без самого Семена Алексеевича у новой ракеты не было шансов. Работы над проектом «Даль» прекратились. Его ОКБ-301 переименовали в машиностроительный завод имени Семена Алексеевича Лавочкина. Ныне это научно-производственное объединение имени С. А. Лавочкина, которое входит в состав Государственной корпорации по космической деятельности «Роскосмос».

Коллектив, оставшись без Лавочкина, не только сохранился, но и превратил конструкторское бюро в ведущую космическую фирму страны. Здесь говорят, что наследие Лавочкина — это не только традиции, но и профессиональное честолюбие коллектива. Достижения продолжателей традиций Лавочкина в освоении космоса широко известны — искусственные спутники Земли, автоматические межпланетные станции, научные космические станции, которые отправляются к Луне, Марсу, Солнцу.

Сколько в нашей стране было знаменитых конструкторов, о которых сняты фильмы, написаны книги! Но прошли годы, и их слава и достижения их конструкторских бюро остались в прошлом. Принадлежат истории.

А был человек, которого помнят в основном профессионалы, поскольку сам он тяготился славой, вниманием, почетом. Но он помимо прочего создал такую школу, такой коллектив, что и после его смерти его конструкторское бюро затмило многих конкурентов. Это выдающийся авиаконструктор Павел Осипович Сухой, дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий.

Один из главных создателей авиационных двигателей — в том числе и для самолетов Сухого — Архип Михайлович Люлька, академик, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинских премий, вспоминал: «Заботясь о защите Отечества, проведя в неустанном труде всю долгую жизнь, Павел Осипович Сухой создал образцы оборонной техники на острие науки, на грани научной фантастики. Первым среди других генеральных конструкторов он находил решения, определявшие профиль современных самолетов».

Мало кто обладал такой выдержкой и самоконтролем, способностью сдерживать гнев и возмущение, как Павел Осипович. Известный авиаконструктор Леонид Львович Кербер вспоминал:

«Два самолета АНТ-25 начали готовить к полету в США. Сухой был ведущим конструктором этих машин. В машине, тяжело загруженной топливом, различным навигационным и радиооборудованием, надо было еще разместить множество вещей, необходимых экипажу в полете или в случае аварии и вынужденной посадки.

Павел Осипович мрачнел все сильнее и сильнее. И в один из вечеров Сухой “взорвался”. Я видел такой взрыв, пожалуй, единственный раз за десять лет совместной работы. Но даже в этом “взрыве” проявилась особенность характера Сухого: он не позволил себе выйти за пределы “убийственной” вежливости».

Не повышая голоса, не прибегая к сильным сравнениям, Павел Осипович говорил ведущему инженеру по выпуску самолета в полет:

— Видимо, некоторые полагают, что АНТ-25 — вроде универмага, куда каждый может заталкивать все, что ему вздумается. Абсолютно все из самолета вытащить, перевзвесить и уменьшить вес всего отобранного хотя бы на 30 %. Только тогда самолет можно выпускать в рекордный перелет.

— Но, Павел Осипович, это же займет несколько дней, а они у нас расписаны буквально по часам! — возразил инженер.

— Возможно, — абсолютно бесстрастным голосом продолжал настаивать Сухой, — но это необходимо!

И это было сказано столь убедительно, что с Сухим согласились, все вытащили и отобрали 30 % действительно не слишком остро необходимых вещей».

Сухой был человеком скромным и щепетильно-порядочным. Не любил почестей и даже сбегал с собственных юбилеев, предпочитая пышным торжествам домашний уют и тесный круг близких друзей. Заместитель генерального конструктора Объединенного конструкторского бюро Сухого, профессор и лауреат Государственной премии Моисей Абрамович Локшин рассказывал: «Он исключил участие в коллективных мероприятиях, где могло происходить сближение с коллегами. Не имел сближающих привычек — не пил, не курил. Никакого юмора — юмор сближает… Я себе не представляю обращения Павла Осиповича на “ты”… При контакте с сотрудниками никаких личных оценок исполнителя. Ни хвалебных, ни отрицательных. Оценка Павла Осиповича сводилась к констатации двух состояний — работа выполнена или требует дальнейшей проработки».

Но работать с ним было невероятно интересно и почетно. Один из конструкторов, Владимир Петрович Балуев, вспоминал:

«Нас, зеленую молодежь, подкупали вежливость, спокойствие, работоспособность Павла Осиповича, его четкие ответы на все задаваемые вопросы. Он учил конструированию и занимался сам непосредственно с каждым исполнителем. Молодые конструкторы рвались в бригаду Сухого, там было особенно интересно.

Работая под руководством Павла Осиповича, мы узнали и другие черты его характера: он не терпел безответственного отношения к порученному делу, пустопорожних разговоров, подхалимства, недисциплинированности, очковтирательства».

Заместитель Сухого лауреат Ленинской премии профессор Олег Сергеевич Самойлович вспоминал:

«Он стоял или садился рядом, смотрел, думал, иногда задавал вопросы, а иногда брал в руки карандаш, исправлял чертеж и спрашивал конструктора: “Может быть, так будет лучше?” Чертеж приходилось переделывать.

Придя в два часа дня и не заметив изменений на чертеже, он обычно задавал вопрос: “А почему у вас нет ничего нового? Мыслей нет или какие затруднения?” Этих вопросов мы боялись больше всего и старались работать в полную силу…

Но никакого давления, чрезвычайная интеллигентность. Внешняя мягкость, однако, отнюдь не снижала требовательности. Правки и предложения он делал красным цветным карандашом, стереть который было практически невозможно».

Павел Осипович отличался редкой готовностью дорабатывать уже сделанный самолет. Если летчики-испытатели делали замечания, он старался все исправить, довести машину до совершенства. Иногда это приводило к печальным последствиям. Конкурентам удавалось обогнать Сухого и сдать свой самолет первыми.

Он не водил дружбы с большим начальством и даже в Коммунистической партии не состоял. Не умел и не любил расталкивать конкурентов локтями.

Во время войны он разработал бронированные штурмовики — одноместный Су-6 и двухместный Су-8. Они прошли испытания, ему присудили Сталинскую премию 1-й степени, но в серию самолеты не пошли, потому что предпочтение было отдано другому конструктору.

После войны, в 1970-е годы, Сухой создал дальний сверхзвуковой разведывательно-ударный самолет Т-4, предназначенный для уничтожения авианосцев. Самолет хорошо показал себя на испытаниях, но работу над ним прекратили. Подобный самолет создавало другое конструкторское бюро…

Сухой наотрез отказался выставлять свою кандидатуру в Академию наук. Он и диссертацию не хотел защищать, докторскую степень ему присвоили без защиты — по совокупности трудов. Другим авиаконструкторам присваивались высокие воинские звания, они с удовольствием носили генеральские мундиры. Павел Осипович Сухой так и остался прапорщиком царской армии.

Павел Сухой родился в 1895 году в Виленской губернии Российской империи в семье учителя. Вырос в Гомеле, где его отцу предложили место директора школы.

Когда он увидел в небе аэроплан, его судьба была решена:

«Я шел с ребятами из гимназии, и вдруг над нашими головами пролетел аэроплан. Это было так неожиданно и удивительно, что дух захватывало. Не птица, а человек летит.

Как не похож был тот далекий предок на наш современный реактивный бомбардировщик или истребитель! Летчик сидел под верхним крылом в окружении бесчисленных реек и тросов. Вот он пролетел над городом и скрылся за темно-синей полосой леса, а мы все стояли как зачарованные и смотрели в его сторону. В ушах еще слышался прерывистый рокот двигателя.

С тех пор самолет прочно вошел в мое сознание, я часто думал о людях, которые на них летают и которые их строят».

Окончив гимназию с серебряной медалью — за «прилежание и отличные успехи в науках, в особенности же в математике и физике», — он поступил на физико-математический факультет Московского университета. Но при первой же возможности перевелся в Императорское Московское техническое училище, где читал лекции профессор Николай Егорович Жуковский, выдающийся ученый, который так много сделал для отечественной авиации.

Павел Сухой получил хорошее образование. Он читал на нескольких иностранных языках, что поможет ему следить за развитием авиации в мире. И он был человеком с широкими интересами.

Известный авиаконструктор Олег Константинович Антонов, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий, рассказывал:

«Среди авиаконструкторов и летчиков немало людей, для которых умение рисовать, понимать искусство, красоту играло в работе немалую роль. Большим знатоком изобразительного искусства был генеральный конструктор Сухой. Как тонко понимал Павел Осипович живопись, насколько глубоко разбирался в творчестве русских художников.

Чувство красоты никогда не изменяло ему и в конструкторских решениях. Он стремился в конструкции избавиться от всего лишнего, оставляя только необходимое… “Во всем должна быть целесообразность”, — не уставал повторять Павел Осипович.

И это наверняка не последняя из причин того, что его самолеты среди самых быстрокрылых в мире».

В 1916 году Сухого мобилизовали в царскую армию. После окончания школы прапорщиков он служил на Северо-Западном фронте помощником начальника пулеметной команды. После войны и революции он все-таки доучился. Защитил дипломную работу на тему «Одноместный истребитель с мотором 300 лошадиных сил». Уже известный в ту пору Андрей Николаевич Туполев пригласил в конструкторский отдел ЦАГИ способного студента, который вскоре станет фактически его правой рукой.

Павел Сухой руководил конструкторской бригадой и участвовал в создании первых советских истребителей. Он — конструктор первого советского цельнометаллического истребителя И-4 (он же — АНТ-5), который запустили в серийное производство в 1929 году. Знаменитый летчик-испытатель Михаил Михайлович Громов, будущий Герой Советского Союза и генерал-полковник авиации, вспоминал: «Мне довелось испытывать истребитель И-4. Уже в первом полете он показал себя великолепно, я проделал на нем многие фигуры высшего пилотажа. Хорошая была машина, маневренная и очень легкая в управлении».

А в 1933 году бригада Сухого создала первый в Советском Союзе серийный истребитель И-14 с убирающимся шасси.

Павел Осипович разработал самолет АНТ-25, на котором лучшие летчики страны, начиная с Чкалова и Громова, поставили несколько рекордов. Чкалов высоко оценил машину Сухого: «Нам приходилось идти при ярком солнце, в дождь, в тумане и в облаках, в условиях обледенения. Самолет и мотор нигде не сдавали. Самолет послушно набирал высоту и повиновался пилоту. Машина отлично вела себя и в условиях различных воздушных потоков, и в горной местности Якутии, и при различных температурах. Вообще летные возможности самолета оказались прекрасными».

Бригада Сухого сконструировала и военную модификацию этой машины — дальний бомбардировщик ДБ-1, поступивший на вооружение Военно-воздушных сил Красной армии.

В 1936 году объявили конкурс на разработку многоцелевого самолета, в котором участвовали лучшие конструкторы страны. Победил Сухой. В 1937 году начались испытания. И бомбардировщик-штурмовик Су-2 был принят на вооружение. За свои достижения Павлу Осиповичу вручили три ордена — Красной Звезды, Знак Почета и Трудового Красного Знамени.

В 1939 году он получил право создать собственное конструкторское бюро. Постановлением Совета народных комиссаров бригада, возглавляемая Сухим, была в полном составе командирована в Харьков на завод № 135, которому поручили выпуск самолетов Су-2. Они состояли на вооружении приграничных военных округов и очень пригодились в первый период Великой Отечественной. Специалисты отмечали высокую выживаемость машины в бою. Сбить самолет Сухого немецким зенитчикам и истребителям было значительно сложнее, чем другие бомбардировщики.

На бомбардировщиках Су-2 летал в начале войны молодой летчик лейтенант Иван Иванович Пстыго, будущий Герой Советского Союза и маршал авиации. Он совершил 21 боевой вылет на самолете Сухого. Впоследствии он станет начальником Центральной инспекции безопасности полетов авиации. Он отмечал:

«Осваивали мы Су-2 быстро. Самолет производил сильное впечатление. Бомбардировщик, а вид как у истребителя, — небольшой, компактный, красивый. Вооружен хорошо. Живучий.

Я горжусь тем, что мне довелось летать на машинах Павла Осиповича Сухого. Это был выдающийся человек и конструктор. Случалось, что он принимал решения, которые, казалось, противоречили общепринятым представлениям, были непонятны даже для специалистов. Но проходило время, и все убеждались, что идея конструктора правильна. Его способность предвидения всегда поражала».

Сухого назначили главным конструктором и директором подмосковного авиационного завода № 289. В годы войны в сложнейших условиях эвакуации — на моторном заводе в Перми (тогда город назывался Молотов) — Сухой разработал бронированный штурмовик Су-6. В скорости, маневренности, высоте, дальности полета он опережал конкурентов. Летчик-испытатель полковник Александр Кузьмич Долгов вспоминал:

«Штурмовик Сухого развивал такую скорость, которая делала его трудно досягаемым для фашистских истребителей Мессершмитт-109, а в случае боя с ним мощное стрелково-пушечное вооружение могло отбить нападение противника и нанести ему серьезный урон.

Павел Осипович Сухой — конструктор и человек необыкновенно высокой культуры. Любому конструктору всегда тяжело что-то переделывать в своем самолете, но, если говоришь ему, к примеру: “Обзор плохой” и доказываешь это, Сухой без всяких лишних разговоров устранял недостаток. Этим он отличался от многих авиаконструкторов…»

Сухой удостоился в 1943 году Сталинской премии 1-й степени, но для серийного производства новой машины не хватало двигателей.

За десять лет в конструкторском бюро Сухого были разработаны, изготовлены и испытаны полтора десятка самолетов, но только один из них выпускался серийно — ближний бомбардировщик Су-2. Павел Осипович слишком долго работал над своими моделями и был чересчур придирчив к себе…

Он сразу оценил возможности реактивных двигателей.

Уже после войны, в мае 1948 года, на взлетную полосу вырулил его новый истребитель Су-11, оснащенный первыми в истории отечественными турбореактивными двигателями конструкции Архипа Люльки. Сам Люлька вспоминал:

«Конечно, наш первенец не был еще досконально отработан. Мы его испытали только на стенде. Как он поведет себя в воздухе? Никто не знал. И тем не менее Павел Осипович пошел на риск…

Летчик-испытатель садится в кабину. Меня охватывает страшное волнение. Двигатель запущен. После короткого разбега Су-11 в воздухе. Я так разволновался, что просто трясся от страха. Сделав несколько кругов, самолет заходит на посадку, плавно касается дорожки. Меня охватывает волна восторга и счастья.

Свершилось. Десять лет мы шли к этому моменту. Прошли через отрицание, скептицизм, недоверие к нашему турбореактивному двигателю.

Когда летчик приземлился и вылез из кабины, я бросился его целовать… Готов был тогда перецеловать всех. Радости моей не было границ. Подойдя к главному конструктору самолета, я обнял его и приподнял от земли.

Павел Осипович удивленно посмотрел на меня. Потом-то я привык к его сдержанной манере поведения. Переживая все в себе, будь то неудача или успех, внешне он не показывал своих чувств. И те, кто не знал его хорошо, считали “сухим”».

Павел Осипович создал первый отечественный сверхзвуковой истребитель-перехватчик Су-15 со стреловидным крылом. Но во время испытательного полета возникла сильная тряска, летчик вынужден был покинуть самолет, и машина погибла. Аварии происходят часто, но эта имела роковые последствия для Сухого. Сначала приказали прекратить работы над этим самолетом. Потом отказались от летных испытаний и другой его машины — фронтового истребителя Су-17. А в ноябре 1949 года конструкторское бюро Сухого и вовсе расформировали. Удар.

Ему предлагали сменить специальность и заняться ракетами, которые были тогда в центре внимания. Он отказался:

«На третьем курсе МВТУ мне поручили сделать курсовой проект по котлам. Профессор был очень доволен выполненной работой и предложил специализироваться по котлам. “Зачем вам эта авиация? Из вас получится отличный котельщик…”

Возможно, что это так и могло случиться. Но я твердо выбрал авиацию. Я — самолетчик и останусь им в любой ситуации. Без авиации я не могу представить свою жизнь».

Он вернулся к Туполеву — заместителем генерального конструктора. Казалось, самостоятельная работа завершилась.

Но через четыре года Павел Осипович Сухой вновь понадобился. На Корейском полуострове полыхала война. В небе это было противостояние советской и американской авиации. Создали специальное конструкторское бюро, чтобы учесть все достижения современного самолетостроения. Руководителем в мае 1953 года назначили Сухого. Производственной базой стал завод № 51.

На Корейском полуострове летом того года подписали перемирие. Но холодная война не завершилась, и противостояние в воздухе продолжалось. И вот тогда начинается взлет Павла Осиповича Сухого.

Планы Сухого даже коллегам иногда казались фантастическими. Один из его сотрудников рассказывал:

«Я поехал в ЦАГИ. Зашел по делам к начальнику отдела, ведавшему информацией по нашим и иностранным самолетам. В кабинете находилось еще несколько человек. Начальник отдела обратился ко мне с вопросом: „Действительно ли Сухой заявил на свой новый самолет такую огромную скорость и потолок?”

— Да, — подтвердил я.

Он усмехнулся и с сомнением покачал головой.

— А знаете, ни у нас, ни за рубежом не достигли еще такой скорости и высоты — это завтрашний день авиации. Сухой и вы все — большие фантазеры».

Архип Михайлович Люлька говорил: «Только Павел Осипович Сухой мог решиться сразу же после восстановления КБ взяться за неслыханный до того времени самолет. А вдруг не получилось бы? Это был такой риск, на который вряд ли кто отважился бы… Для этого нужна, я не боюсь таких высоких слов, большая смелость конструктора, настоящего патриота своей Родины».

Уже через несколько лет советские летчики получили первые истребители Сухого — Су-7 — со стреловидным крылом и Су-9 с треугольным крылом. Летчик-испытатель Владимир Николаевич Махалин рассказывал:

«Посмотрел, и мне стало не по себе, на чем же я полечу? Фюзеляж длинный, огромный, а крылышки — маленькие треугольнички. Мы же привыкли летать на крыльях, пусть стреловидных, но все-таки это крылья, а здесь треугольнички. Поднимут ли они самолет? Наверное, у меня было испуганное лицо.

— Сомневаетесь насчет крыльев? — услышал я негромкий голос.

Повернулся, а рядом стоит Павел Осипович.

Он говорит:

— Не волнуйтесь. Все правильно рассчитано и проверено в аэродинамических трубах. Самолет полетит!»

После успешных испытаний Владимиру Махалину присвоили звание Героя Советского Союза…

Истребитель-перехватчик Су-9 был оснащен управляемыми ракетами класса «воздух — воздух». И на самолете Су-9 было установлено первое в Советском Союзе катапультное кресло — на случай аварии.

Создавая эти машины, Сухой опередил время.

Наверное, он был наделен талантом видеть дальше других. Но он создавал конструкции, которые могли и не получиться. Он шел на риск, которого другие конструкторы избегали, хотя именно он, наученный горьким опытом неудачи, казалось, должен быть крайне осторожен. Мог бы пойти более легким путем. Но тогда не было бы прорыва!

Леонид Кербер писал: «Хорошие самолеты Сухого строились в уникальных экземплярах, а в серию не шли. Так продолжалось до тех пор, пока возле Павла Осиповича не появился инженер Евгений Иванов. Взвалив на свои плечи тяжелую задачу государственных испытаний, он провел через них перехватчик Су-9. С его помощью отличные самолеты Су-7Б, Су-9, Су-15 стали достоянием армии».

Евгений Алексеевич Иванов, 1-й заместитель генерального конструктора, стал надежным соратником Сухого. Как и многие другие. Профессор Олег Самойлович рассказывал: «Павел Осипович никогда не боялся окружать себя талантливыми людьми. Наоборот, он их искал и доверял им наиболее ответственные участки работы. Не каждый Генеральный конструктор на это способен! Более того, даже если конструктор принимал неграмотное решение, Сухой никогда не упрекал его за это, лишь тактично объяснял, где тот не прав. В случаях грубых просчетов, приводивших к летным происшествиям, он брал всю ответственность на себя: “Я генеральный конструктор, и я отвечаю за все”».

Заместитель генерального конструктора Моисей Локшин отмечал: «У Павла Осиповича было особое отношение к проверенным многими годами совместной работы помощникам-единомышленникам. Павел Осипович собрал практически всех руководителей подразделений и сказал: “Я представляю себе, кто из вас на что способен, знаю ваши недостатки. Я хочу и буду работать с вами, именно потому, что знаю вас и понимаю, кому, что можно поручить”. Все руководители подразделений того периода, старые и молодые, проработали с Сухим до конца его жизни».

В июле 1957 года Сухому вручили «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда, а в июле 1965 года он стал дважды Героем.

Его ОКБ спроектировало сверхзвуковые всепогодные истребители-перехватчики Су-9 и Су-11. Самолеты оказались настолько удачными, что десятилетиями состояли на вооружении! В мае 1962 года взлетел всепогодный истребитель-перехватчик Су-15, который стал главной силой противовоздушной обороны страны.

Дважды Герой Советского Союза маршал авиации Евгений Яковлевич Савицкий говорил: «Сделай Павел Осипович только один этот самолет, его уже можно было бы назвать выдающимся конструктором, а на его счету много других замечательных машин».

Сухой создал первый серийный самолет с изменяемой геометрией крыла — Су-17.

Герой Советского Союза маршал авиации Сергей Игнатьевич Руденко писал:

«Конструкторское бюро Сухого постоянно нацелено в будущее. При выборе параметров нового самолета, зачастую идя на риск, Павел Осипович Сухой брал к разработке исключительно наивысшие данные, которые были на грани возможности науки и техники того времени, а порой даже несколько выше. И главное, он воплощал все это в реальность.

Военно-воздушные силы всегда опирались на достижения этого КБ. Огромный конструкторский талант Павла Осиповича не был “шумным”, он его никогда не рекламировал. За него говорили и говорят его замечательные самолеты, которые он создавал уверенно и убежденно».

Фронтовой бомбардировщик Су-24 приняли на вооружение в 1975 году.

Последним при жизни Сухого взлетел армейский реактивный штурмовик Су-25. Работа над ним началась после Вьетнамской войны.

Соединенные Штаты вели долгую войну в Юго-Восточной Азии. Выиграть ее в Вашингтоне не рассчитывали. Но не знали, как уйти из Вьетнама, чтобы сохранить престиж, и потому упрямо продолжали бомбить страну. Советский Союз помогал Вьетнаму, в частности поставлял зенитные ракетные комплексы С-75 «Двина», разработанные в соответствии с постановлением Совета министров СССР от 20 ноября 1953 года «О создании передвижной системы зенитного управляемого ракетного оружия для борьбы с авиацией противника».

Американцы боролись с ними, как могли: устанавливали активные и пассивные помехи, обстреливали зенитчиков самонаводящимися ракетами «воздух-земля». Но С-75 были очень эффективны, американцы несли потери. Сбили в том числе летчика-истребителя палубной авиации Джона Маккейна. Но ему повезло. Он катапультировался и попал в плен, а со временем стал сенатором и даже баллотировался в президенты США. Другим повезло меньше.

Опыт этой войны показал, что военно-воздушным силам нужен самолет непосредственной поддержки войск на поле боя, хорошо защищенный от зенитного огня, надежный и желательно дешевый. Профессор Олег Самойлович вспоминал: «В начале 1972 года Сухой принял решение строить самолет Су-25 на свой риск, без решения вышестоящих организаций, за счет средств, выделяемых на другие темы, то есть практически нелегально. Дело осложнялось тем, что надо было еще суметь договориться и со смежниками, чтобы они за счет своих внутренних резервов поставили нам двигатели, оборудование и другие готовые изделия».

Работавший у Сухого известный авиаконструктор Юрий Викторович Ивашечкин рассказывал:

«Вокруг одной из характеристик будущего самолета долго велись споры — заказчик стоял на своем, а мы — на своем. Однажды к Павлу Осиповичу приехали два очень уважаемых генерала, представлявшие заказчика. Мне довелось присутствовать на этом совещании. Разговор шел, как это всегда бывало у нашего генерального конструктора, спокойно, по-деловому, но напряженно.

“Гости” доказывали правоту своей позиции, а Павел Осипович — своей.

Наконец один из приехавших генералов не выдержал:

— Павел Осипович, зачем много спорить? Извините меня за сравнение, но КБ — это то же ателье, и оно обязано сшить костюм таким, каким его хочет видеть заказчик.

Мы затаились, ожидая реакции генерального.

Ответ последовал почти без паузы:

— Ателье бывают разного разряда. Хорошие ателье воспитывают вкус у заказчика, и если сейчас общепринята ширина брюк снизу 22 сантиметра, мы не станем шить костюм с брюками шириной 30 сантиметров, если вы этого даже очень хотите».

Новый проект заказчикам поначалу не нравился.

Юрий Ивашечкин: «Ну, мы, конечно, повесили нос, сработали в корзину, вот. Но когда Павел Осипович получил этот ответ, он нас пригласил к себе, ознакомил нас с этим ответом, а потом сказал: “Не вешайте нос, продолжайте работать. Они просто не понимают, что им такой самолет будет нужен. Когда они это поймут, все встанет на свои места”».

Так и оказалось. Повел Осипович был абсолютно прав. Профессор Олег Самойлович вспоминал:

«На первом вылете присутствовал первый заместитель главкома ВВС маршал авиации Александр Николаевич Ефимов, бывший летчик-штурмовик, дважды Герой Советского Союза, который на традиционном банкете провозгласил тост за возрождение штурмовой авиации.

В сентябре 1975 года с самолетом Су-25 ознакомился главком сухопутных войск генерал армии Иван Григорьевич Павловский. В воздухе машину демонстрировал летчик-испытатель Герой Советского Союза генерал Владимир Сергеевич Ильюшин, сын знаменитого авиаконструктора.

После посадки он подрулил прямо к главкому и, чем совершенно очаровал Павловского, эффектно развернувшись, остановился. Вылез и четко доложил: «Задание выполнил, претензий к матчасти нет». Именно с этого дня генерал Павловский стал горячим сторонником Су-25».

Су-25, первый советский серийный реактивный штурмовик, был готов в 1975 году. Но осенью того же года Павел Осипович скончался. Ему было 80 лет. Он был похоронен на Новодевичьем кладбище. Его ОКБ переименовали в Московский машиностроительный завод имени П. О. Сухого.

Самолет Су-25 пригодился в ходе боевых действий в Афганистане. Его называли «летающим танком». Штурмовик Сухого оснастили станцией установки тепловых помех, которые уводили зенитные ракеты в сторону.

На штурмовике Су-25 летал в Афганистане и будущий вице-президент России полковник Александр Владимирович Руцкой. Его сбили ракетой «земля-воздух». Самолет должен был рассыпаться на кусочки, но Павел Осипович Сухой делал свои машины на совесть. Руцкой остался жив и получил звание Героя Советского Союза.

Часто со смертью конструктора заканчивается золотой век его конструкторского бюро. Наследники живут на проценты от капитала, накопленного основателем. С конструкторским бюро Сухого получилось иначе. Его наследники успешно занимаются созданием современной авиации.

Специализация фирмы Сухого — это фронтовая авиация: армейские штурмовики, поливающие огнем поле боя, легкие бомбардировщики и истребители ближнего боя, чья задача — завоевание превосходства в воздухе.

Теперь продолжатели традиций Павла Осиповича объединили силы с другим столь же знаменитым производителем самолетов — корпорацией «МиГ». Они стали частью «Объединенной авиастроительной корпорации», в которую входят крупнейшие авиастроительные предприятия России. А Объединенная авиастроительная корпорация входит в состав государственной корпорации «Ростехнологии».

Между главными создателями советских вертолетов много общего — они родились в одном городе. Оба с юных лет увлеклись винтокрылыми машинами, которые многим казались какой-то экзотикой. Оба очень рано осознали, что эти боевые машины скоро понадобятся и армии, и флоту.

Создавали вертолеты Николай Ильич Камов, Герой Социалистического Труда, лауреат Государственной премии, и Михаил Леонтьевич Миль, тоже Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий.

Военные всегда хотели иметь универсальные машины, способные воевать на малых высотах, применяясь к рельефу местности, днем и ночью, в любую погоду. А вертолет может сесть на любую площадку, на крышу здания, на лед. Вертолеты — самый надежный ответ на любые неприятности. Своего рода универсальное оружие.

К вертолетам во всем мире поначалу относились снисходительно. Генералы и руководители военно-промышленного комплекса ценили большую авиацию, самолеты — истребители, бомбардировщики, штурмовики… А эти боевые стрекозы казались ненадежной игрушкой, на которую жалко тратить деньги и силы. Ну на что они способны в сравнении с настоящей авиацией?

Но во время Вьетнамской войны, в которую в 1960-е годы втянулись Соединенные Штаты, вертолеты оказались для американского командования чуть ли не главным средством ведения боевых действий. Вертолеты перебрасывали пехотинцев, уничтожали боевую технику, доставляли боеприпасы, вывозили раненых и спасали пленных. Без вертолетов боевые действия американской армии — в джунглях, на большом отдалении от своих баз — были бы просто невозможны. Позже вертолеты стали играть важнейшую роль в боевых действиях на Ближнем Востоке. Широкое использование вертолетов позволило изменить тактику боевых действий. Войска стали мобильными, способными наносить удар там, где противник этого совсем не ждет.

Но впервые вертолеты показали себя во время войны на Корейском полуострове, которая вспыхнула летом 1950 года. Для многих профессиональных военных, следивших за войной в Корее, использование вертолетов оказалось неожиданностью.

В нашей стране судьбу вертолетов решил Сталин.

В конце лета 1951 года вождь, как обычно, отдыхал на юге, в Новом Афоне. Он еще не знал, что это его последний отпуск. В следующем, 1952 году он никуда не поедет. В марте 1953-го его не станет. А в 1951 году Сталин еще наслаждался южным морем и привычной ему природой Кавказа. Этим воспользовался министр вооруженных сил маршал Советского Союза Александр Михайлович Василевский. Он внимательно следил за происходящим в мире. При Василевском резко увеличился объем военных заказов за счет создания новой техники. Маршал доложил вождю о широком использовании американцами вертолетов на Корейском полуострове. Сталин распорядился немедленно заняться вертолетостроением.

Министерство авиационной промышленности подготовило постановление правительства. Задача — за год создать десантно-транспортный вертолет. К счастью для Министерства авиационной промышленности, нашлись люди, способные выполнить указание вождя.

Создателей вертолетов можно по пальцам пересчитать. Идея винтокрылой машины, как считается, принадлежит самому Леонардо да Винчи, но осуществить его идею оказалось крайне сложно.

Американское вертолетостроение появилось благодаря выходцу из России Игорю Ивановичу Сикорскому. В нашей стране соперниками Сикорского были Николай Камов и Михаил Миль.

Николай Ильич Камов родился в 1902 году в чудесном городе Иркутске. В этом же городе в 1909 году родился и Михаил Леонтьевич Миль.

Камов в 15 лет — он был самым молодым студентом! — поступил на механический факультет Томского технологического института. Пройдет много лет, и имя Камова присвоят Томскому аэропорту. После института он поехал в Москву. Работал на самолетостроительном заводе, причем начинал слесарем, чтобы изучить всю технологию. Участвовал в разработке морского разведывательного гидросамолета. Но интересовало его совсем другое. В 1929 году Камов разработал первый автожир — это гибрид самолета и вертолета, винтокрылый летательный аппарат, у которого есть и крылья, и ротор с лопастями. Техническая комиссия оценила его работу: «Комиссия всячески поддерживает начинание инженера Камова в деле развития нового способа летания, могущего принести реальную пользу для Воздушного Флота СССР». Автожиры представлялись вполне перспективным проектом, скажем, для ведения разведки и корректировки с воздуха артиллерийского огня. Именно Камов стал именовать свои машины «вертолетами» от слов «вертится» и «летает». И этот термин вошел в словари вместо автожира и геликоптера. Но по-настоящему вертолетами заинтересовались только после Второй мировой войны.

Михаил Миль соорудил свою первую модель самолета в 12 лет. Одаренный молодой человек. И с самоиронией. Он записал в дневнике: «На седьмом году жизни я стал интересоваться разными науками. Мне понравились анатомия, астрономия и химия. Начитавшись разных книг, я стал видеть в себе очень много талантов. Потом благодаря тем же книжкам я перестал в них верить».

Миль поступил в Сибирский технологический институт в Томске, занимался в планерном кружке, собрал легкий одноместный планер и полетел на нем. Поскольку в Томске не готовили авиаинженеров, перевелся в Донской политехнический институт. Он тоже увлекся винтокрылыми летательными аппаратами. Записал в дневнике: «Впервые я услышал слово “автожир” в 1928 году, будучи студентом второго курса. Товарищ с увлечением рассказал мне о новом типе диковинного самолета, у которого вместо крыла был само-вращающийся винт». Миля приняли на работу в секцию особых конструкций Экспериментально-аэродинамического отдела ЦАГИ.

В 1940 году Николая Ильича Камова назначили директором и главным конструктором первого завода винтокрылых летательных аппаратов. Михаил Леонтьевич Миль стал его заместителем.

В войну Миля отправили в эскадрилью автожиров-корректировщиков. Историки пишут: «Отряд автожиров, организованный Главным артиллерийским управлением, действовал в составе 24-й армии в районе города Ельня… Летчики отряда совершили целый ряд боевых вылетов для корректировки артиллерийского огня и в тыл противника к партизанам».

Во время войны работы по винтокрылой тематике отложили. После войны Камов и Миль возвращаются к любимому делу. Но каждый идет своим путем.

В 1946 году Камову поручили разработать для Военно-морского флота «летающий мотоцикл». В 1948 году на авиационном параде в Тушино показали его первый одноместный вертолет Ка-8. Необычная машина произвела впечатление на главнокомандующего ВМФ адмирала Николая Герасимовича Кузнецова, который поддерживал все новое и интересное. В 1948 году приказом по Министерству авиационной промышленности СССР создали опытное конструкторское бюро (ОКБ-2), главный конструктор — Камов. Николай Ильич сосредоточился на винтокрылых машинах, предназначенных для флота. Герой Советского Союза генерал-майор авиации Александр Васильевич Пресняков, который занимался испытаниями корабельных вертолетов, вспоминал:

«С Николаем Ильичом я познакомился в кабинете у заместителя командующего авиацией ВМФ Ивана Ивановича Борзова. Иван Иванович — энергичный, вспыльчивый, даже импульсивный человек — упрекал Камова за “болячки” его вертолетов.

Сомневающихся было много. Конструкторское бюро Камова зачастую можно было сравнивать с небольшим, чуть теплящимся фитильком, затухнуть которому не давал Николай Ильич.

Перед Николаем Ильичом за его настойчивость, убежденность, за терпение мы должны снять шляпы, извиниться и сказать спасибо его дальновидности. Прав-то оказался он с его умением предвидеть, а не скептики, отрицавшие его идею. Сейчас его мысли получили воплощение во всепогодных всевидящих вертолетах. Эти дозорные наших границ бдительно несут службу в любую погоду, в любое время года, днем и ночью.

Управляемость, устойчивость, маневренность вертолетов Камова замечательная».

Затем Камов построил двухместный вертолет Ка-15, задача которого — поиск вражеских подводных лодок. Герой Социалистического Труда директор авиазавода Серафим Иванович Исаев вспоминал:

«Давался Ка-15 нам непросто. Его делали как корабельный вертолет. А моря-то у нас нет. Тогда мы решили имитировать морские виды. Участок аэродрома выстлали дюралем, он напоминал морские волны!

С Николаем Ильичом Камовым у нас были очень тесные деловые контакты. Со временем они переросли в дружбу. Он мягкий человек, по-моему, даже чересчур для руководителя такого масштаба. Его подчиненные часто вступали с ним в спор, а он их не одергивал, даже когда они оказывались не правы, давал им высказаться до конца».

Камов создал боевой вертолет Ка-25. Задача: не только поиск вражеских подводных лодок, но и их уничтожение. Ка-25 оснастили радиолокационной станцией, опускаемой гидроакустической станцией и вооружили противолодочными самонаводящимися торпедами. Это важнейшее направление вертолетостроения.

До конца своих дней Камов работал над корабельным противолодочным вертолетом Ка-27, способным находить и уничтожать современные атомные подводные лодки.

В толще Мирового океана прячутся стратегические подлодки, оснащенные ракетами с ядерными боеголовками. Задача ракетной подводной лодки, которая находится в боевом патрулировании, — оставаться незамеченной и быть готовой к пуску баллистических ракет с ядерными боезарядами. Задача огромной важности — найти подводную лодку потенциального противника и быть готовым в случае начала войны уничтожить ее раньше, чем она запустит свои ракеты. В этой охоте участвуют космические спутники, надводные корабли, разведывательные самолеты и противолодочные вертолеты. За разработку противолодочного вертолета Николай Ильич получил Государственную премию.

Дочь конструктора Татьяна Николаевна Камова вспоминала, что на флоте очень ценили машины ее отца. «Все самолеты и вертолеты, кроме отцовских, были неудобные для размещения на кораблях. У отца компактный вертолет: они придумали вертикальные винты, которые соединялись в единое целое. Корабельщикам было очень удобно: вертолет занимал мало места. Гораздо труднее сложить вертолет любой другой конструкции».

Очень высоко работу Камова оценивал главнокомандующий ВМФ, заместитель министра обороны СССР, дважды Герой Советского Союза адмирал Сергей Георгиевич Горшков:

«Выдающийся авиаконструктор Николай Ильич Камов предложил флоту свой первый вертолет для связи между кораблями. Он не вызвал тогда у нас восторгов, слишком ограниченны были у него возможности. С тех пор много воды утекло, за это время сменилось не одно поколение вертолетов конструкторского бюро Камова.

Раньше корабли приспосабливали под вертолеты, теперь их строят с учетом размещения на них этих машин. Для нас особенно подходят вертолеты Камова: и по компактности, что немаловажно для плавучих аэродромов, и по насыщенности электроникой. Это повышает “дальнозоркость” корабля и делает тоньше его слух».

В 1947 году в ЦАГИ сформировали геликоптерный сектор из двух десятков человек во главе с Михаилом Леонтьевичем Милем. Его авторитет был неоспорим, хотя новой и многообещающей тематикой занялись и авторитетные авиаконструкторы, в том числе Александр Сергеевич Яковлев. Он вспоминал:

«Меня вызвали в Кремль. Я встретил там Туполева, Ильюшина, а также конструкторов-вертолетчиков Миля, Камова. Я удивился такому необычному сочетанию приглашенных: у вертолетов и самолетов так мало общего, что вертолетчики с конструкторами самолетов редко встречались вместе.

Оказывается, нас пригласили для того, чтобы посоветоваться, как ликвидировать отставание нашей страны в области крупного вертолетостроения.

Выступил Михаил Леонтьевич Миль, занимавшийся многие годы вертолетостроением. У Михаила Леонтьевича было конкретное предложение о постройке вертолета.

Андрей Николаевич Туполев и Сергей Владимирович Ильюшин заявили, что ввиду огромной загрузки своих бюро, а также полного отсутствия опыта они не смогут участвовать в создании вертолетов.

Я сказал, что мы тоже загружены большой работой, но некоторое представление о вертолетах имеем. Если окажут некоторую помощь, то можно будет подумать о разработке эскизного проекта большого вертолета».

Конструкторское бюро Яковлева построило мощный вертолет Як-24, который мог перевозить тридцать солдат с полным вооружением или три тонны грузов. Но больше вертолетами Александр Сергеевич не занимался.

Первый вертолет Михаила Леонтьевича Ми-1 рассматривался как связной — два пилота и пассажир. Испытания шли сложно. Да и вообще смотрели на милевскую машину как на диковинку. Но когда Сталин поддержал вертолетчиков, машину Миля срочно запустили в серию.

Многим и сейчас кажется, что вертолет — всего лишь недоделанный самолет, хотя в реальности это самолет — более простой летательный аппарат. Но авиаконструкторы куда более популярны, чем создатели вертолетов. И только специалисты знают, как трудно создать вертолет.

Миль создал школу проектирования несущих винтов — это главное в вертолете. Его машины оказались невероятно живучими.

Михаил Леонтьевич был фанатиком вертолетов, талантливым конструктором, умелым и жестким организатором и при этом интеллигентным и воспитанным человеком. Это определило особую атмосферу, царившую в коллективе.

Но все идеи Миля пропали бы втуне, если бы он не научился убеждать в своей правоте. Наверное, построить вертолет было проще, чем доказать, что он необходим. Миль был крайне изобретателен. Прорыв в вертолетном деле ему удалось сделать, когда он предложил использовать вертолет как носитель ядерного оружия.

Созданный по указанию Сталина вертолет Ми-4 был изготовлен точно в срок. В 1953 году вертолет показали на воздушном параде. Ми-4 мог перевозить 16 десантников, или 8 раненых, или автомобиль ГАЗ-69, или два мотоцикла с коляской, или полевую пушку с расчетом.

Но вертолетчики все равно оставались бедными родственниками авиации. Командование не проявляло интереса к боевым возможностям вертолета, рассматривало эти машины как ненадежную диковинку. Вертолет кажется таким хрупким в сравнении с самолетом. Хотя вертолетчики утверждают обратное: вертолет надежнее! Даже если отказал двигатель, у вертолета остается возможность завершить полет в режиме авторотации: воздушный поток, проходя снизу через несущий винт, раскручивает его (так работает ветряная мельница), и создается подъемная сила. Винт заменяет парашют.

Никита Сергеевич Хрущев восхищался ракетами. Он считал, что ракеты заменят любое другое оружие. И Хрущев ухватился за идею вертолета, который помимо обычных грузов мог бы быстро перебрасывать в нужное место комплексы оперативно-тактических ракет, которые мгновенно разворачиваются и уже через несколько минут готовы к пуску.

Летом 1960 года военно-транспортный вертолет Ми-10, способный перевозить крылатые и баллистические ракеты, уже поднялся в воздух.

А в мае 1962 года Милю поручили создать вертолет с огромной грузовой кабиной, аналогичной кабине гигантского Ан-22, самого большого турбовинтового самолета в мире. Он разрабатывался в конструкторском бюро Олега Константиновича Антонова, будущего академика, лауреата Ленинской премии и Героя Социалистического Труда. Новый вертолет должен был перевозить грузы до 25 тонн, в том числе баллистические ракеты стратегического назначения.

Миль справился с этой задачей. Он построил самый большой в мире вертолет В-12. Кабина экипажа была двухэтажной — на нижнем этаже сидели два летчика, бортовой инженер и бортовой электрик. На верхнем — штурман и бортрадист.

В июне 1967 года вертолет взлетел. В 1969-м поднял в воздух сорок с лишним тонн на высоту более чем в два километра. Мировой рекорд! Летом 1971 года машину показали на Международном авиационном салоне в Ле-Бурже под Парижем.

В феврале 1958 года появилось решение правительства о создании вертолета Ми-8. Тогда никто и не подозревал, что эта машина станет замечательной рабочей лошадкой. Для этого вертолета создали специальный двигатель. А прежде для винтокрылых машин приходилось приспосабливать самолетные. Причем Миль, несмотря на сопротивление Министерства авиационной промышленности, поставил на вертолет два двигателя. Это сделало машину надежнее.

Первый образец взлетел в 1961 году, 9 июля его показали на воздушном параде в Тушино. Вертолет Хрущеву понравился. В мае 1964 года членам Президиума ЦК показали правительственный Ми-8 с соответствующим интерьером и системой радио- и телефонной спецсвязи. Хрущев летал на таком вертолете, машина садилась прямо на Ивановской площади в Кремле. Никите Сергеевичу это страшно нравилось. Хрущев на радостях даже провел в вертолете заседание Президиума ЦК. Но осенью его отправили в отставку.

Вертолет поступил в серийное производство. Ми-8 получил широкое распространение в военной и гражданской авиации, он стал по-настоящему массовой машиной. Вооруженные силы получили надежную десантно-транспортную машину. Ми-8 использовался и при ликвидации последствий стихийных бедствий. Широко экспортировался за границу и пользовался большим спросом. Нет, наверное, страны, которая бы его не закупила.

Вертолетам Миля принадлежало большинство мировых рекордов. Все созданные под его руководством машины — за исключением двух — поступили в серийное производство. Мало кто из конструкторов мог похвастаться такой эффективностью. Вертолеты Миля составляли 95 % винтокрылой авиации Советского Союза и социалистических государств.

В начале 1960-х у Миля сложилась идея своего рода воздушной боевой машины пехоты. Идею поддерживали молодые военные. Миль нашел союзника в лице тогдашнего 1-го заместителя министра обороны СССР маршала Советского Союза Андрея Антоновича Гречко. Заседавший под его руководством Научно-технический совет министерства одобрил идею боевого вертолета. Поддержки Гречко оказалось достаточно. Маршал был на «ты» с Брежневым. Леонид Ильич ему доверял. После смерти Родиона Яковлевича Малиновского в 1967 году маршал Гречко стал министром обороны. Андрей Антонович пользовался уважением в войсках. Он был сторонником разработки новой военной техники. С его помощью были приняты на вооружение боевые вертолеты. В мае 1968 года появилось совместное постановление ЦК и Совмина о начале работы над вертолетом Ми-24. Через четыре года машину приняли на вооружение.

Но Михаил Леонтьевич Миль не дожил до этого дня. Он ушел в мир иной в январе 1970 года. А Николай Ильич Камов умер в 1973-м. Но начатое ими дело успешно продолжалось.

Вертолет Ми-24 выпускали в трех вариантах: боевом — для уничтожения танков врага и для огневой поддержки наземных войск; транспортном — для высадки десанта и разведывательно-диверсионных групп; и санитарном — для эвакуации раненых. Это самая повоевавшая машина. Она сражалась в Никарагуа, Ливии, Мозамбике, Анголе, Сирии, Йемене, Эфиопии…

Вертолеты Ми-24 использовались Ираком в восьмилетней войне с Ираном, чья армия была оснащена американским оружием, оставшимся от шаха, свергнутого исламской революцией. Машины Миля успешно противостояли вертолетам Сикорского. Один Ми-24 даже сбил в воздушном бою истребитель американского производства F-4 «Фантом». Второго такого случая не было.

Афганистан подтвердил важность боевых вертолетов. В высокогорье при высокой температуре Ми-24 высаживали и эвакуировали десанты, снабжали горные гарнизоны, вывозили раненых и больных, поддерживали огнем наземные войска, вели разведку. Милевские конструкторы постоянно находились в 40-й армии, которой командовал генерал-полковник Борис Всеволодович Громов, изучали боевые повреждения вертолетов, особенности их эксплуатации в горной местности. Сменили двигатель, чтобы он мог работать на высоте до километра и при температуре +40 °C. Кабину экипажа защитили броней. Но вертолеты становились мишенью для «стингеров», американских переносных зенитных ракет с головкой теплонаведения. Конструкторы снизили инфракрасную заметность вертолетов, установили устройство, которое сбивает зенитную ракету с курса. Усилили броню, защищающую основные элементы конструкции. Афганистан показал, что у милевских вертолетов огромный запас надежности.

Военные конфликты в мире вносили свои коррективы в программы создания и производства современного оружия. Становилось ясно, что в современных войнах боевые действия носят воздушно-наземный характер. Это прежде всего массированное нанесение точечных ударов по командным пунктам противника и его огневым средствам.

Огневые удары с воздуха могут нанести такой ущерб противнику, что танкам и мотопехоте останется только завершить разгром. Прежде главным оружием были артиллерия и танки. Все менялось на глазах. В некоторых войнах действовала в основном авиация — большей частью боевые вертолеты, которые наносили удары по позициям противника, укреплениям и живой силе.

Вооруженным силам понадобился вертолет, скоростной, маневренный, боевой. Своего рода летающий танк, который самостоятельно ведет боевые действия, атакует наземные войска, уничтожает танки и сражается с вертолетами противника.

16 декабря 1976 года вышло постановление правительства о разработке вертолета нового поколения. Свои проекты представили и Московский вертолетный завод имени М. Л. Миля и Ухтомский вертолетный завод имени Н. И. Камова.

Конструкторское бюро Камова, которое всегда работало на военно-морской флот, предложило боевой вертолет огневой поддержки сухопутных войск Ка-50 «Черная акула». Камовский вертолет взлетел летом 1982 года.

Новая машина произвела впечатление. Камовцы разработали вертолет-штурмовик, которым управляет один пилот, но ему помогает мощный электронный комплекс. «Черная акула» поразила своей маневренностью, но могла и висеть в воздухе на одном месте несколько часов. Ка-50 способен к резким разворотам на больших скоростях, что позволяет внезапно оказаться сзади преследующего противника и нанести по нему удар. «Черная акула» куда менее уязвима, чем другие вертолеты, и проста в управлении. Пилот защищен бронированной кабиной, и вертолет оснастили системой катапультирования. Вертолет был предназначен для уничтожения боевой техники и крупных целей на земле, прежде всего танков.

Обе заявки показались достойными. В правительстве приняли такое решение: пусть и милевцы, и камовцы представят свои машины. В серию пойдет лучшая.

Милевцы ориентировались на двухместную боевую машину, считая, что пилот в одиночку все же не сможет и управлять машиной, и вести прицельный огонь. Ми-28 был способен вести огонь из разных видов оружия по двум целям одновременно. Вертолет оснастили управляемыми сверхзвуковыми ракетами — для поражения не только наземных, но и низколетящих целей.

В конце 1982 года новый вертолет взлетел. Испытания прошли успешно. Министерство авиационной промышленности хотело запустить Ми-28 в серию. Но военные сочли камовскую машину Ка-50 более перспективной. Вертолеты Ка-50 далеко превосходили зарубежных конкурентов, они украшали международные выставки военной техники.

Ми-28 тоже запустили в серию. И не ошиблись. Вертолет Ми-28Н «Ночной охотник» тоже считается очень удачным. Кабину оснастили обзорно-прицельной станцией с оптическим, тепловым и телевизионными каналами наблюдения. Пилот должен и ночью видеть, что под ним: ровная площадка или полоса препятствий, потому что ему предстоит либо высадить десант, либо забрать его. И главное — он сам должен вести боевые действия. Прячась за укрытиями и в складках местности, точно определить цель — в воздухе и на земле — и вовремя выпустить ракеты.

А в чем, собственно, отличие вертолетов Миля от машин Камова?

Милевские вертолеты сделаны по одновинтовой схеме, то есть используется один винт, который формирует тягу. Но если винт вращается в одну сторону, то сам вертолет стремится повернуться в другую сторону. Чтобы гасить реактивный момент от вращающегося винта, используется рулевой или хвостовой маленький винт, который это вращение компенсирует. Он же управляет движением вертолета и влево, и вправо. А как же вертолет совершает маневры? Винт крутится и создает вертикальную тягу. Если винт в горизонтальной плоскости, то вертолет взлетает вертикально. Стоит изменить наклон винта, и вертолет, взлетая, начинает перемещаться влево, вправо или вперед.

Камовские вертолеты используют другой вариант: два винта расположены на одной оси и вращаются в разные стороны. Такая схема обеспечивает простоту управления вертолетом и большую живучесть, поскольку отсутствует уязвимый рулевой винт.

Какие вертолеты нужны? Всепогодные, с новейшим бортовым оборудованием, способные летать и воевать и днем и ночью. Новые машины оснащаются системой ночного видения, аппаратурой отображения информации на лобовом стекле, ракетами с инфракрасной системой наведения. Требования к машинам: живучесть, всепогодность и круглосуточность полетов, максимально простое обслуживание.

Вертолеты используются для поддержки атакующих общевойсковых частей и нанесения ударов по боевым порядкам противника. Вертолеты вводятся в бреши, которые образуются после массированного применения авиации, и наносят удары по скоплениям бронетехники, пунктам управления и узлам связи. И, конечно же, вертолеты ведут постоянную разведку и высаживают десанты.

Вертолетостроение не стоит на месте. Задача конструкторов — сделать боевые вертолеты незаметными для радаров. Они должны уметь прятаться в складках местности, чтобы их смогли обнаружить только тогда, когда уже будет поздно.

Николай Ильич Камов мечтал когда-то:

«Вертолет даст возможность разгрузить улицы и площади городов и крупных населенных пунктов от бесконечных потоков автотранспорта. Мне кажется необходимым и своевременным подумать о создании над площадями или отдельными высокими зданиями посадочных площадок для вертолетов. Эти площадки, расположенные на высоте 300–200 метров от уровня земли на стальных или железобетонных опорах, будут иметь пассажирские и грузовые лифты с тем, чтобы пассажиры смогли сразу с улиц и площадей подняться на станции местного воздушного транспорта.

Пассажир, сев, скажем, на воздушной станции “Площадь Маяковского”, сможет через полчаса выйти в Домодедовском аэропорту или за десять минут долететь до Измайлова».

Что же, у вертолетов явно есть будущее.

В наше время два основных предприятия — разработчики вертолетов в России — Московский вертолетный завод имени М. Л. Миля и акционерное общество «Камов» объединились. Так появился Национальный центр вертолетостроения имени М. Л. Миля и Н. И. Камова.

Конструкторские школы, созданные двумя выдающимися учеными, продолжают успешно трудиться и по сей день. Николай Ильич Камов и Михаил Леонтьевич Миль были бы счастливы видеть то, что создают продолжатели их традиций.

20 августа 1945 года Сталин подписал совершенно секретное распоряжение Государственного Комитета Обороны СССР — высшего органа власти в стране — об образовании Специального комитета по использованию атомной энергии, наделенного особыми полномочиями. Главная задача: создать ядерное оружие. В состав комитета вошли только двое ученых — академики Иван Васильевич Курчатов и Петр Леонидович Капица. Один из них станет отцом советской атомной бомбы. Похоже, тогда Сталин видел в этой роли Капицу.

Петр Леонидович только что показал себя не только выдающимся ученым, но и умелым организатором. Занял в военно-промышленном комплексе министерскую должность и за свои успехи был отмечен «Золотой Звездой» Героя Социалистического Труда.

Словосочетание «атомная бомба» впервые возникло не в научной работе, а в романе известного британского писателя Герберта Уэллса «Освобожденный мир», который вышел в свет еще до Первой мировой войны.

Но лучшие физики мира уже сосредоточились на этой тематике.

14 декабря 1900 года немецкий физик Макс Планк выступил в Берлине с сообщением, в котором обосновал основные положения самой революционной идеи физики ХХ века — квантовой теории. Суть изложенного Планком состояла в том, что энергия атомов меняется не непрерывно, а скачками, то есть порциями или квантами.

Специальная теория относительности определила границы применения классической физики сэра Исаака Ньютона. Она перестает работать при больших скоростях, сравнимых со скоростью света. И второе ограничение — размеры; классическая механика неприменима к объектам микромира — атомам, электронам и другим элементарным частицам.

Еще до начала Второй мировой войны удалось расщепить ядро урана. При этом высвобождалось огромное количество энергии. Тогда и стало ясно, что это открывает возможность создать ядерную бомбу невероятно разрушительной силы.

В 1930-е годы в научном мире было совсем немного тех, кто реально разбирался в атомных исследованиях. Но характерно, что перед войной именно ученым-ядерщикам присуждали так много Нобелевских премий, а это высшая награда за научные достижения. И они хорошо знали друг друга. Девять лауреатов Нобелевской премии трудились в лаборатории британца Эрнеста Резерфорда. Среди них Петр Леонидович Капица.

Отец Петра Леонидовича строил военные укрепления в Кронштадтской крепости, где и родился будущий академик. Сын генерала царской армии, он ничего и никого не боялся. В 1918 году окончил электромеханический факультет Петроградского политехнического института императора Петра Великого. Еще на студенческой скамье его приметил «отец советской физики» Абрам Федорович Иоффе, ученик Вильгельма Рентгена, удостоенного в 1901 году Нобелевской премии за открытие излучения, названного его именем. Будущий вице-президент Академии наук положил жизнь на создание физической школы мирового уровня и воспитал целую плеяду выдающихся ученых, прославивших страну.

А юный Петр Капица переживал страшную трагедию. Перед самой революцией он женился. Надежда Черносвитова, дочь депутата Государственной думы, родила ему мальчика Иеронима и девочку Надежду. И они умерли от испанки.

Невиданная эпидемия разразилась в конце 1918 года. Это была самая агрессивная инфекция, с которой сталкивалось человечество. В отличие от обычной эпидемиологической ситуации — погибло непропорционально много молодых и крепких людей. Развивалась пневмония, и через два дня они уходили в мир иной. Результаты вскрытия поражали врачей. Болезнь буквально разрушала легкие. Но это была вовсе не легочная чума или туберкулез, а болезнь, которую люди привыкли считать сравнительно безобидной — грипп. Самая сильная эпидемия гриппа обрушилась на мир во время Первой мировой войны. Она возникла словно ниоткуда, как ветер, налетела на мир и убивала без разбора. Первой пострадала Испания, поэтому эпидемию именовали «испанкой». Много позже врачи установили, что причиной эпидемии стали мутации, которые резко увеличили летальность этого штамма. Две мутации помогали вирусу сопротивляться белку, который обыкновенно мешает его размножению, а одна способствовала проникновению внутрь клетки. За несколько месяцев гриппом переболел почти миллиард человек. 20 миллионов заболевших умерли. От гриппа погибло вдвое больше, чем было убито во время Первой мировой.

Петр Капица ничего не мог сделать, чтобы спасти самых близких и дорогих людей. Говорили, что он был на грани самоубийства.

И в 1921 году Абрам Иоффе повез талантливого ученика в Англию — во имя «восстановления научных связей». Познакомил с Эрнестом Резерфордом, которого считают отцом ядерной физики. Резерфорд не был рад гостям из большевистской России. Он говорил:

— У меня занимаются наукой, а не подготовкой революции.

Петр Капица писал матери в июле 1922 года: «Почему меня приняли? Я до сих пор этого не знаю. Я как-то спросил об этом Резерфорда. Он расхохотался и сказал: “Я сам был удивлен, когда согласился вас принять, но, во всяком случае, я очень рад, что сделал это…”»

Капица трудился в Кавендишской лаборатории, которая вошла в историю. «Сила лаборатории, — писал академик Яков Борисович Зельдович, — состояла скорее в глубоких передовых идеях, чем в сложном оборудовании. Впервые подвергался атаке атом, казавшийся неразрушимым — вечным, и даже само его ядро».

В 1923 году Капица защитил докторскую диссертацию в Кембриджском университете. Петр Леонидович смешно рассказывал, как после защиты диссертации встретил Резерфорда и спросил:

— Не находите ли вы, профессор, что теперь я выгляжу умнее?

— Почему вы должны выглядеть умнее? — удивился Резерфорд.

— Я только что стал доктором.

Резерфорд поздравил Капицу и добавил с присущим ему чувством юмора:

— Да-да, вы выглядите значительно умнее и к тому же вы еще и подстриглись.

Все изменилось. Резерфорд его оценил по достоинству и теперь прилагал все усилия для того, чтобы Капица продолжал у него работать. Писал ему: «Думаю, что мне, по всей вероятности, удастся решить вопрос с финансами и дать Вам еще один год в Кембридже». Академик Юлий Борисович Харитон, один из руководителей советской ядерной программы, писал: «Между Резерфордом и Капицей установились хорошие отношения, основанные не только на глубоком взаимном уважении, но также и на том, что Капица менее, чем остальные сотрудники Кавендишской лаборатории, подчеркивал разницу в положениях. По-видимому, Резерфорду, человеку с живым характером, несколько надоело пребывание в положении некоего божества. А Капица, не переставая восхищаться Резерфордом, позволял себе подшучивать над ним».

Капица в свойственной ему манере именовал Резерфорда Крокодилом. Почему? Петр Леонидович объяснил: «Это животное никогда не поворачивает назад и потому может символизировать Резерфордовскую проницательность и его стремительное продвижение вперед».

Эрнест Резерфорд занимался природой радиоактивного излучения. Он, по существу, раскрыл устройство атома, который состоит из ядра и электронов, которые вокруг него вращаются. Его работы стали основой квантовой механики. И в 1908 году он удостоился Нобелевской премии.

Крупнейший кибернетик Норберт Виннер вспоминал: «В Кембридже была одна дорогостоящая лаборатория, оборудованная по последнему слову техники. Я имею в виду лабораторию русского физика Капицы, создавшего специальные мощные генераторы, которые замыкались накоротко, создавая токи огромной силы».

Петр Капица проработал там 13 лет. Он находился в кругу талантливых физиков, химиков, математиков…. На его глазах и с его участием формируется научная база, которая сделает расщепление атома и создание ядерного оружия реальностью.

Но он не может забыть трагическую утрату. Писал матери: «Мамочка, пожалей меня! Ты знаешь, я почти плачу сейчас. Знаю одно, что все, все отдал бы, только вернись Нимка и Надя ко мне…. Все есть у меня, а я так одинок…»

Но в 1926 году в Кембридж приехал талантливый кораблестроитель Алексей Николаевич Крылов, генерал и академик, вместе с дочкой. Петр Капица и Анна Крылова полюбили друг друга. Это был счастливый союз. Резерфорд поздравил Петра Леонидовича после свадьбы:

«Мой дорогой Капица,

Получил Ваше письмо сегодня утром, за завтраком, и прочитал его с большим интересом и удовольствием. Желаю Вам и Вашей жене всевозможного счастья в Вашем новом положении. Мы с женой шлем Вам наши самые теплые поздравления с этим событием и наши наилучшие пожелания на будущее.

Говорят, плоха та жена, которая хоть немного не поможет, так что я могу рассчитывать на то, что Ваша работа пойдет еще успешнее.

Я не очень удивлен этой новостью, поскольку до меня уже доходили слухи о Вашей магнитной восприимчивости под воздействием сильно притягивающих полей!»

Петр Капица писал: «Мои опыты принимают очень широкий размах, последний разговор с Резерфордом останется мне памятным на всю жизнь. После целого ряда комплиментов, он сказал: “Я был бы очень рад, если бы имел возможность создать для вас специальную лабораторию, чтобы вы могли работать в ней со своими учениками”».

И в 1933 году специально для Капицы создали лабораторию. Открывая ее, бывший и будущий премьер-министр Великобритании, а в ту пору ректор Кембриджского университета Стэнли Болдуин заметил:

— Мы рады, что директором лаборатории у нас работает профессор Капица. Мы твердо убеждены, что под его руководством она внесет огромный вклад в постижение процессов природы.

Говорят, что когда Болдуин поинтересовался мнением Капицы относительно одного важного вопроса, Петр Леонидович невозмутимо ответил:

— Мне вы можете верить — я не политик.

Петр Леонидович писал в автобиографии: «В 1921 году был принят в Кавендишскую лабораторию. В 1923 году защитил докторскую диссертацию. В 1929-м избран членом английского Королевского общества. Позже в том же году — членом-корреспондентом Академии наук СССР. С 1930-го — профессор Королевского общества и директор лаборатории при Кембриджском университете».

А в Москве ему присвоили ученую степень доктора физико-математических наук. Через несколько лет он станет академиком.

Когда в 1934 году Капица приехал в СССР, его настоятельно попросили остаться на Родине…

Его жена вспоминала:

«Мы провели в Ленинграде какое-то время, потом Петр Леонидович съездил в Харьков, и мы уже стали понемногу собираться в обратный путь, как неожиданно его вызвали в Москву, в Совнарком. Он пробыл там долго, а когда вернулся, сказал:

— Знаешь, они не пускают меня назад в Кембридж.

Для Петра Леонидовича это было полнейшей неожиданностью и очень тяжелым ударом. В тот же вечер мы поехали обратно в Ленинград, и я хорошо помню эту ночь в поезде. Он был страшно потрясен, невероятно, все рухнуло. Он потерял лабораторию, только что построенную специально для него, с самыми новыми приборами, где уже был получен первый жидкий гелий и намечались очень интересные опыты.

Все было готово в Кембридже, все его ждало, и тут все рухнуло. Это было страшное время. Петр Леонидович не знал, как ему поступить и что делать. Сначала еще была какая-то надежда, что удастся договориться с властями, но потом стало совершенно ясно, что его не выпустят».

Австрийский писатель Роберт Юнг, автор мирового бестселлера о создании ядерного оружия — «Ярче тысячи солнц», вспоминал: «Уход Капицы очень глубоко повлиял не только на Резерфорда. Он оказал разрушительное влияние на Кавендишскую лабораторию, и в течение нескольких последующих лет ее блестящий коллектив стал распадаться».

В 1931 году из заграничной командировки в Советский Союз вернулся еще один знаменитый физик-ядерщик Георгий Антонович Гамов. Партийный поэт Демьян Бедный откликнулся на его приезд в газете «Правда»:

«Докладываем Вам, товарищ Сталин, что усилиями большого коллектива советских ученых, конструкторов, инженеров, руководящих работников и рабочих нашей промышленности, в итоге 4-летней напряженной работы, Ваше задание создать советскую атомную бомбу выполнено».

30 августа 1949 года под этой секретной запиской поставили подписи двое — член Политбюро ЦК и заместитель главы правительства маршал Советского Союза Лаврентий Павлович Берия и академик Игорь Васильевич Курчатов.

Государственный Комитет Обороны СССР — высший орган власти в стране в военные годы — в 1945-м утвердил Курчатова научным руководителем атомного проекта.

Гениальное кадровое решение: Курчатов не только сам прекрасно разбирался в современной физике, но и оказался замечательным организатором. Он внушал уважение, к нему прислушивались и коллеги, и руководители страны. Все его указания исполнялись неукоснительно. Президент Академии наук СССР Анатолий Петрович Александров говорил:

«Слово Сталина решало вообще судьбу проекта.

По одному жесту Берии любой из нас мог уйти в небытие.

Но вершиной пирамиды был именно Курчатов. Это наше счастье, что в нем воплотились тогда и компетентность, и ответственность, и власть».

Как все начиналось?

28 сентября 1942 года ГКО принял совершенно секретное постановление «Об организации работ по урану»: «Возобновить работы по исследованию осуществимости использования атомной энергии путем расщепления ядра урана и представить к 1 апреля 1943 года доклад о возможности создания урановой бомбы или уранового топлива».

Академии наук СССР предписывалось создать «специальную лабораторию атомного ядра». Ответственным утвердили выдающегося физика питерского академика Абрама Федоровича Иоффе. Но он был уверен, что нужен более молодой человек, и рекомендовал вместо себя Курчатова, которого высоко ценил. 11 февраля 1943 года вышло новое распоряжение ГКО: «Научное руководство работами по урану возложить на профессора Курчатова».

В характеристике Игоря Васильевича говорилось: «Профессор МГУ, лауреат Сталинской премии. Орденоносец. По специальности — физик-ядерщик. Работает в области исследований радиоактивных явлений. Основная работа по новому виду радиоактивного распада урана и использования его энергии. В области атомной физики Курчатов в настоящее время является ведущим ученым СССР. Обладает большими организаторскими способностями, энергичен. По характеру человек скрытный, осторожный, хитрый и большой дипломат».

12 апреля 1943 года Академия наук СССР приняла секретное решение о создании Лаборатории № 2. Лабораторию возглавил Игорь Курчатов. Еще за два месяца до этого он сам точно не знал, возможна ли атомная бомба. Но ему показали материалы, добытые разведкой, и они произвели на него впечатление. Больше всего опасались, что нацистская Германия создаст бомбу огромной разрушительной силы, что Адольф Гитлер получит в свои руки ядерное оружие.

Уже после войны, отсидев свой срок, нацистский военный преступник и любимец Адольфа Гитлера бывший имперский министр вооружений и военного производства Альберт Шпеер уверенно говорил, что нацистская Германия могла к 1945 году обзавестись несколькими атомными бомбами.

Но при определенных условиях. Шпеер назвал только одно из них: если бы на атомный проект были брошены все силы, которые по воле фюрера ушли на создание ракетного оружия. Немцы каждый день собирали и отправляли в сторону Англии 24 баллистические ракеты «Фау-2» — «оружия возмездия». Каждая несла боевой заряд мощностью в одну тонну. Но авиация союзников в том же, 1944 году обрушивала на территорию Германии ежедневно 35 тысяч бомб. Иначе говоря, самый дорогой проект оказался и самым бессмысленным.

А вот если бы Гитлер получил атомную бомбу, это повлияло бы на ход войны. Что произошло бы с Англией, если бы на Лондон обрушились не крылатые ракеты «Фау-1» и не баллистические ракеты «Фау-2», а носители ядерных боеголовок? И британская столица была бы полностью уничтожена, как это случилось с японскими городами Хиросима и Нагасаки в августе 1945 года?

Но бывший имперский министр Шпеер не назвал главную причину неудачи немецкого атомного проекта.

Сразу же после прихода национальных социалистов к власти физической науке был нанесен тяжелейший удар. Примерно четверть всех немецких физиков, прежде всего ученые-теоретики, начиная с Альберта Эйнштейна, лишились работы, потому что они были евреями или не принимали национал-социализм.

«Существуют евреи не по крови, а по духу. Таких бациллоносителей называют “белыми евреями”. Более всего заметен еврейский дух в области физики. Самый заметный его представитель — Эйнштейн. Еврейский дух выдвинул на передний план догматически провозглашенную, оторванную от действительности теорию относительности». Эта тирада была напечатана в газете «Черный корпус», печатном органе преступной империи СС. Автор статьи — немецкий физик лауреат Нобелевской премии Йоханнес Штарк, который стал поклонником Гитлера еще в 1920-е годы.

Единомышленником и соратником Йоханнеса Штарка стал еще один лауреат Нобелевской премии — Филипп Ленард. Он писал: «Чрезвычайно важно пересмотреть все открытия в физике, сделанные неарийцами. Для этого лучше всего обратиться к открытиям их наиболее видного представителя, чистокровного еврея Альберта Эйнштейна. Его теория относительности должна была изменить физику. Фактически эта теория полностью обанкротилась. Более того, она никогда и не могла быть правильной. Еврейская физика — это извращение основ арийской физики».

Штарк и Ленард сильно ошибались: не прошло и 10 лет, как теория относительности и квантовая механика позволили создать атомную бомбу, которая изменила мир… Но нацисты сами изгнали из страны своих лучших физиков.

Идея атомного оружия заинтересовала генерал-полковника Фридриха Фромма, который среди прочего возглавил Управление вооружений сухопутных сил вермахта. Новое супероружие давало Германии шанс выиграть войну.

В мае 1942 года министр Шпеер, Фридрих Фромм и еще несколько генералов вермахта приехали к физикам на совещание. Перед ними выступили нобелевский лауреат Вернер Гейзенберг и Отто Ган, который получит Нобелевскую премию осенью 1945 года. Шпеер прямо спросил Гейзенберга, возможно ли создание атомной бомбы. Ученый ответил, что научное решение найдено, но нет технической базы. Пожаловался, что ему не хватает ни денег, ни материалов, из-за призыва в армию лаборантов и техников германская наука теряет свои позиции. Генерал-полковник Фромм согласился демобилизовать несколько сотен научных работников. Министр Шпеер выделил ядерщикам 2 миллиона марок и редкие металлы из имперского резервного фонда, включил строительство первого немецкого циклотрона в список «первостепенных дел государственной важности».

В конце июня 1942 года Шпеер осторожно доложил Адольфу Гитлеру о ходе работ над атомной бомбой. Фюрер пытался понять, что такое управляемая цепная реакция, но не осилил основы ядерной физики даже в самом популярном изложении.

Когда Шпеер в последний раз беседовал с ядерщиками, то задал только один вопрос: когда? Услышав ответ, что на создание ядерного оружия уйдет 3–4 года, приказал прекратить все работы. Шпеер рассудил так: через четыре года война или закончится, или ее исход уже будет очевиден и никакая бомба ничего не изменит.

Летом 1943 года Португалия перестала продавать нацистской Германии вольфрам. Это поставило под угрозу производство боеприпасов, и министр Шпеер приказал пустить в ход урановое сырье. На военные заводы отправили 1200 тонн урана. На идее создания атомного оружия был поставлен крест.

Немецкие спецслужбы — ни абвер (военная разведка и контрразведка) адмирала Вильгельма Канариса, ни VI управление (политическая разведка) Главного управления имперской безопасности бригаденфюрера СС Вальтера Шелленберга — даже не подозревали о «Манхэттенском проекте» — так назывались масштабные работы по разработке ядерного оружия на территории Соединенных Штатов.

Некоторые историки полагают, что, если бы Шпеер знал о «Манхэттенском проекте», он бы перевернул небо и землю, чтобы догнать американцев. Крупнейший немецкий физик Карл Фридрих фон Вайцзеккер скажет много позже:

— Нам и в голову не приходило, что Америка в разгар войны сможет пойти на такие расходы. Поэтому сообщение о Хиросиме потрясло нас до глубины души.

Но нацистская Германия с 1939 года непрерывно воевала, все средства уходили на первоочередные нужды армии. Американцы израсходовали на создание атомной бомбы 2 миллиарда долларов, нацистская Германия — 8 миллионов марок, одну тысячную американских средств.

Некоторые историки считают, что Гейзенберг сознательно мешал реализации немецкого атомного проекта: не хотел делать бомбу для Гитлера. В реальности когда первая бомба упала на Хиросиму, Гейзенберг просто не поверил. Он даже не мог представить себе, что кому-то это удалось!

Не зная этого, Управление стратегических служб, американская разведка военных лет, планировало покушение на Гейзенберга, чтобы вывести его из игры. В декабре 1944 года небольшая группа преподавателей и аспирантов собралась в Цюрихе, чтобы послушать лекцию Вернера Гейзенберга о матричной теории. Среди его слушателей был один человек, который пришел на лекцию с пистолетом и ампулой цианистого калия. Он выдавал себя за студента-швейцарца. В реальности Моррис Берг[9] был американцем и выполнял задание Управления стратегических служб: проанализировать выступление Гейзенберга и определить, насколько далеко продвинулись немцы в атомных делах. Если бы Берг пришел к выводу, что Гейзенберг на верном пути, он должен был застрелить немецкого физика, а в случае поимки швейцарской полицией принять ампулу с цианистым калием. Выслушав Гейзенберга, Берг не полез за пистолетом…

А за пределами Германии не сомневались, что первая атомная бомба появится именно здесь. Больше других в это верили Альберт Эйнштейн и другие физики, изгнанные из Германии. Они торопили американского президента Франклина Делано Рузвельта и британского премьер-министра Уинстона Черчилля, потому что все еще считали немецкую физику самой передовой. Они не понимали, что немецкая физика покинула Германию вместе с ними.

Игорь Васильевич Курчатов родился в 1903 году на Южном Урале. Отец — землемер, мать — учительница. Накануне Первой мировой переселились в Крым. Он окончил ремесленную школу, подрабатывал слесарем на заводе. Мечтал стать кораблестроителем и поступил в Питере в Политехнический институт.

Один общий знакомый рассказал о способном молодом человеке, и в 1925-м Курчатов получил от Абрама Иоффе, будущего вице-президента Академии наук СССР, приглашение на работу в Физико-технический институт. Жили трудно. Будущий президент Академии наук Анатолий Александров вспоминал, что они ночевали вдевятером в одной холодной комнате и, засыпая, укрывались с головой одеялом, чтобы их не покусали крысы.

Игорь Курчатов стал первым заведующим отделом ядерной физики в институте. Ученую степень доктора физико-математических наук ему присудили без защиты диссертации. Академик Абрам Иоффе писал в 1934 году: «Курчатов — один из талантливейших молодых физиков Советского Союза. За 10 лет своей научной деятельности он напечатал 40 научных исследований, громадное большинство которых уже создали большую литературу в Германии, Швейцарии, Франции и Америке. Область, где за один год Курчатов с сотрудниками дал более 10 работ, установил большое количество новых, принципиально важных фактов и закономерностей, — это область ядерных реакций».

На следующий год вышла его книга под впечатляющим названием — «Расщепление атомного ядра».

Его верный соратник академик Юлий Борисович Харитон вспоминал: «Игорь Васильевич — очень красивый, темпераментный, живой — сразу завоевал всеобщую любовь и внимание. Очень скоро стало видно, насколько это яркое явление в нашей науке. В результате его работы и работ других физиков, в основном в Физико-техническом и Радиевом институтах, советская ядерная физика начала быстро развиваться».

В ноябре 1938 года президиум Академии наук принял постановление «Об организации в Академии наук работ по исследованию атомного ядра». Председателем постоянной комиссии по атомному ядру стал будущий президент академии Сергей Иванович Вавилов, в нее вошли и Иоффе, и Курчатов. Правительство разрешило Академии наук выделить необходимые средства для исследований.

В июле 1940 года академик Владимир Иванович Вернадский записал в дневнике: «В Президиуме вчера прошел вопрос об уране. Огромное большинство не понимает исторического значения момента. Надо записку в Правительство».

«Началась война, — вспоминал Юлий Харитон. — Игорь Васильевич на переднем крае военной науки. Работы по размагничиванию кораблей, которые он вел вместе с Анатолием Петровичем Александровым, были настоящей боевой работой».

Курчатов и Александров занялись задачей первоочередной важности — размагничиванием боевых кораблей. Созданную ими систему установили на сотнях кораблей, и она обеспечила защиту от немецких магнитных мин.

А в конце 1941 года Курчатов заболел сыпным тифом. Течение болезни было тяжелым. Вот тогда он отпустил бороду. И если раньше в своем кругу его именовали «князь Игорь», то теперь — «Борода».

11 февраля 1943 года ГКО принял постановление «О мерах по успешному развитию работ по урану». В правительстве атомные дела поручили Михаилу Георгиевичу Первухину, которому прочили большую карьеру[10].

Курчатов, который стал академиком, просил Первухина поручить разведке ответить на те или иные вопросы, связанные с американской ядерной программой. 7 марта 1943 года он поблагодарил Первухина: «Получение данного материала имеет громадное, неоценимое значение для нашего государства и науки. Теперь мы имеем важные ориентиры для последующего научного исследования, они дают возможность нам миновать многие, весьма трудоемкие фазы разработки урановой проблемы и узнать о новых научных и технических путях ее разрешения».

Теперь Курчатов обратился за помощью к Берии: «За границей создана невиданная по масштабу в истории мировой науки концентрация научных и инженерно-технических сил, уже добившихся ценнейших результатов. У нас же, несмотря на большой сдвиг в развитии работ по урану в 1943–1944 году, положение дел остается совершенно неудовлетворительным».

После Хиросимы и Нагасаки, 20 августа 1945 года, Сталин подписал секретное распоряжение ГКО, которое означало мобилизацию всех ресурсов на создание атомной бомбы. Был образован Специальный комитет при ГКО, на который возлагалось «руководство всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана». Ответственным Сталин назначил Берию, у которого был организаторский дар особого рода.

С приходом Берии к руководству атомным проектом дело приобрело размах.

Почему атомный проект Сталин доверил именно Берии? В войну вождь оценил его организаторские способности.

В трудные дни 1941-го именно Берия с его быстрым умом предложил образовать чрезвычайный орган управления — Государственный Комитет Обороны и передать ему все права ЦК партии, правительства и Верховного совета. Единый центр власти будет управлять и армией, и промышленностью, и всей жизнью страны. Сталин сделал Берию председателем Оперативного бюро ГКО. 30 сентября 1943 года присвоил ему звание Героя Социалистического Труда — за особые заслуги в области усиления производства вооружений и боеприпасов в трудных условиях военного времени. В мае 1944 года Сталин назначил Лаврентия Павловича своим заместителем в ГКО.

В марте 1946 года на Пленуме ЦК Берию утвердили членом Политбюро, что закрепило его позиции одного из главных руководителей страны. Тогда же Сталин распорядился переименовать наркомов в министров:

— Народный комиссар или вообще комиссар — отражает период неустоявшегося строя, период Гражданской войны, период революционной ломки и прочее, и прочее. Этот период прошел. Уместно перейти от названия — «народный комиссар» к названию — «министр». Это народ поймет хорошо, потому что комиссаров чертова гибель. Путается народ. Бог его знает, кто выше (в зале смех). Кругом комиссары, а тут — министр, народ поймет.

Сталин образовал Бюро Совета министров, которое и решало все значимые вопросы. Председателем бюро назначил Берию. Лаврентий Павлович стал второй по значимости фигурой в стране. Он обрел власть и влияние, которые изменили его положение внутри партийно-государственного аппарата. В принципе все наркоматы и ведомства обязаны были отчитываться перед партаппаратом и на все просить согласия. Но самоуверенный Берия запросто отдавал распоряжения и партийным чиновникам.

Лаврентий Павлович был мастер не только нажимать, торопить и подстегивать людей. Он смог снабдить ученых всем необходимым, достать требуемое из-под земли. Многолетний министр среднего машиностроения Ефим Павлович Славский говорил: «Берия не разбирался в научных и инженерных проблемах, поэтому к мнению специалистов всегда прислушивался. В организации и выполнении задач, в мобилизации людей и ресурсов он, пользуясь огромной властью, помогал проводить решения в жизнь». Юлий Харитон писал: «Берия быстро придал всем работам по проекту необходимый размах и динамизм».

Одного из атомщиков служба безопасности решила удалить с объекта под предлогом неблагонадежности. Академик Харитон позвонил Берии и сказал, что этот сотрудник делает много полезного для работы. Берия спросил: «Он вам очень нужен?». Получив утвердительный ответ и сказав: «Ну ладно», Берия повесил трубку. Все, вопрос решен. Атомщик продолжил свою работу.

25 января 1946 года Сталин пригласил к себе академика Курчатова. Присутствовали Молотов и Берия. Курчатов записал слова вождя. Сталин выговаривал Курчатову: почему скромничаете? почему мало требуете для максимального ускорения работ? Игорь Васильевич отвечал:

— Сколько разрушено, сколько людей погибло. Страна сидит на голодном пайке, всего не хватает…

Сталин был недоволен:

— Просите все, что угодно. Отказа не будет. Работы надо вести широко, с русским размахом. Вам будет оказана самая широкая всемерная помощь. Не надо искать более дешевых путей.

Вождь спросил, что еще необходимо, чтобы ускорить работу. И кого из ученых следовало бы привлечь к работе. Сталин обещал позаботиться о благосостоянии тех, кто займется этим проектом.

— Наши ученые очень скромны, и они иногда не замечают, что живут плохо. Наше государство сильно пострадало, но всегда можно обеспечить, чтобы эти люди жили на славу, чтобы была дача и человек мог отдохнуть, чтобы была машина.

Атомщикам действительно дали все, что им было нужно.

Вечером 25 декабря 1946 года в реакторе, построенном в Лаборатории № 2 под руководством академика Курчатова, началась цепная ядерная реакция. Значит, можно получить плутоний, необходимый для ядерного заряда!

Игорь Васильевич велел всем уйти. Он остался вместе с группой в пять человек. После того как успех стал очевиден, Курчатов произнес:

— Атомная энергия теперь подчинена воле советского человека.

Через несколько дней привезли Берию — показать, что реактор работает. Курчатов поднял кадмиевый стержень, и началась цепная реакция. Регистрирующие радиацию приборы завыли.

Лаврентий Павлович разочарованно спросил:

— И это все? А можно подойти к реактору посмотреть?

Курчатов объяснил, что это опасно для здоровья.

Сначала идея обсуждалась учеными под председательством Курчатова. Если идея принималась, Курчатов писал проект постановления и отправлял его Берии. Бумага рассматривалась на заседании Спецкомитета и в случае одобрения поступала на подпись к Сталину.

Первый промышленный реактор для получения оружейного плутония спроектировал директор Института химического машиностроения Николай Антонович Доллежаль, который станет дважды Героем Социалистического Труда, лауреатом Ленинской и пяти Государственных премий.

Строили промышленный реактор на Урале в красивом месте в 80 километрах от Челябинска. Рядом были озера, необходимые для охлаждения реактора, железная дорога и линии электропередачи. До революции здесь находился Кыштымский медеплавильный завод, им управляла американская фирма, ее директором был будущий президент Соединенных Штатов Герберт Гувер. Он вспоминал: «Русские инженеры были очень способными специалистами-техниками. Между русскими и американцами возникла непринужденная атмосфера товарищества». Теперь российские инженеры строили реактор, чтобы дать отпор американцам.

Руководил строительством комбината № 817 (ныне комбинат «Маяк») генерал-майор инженерно-технической службы Яков Давыдович Рапопорт. Директор комбината «Маяк» Борис Васильевич Брохович вспоминал: «На площадке Челябинск-40 он был безвыездно во время пуска и освоения двух первых реакторов, изготовления первых плутониевых зарядов. И при всех важных событиях Курчатов лично следил за решением многочисленных проблем. Персонал реактора беспокоил Курчатова и ночью. Иногда, зная, что он только поехал поспать, жалели его. Он не сердился, когда беспокоили, а если не звонили — сердился, делал выговоры, говоря: “Когда мне по ночам звонит сменный персонал, я крепче сплю”.

Игорь Васильевич Курчатов провел там чуть ли не целый год. Когда началась сборка реактора, Курчатов сказал:

— Здесь, дорогие мои друзья, наша сила, наша мирная жизнь на долгие-долгие годы. Мы с вами закладываем промышленность не на год, не на два… На века. «Здесь будет город заложен назло надменному соседу». Надменных соседей еще хватает, к сожалению. Вот им назло и будет заложен!

Академик Юлий Харитон рассказывал:

«Замечательной особенностью его работы было глубокое проникновение во все разделы проблемы. Хотя наша работа не была непосредственно связана со строительством ядерных реакторов, Игорь Васильевич несколько раз вытаскивал меня на эти работы.

Он считал, что на “стыковых” местах могут произойти недоразумения, неясности и надо, чтобы “стыки” были надежными. Должно было быть и было полное взаимное понимание различных отделов огромной работы, которой он с блеском руководил.

Стиль Игоря Васильевича был отчетливо виден в работах над ядерными реакторами. Эта работа всегда велась под неусыпным наблюдением. Буквально каждый уголок сложного переплетения труб и проводов, из которых состоит реактор, самым тщательным образом просматривался. Это требовало колоссального напряжения, зато трудный пусковой период прошел хорошо и гладко».

В июле 1948 года реактор начал работать, производя плутоний.

Рядом построили химико-металлургический завод, где плутоний очищали и превращали в начинку для бомб. В июне 1949 года было накоплено достаточное количество плутония для первой бомбы.

На сессии Генеральной Ассамблеи ООН в октябре 1946 года министр иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов заявил:

— Науку и ее носителей — ученых — не запрешь в ящик и не посадишь под замок на ключ. Нельзя забывать, что на атомные бомбы одной стороны могут найтись атомные бомбы и еще кое-что у другой стороны; и тогда окончательный крах всех сегодняшних расчетов некоторых самодовольных, но недалеких людей станет более чем очевидным.

Речь произвела впечатление. По словам самого Молотова, Сталин потом ему сказал:

— Ну, ты силен.

Первый атомный взрыв стал событием.

Готовились к испытанию долго. На реке Иртыш в 140 километрах от Семипалатинска построили целый городок. Соорудили башню высотой в 30 метров, рядом — мастерскую для окончательной сборки бомбы. Чтобы определить эффективность и поражающие свойства бомбы, построили дома, мосты, туннели, водокачку, пригнали железнодорожные вагоны, танки и орудия, в загонах разместили животных.

Взрывное устройство собирали вручную. Работы завершили в два часа ночи. Взрывное устройство на тележке закатили в лифт и подняли наверх. Детонаторы вставили в отверстия, сделанные в стенках бомбы. Потом все покинули башню. С нее сняли охрану. Командный пункт находился в 10 километрах от башни. Здесь установили телефоны для прямой связи с Москвой. Испытание решили провести 29 августа 1949 года в 6 утра.

Берия переживал, как и все остальные. Когда бомба взорвалась, Лаврентий Павлович, возглавлявший государственную комиссию, совершенно счастливый, расцеловал Курчатова и Харитона. Когда радостный Берия, надеясь услышать слова благодарности, позвонил в Москву, чтобы доложить об успехе, Сталин сонным голосом ответил:

— Я уже знаю.

И повесил трубку. Лаврентий Павлович долго потом выяснял: кто же первым дозвонился до вождя?

Сталин подписал секретное постановление правительства о награждении создателей атомной бомбы: ордена, Сталинские премии, денежные премии, дачи в Жуковке (Курчатову — в Крыму). Академикам Курчатову и Харитону подарили легковые машины ЗИС-110, другим достались «Победы».

Постановлением ЦК и Совета министров «за организацию дела производства атомной энергии и успешное проведение испытания атомного оружия» Берии выражалась благодарность. Он получил орден Ленина и Сталинскую премию 1-й степени. Некоторые называют Лаврентия Павловича «отцом советской атомной бомбы».

Когда было взорвано первое советское ядерное устройство, многое в мире изменилось. Только что Соединенные Штаты чувствовали себя надежно за атомным щитом. С появлением советского ядерного оружия баланс сил изменился. Председатель Сенатского комитета по международным отношениям Артур Ванденберг признал:

— Теперь мы живем в другом мире.

Для создания ядерного арсенала требовалось развернуть целую отрасль промышленности — атомную. Разработать и освоить необходимые технологии и аппаратуру. Обучить кадры. Это далось не быстро и не просто. Но академик Курчатов так много сделал для страны, что стал непререкаемым авторитетом. Один из физиков вспоминал:

«Я не знаю, как Курчатов добился такого влияния и как сохранял его, но то, что это влияние сохранялось при всех властителях — и при Сталине, и при Хрущеве, — несомненно.

Я находился в кабинете у Курчатова, и ему по какому-то делу понадобилось позвонить Косыгину. Косыгин еще не был председателем Совмина, но уже являлся очень важной фигурой в правительстве.

Игорь Васильевич набрал номер (по “вертушке” — прямому правительственному телефону) и сказал:

“Алексей Николаевич, это Курчатов. Нам нужно, чтобы было сделано то-то и то-то. И это должно быть сделано к такому-то сроку. Я прошу вас принять меры, чтобы это было выполнено”.

И как я понял, ответ: “Будет сделано, Игорь Васильевич”».

Академика Якова Зельдовича как-то спросили, действительно ли Курчатов был таким внушительным. Зельдович ответил:

— Он сразу говорил генералам «ты».

Министр здравоохранения Борис Васильевич Петровский вспоминал, что глаза у него были внимательными, острыми и как бы всевидящими. Петровский подумал, что работать с ним дело не простое…

Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и двух Сталинских премий академик Георгий Николаевич Флеров, который участвовал в создании первой атомной бомбы, писал: «Вряд ли мог быть найден другой, лучший руководитель столь грандиозной и ответственной задачи. Он никогда не перекладывал ответственность за решение ключевых этапов атомного проекта на других, оставлял задачу только в том случае, когда трудности были уже позади, и переключался на вновь возникавшие проблемы, где нельзя было обойтись без его участия».

Борис Брохович, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинской премий, рассказывал: «В присутствии Курчатова, как правило, не ругались матом. Даже такой виртуоз, как Славский, сдерживался и не кричал, не разносил подчиненных. Крикливые споры стихали, и все приходило в более мирное русло. Он был человеком, присутствие которого облагораживало окружающих. И мы выполняли все, что только можно было сделать физически».

Министр среднего машиностроения Ефим Славский говорил о Курчатове: «Игорь Васильевич был изумительный человек, причем такой изумительный, какого редко встретишь! Я любил его как человека…»

Борис Григорьевич Ерозолимский, участник советской атомной программы, писал:

«Годы, проведенные в лаборатории Курчатова, — счастливейшие в моей жизни, благодаря особой атмосфере всеобщей одержимости и преданности делу.

Особый колорит нашей тогдашней жизни придавала секретность, которой была окутана вся деятельность Лаборатории № 2.

Существовал особый список слов, которые вообще нельзя было употреблять всуе и тем более использовать в печатных материалах. Их заменяли некими кодовыми словами. Например, вместо “атом” следовало писать “субстанция”, “ядро” — это “центр субстанции”, “нейтроны” — “нулевые точки”…

Хорошо помню, как ругался Игорь Васильевич, читавший при мне мою рукопись, продираясь сквозь всю эту абракадабру».

Академик Анатолий Александров вспоминал:

«Интересы дела он ставил выше человеческих отношений. В то же время он ясно представлял себе человеческие качества тех, с кем работал, их стремления и интересы и умел одновременно с пользой для дела создать обстановку личной удовлетворенности. Эти качества руководителя и организатора у Курчатова были совершенно поразительные.

Они сочетались с постоянной приподнятостью, веселостью, заразительной целеустремленностью. Работа с ним была всегда сопряжена со смехом и шутками, розыгрышами».

Игорь Васильевич Курчатов ушел из жизни очень рано — 7 февраля 1960 года. Он приехал в санаторий — проведать своего заместителя по атомному проекту Ю. Б. Харитона. Гуляли, говорили. Сели на скамейку, и вдруг Курчатов замолчал. Навсегда. Тромб оторвался.

Огромная потеря для страны.

Трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и четырех Сталинских премий, научного руководителя Министерства среднего машиностроения СССР академика Игоря Васильевича Курчатова похоронили у Кремлевской стены.

Член-корреспондент Академии наук Борис Лазаревич Иоффе, тоже отдавший жизнь атомному проекту, с грустью писал: «Есть известное высказывание: “Нет великого человека без великого события”. Верно и то, что, когда великое событие, породившее великого человека, кончается, великий человек уходит, и, как правило, уходит физически. Мне кажется, то же произошло и с Курчатовым: когда к 1960 году грандиозная задача создания атомного оружия была решена, для него уже не оставалось места, и он ушел».

Этот человек помог вооружить нашу страну самым мощным в истории термоядерным оружием, которое гарантировало безопасность Советского Союза.

После создания водородной бомбы он оказался в узком кругу самых ценных для государства ученых. Этих имен совсем немного: Игорь Васильевич Курчатов, Юлий Борисович Харитон, Яков Борисович Зельдович…

За свои заслуги Зельдович был избран в Академию наук. Он получил Ленинскую и четыре Сталинские премии — по закрытому списку, разумеется. И три звезды Героя Социалистического Труда. Дважды герою полагалось ставить памятник на родине, трижды герою еще и в Москве, но само его имя было государственным секретом.

Академик Харитон, который почти полвека был бессменным научным руководителем ядерного оружейного центра, вспоминал:

«Приехавший к нам Курчатов проводил совещание по одному острому научно-техническому вопросу. В обсуждении энергично участвовал Яков Борисович Зельдович. После длительной дискуссии пришли, наконец, к соглашению, и народ разошелся. Остались мы с Курчатовым.

Некоторое время он сидел молча, а затем вздохнул, ударил кулаком о ладонь и сказал: “Да, все-таки Яшка гений!” Это был совершенно фантастический интеллект. Я преклоняюсь перед ним — как ученым и человеком».

Его коллега по ядерному проекту доктор физико-математических наук Лев Владимирович Альтшулер, лауреат Ленинской и трех Сталинских премий, писал:

«Якова Зельдовича называли главным теоретиком атомной бомбы, а многие ученые за уникальные успехи в ряде наук — советским Леонардо да Винчи. Широта интересов сближала его с титанами эпохи Возрождения. По календарной хронологии он прожил одну человеческую жизнь обычной продолжительности. Но она воплотила несколько научных биографий огромной емкости.

Жизнь его была посвящена взрывам нарастающей мощности, детонации химических взрывчатых веществ, цепным реакциям и ядерным взрывам, а также “Большому взрыву”, 15 миллиардов лет тому назад образовавшему нашу Вселенную».

Яков Борисович Зельдович родился в Минске в 1914-м. Учился на физико-математическом факультете Ленинградского университета. Диплом не получил, потому что совсем юным занялся серьезной наукой. «Яков Борисович Зельдович — самородок, — говорил академик Харитон. — В 18 лет это был уже сильный физик, не имевший по существу систематического образования. Зельдович — это совершенно фантастическая фигура».

В 22 года он защитил кандидатскую диссертацию, в 25 — докторскую. Один из коллег вспоминал: «Для получения права защищать кандидатскую диссертацию он стал экстерном сдавать экзамены в университете, но пришло разрешение защищать диссертацию без диплома о высшем образовании. Таких, без институтского диплома, “академиков-самоучек” у нас было несколько: отсутствие высшего образования не является обязательным условием для того, чтобы стать академиком».

Зельдович понадобился, когда началась Великая Отечественная.

Сам Яков Борисович рассказывал: «Последний железнодорожный эшелон, прорвавшийся из Ленинграда до того, как фашисты замкнули кольцо блокады, доставил в Казань коллективы Физико-технического института и Института химической физики».

Якову Зельдовичу и Юлию Харитону поручили разработку ракетного топлива для «Катюш», которые именовались «гвардейскими минометами».

Первую в мире реактивную систему залпового огня БМ-13 «Катюша» создали в Реактивном научно-исследовательском институте, в котором начинали работу выдающиеся конструкторы ракетно-космической техники Сергей Павлович Королев и Валентин Петрович Глушко.

За неделю до начала Великой Отечественной войны, 17 июня 1941 года, на Софринском полигоне под Москвой испытали первые две установки реактивных снарядов М-13, запущенных с пусковых установок БМ-13. Испытания прошли успешно. 21 июня было принято решение о серийном выпуске установок и формировании частей реактивной артиллерии.

«Конструкторам в жарких спорах с артиллеристами удалось убедить командование в том, что реактивное оружие имеет право на существование, — вспоминал Зельдович. — И хотя меткость “Катюш” была хуже, чем у ствольной артиллерии, но это полностью компенсировалось массированностью залпа и мобильностью установок. Надо сказать, что до самого начала войны немецкая армия не имела равного по качеству». Поэтому в установку закладывали два ящика тола, которые в случае угрозы окружения следовало взорвать, чтобы «Катюша» не попала к немцам.

Весной 1943 года Зельдович был отмечен Сталинской премией за свои работы по теории горения и детонации. Ему было всего 29 лет.

Потом он занялся атомным проектом. Профессора-физика Якова Петровича Терлецкого, будущего лауреата Сталинской и Ленинской премий, командировали к лауреату Нобелевской премии выдающемуся датскому физику Нильсу Бору выяснять, что тому известно о ядерном оружии. Рекомендательное письмо Терлецкому написал академик Петр Леонидович Капица. Сам Терлецкий вспоминал, что на совещании Юлий Харитон заметил, что лучше бы послать Якова Зельдовича.

— Он выведал бы у Бора все тонкости атомной проблемы, — сказал Харитон.

Но Берия его оборвал:

— Неизвестно, кто у кого больше выведает. Поедет тот, кто больше подходит для данной миссии. Его надо только проконсультировать и составить вопросник.

Лаврентий Павлович распорядился взять профессора Терлецкого в кадры: ему присвоили звание подполковника и утвердили заместителем начальника отдела «С», созданного в Наркомате внутренних дел для координации работы военной и политической разведки в атомной сфере. Отдел «С» возглавил известный человек — генерал-лейтенант Павел Анатольевич Судоплатов.

Яков Зельдович и его коллеги предложили «новый и, несомненно, более прогрессивный в сопоставлении с американской схемой вариант ядерного заряда, — вспоминал академик Харитон. — Его успешно испытали в 1951 году, и его взрыв представлял собой второе испытание атомного оружия в СССР. Бомба на основе нашей собственной схемы, будучи почти в два раза легче копии американской бомбы, получилась одновременно в два раза мощнее ее. Кроме того, существенно меньшим оказался и диаметр новой бомбы».

Известный журналист Владимир Степанович Губарев вспоминал, как расспрашивал Зельдовича о первых испытаниях ядерного оружия.

«Не имею права говорить!» — отвечал Яков Борисович.

И лишь однажды он как бы невзначай заметил:

— Меня поразила трава. Была удивительная тишина, и вдруг я вижу, как трава легла — это пришла ударная волна… Тишина и поникшая трава — главное впечатление от ядерного взрыва…

Как руководитель работы по построению общей теории атомной бомбы, он получил первую «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда.

Но главный вклад Зельдовича — создание водородной бомбы. На этом направлении советские физики были первооткрывателями.

«Разработка советской водородной бомбы от начала и до конца опиралась на идеи и соображения, высказанные советскими физиками, — писал академик Харитон, — и на проведенные ими совместно с математиками расчеты».

Атомная энергия освобождается при распаде составных частей атомного ядра. Большие тяжелые заряженные частицы распадаются, и таким путем выделяется энергия. Цепная реакция распада атомных ядер достигалась путем сильного сжатия плутония или урана-235. Мгновенное сближение атомов и создавало условия для цепной реакции. Для этого плутонию придавали форму шара и окружали химической взрывчаткой, которую взрывали одновременно в 32 точках. Синхронизированный взрыв мгновенно сдавливал ядерные материалы, и начиналась цепная реакция распада атомных ядер.

В основе термоядерной или водородной бомбы лежит обратный процесс — синтез, образование ядер тяжелых элементов путем слияния ядер более легких элементов. При этом выделяется несравнимо большая энергия. Такой синтез происходит на Солнце — правда, при температурах в десятки миллионов градусов. Главная проблема состояла в том, как повторить такие условия на Земле?

Первым о возможности создания термоядерного оружия еще в 1942 году заговорил бежавший из фашистской Италии в Америку нобелевский лауреат физик-теоретик Энрико Ферми. Своей идеей он поделился с человеком, который попытается воплотить ее в жизнь, — американцем Эдвардом Теллером. Он родился в Венгрии, а учился в Германии. Теллер увлекся идеей создании водородного оружия и пришел к выводу, что энергия атомного взрыва может привести к синтезу ядер изотопа водорода — дейтерия, то есть в качестве запала для водородной бомбы надо использовать энергию атомного взрыва. В его научную группу входил немецкий физик-коммунист Клаус Фукс, который работал на советскую разведку. Сведения о работах Теллера поступили в Москву.

Работы над советской водородной бомбой велись в Горьковской области, где сформировали секретное конструкторское бюро № 11, известное потом как Арзамас-16. Его возглавил академик Юлий Харитон. Там и работал Зельдович.

Расчеты показали Зельдовичу, что предложенная Теллером конструкция водородной бомбы не работает: не удавалось создать такую температуру и так сжать дейтерий, чтобы в нем началась самопроизвольная реакция синтеза. Эдвард Теллер сам увидел, что он в тупике. Возникла идея обеспечить синтез дейтерия с другим изотопом водорода — тритием. Но тритий — в отличие от дейтерия — не встречается в природе. На этом работы вполне могли прекратиться.

Но тут в Арзамас-16 отправили молодого физика Андрея Дмитриевича Сахарова, будущего трижды Героя Социалистического Труда. Он и решил эту задачу. Такие озарения случаются только с гениями и только в молодом возрасте. Вместе с будущим академиком Виталием Лазаревичем Гинзбургом, который станет лауреатом Сталинской, Ленинской и Нобелевской премий, они в 1948 году придумали иную конструкцию водородной бомбы.

Она вошла в историю науки как «сферическая слойка». Изотоп водорода располагался не отдельно, а слоями внутри плутониевого заряда. Поэтому ядерный взрыв позволял достичь и температуры, и давления, необходимых для того, чтобы началась термоядерная реакция. Вместо трития можно было воспользоваться изотопом лития, а это несложно. Академик Юлий Харитон рассказывал:

«Над водородной бомбой параллельно работали две группы — Сахарова и Зельдовича, причем исследования велись в тесном контакте, резкого разделения не было. Как-то во время очередного приезда на “объект” академик Игорь Евгеньевич Тамм пожаловался мне, что настолько погружен сейчас в наши дела, что стал отрываться от современной физики.

И тут же отметил, что Зельдович умудряется каким-то образом быть полностью в курсе всех научных новостей — должно быть, работает по ночам, так как днем занят основной работой. Как ему это удается? Я объяснил это просто — он был уникальной личностью, совершенно невероятной».

Потребовалось провести огромный объем расчетов, которыми занималась группа теоретиков во главе с академиком Львом Давидовичем Ландау. Он получит «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда после взрыва водородной бомбы в 1953 году.

Юлий Харитон вспоминал:

«Коллектив теоретиков с энтузиазмом и дружно включился в эту работу, принявшую форму мозгового штурма. Всем хотелось приблизить время завершения работы и выйти на испытания. Работа потребовала создания ряда математических программ, которые стали фундаментом существующего сегодня арсенала наших вычислительных средств. Первые математические программы и расчеты по ним проводились в Институте прикладной математики в Москве.

Совместная захватывающая коллективная работа еще более сблизила людей. Каждый нашел свой участок работы и вносил вклад в общее дело. Зельдович в шутку назвал тот характер работы, который имел место, методом “народной стройки”».

Сложность работы над водородной бомбой состояла еще и в том, что гигантские температуры, которые возникают при термоядерных реакциях, исключали эксперименты. А как же проверить, правильным ли путем идут физики? На помощь призвали математиков. Они заменили эксперименты расчетами. «В разработке столь сложных систем особенно велика роль математических расчетов», — писал в секретном отчете академик Андрей Сахаров.

Директор Математического института имени В. А. Стеклова академик Василий Сергеевич Владимиров рассказывал:

«Мне было предложено организовать группу из математиков и вычислителей — рассчитывать “слойку” Сахарова. Для решения этой задачи требовалось привлечение довольно “высокой” математики и проведение колоссального количества вычислений.

В то время мы не имели быстродействующих ЭВМ, расчеты проводились вручную на электромеханических машинах “Мерседес” (Mersedes) и “Рейнметалл” (Rheinmetall-4)».

Но создатели ядерного оружия столкнулись и с более серьезными проблемами.

Работа над советской атомной бомбой едва не сорвалась. Нашлись ученые, которые выступили против теории относительности Альберта Эйнштейна и квантовой механики — как «враждебных учений».

Открытие теории относительности и квантовой механики изменило физику. Она стала для многих непонятной. Физики разделились на тех, кто понимал современную науку и смог работать в атомном проекте, и на тех, кто оказался профессионально непригодным.

Весной 1947 года в «Литературной газете» появилась статья «Об одном философском кентавре», написанная членом-корреспондентом Академии наук Александром Александровичем Максимовым. Он преподавал философию в МГУ. Максимов обличал квантовую механику, называя ее «идеалистической». На партийном языке это было опасное обвинение.

«Партийные физики», которые нравились начальству, писали статьи «против реакционного эйнштейнианства в физике». Квантовую механику называли «идеалистической» и чуждой советской науке. Утверждали, что «для советской физики особое значение имеет борьба с низкопоклонством перед Западом, воспитание чувства национальной гордости». Под свое невежество подвели идеологическую базу: сторонников теории относительности обвиняли в отсутствии патриотизма.

Идеологическое начальство откликнулось. Министр высшего образования Сергей Васильевич Кафтанов доложил маршалу Клименту Ефремовичу Ворошилову, который как заместитель главы правительства ведал культурой и просвещением: «Необходимо решительно разоблачать враждебные марксизму-ленинизму течения, проникающие через физику в высшие учебные заведения».

На Ученом совете физического факультета Московского университета имени М. В. Ломоносова заслушали доклад «О патриотическом долге советских ученых». В постановлении записали, что в университете «не изжиты случаи проявления низкопоклонства и преклонения перед зарубежной наукой». Секретарь парткома МГУ Василий Федорович Ноздрев, который прежде трудился парторгом ЦК на одном из заводов, назвал «безродным космополитом, чуждым своему народу, своей родине» Петра Леонидовича Капицу:

— Академик Капица стал проводником той диверсионно-идеологической работы, которую тщетно пытаются проводить в нашей стране идеологи космополитизма, слуги империализма.

Составили список физиков, которым предъявили идеологические обвинения. Все они занимались атомным проектом… Ноздрев требовал:

— Неотложно освободить редакции физических журналов и издательств, комиссий по Сталинским премиям, экспертные комиссии и так далее от физиков-космополитов, наносящих огромный вред развитию физической науки в нашей стране.

Вот в этом и состоял смысл этой атаки: очистить хлебные места для своих! Президент Академии наук Сергей Иванович Вавилов записал в дневнике: «Семь часов непрерывный Ученый совет Московского университета: о физиках. Боже мой, какое страшное и отвратительное зрелище. Нужно быть очень большим человеком, чтобы выйти отсюда здоровым и крепким».

Ректор Московского университета профессор Илья Саввич Галкин считал, что вопиющее отставание физического факультета МГУ от современных требований недопустимо. Но натолкнулся на жесткое сопротивление парткома Московского университета, который действовал на правах райкома и который поддерживало московское партийное начальство. А идеологический аппарат ЦК бил тревогу: президент Академии наук Сергей Вавилов требует изучать иностранную научную литературу, отказывается от классической физики! Отдел пропаганды и агитации ЦК доложил секретарю ЦК по идеологии Михаилу Андреевичу Суслову:

«Тов. Вавилов говорит о неприменимости понятий обыденной жизни в атомной физике. Получается, что в новой физике должны быть отброшены и такие неотъемлемые атрибуты материи, как пространство и время.

Тов. Вавилов ни словом не упоминает о роли большевистской партии в деле идейного вооружения советских физиков. Он умалчивает о задаче создания работ по физике, проникнутых духом боевой партийности».

Стремительное развитие науки изменило не только саму физику. Разрушалось привычное представление о природе, которое формировалось классической физикой. Конечно, теоретическая физика оставалась недоступной чиновникам. И агитпроповские догматики возмущались такими выдающимися учеными, как Сергей Вавилов, которые оперировали понятиями современной физики.

Гневные речи борцов против современной физики были услышаны. Руководитель Отдела науки ЦК Юрий Андреевич Жданов, сын члена Политбюро ЦК и зять Сталина, доложил начальству: «Среди теоретиков-физиков и физико-химиков сложилась монопольная группа. Все теоретические отделы физических и физико-химических институтов укомплектованы сторонниками этой группы». А ведь именно эти ученые принесли советской науке мировую славу и сыграли ключевую роль в создании ракетно-ядерного оружия…

Началась подготовка к Всесоюзному совещанию физиков. Уже заседал оргкомитет, выявлявший «недостатки» физической науки, это открывало широкие возможности для избавления от научных оппонентов. Но совещание не состоялось.

В отличие от завистливых, но малограмотных идеологов научный руководитель атомного проекта профессор Игорь Васильевич Курчатов понимал значение теории относительности. Он обратился за помощью к члену Политбюро ЦК и заместителю главы правительства Берии, которому Сталин поручил атомный проект.

Берия мог снабдить ученых всем необходимым, достать требуемое из-под земли. В требовательности к подчиненным Лаврентий Павлович не знал себе равных. Он отличался мертвой хваткой. Не желал слышать просьбы «войти в положение, сделать скидку на обстоятельства». Он излучал грозную, беспощадную властность.

Академик Сахаров до конца жизни помнил, как на одном совещании по атомным делам Берия обратился к чиновнику, который провалил производство нужного материала:

— Мы, большевики, когда хотим что-то сделать, закрываем глаза на все остальное. Вы потеряли большевистскую остроту! Сейчас мы вас не будем наказывать. Мы надеемся, что вы исправите ошибку. Но имейте в виду: у нас в турме места много…

Берия говорил «турма» вместо «тюрьма», писал академик Сахаров, и это звучало еще страшнее. Человек, которому Берия это сказал, находился в предынфарктном состоянии. Он знал, что Лаврентий Павлович может осуществить свою угрозу.

Однако же думать, что Берию все ненавидели, неверно. Скажем, когда после смерти Сталина освободили арестованных по нелепому обвинению мнимых «врачей-вредителей», академик Зельдович не без гордости сказал:

— А ведь это наш Лаврентий Павлович разобрался!

Берия поинтересовался у Курчатова, правда ли, что квантовая механика и теория относительности являются идеалистическими. Курчатов очень доходчиво объяснил Лаврентию Павловичу:

— Если их запретят, то и атомной бомбы не будет.

«На банкетах в Кремле, — вспоминал переводчик вождя Валентин Михайлович Бережков, — за столом обычно рассаживались в следующем порядке: посредине садился Сталин, по его правую руку — главный гость, затем переводчик и справа от него — Берия».

Связываться с влиятельным идеологическим аппаратом не хотелось даже Берии. Однако он понимал, что его ждет, если он провалит задание и бомбы не получится. Он бросился к Сталину. Для вождя бомба была важнее идеологии. 9 апреля 1949 года секретариат ЦК принял постановление: «Отложить созыв Всесоюзного совещания заведующих кафедрами физики высших учебных заведений и научных работников Отделения физико-математических наук Академии наук СССР ввиду неподготовленности этого совещания».

«Дремучий, лженаучный подход к решению научных вопросов в Московском университете, — писал профессор Галкин, — был вскрыт комиссией ЦК КПСС. Секретарь парткома Ноздрев был удален из МГУ». Но дремучее и агрессивное отношение к современной физике и физикам-теоретикам сохранялось. «В 1950 году, — вспоминал академик Харитон, — на лекции по химии первый проректор Московского университета профессор Григорий Данилович Вовченко пояснял: “Водородная бомба — это когда землю заливают жидким водородом, все замораживая”».

Выступление нового главы советского правительства Георгия Максимилиановича Маленкова на 5-й сессии Верховного совета СССР 9 августа 1953 года опубликовали все центральные газеты:

«За границей сторонники войны длительное время тешили себя иллюзией насчет монополии Соединенных Штатов Америки в деле производства атомной бомбы. Жизнь, однако, показала, что здесь имело место глубокое заблуждение. Соединенные Штаты давно уже не являются монополистами в деле производства атомных бомб.

За последнее время заокеанские противники мира нашли себе новое утешение. Соединенные Штаты, видите ли, владеют более мощным, чем атомная бомба, оружием, являются монополистами водородной бомбы. Это, видимо, было бы каким-то утешением для них, если бы соответствовало действительности. Но это не так.

Правительство считает необходимым доложить Верховному Совету, что Соединенные Штаты не являются монополистом и в производстве водородной бомбы. (Бурные, долго не смолкающие аплодисменты)… Мы ответим всякому, кто проповедует политику силы в отношении Советского Союза, ответим, не вдаваясь в подробности: “Шалишь, кума, не с той ноги плясать пошла”. (Общий смех в зале. Бурные, продолжительные аплодисменты)».

А через несколько дней, 12 августа, провели первое испытание водородной бомбы. Взрыв получился и в самом деле куда сильнее атомного.

Но «слойка» была ограниченной по мощности. Поэтому вскоре Зельдович и Сахаров придумали новую конструкцию бомбы. Она строилась на том же принципе, по которому, убедившись в своей первоначальной ошибке, пошел и американец Эдвард Теллер. Но советская водородная бомба была совершеннее, легче и компактнее.

И американские специалисты испугались, что СССР первым оснастит ядерными зарядами межконтинентальные ракеты. С появлением советского ракетно-ядерного оружия Соединенные Штаты утратили чувство неуязвимости. Американцы осознали, что тоже могут стать жертвой расщепленного атома.

22 ноября 1955 года водородную бомбу сбросили с самолета-носителя Ту-16, который пилотировал экипаж под командованием Героя Советского Союза полковника Федора Павлович Головашко. А 30 октября 1961 года взорвали невероятную по мощи бомбу, и этот опыт доказал: можно создавать водородные заряды неограниченной мощности.

31 июля 1958 года 1-й секретарь ЦК КПСС и председатель Совета министров Никита Сергеевич Хрущев сказал руководителю коммунистического Китая Мао Цзэдуну:

— Теперь, когда у нас есть межконтинентальные ракеты, мы держим Америку за горло. Они думают, что Америка недостижима. Но это не так.

Запад ощутил привкус поражения.

Еще недавно ядерные испытания казались американцам чем-то завораживающим, экстравагантным и даже забавным. Наступление атомной эры совпало с началом «американского века». Соединенные Штаты воспринимали себя как необычайно богатую страну, судьба которой складывалась счастливо на протяжении почти всей ее недолгой истории. Американцы считали, что они богаче и сильнее всех в мире. Ведь даже откровенный по тем временам женский купальный костюм, который 5 июля 1946 года французский дизайнер Луи Реар уговорил представить 19-летнюю танцовщицу Мишлин Бернардини, назвали «бикини» — в честь атолла в Тихом океане, на котором США проводили атомные испытания.

Но вот теперь американцев охватил настоящий страх. В школах стали устанавливать сирены противовоздушной обороны — по настоянию родителей и местных политиков. Взрослые и дети усердно посещали учения по гражданской обороне.

Президенту Дуайту Эйзенхауэру предложили ассигновать 20 миллиардов на строительство ядерных убежищ. Частный сектор не остался в стороне — предлагались удобные семейные убежища ценой в 2300 долларов.

Этим людям государство обеспечивало максимально комфортную — по тем временам — жизнь, создавая все условия для плодотворной работы. С ними были вежливы, любезны и предупредительны высшие чиновники государства. Они могли запросто позвонить Никите Сергеевичу Хрущеву, а потом Леониду Ильичу Брежневу и знали, что их внимательно выслушают, что к ним прислушаются.

И все они, сознавая свое уникальное положение, ценили не только материальные блага, но прежде всего возможность заниматься любимым делом, большой наукой, ценили то, что ради реализации их научных идей создавались целые научные учреждения и государство не жалело ни денег, ни ресурсов.

А Якову Борисовичу Зельдовичу было интересно все новое. И он перешел в Институт прикладной математики Академии наук. Теперь его интересовали астрофизика и космология — наука, изучающая эволюцию Вселенной.

Он искал ответа на вечный вопрос: как именно образовалась Вселенная?

«Работа в области теории взрыва психологически подталкивала к исследованию взрывов звезд и самого большого взрыва — Вселенной как целого, — говорил Зельдович. — Когда я был моложе, я думал, что наука и космология в состоянии объяснить происхождение Вселенной. Теперь я не столь уверен».

Академик Юлий Харитон рассказывал:

«В определенный момент он принял решение уйти с “объекта”. Я видел, что он полон идей, здесь же ему становилось тесно. С другой стороны, уже выросли сильные ученики, так что особой трагедии в случае его ухода не произошло бы. Я не мог возражать, не имел морального права, просто грешно было бы его удерживать.

Для меня годы, проведенные в тесном контакте с ним, дружба, которая соединяла нас долгие годы, останутся годами огромного счастья. Решая какую-нибудь сложную проблему, мучаясь над нею, в глубине души я всегда знал, что есть Зельдович.

Стоило прийти к нему, и он всегда находил решение любого самого сложного вопроса, причем делалось это еще и красиво, изящно».

Академик Владимир Евгеньевич Фортов, который в новой России станет заместителем главы правительства и министром науки и технологий, вспоминал: «Будучи человеком, азартно увлеченным наукой, переполненным идеями, он находил и притягивал к себе способных людей и плодотворно с ними работал, мало обращая внимание на формальности, чинопочитание и субординацию. Чем, как мне кажется, раздражал некоторых начальников, для которых он не находил несколько минут (в основном для обсуждения личных выборных дел), в то время как мы проводили с Яковом Борисовичем многочасовые дискуссии и писали совместно статьи».

Академик и лауреат Государственной премии Рашид Алиевич Сюняев, который был аспирантом Зельдовича, писал:

«Он сказал, что много раз и радикально менял не только тематику исследований, но практически и специальность: был почти химиком, а в итоге стал почти астрономом. И в этом были виноваты не только превратности судьбы.

По его словам, трудно, но интересно освоить десять процентов информации и специфических методов в любой области естественных наук, что необходимо для того, чтобы начать самостоятельно работать либо хотя бы спокойно ориентироваться в ней.

Дальше путь от десяти — до девяностопроцентного понимания — это одно удовольствие и истинное творчество. А вот пройти следующие девять процентов — бесконечно тяжело и далеко не каждому под силу. Последний процент — безнадежен. Разумнее вовремя взяться за новое дело и иметь радость непрерывного созидания».

На самом деле он докапывался до самой сути всего, за что брался…

Но 2 декабря 1987 года он внезапно скончался — от инфаркта.

Его похоронили на Новодевичьем кладбище в Москве.

Академик Лев Петрович Феоктистов, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственных премий, рассказал:

«Незадолго до его смерти я случайно повстречал Якова Борисовича на прогулке на Ленинских горах. Разговорились. Он был полон впечатлений от поездки в Грецию, с воодушевлением рассказывал о своих астрофизических успехах.

Тем неожиданней были слова, сказанные им на прощание: “Вы не догадаетесь, какое для меня было самое яркое время? Да, да, то самое… У меня осталась мечта: написать еще одну книгу про детонацию”».

Создание ядерного оружия — важнейшее событие ХХ столетия. Причем в те времена лишь немногие физики были способны справиться с этой масштабной задачей. Один из них — академик Юлий Борисович Харитон, трижды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и трех Сталинских премий. Почти полвека — с 1946 по 1992 год — он был бессменным научным руководителем ядерного оружейного центра в Арзамасе-16, это город Саров.

Молодого физика Юлия Харитона главным конструктором ядерного оружия по рекомендации академика Игоря Васильевича Курчатова утвердил член Политбюро ЦК и заместитель главы правительства Лаврентий Павлович Берия, которому ГКО поручил советский атомный проект.

Но у недавних подчиненных Берии на Лубянке биография Юлия Харитона вызывала большие сомнения.

Юлий Борисович родился в 1904 году в Санкт-Петербурге. Его мать, Мирра Яковлевна Буровская, в молодости играла у Константина Сергеевича Станиславского в Московском художественном театре. Но ей пришлось покинуть театр, когда в царской России артистам-евреям запретили выступать на столичной сцене. Она вышла замуж за журналиста Бориса Иосифовича Харитона, редактора газеты «Речь». Потом у нее начался роман с драматургом Осипом Дымовым. Ревнивый муж стрелял в счастливого соперника. Все остались живы. Но Мирра Яковлевна ушла от мужа. Она жила в Германии, где вышла замуж за профессора-психоаналитика Макса Эйтингона, ученика Зигмунда Фрейда. Эйтингон возглавил Международное общество психоаналитиков. Создавал институты психоанализа, открывал издательства и библиотеки научной литературы, выпускаемой за его счет. И всячески помогал русской эмиграции. Юлий Харитон вспоминал, как заехал к матери в Берлин в 1928 году, возвращаясь в Россию из Англии:

«Я подошел к газетному киоску, выбрал ряд газет и был поражен количеством и тоном фашистской литературы. Вечером я спросил профессора Эйтингона, не кажется ли ему, что Германия полным ходом движется к фашизму.

Он улыбнулся:

— Это все чепуха, над ними все смеются, это просто мода. Через несколько лет о них все забудут.

Как трудно отказаться от веры в то, что привычный образ жизни является абсолютно стабильным! Ведь это было всего за пять лет до прихода Гитлера к власти».

В 1933 году его мать вместе со вторым мужем уехала в Палестину.

А его отца, Бориса Харитона, выслали из Советской России в 1922 году. Он жил в Риге, редактировал русскоязычную газету «Сегодня». Когда в 1940 году Латвия вошла в состав Советского Союза, его арестовали, и он погиб в лагере.

Как же человека с такими родителями подпускать к секретным работам? Но Лаврентию Павловичу Берии нужен был успех, а ему объяснили, что именно Харитон справится с атомным проектом.

Известный журналист Ярослав Кириллович Голованов рассказывал в «Комсомольской правде»:

«Из Арзамаса-16 мы возвращались вместе с академиком Харитоном в его вагоне.

Спрашиваю:

— Юлий Борисович, ведь вы довольно часто встречались с Берией. Вы не поинтересовались у него судьбой вашего отца?

Он долго молчал.

Потом говорит:

— Такой вопрос мог бы помешать моей работе…»

Юлий Харитон учился в питерском Политехническом институте, который со временем назовут «колыбелью советской физики». И увлекся физикой — под влиянием академика Абрама Федоровича Иоффе. Харитон вспоминал: «После нескольких лекций я понял, что самое интересное на свете — это физика. Каждая лекция была для меня праздником. А через некоторое время я узнал, что существует совсем недавно организованный физико-механический факультет, а его декан — Иоффе. Я понял, что надо переходить на этот факультет».

Бывшие студенты Абрама Иоффе, сами ставшие академиками, вспоминали: «Воцарялась мертвая тишина, и звонкий голос Иоффе (ему в ту пору было 40 лет) уводил студентов в мир физических образов, имевших очень мало общего с сухим содержанием учебников, которыми можно было пользоваться в библиотеке».

По рекомендации будущего академика Петра Леонидовича Капицы с 1926 года Юлий Харитон под руководством знаменитого британского физика Эрнста Резерфорда работал в Кавендишской лаборатории. В 1928-м вернулся в Ленинград.

Он вспоминал: «Думая о будущем направлении исследований, я пришел к выводу, что надо заниматься взрывчатыми веществами, что это интереснейшие химические процессы, связанные и с химией, и с физикой, что они будут полезны для военного дела».

В 1939 году Юлий Харитон первым рассчитал цепную реакцию деления урана. Харитон и другой молодой физик, Яков Борисович Зельдович, на семинаре в Питере изложили предпосылки возникновения ядерного взрыва и оценили его разрушительную силу. Харитон рассказывал: «Очень быстро выяснилось, что это очень интересная проблема, что вполне возможны и взрывные ядерные реакции. Кто-то уже явно предчувствовал, что мы находимся на пороге скачка в ядерной физике. Я тоже чувствовал: что-то назревает».

В начале войны Юлий Харитон занимался разработкой взрывчатых веществ, гранат и снарядов, за что получил первую награду — орден Красной Звезды. Пока академик Игорь Курчатов не привлек его к атомной программе.

Советским ученым, занятым созданием ядерного взрывного устройства, помогала разведка, получившая доступ к результатам секретных британских и американских исследований. Атомной тематикой занимались и военная, и политическая разведка[11]. В 1943 году в Соединенных Штатах сформировали отдельную резидентуру для сбора научно-технической информации под руководством Леонида Романовича Квасникова, по образованию инженера-механика. Усилия разведаппарата в Соединенных Штатах были сосредоточены на атомных делах, и эта работа увенчалась грандиозным успехом. Разведчики обеспечили огромный поток информации о том, как идет работа над ядерным оружием в американских лабораториях.

Какую именно роль сыграла разведывательная информация в создании советской атомной бомбы? Руководитель атомного проекта академик Игорь Васильевич Курчатов считал, что славу ученые и разведчики должны поделить пополам. Академик Харитон, который после Курчатова руководил созданием ядерного оружия, утверждал: «Несомненно, поступавшая разведывательная информация способствовала ускорению наших работ. Однако в целом эта информация сыграла важную, но вспомогательную роль, поскольку у нас существовал собственный альтернативный проект создания атомной бомбы, успешно реализованный примерно через два года после первого испытания».

Сами разведчики скромно говорят, что они всего лишь помогали ученым. Но помогли очень значимо. Рассекречены донесения, которые разведка передавала непосредственно Курчатову. Это многостраничные отчеты, испещренные формулами, о ходе американских разработок. Курчатов показывал донесения коллегам. Они говорили, что бы им еще хотелось узнать, и через некоторое время приходил точный ответ.

С сентября 1941 года о ядерных исследованиях в военной сфере в Москву докладывал резидент внешней разведки в Лондоне Анатолий Вениаминович Горский. Его агентом был Джон Кэрнкросс, который в 1941 году служил личным секретарем барона Мориса Хэнки, министра и руководителя правительственного Научно-консультативного комитета. Лорд Хэнки председательствовал на самых секретных совещаниях, где речь шла о новом оружии, в том числе ведал выделением денег на атомный проект.

Сотрудничавший с советской разведкой британский дипломат Дональд Маклейн служил в центральном аппарате Форин Офис. В мае 1944 года его перевели в британское посольство в Вашингтоне. Маклейн старательно посещал совещания, посвященные судьбе атомной энергии, и обо всем информировал Москву.

Советскую военную разведку физик-экспериментатор Алан Нанн Мэй снабжал не только докладами о ходе работ над ядерной бомбой, но и пробами обогащенного урана.

Сотрудника Главного разведывательного управления Красной армии Жоржа Абрамовича Коваля в 1940 году переправили в США. Одаренный химик, он трудился в лаборатории в Ок-Ридже (штат Теннесси), где занимались обогащением урана и плутония. Потом — в городе Дейтон (штат Огайо), где разрабатывали нейтронные взрыватели.

Военная разведка знала очень многое. Начальник Первого управления ГРУ полковник Михаил Абрамович Мильштейн писал в Наркомат госбезопасности: «Направляю согласно вашей просьбе негатив схемы уранового котла на пленке в количестве 20 кадров. По окончании обработки материалов пленку прошу возвратить в 1-е Управление ГРУ Генштаба Красной армии».

Наиважнейший источник информации по ядерным делам — немецкий физик Клаус Фукс. Он вступил в Компартию Германии в 21 год. В 1933-м, когда Гитлер пришел к власти, бежал от нацистов в Англию. В конце 1941 года Клаус Фукс предложил свою помощь помощнику советского военного атташе в Великобритании Симону Давидовичу Кремеру[12].

— По существу, Фукс выполнял задания академика Курчатова, — с гордостью говорил мне в телевизионном интервью полковник внешней разведки Александр Семенович Феклисов, который в годы войны работал с Фуксом. Сам Феклисов был командирован в Лондон заместителем резидента по научно-технической разведке. Ему и было поручено поддерживать оперативный контакт с Клаусом Фуксом. В 1996 году Феклисов стал Героем России.

Потом Фукс переехал из Англии в Соединенные Штаты. И в 1944-м приступил к исследованиям в самой главной и самой секретной атомной лаборатории в Лос-Аламосе.

Юлий Харитон описал значимость его работы: «Для конструкции первой советской атомной бомбы были использованы попавшие к нам благодаря Клаусу Фуксу и разведке достаточно подробная схема и описание первой испытанной американской атомной бомбы. Наши специалисты выяснили, что информация достоверная, а это потребовало выполнения большого объема тщательных экспериментальных исследований».

Первую советскую атомную бомбу создавали в Сарове.

Юлий Харитон весной 1946 года остановил свой выбор на этом маленьком городке на границе Горьковской области и Мордовии. Его предложение одобрили. 9 апреля 1946 года правительство постановило создать в Сарове филиал Лаборатории № 2 Академии наук «по разработке конструкции и изготовлению опытных образцов реактивных двигателей». Так маскировали тогда атомную бомбу. 21 июня Сталин подписал постановление «О плане развертывания работ КБ-11 при Лаборатории № 2 Академии наук СССР». КБ-11 — так назвали центр по созданию ядерного оружия. Ныне Национальный исследовательский центр Курчатовский институт.

Правительство приняло постановление, которое обязывало Министерство торговли организовать спецснабжение продуктами работников «Приволжской конторы». Как только в целях конспирации не называли Саров! Объект № 550, Центр-300, КБ-11… А сам Саров исчез с географических карт. Всем, кто там работал, запретили упоминать реальное название. Теперь это был Арзамас-16. И даже не все, кто там трудился, знали, над чем они работают.

Юлий Харитон был назначен главным конструктором ядерной бомбы. Теперь его самого охраняли. И он строго соблюдал правила. Например, всегда опечатывал дверь служебного кабинета после работы. И на следующий день обязательно проверял сохранность печати. Один из коллег вспоминал: «Его кабинет находился на втором этаже того же здания, где располагались теоретики. Я видел, как он в сопровождении двух мужчин подошел к своей двери, слегка нагнулся, чтобы проверить состояние пластилиновой печати, которой была опечатана дверь. Удостоверившись в ее сохранности, открыл дверь и вошел. На меня произвела впечатление не столько сама процедура распечатывания двери, сколько та тщательность, с которой она производилась». Характер!

Почему именно он стал главным?

Аркадий Адамович Бриш, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий, вспоминал: «Про Харитона я думал, что это такой могучий, бородатый, мужицкого склада деятель. И вот однажды подходит невысокий щуплый человек в безрукавке и аккуратно заштопанной рубашке и начинает очень подробно расспрашивать, над чем я работаю. Я, конечно, насторожился: что за расспрос? И тут слышу шепот: “Это же Харитон!”».

Создатель водородной бомбы академик Яков Зельдович писал: «Его облик и характер не вязались со сложившимся представлением об ученом-организаторе. Курчатов по складу характера был полной противоположностью Харитону. Но он сумел разглядеть, что за мягкостью Харитона — железная воля, за неумением просить за себя — полная самоотдача общему делу, за добротой и интеллигентностью — принципиальность, неспособность идти на компромисс с совестью. Глубокие знания, аналитический ум, редкостная работоспособность Харитона были видны всем».

Академик Игорь Евгеньевич Тамм, Герой Социалистического Труда, лауреат двух Сталинских и Нобелевской премий, отмечал:

«В Юлии Борисовиче крайне редкое сочетание трех качеств. С одной стороны — это высоко талантливый, творчески одаренный ученый, с другой, руководитель и организатор, который с организаторским талантом сочетает ширину горизонта с высокой степенью проникновения, понимания и научным предвидением. И вместе с тем он очень внимателен к деталям дела. А человеческие качества Юлия Борисовича…

Помимо личного обаяния у него необыкновенная душевная чистота в самом лучшем, самом полном значении этого слова».

«Благородство, кристальная моральная чистота — все эти слова действительно, без преувеличения применимы к Харитону, — говорил Яков Зельдович. — Добавим сюда еще верность друзьям, принципиальность, высочайшую интеллигентность».

Атомная бомба в документах значилась как РДС. Что означала эта аббревиатура? «Реактивный двигатель Сталина»? «Россия делает сама»? В реальности все проще: «Реактивный двигатель специальный».

Известный журналист Владимир Степанович Губарев рассказывал:

«Я спросил Юлия Борисовича Харитона:

— Когда вам стало ясно, что бомба сработает?

Он ответил:

— Я перестал сомневаться в июне 1949-го…

— За два месяца до испытаний? — удивился Губарев. — Мне казалось, что сомнения ушли, когда вы увидели вспышку?

— Вспышку я воспринял как должное, — улыбнулся академик, — а последние сомнения исчезли в июне — тогда прошли главные испытания узлов атомной бомбы.

Однажды Харитон рассказал коллеге: «А вы знаете, я первую бомбу знал наизусть». Тот удивился: «Что значит наизусть?». — «Я все чертежи помнил так, будто они находились передо мной. Все размеры…» А документация на атомную бомбу — тысячи чертежей. Что-то невероятное!

Он не только все знал. А если не знал — не стеснялся спросить. Он не только руководил. Он все пропускал через себя.

Курчатов и Харитон поехали к Сталину докладывать о готовности провести первое испытание. Сталин спросил Харитона, нельзя ли на всякий случай сделать две бомбы — одну испытать, а одну оставить в запасе. Харитон твердо ответил, что это невозможно: плутония хватит только на одну бомбу. Сам Юлий Борисович вспоминал:

«Я поражаюсь и преклоняюсь перед тем, что было сделано нашими людьми в 1946–1949 годах. Было нелегко и позже. Но этот период по напряжению, героизму, творческому взлету и самоотдаче не поддается описанию.

Только сильный духом народ после таких невероятно тяжелых испытаний мог сделать совершенно из ряда вон выходящее: полуголодная и только что вышедшая из опустошительной войны страна за считаные годы разработала и внедрила новейшие технологии, наладила производство урана, сверхчистого графита, плутония, тяжелой воды…»

Поначалу не было ни тяжелой воды, ни урана, ни графита. Начались поиски радиоактивных руд. Нашли в Киргизии, потом исследования переместились в Ферганскую долину.

В советской зоне оккупации Германии обнаружились урановые руды. 14 сентября 1945 года Наркомату внутренних дел поручили вести в Саксонии работы по разведке месторождений урана. Точнее, месторождение урана, на которое мог рассчитывать Советский Союз, находилось в Рудных горах, на границе Германии и Чехословакии. Весной 1945 года глава чехословацкого правительства в изгнании Эдуард Бенеш, прибыв в Москву, подписал секретное соглашение, которое предоставило СССР право добывать на территории Чехословакии урановую руду и вывозить ее в Союз — в обмен на промышленное сырье и зерно. А в Саксонии образовали советское акционерное общество «Висмут», которое тоже добывало урановую руду для СССР. Стратегически важными предприятиями по приказу Берии ведал его недавний 1-й заместитель в Наркомате внутренних дел генерал-полковник Богдан Захарович Кобулов.

Правительство Германской Демократической Республики несколько раз просило генерала Кобулова оставить часть урана для нужд восточногерманской экономики и науки.

— Уран — особое сырье, — наставительно отвечал немцам Богдан Кобулов, исполняя инструкции Берии. — Вы сами знаете, для чего оно требуется Советскому Союзу. Следовательно, мы не можем поставлять вам уран.

Бежавшие из ГДР на Запад немецкие шахтеры не могли сообщить, сколько урана там добывается. В Соединенных Штатах полагали, что Советскому Союзу для создания ядерного арсенала не хватает урана. На самом деле его было предостаточно, добыча руды шла полным ходом и в самом Советском Союзе.

Для создания ядерного арсенала потребовалась сложная система кооперации множества производств. Всеми работами по использованию внутриатомной энергии урана руководил Специальный комитет при ГКО СССР, созданный в августе 1945 года. Его возглавил Берия как заместитель Сталина по ГКО. Ему подчинялось Первое главное управление, которое непосредственно занималось созданием ядерного оружия. Его возглавил Борис Львович Ванников[13]. До войны он был наркомом вооружений. Но 7 июня 1941 года его посадили. А когда началась война, освободили, потому что очень был нужен. Его привели к Сталину прямо из тюрьмы. На предложение вернуться в наркомат Ванников неуверенно ответил:

— А будут ли со мной товарищи работать? Ведь я в тюрьме сидел?

Сталин с присущим ему цинизмом махнул рукой:

— Пустое. Я тоже сидел в тюрьме.

Его заместителем по режиму Берия сделал одного из своих людей — генерал-лейтенанта Павла Яковлевича Мешика (бывшего начальника Экономического управления НКВД). За работу над атомной бомбой Мешик получит Сталинскую премию 2-й степени.

Другим заместителем стал служивший у Берии в НКВД генерал-лейтенант Авраамий Павлович Завенягин, будущий министр среднего машиностроения[14].

Берия заботился о тех, кто был ему нужен. Опекал и своих подчиненных, от успеха которых зависел. Давал им квартиры — одна из высших ценностей того времени. Не жалел наград.

«Когда ему было нужно, — вспоминал генерал армии Всеволод Николаевич Меркулов, его первый заместитель в Наркомате внутренних дел, — он мог показать себя хорошим товарищем, внимательным и чутким. Берия старался это делать в отношении своего ближайшего окружения, понимая, что от того, как будет работать его окружение, зависит его собственная судьба».

Первое главное управление непосредственно руководило всеми научно-исследовательскими, проектными, конструкторскими организациями и промышленными предприятиями в атомной сфере. Но в декабре 1949 года уранодобывающую промышленность выделили — в самостоятельное Главное управление при Совете министров СССР по добыче урановых руд и их химической переработке — Второе главное управление при Совете министров СССР. Задача: обеспечить добычу сырья для создания атомных, а потом и термоядерных бомб. Во главе управления поставили Петра Яковлевича Антропова, инженера-геолога по образованию[15].

16 марта 1953 года, после смерти Сталина, Первое и Второе управления объединили. Руководителем назначили Авраамия Завенягина. А 26 июня, после ареста Берии, образовали Министерство среднего машиностроения, включив в его состав Первое главное управление. Новому министерству предстояло руководить всей атомной отраслью страны.

Министром назначили Вячеслава Александровича Малышева. Он служил на железной дороге, потом окончил Бауманское высшее техническое училище и попал на Коломенский паровозостроительный завод. Очень быстро он стал главным инженером, а потом и директором. В начале 1939 года он был назначен наркомом тяжелого машиностроения. Ему было всего 36 лет. Во время войны возглавил Наркомат танковой промышленности. Его фантастической энергии, настойчивости и работоспособности армия обязана огромным количеством танков, которые сумели произвести в труднейших условиях танковые заводы. Сталин отличал Малышева, сделал его заместителем главы правительства и членом Президиума ЦК КПСС. Дал ему погоны генерал-полковника, «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда, две Сталинские премии.

Атомные бомбы оставались в ведении Министерства среднего машиностроения и хранились на специальных складах. Только в конце 1950-х ядерные бомбы передали под контроль военных. А в Министерстве обороны создали Главное управление специального вооружения, потом его переименовали в 12-е главное управление, оно и ведало ядерным оружием.

Когда руководителем страны стал Никита Сергеевич Хрущев, он доверил атомные дела человеку, которого знал 30 с лишним лет, — все тому же Завенягину. После Норильска он постоянно мерз и даже в теплом помещении сидел в шубе. Но Завенягин умер молодым — в 55 лет.

После его неожиданной смерти «империю Средмаша» возглавил Михаил Георгиевич Первухин, генерал-лейтенант инженерно-технической службы и Герой Социалистического Труда. Одновременно он был членом Президиума ЦК и 1-м заместителем главы правительства. Но атомными делами он руководил недолго. Летом 1957 года Первухин выступил против Хрущева и сломал себе карьеру.

После него без малого 30 лет ведомством руководил Ефим Павлович Славский. До революции он был батраком, в Гражданскую воевал в Первой конной армии, о чем вспоминал с особым удовольствием. Славский окончил Московский институт цветных металлов и золота, во время войны работал директором Уральского алюминиевого завода. После войны он руководил строительством первого ядерного реактора — в очень красивом месте в восьмидесяти километрах от Челябинска. Это место назвали Челябинск-40. Ефим Славский — человек больших способностей, решительный и смелый, — получил три «Золотые Звезды» Героя Социалистического Труда, Ленинскую, Государственную и две Сталинские премии.

Министерство среднего машиностроения превращало в реальность то, что конструировали Харитон и его коллеги-ученые. С одним из атомных министров мы долго говорили об истории ведомства. А в его кабинете на большом пульте на самом видном месте была большая красная кнопка. Я в шутку спросил:

— Это у вас кнопка запуска ракет?

Он очень серьезно ответил:

— Нет, нет, это кнопка вызова секретаря.

Наверное, министр был прав, что не принял шутки. Ядерный арсенал, созданный Курчатовым, Харитоном, Зельдовичем, другими героями этого цикла, — слишком серьезная материя.

Один из создателей ядерного оружия вспоминал: «В работе над ядерным оружием нельзя ошибиться, и Юлий Борисович Харитон умел быть дотошным к каждой, казалось бы, мелочи. Может быть, поэтому в работе над новыми проблемами и опасными конструкциями не имели ни серьезных неудач, ни аварийных ситуаций. При его личном и непосредственном участии собиралась первая атомная бомба».

Юлий Харитон — главный конструктор атомной бомбы. И после ее создания в роли научного руководителя Всесоюзного научно-исследовательского института экспериментальной физики продолжал работать над термоядерными зарядами, делал их более мощными и надежными. Он занимался производством, эксплуатацией и испытаниями ядерного оружия.

Большое начальство прислушивалось к академику Харитону — не только в знак почтения, а потому, что он предлагал хорошо продуманные решения.

17 апреля 1958 года на заседании Президиума ЦК решили образовать Военный научно-технический комитет по атомному, водородному и ракетному оружию при Совете обороны СССР. Председателем назначили Хрущева, заместителем — Брежнева. К Леониду Ильичу и обратились за помощью главные создатели советского ядерного оружия — академики Харитон и Сахаров. Они были обеспокоены тем, что готовится неправильное, с их точки зрения, постановление правительства. «Брежнев, — рассказывал академик Сахаров, — принял нас в своем новом маленьком кабинете в том же здании, где когда-то я видел Берию». Когда появились академики, Брежнев воскликнул:

— А, бомбовики пришли!

Он внимательно выслушал академиков, что-то записал в блокнот и резюмировал:

— Я вас вполне понял и посоветуюсь с товарищами. Вы узнаете о решении.

Брежнев сделал, как просили Харитон и Сахаров.

Ядерное оружие, как и любое другое, постоянно совершенствуется и модернизируется. Только в отличие от других видов оружия ядерными боезарядами не хвастаются на международных выставках. Из всех секретных производств это самое секретное. И так было всегда…

Принцип академика Харитона: «Мы должны знать в десять раз больше, чем нужно для дела». Этим он руководствовался, когда занимался стратегией развития в стране работ над современными и перспективными видами оружия. «Однажды нам надо было решить один важный вопрос, — вспоминал доктор технических наук, разработчик ядерного оружия Аркадий Бриш. — Мы обсуждали его весь день в кабинете Харитона, затем пошли к нему домой, где продолжали дискуссию до тех пор, пока не пришли к согласию. Он никогда ничего не отвергал, ни одну точку зрения не отбрасывал просто так…»

Главный конструктор подводных лодок академик Игорь Дмитриевич Спасский, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственных премий, рассказывал, как побывал в гостях у Харитона: «Яркая природа, современный город со всеми атрибутами для хорошо обустроенной жизни и сосредоточенной работы. Великолепный сосновый бор на берегу реки Сатис, коттеджи, колокольня Саровского монастыря, масса зелени. Прекрасные гостиницы. И удивительное (для 70-х годов) обилие товаров в магазинах».

Один из коллег вспоминал: «Быт Харитона был весьма скромен. Помню, как в день его 80-летия, вне рамок официального юбилея, мы приехали поздравить Юлия Борисовича домой — на московскую квартиру. Дверь открыла его сестра, сухонькая согбенная старушка. В кабинете царил полумрак. От обстановки веяло неустроенностью и аскетизмом. Вдоль стен — шкафы с книгами. Над всем довлел тяжелый письменный стол. Юлий Борисович был тронут нашим приходом, несколько оживился, когда мы выпили коньяк, поданный дрожащей рукой сестры, и тут же переключился на деловые проблемы».

Сотрудники уверенно говорили: «Природа одарила Юлия Борисовича крепким здоровьем. По трудоспособности и выносливости ему не было равных. Работал по 14–16 часов в сутки. Ходила легенда, что Борис Львович Ванников сказал: “Харитон у нас трехжильный”».

В реальности ему ничто легко не давалось. Он пережил три инфаркта. Страдал глаукомой. Сначала один глаз перестал видеть, а потом он и вовсе ослеп. Но работал до последнего дня.

Он ушел в мир иной 19 декабря 1996 года. Одного из главных создателей ядерного щита нашей Родины похоронили на Новодевичьем кладбище.

Лев Петрович Феоктистов, член-корреспондент Академии наук, Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий, заметил: «Таких людей, как Юлий Борисович Харитон, на Земле очень мало».

Без математиков ядерная бомба вообще бы не получилась. Один известный математик отметил: «Чтобы создать ядерную бомбу, нам надо провести столько математических операций, сколько провело человечество за всю свою историю».

Авиаконструктор сначала делает модель будущего самолета. Ядерщики были лишены возможности взорвать маленькую бомбу в лаборатории. Поэтому математики описывали все процессы, происходящие в бомбе, на языке цифр. Опираясь на их расчеты, и создали первое ядерное взрывное устройство. Математики научились рассчитывать все процессы в бомбе от начала до конца.

Математическое моделирование ядерных взрывов поручили будущему президенту Академии наук СССР Мстиславу Всеволодовичу Келдышу.

Келдыш 15 лет был президентом Академии наук СССР. Он получил три «Звезды» Героя Социалистического Труда, Ленинскую и две Сталинские премии, был избран членом ЦК КПСС и депутатом Верховного совета СССР. К нему с почтением относилась власть. Его уважали и любили коллеги и ученики. Весь мир знал его как выдающегося математика и блистательного организатора. Келдыш сыграл огромную роль в развитии авиации и космических исследований, в создании отечественного ракетно-ядерного оружия. И при всей своей всенародной славе и удаче Мстислав Всеволодович — особенно на склоне лет — казался человеком мрачным, грустным и не очень счастливым.

Он родился в феврале 1911 года в Риге. Отец, известный строитель, хотел, чтобы сын пошел по его стопам. Но Мстислав Всеволодович окончил школу в 16 лет, и в строительный институт его не взяли. Старшая сестра отвела юношу на математический факультет университета. Экзамены он сдал легко.

После университета его пригласили на работу в ЦАГИ, где испытывали все новые самолеты. Комплекс зданий института построили в 1930-х годах рядом с поселком Стаханово, который со временем превратился в город Жуковский.

Заместитель наркома авиационной промышленности по научной работе и опытному строительству Александр Сергеевич Яковлев и секретарь Московского обкома по авиапромышленности Николай Павлович Фирюбин в июне 1940 года сделали начальником института одного из первых советских военных летчиков Ивана Федоровича Петрова. Генерал превратил Жуковский в центр авиационной науки. Петров подбирал достойные кадры, создавал им условия для полноценной работы и их защищал.

Петров получил у Сталина разрешение строить для своих работников жилые дома, где давали не комнаты, а отдельные квартиры. И добился перевода института на особое продовольственное снабжение.

Работая в ЦАГИ, Келдыш решил две сложнейшие задачи, которые сделали его знаменитым, а полеты на самолетах безопаснее, — избавил авиацию от флаттера и шимми, из-за которых гибли люди.

Но один уволенный из института бывший руководитель группы написал в ЦК письмо, в котором обвинил руководство ЦАГИ и лично Келдыша в «неправильных действиях, наносящих вред стране». «В те годы, — писал генерал Петров, — существовала тенденция объяснять все летные происшествия либо неумелостью, невнимательностью или хулиганством летчика (“самоубийцы”), либо вредительством. Конечно, такое бывало в действительности, но эти причины составляли лишь незначительную часть от общего их числа. Вскрытие истинной причины аварии или катастрофы означало предотвращение их повторений, то есть спасало жизни многих людей».

В начале 1940 года этот вопрос разбирал народный комиссар внутренних дел СССР Лаврентий Павлович Берия. Он сразу же предположил, что в ЦАГИ засели враги.

Известный математик академик Никита Николаевич Моисеев говорил: «Келдыш был сыном генерала и внуком генерала, и он полностью усвоил генеральское высокомерие. Пережил в молодости все горести дворянского изгойства».

Его бывшие аспиранты вспоминали: «При господствовавшем в то время нигилистическом отношении к своему внешнему виду замечались отсутствие «пузырей» на брюках, до блеска начищенная обувь, галстук и всегда выбритое лицо». Сразу было видно: «Мальчик из хорошей семьи».

В молодости отмечали вспыльчивый темперамент Келдыша. Уверяли, что это от одной из бабушек — жены генерала от инфантерии Александра Николаевича Скворцова. Другим его дедом был Михаил Фомич Келдыш, который окончил духовную семинарию, но стал военным врачом и дослужился до тайного советника. А его жена, другая бабушка академика, — двоюродная сестра вошедшего в историю героя Первой мировой войны генерала Алексея Алексеевича Брусилова.

Мстислав Всеволодович первое время честно писал в анкетах: «Из дворян». При такой биографии его с трудом приняли в Коммунистическую партию. Спас положение секретарь райкома, получивший инструкцию обеспечить партбилет важному для страны ученому.

В 1936 году арестовали, а на следующий год расстреляли его брата Михаила, аспиранта исторического факультета университета. Другого брата, Александра, арестовали как «французского шпиона». Он провел за решеткой полтора года, но его выпустили, потому что в этот момент на Лубянке происходила смена команды. И в этот короткий период кое-кого отпускали, и Александру Келдышу повезло. Всю войну он провел на фронте…

Все это не прошло бесследно для Мстислава Всеволодовича. И вот начинается совещание. Берия произносит грозную речь. И тут Келдыш, самый молодой по возрасту и младший по должности, тихим голосом сказал:

— Вы не правы, товарищ народный комиссар.

Его уверенность, как ни странно, успокоила Берию. Келдыш обладал удивительной способностью убеждать — не только коллег, способных оценить его аргументы и красоту мысли, но и высокое начальство. Ему доверяли.

Опираясь на работу Келдыша, авиаконструкторы избавились от флаттера. «У немцев, — писал один из сотрудников Келдыша, — с 35-го по 43-й год было 146 серьезных аварий и катастроф из-за флаттера, случались и аварии на фронте. А у советских самолетостроителей после внедрения рекомендаций группы Келдыша таких случаев не было».

Мстислав Всеволодович получил в 1942 году Сталинскую премию и вскоре был избран членом-корреспондентом Академии наук.

Вторая решенная им проблема именовалась шимми. Келдыш получил вторую Сталинскую премию, и в 35 лет его избрали академиком.

В будущем он станет столь же блистательно находить причины аварий ракет, математически описывая сложнейшие процессы внутри двигателя. Занимаясь математикой, он всегда видел перед собой конкретную задачу, которую предстояло решить. Келдыш сумел поставить математику на службу инженерно-конструкторскому делу. И потому оказался так полезен.

Келдыш участвовал в создании ракетно-ядерного оружия. Он занялся теорией движения многоступенчатых (составных, как тогда говорили) ракет, работой жидкостных реактивных двигателей, управлением полетами ракет.

Реактивный научно-исследовательский институт, созданный еще маршалом Михаилом Николаевичем Тухачевским, переименовали в НИИ-1. На Келдыша возложили руководство научно-исследовательскими и опытно-конструкторскими работами по созданию межконтинентальных крылатых ракет. Его темы — баллистика, астронавигация и теплозащита.

Келдыш руководил академическим Институтом прикладной математики, который теперь носит его имя. Занимался расчетами, связанными с созданием водородной бомбы.

Математика позволяла оценивать результаты экспериментов, заменять их расчетами тогда, когда эксперименты невозможны, и разрабатывать оптимальные технические конструкции.

Физики удивлялись, как молодые математики справились с огромным объемом вычислений, описывая в цифрах то, что должно произойти внутри ядерного взрывного устройства. Это был титанический труд. Без огромной работы математиков не было бы ни ядерной бомбы, ни ракет. Но в полной мере талант Келдыша — и математический, и организаторский — проявился в космонавтике. Именно космические исследования сделали Келдыша знаменитым на весь мир. Он собрал в институте молодых и талантливых математиков и занимался теорией космического полета, теорией движения ракет с жидкостными двигателями, теорией управления ракет, системами астронавигации. Без точных математических расчетов ни одна ракета не попала бы в цель.

— Я считаю Мстислава Всеволодовича выдающимся математиком столетия, — говорил ректор Московского университета академик Виктор Антонович Садовничий. — Но у него еще было чутье человека, умеющего применять результаты на практике. Это сочетание понадобилось в работе в космонавтике. Другой человек не смог бы стать главным теоретиком космонавтики.

Двадцать лет он руководил научными исследованиями космоса. В 1956 году возглавил комиссию по созданию искусственного спутника Земли, его заместителем стал главный конструктор космической техники Сергей Павлович Королев. Первую «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда Келдыш вместе с Королевым получил в сентябре 1956 года, а в декабря 1957 года ему присудили Ленинскую премию.

— Прежде чем запустить космический корабль, — объяснял академик Садовничий, — надо было просчитать его орбиту, точно знать ее параметры, просчитать поведение корабля на орбите, возможности им управлять, вернуть на землю, рассчитать воздействие атмосферы на спускающийся корабль. И он со своими коллегами справился блестяще. Причем если запуск корабля на околоземную орбиту — сложная задача, то какой же невероятной сложности были расчеты запуска лунника на обратную сторону Луны и его возвращения на Землю с пробами лунного грунта. Эта задача и сейчас с трудом укладывается в сознании. Но Келдыш и его группа все эти расчеты сделали.

Ни один проект в космонавтике и в ракетной технике не получал зеленого света без заключения экспертной комиссии, которую возглавлял Келдыш. В 1961 году его избрали президентом Академии наук. Сменить руководство академии распорядился 1-й секретарь ЦК и глава правительства Никита Сергеевич Хрущев.

В 1951 году умер известный физик Сергей Иванович Вавилов, который шесть лет возглавлял Академию наук. Второй человек в партии Георгий Максимилианович Маленков пригласил к себе ректора Московского университета и одновременно директора Института органической химии Александра Николаевича Несмеянова и предложил ему возглавить академию.

Кандидатуру Несмеянова выдвинул Юрий Андреевич Жданов, сын члена Политбюро ЦК, по образованию химик — он был учеником Несмеянова. Юрий Андреевич руководил в ту пору наукой в аппарате ЦК и был очень влиятельным. «Быстрый, подвижный, решительный, — таким увидела его жена академика Несмеянова, — маленький Наполеон!»

Академик Несмеянов — замечательный химик, прекрасный организатор и человек весьма здравомыслящий. Но он увлекся идеей, которая многим его современникам казалась безумной. В 10 лет Несмеянов перестал есть мясо, потом отказался и от рыбы. Став химиком, он пришел к выводу, что все белки состоят из одних и тех же аминокислот, и это натолкнуло его на идею создания белковой пищи искусственного происхождения. Таким образом он надеялся избавить страну от проблем с продовольствием. Он выступал с лекциями и даже устраивал дегустацию своих изделий. Газеты писали, что невозможно отличить натуральный бифштекс от синтетического.

(Мои родители в юности тоже оказались на такой презентации и пробовали черную икру, сделанную в лаборатории Несмеянова. На настоящую икру у них не было денег, жили они тогда очень скудно, но не без содрогания думали: неужели эксперимент академика удастся и вообще вся еда станет такой же невыносимо невкусной?..)

Но в главном деле Несмеянов был человеком принципов. Мальчиком, в 9 лет, он сочинил молитву, которую читал на ночь:

— Господи! Дай мне ум — острый и быстрый, гибкий и глубокий, широкий и высокий, могучий ум!

Александр Несмеянов исходил из того, что ученые, занимающиеся академической наукой, должны решать фундаментальные задачи, которые только на первый взгляд кажутся далекими от жизни, а в реальности они-то и питают производство. Он именовал академию «теоретическим вождем в науке».

Хрущев же требовал от науки немедленной отдачи. Никита Сергеевич обвинял Академию наук в оторванности от жизни, демонстрировал недовольство академиками, считая, что они слишком мало уделяют внимания практике. Несмеянов не соглашался с реформой академии. Он сказал Хрущеву:

— Император Петр I вошел в историю тем, что создал Академию наук…

Смысл фразы был понятен.

Не нравилось Хрущеву то, что Несмеянов не собирался в угоду развития ракетной техники ломать все планы академии, отдавать ей все ресурсы. Президентом были недовольны и ракетчики. Они хотели завоевать более важные позиции внутри академии и попытались избрать Сергея Королева вице-президентом, но не получилось, потому что в академии все же ценились представители фундаментальных наук. Тогда ракетчики стали доказывать и в правительстве, и в ЦК, что президентом нужно избрать математика Мстислава Келдыша. Эта кандидатура устроила решительно всех.

«Келдыш и Курчатов, — вспоминал Хрущев, — в нашем понимании тогда были связаны неразрывно как люди, работавшие над созданием ракет и ядерных зарядов к ним. Поэтому к Келдышу у нас тоже было особое уважение.

На одно из заседаний Совета министров пригласили президента Академии наук СССР Несмеянова и высказали в его адрес критические замечания.

В ответ он, будучи очень спокойным и очень деликатным человеком, предложил:

— Может быть, следует вместо меня назначить на пост президента Академии наук Келдыша?

Вскоре пришли к выводу, что действительно полезно было бы выдвинуть Келдыша президентом. Несмеянов подал в отставку, а Келдыша поддержали академики, избрав его своим президентом».

15 июня 1961 года Келдыш возглавил академию. На новом посту он столкнулся с проблемами не только научного, но и политического свойства.

Никита Сергеевич Хрущев хотел вывести научные институты из подчинения академии, передать их министерствам и отправить подальше от Москвы и поближе к производству — пусть ученые поварятся в рабочем котле. Вообще-то на пороге была научно-техническая революция, и экономика нуждалась в образованных кадрах. Но Никиту Сергеевича часто охватывали идеи, порожденные его бурным темпераментом и, конечно же, собственной малограмотностью. В июле 1964 года раздраженный Хрущев заявил:

— Если Академия наук будет вмешиваться, мы разгоним к чертовой матери Академию наук, потому что Академия наук нам не нужна, потому что наука должна быть в отраслях производства, там она с большей пользой идет…

1-й секретарь Новосибирского обкома КПСС Федор Степанович Горячев рассказывал, что Хрущев уже дал ему указание подыскать в области место, где разместится переведенная из Москвы Академия наук. Но осенью 1964 года Хрущева отправили на пенсию.

Каждый сотрудник института мог прийти к Келдышу и посоветоваться. И он помогал, работать с ним было страшно интересно и увлекательно. Но если сотрудник не выполнил задание и еще пытался это скрыть, то Келдыш переставал обращать на него внимание. Это было самое страшное наказание. Он не спускал даже малейшей оплошности. Слушая докладчика, он как бы дремал, но на самом деле слушал очень внимательно и находил слабые места. Он сразу видел ошибку и мог иногда закрыть работу, если оказывалось, что она ошибочна. Говорил очень вежливо:

— У вас неправильно поставлена задача, начинайте с самого начала.

Академикам приходилось спорить и ссориться с Келдышем. Он был «не сахар», как выразился один из его коллег. Но он понимал, что ученым нужна атмосфера творческого поиска. В его институте никогда не было социалистического соревнования, которое было форменной профанацией. И, кстати, в его институте не было столовой для начальства. Келдыш обедал вместе со всеми.

Он был крайне пунктуален, строго спрашивал с себя и не позволял себе опаздывать или не выполнять обещаний. Ровно в 9 утра его «Чайка» въезжала в ворота института. Все совещания и встречи начинались в точно назначенное время. Все подсобные службы, начиная с машбюро, работали столько, сколько надо было для дела.

Он был жестким и требовательным руководителем. Его указания не обсуждались, а исполнялись с армейской быстротой. Но все важнейшие вопросы решались на совещании заведующих отделами, и Келдыш прислушивался к их мнению. Он тратил много времени на изучение других отраслей науки, подолгу беседовал с коллегами, вникал в их нужды.

— Его характерная черта, — отмечал лауреат Ленинской, Государственных и Нобелевской премий академик Жорес Иванович Алферов, — способность войти в курс дела, разобраться в проблемах в чужой области, в которой он сам непосредственно не работал.

Алферов занимался исследованиями полупроводниковых гетероструктур, и его работа получила мировое признание. И вот в институт, где он работал, приехали президент Академии наук, вице-президенты, главный ученый секретарь и много других ученых. Алферов заведовал сектором. В его крохотный кабинет набились все великие научные мужи. Директор института предупредил:

— Жорес, у тебя три минуты.

За три минуты Алферов должен был рассказать о тех работах, которые он вел. Алферов посмотрел на Келдыша и спросил:

— Как доехали? Как себя чувствуете?

— Хорошо.

— А как вам Ленинград?

Ну, о чем можно говорить, если у тебя три минуты? Мстислав Всеволодович посмотрел на Алферова и сказал:

— У вас столько времени, сколько вы считаете необходимым.

Президент Академии наук провел в лаборатории два с половиной часа. И с тех пор Жорес Алферов всегда ощущал его поддержку и внимание.

Мстислав Келдыш не был сухарем и не отказывался от радостей жизни. Однажды он зазвал к себе в кабинет главного архитектора академии, которому поручили строить новое здание на Ленинском проспекте, и предложил это отметить. Тот стал отказываться:

— Не могу — я за рулем.

Келдыш его успокоил:

— Ничего, я вам налью такой коньяк, который наша милиция не узнает.

В нерабочее время он охотно присоединялся к своим сотрудникам, которые отмечали какие-то праздники за общим столом в институтском подвале. Дружил с академиками-математиками. Засиживались допоздна, потом гуляли по ночной Москве.

Как это свойственно одаренным натурам, он был человеком широких и разнообразных интересов. Он знал и понимал классическую музыку, разбирался в живописи, любил французских импрессионистов. Деньги в загранкомандировках он тратил на литературу — профессиональную математическую, которая ему была нужна, и на произведения искусства.

Брежнев и его Политбюро демонстрировали полнейшее уважение к Келдышу. Относились к нему с уважением, потому что его мнение было столь весомо, столь авторитетно, что не замечать этого было нельзя. Это власть понимала и признавала. И он, конечно же, обладал колоссальным умением убеждать.

На заседании Президиума Совета министров член Политбюро ЦК и 1-й заместитель главы правительства Дмитрий Степанович Полянский ему укоризненно сказал:

— Вы просите так много средств на развитие научных исследований, но ведь у вас в науке так много бездельников.

Келдыш тут же ответил:

— Во-первых, я совершенно не согласен с вашим заявлением. Во-вторых, я считаю, что бездельников в государственном аппарате значительно больше.

Косыгин поддержал не своего первого зама, а президента академии:

— Правильно он нас уел.

Келдыш держался очень самостоятельно. Может быть, еще и потому, что математик — в отличие от инженера, конструктора, создателя ракет — не так сильно зависит от расположения начальства. Математику не нужны ни заводские корпуса, ни лаборатории, ни полигоны. И Келдыш упрямо отстаивал свои позиции, не боялся ссориться с начальством.

Начальник Четвертого главного управления при Министерстве здравоохранения СССР академик Евгений Иванович Чазов вспоминал: «Будучи человеком сдержанным, даже в определенной степени замкнутым, он не очень делился складывающимися взаимоотношениями. Но то, что в определенных вопросах он не соглашался с руководством страны и отстаивал свою точку зрения, это факт. Секретарь ЦК по оборонной промышленности Дмитрий Федорович Устинов рассказывал о “стычках”, которые у них происходили с Келдышем».

До Келдыша президент академии не занимался текущими проблемами, скажем, строительством, деньгами. Это решал главный ученый секретарь, аппаратные начальники. Келдыш же все взял в свои руки, вникал, контролировал строительство.

Как-то заместитель главного ученого секретаря Академии наук своей властью увеличил зарплату советским ученым, работающим на Кубе. Министерство финансов усмотрело в этом незаконное расходование средств и нанесение ущерба государству. Министр финансов информировал Академию наук, что намерен передать материалы в Генеральную прокуратуру для привлечения к уголовной ответственности. Угроза была реальной.

Мстислав Всеволодович снял трубку аппарата правительственной связи и позвонил министру финансов. Сказал, что решение принято с его ведома и оно уже дает положительные результаты. На этом все закончилось. Жаловаться в прокуратуру на академика Келдыша было невозможно.

Мстислав Всеволодович Келдыш был фанатически предан делу. Не понимал, что такое отдых.

— Он абсолютно себя не щадил, — вспоминал лауреат Ленинской премии академик Михаил Яковлевич Маров, занимавшийся космическими исследованиями. — И этим в значительной степени определялась его требовательность к другим людям. Я, например, вспоминаю, какое неудовольствие вызывала у него моя просьба уйти в отпуск. Потому что он сам практически никогда в отпуск не уходил. Один раз уехал на машине на Украину, его нашли буквально в лесу и попросили вернуться. Но человеческие силы не безграничны. Он надорвался.

Мстислав Всеволодович болел давно, с молодых лет. Возможно, это началось еще в военные годы, когда он сильно мерз.

— Я помню, — рассказывала его сестра Вера Всеволодовна Келдыш, — как в страшную зиму 41-го года, когда морозы достигали сорока градусов, он бегал по улице в легких полуботиночках на тонкой подошве. Я считаю, что тогда и началось его заболевание. Помню, что в воскресенье он пришел к родителям и похвастался: «Вот в ЦАГИ нам выдали теплые американские ботинки военного образца». Вот эти бы ботинки, да пораньше…

Это очень тяжелая болезнь, от которой он страдал четверть века — облитерирующий эндартериит — сужение кровеносных сосудов, которое заканчивается гангреной. Болезнь прогрессировала. В 1960-е годы ноги у него постоянно болели, он начал прихрамывать. Иногда ночами не спал.

Келдыш страдал атеросклерозом сосудов нижних конечностей с перемежающейся хромотой, вспоминал руководитель кремлевской медицины академик Евгений Чазов. Весной 1972 года Келдыш обратился к Чазову за помощью. Сказал, что не может ходить: чуть пройдет, и возникают такие боли в левой ноге, что он вынужден остановиться. Чазов доложил Брежневу, для которого Келдыш был высшим авторитетом. За год до этого Келдыш получил третью звезду Героя Социалистического Труда. Генеральный секретарь потребовал вылечить Келдыша.

Министр здравоохранения Борис Васильевич Петровский обратил внимание на сложное психологическое состояние президента Академии наук: «Келдыш производил впечатление человека мрачноватого, особенно в последние годы жизни. Многие годы не был в отпуске, по-настоящему не отдыхал, почти категорически отказывался от лечения. Только блеск глаз выдавал охватывавшие его эмоции, с которыми он обычно умел справляться».

Келдыш десять дней пролежал у Петровского в Институте хирургии. Его лечили барокамерами, но не помогло. Встал вопрос об операции.

Семья хотела, чтобы это сделали иностранные врачи. Брежнев и Косыгин согласились. Келдыша оперировал знаменитый американский хирург Майкл Дебейки, который позднее консультировал президента Бориса Николаевича Ельцина.

Дебейки прилетел со своей бригадой. Операция продолжалась шесть часов. Хирург удачно провел операцию аортобедренного шунтирования, соединив аорту с бедренной артерией для улучшения нарушенного кровообращения. От денег Майкл Дебейки отказался, сказав, что ученые должны помогать друг другу.

— После операции он в прежнюю форму уже не вернулся, — вспоминал академик Михаил Маров. — Будучи ответственнейшим человеком, он не мог работать вполсилы. Врачи рекомендовали ему после операции несколько месяцев отдыхать. Он вернулся в академию уже через месяц. Трудно найти еще такого человека, столь же преданного делу. И та же высочайшая ответственность привела его к мысли о необходимости уйти.

Келдыш продолжал много работать. Но операция не помогла вернуть утраченное здоровье. Он стал еще более молчаливым, порой мрачным.

В мае 1975 года он обратился с просьбой освободить его от руководства академией, хотя в Политбюро его просили остаться, откровенно говорили: работайте вполсилы, нам нужно ваше имя. Он настоял на своем.

— Конечно, это далось ему крайне тяжело, — рассказывал академик Маров. — Он оставил за собой пост директора Института прикладной математики, который носит его имя и является его детищем. И все равно он не мог перейти от такой колоссальной активности к более пассивной жизни. Мы старались как-то компенсировать это, устраивали различные совещания, встречи. И это было важно для него.

Он жил в подмосковной Жуковке. Когда-то Сталин распорядился построить здесь дачи для создателей ядерного оружия. Потом в академическом поселке появились и другие обитатели. Военные строители воздвигли дом для дочки генерального секретаря Галины Леонидовны Брежневой.

В субботу 24 июля 1978 года, вспоминала Вера Келдыш, его ждали на семейном торжестве по случаю юбилея мужа старшей сестры. Мстислав Всеволодович сказал жене:

— Я себя что-то плохо чувствую. Но ты поезжай, чтобы кто-то был от нашей семьи.

Из гостей она позвонила домой. Никто не снял трубку. Вернулась — окна темные. Он умер в ее отсутствие. В заключении врачи записали — от острого сердечного приступа.

— Он очень любил прокатиться на своей машине по окрестностям, — говорит Маров. — Это был для него отдых. И он любил одиночество, позволявшее поразмышлять. Я считаю происшедшее случайностью. Сердце у него остановилось, когда он собирался покататься. Он был один, и некому было ему помочь.

24 июля 1978 года академику Чазову позвонил дежурный по Четвертому главному управлению при Министерстве здравоохранения и сообщил: «В гараже, на даче, в своей автомашине обнаружен угоревший от выхлопных газов машины с работающим вхолостую мотором Келдыш».

— Все, что гений может сделать в жизни, он сделал, — сказал академик Виктор Садовничий.

Подводные силы Военно-морского флота играют ключевую роль в обеспечении суверенитета и безопасности России, защите ее интересов, — отметил президент России Владимир Владимирович Путин. — Стратегические подводные ракетоносцы — одна из важнейших составляющих нашей ядерной триады, которая позволяет России поддерживать баланс сил в мире».

Подлодки легче утаить от разведки врага, чем ракетные шахты. Лодки можно рассредоточить по всем акваториям морей и океанов, что обеспечивает возможность нанесения неотвратимого ответного ракетно-ядерного удара из подводного положения, неизвестного противнику. Стратегический ракетоносец может даже стрелять из-подо льда.

Через несколько минут после того, как Верховный главнокомандующий отдаст приказ, ядерные силы готовы нанести удар.

При запуске лодку резко бросает вниз. По словам одного командира лодки, ощущение такое, словно ты в лифте то взлетаешь на 10-й этаж, то так же стремительно опускаешься вниз.

Ракета выталкивается на поверхность. Ей надо подняться на несколько метров, тут включается двигатель, и ракета летит в сторону цели.

Видные флотоводцы констатировали: «Советский Союз создал подводный флот, превосходящий все флоты мира по количеству лодок, дальности применения оружия, глубине погружения, надежности ядерных установок».

Важнейшую роль в становлении отечественного ядерного подводного флота сыграл академик Анатолий Петрович Александров.

В 1976 году на XXV съезде партии — это было главное событие в жизни страны — выступал президент Академии наук СССР Александров. Он говорил об атомных проектах и, в частности, заметил:

— В медицине применяется атомная техника для диагностики и лечения ряда заболеваний.

И тут сидевший в президиуме генеральный секретарь ЦК КПСС Леонид Ильич Брежнев — что происходило с ним крайне редко — заинтересовался:

— От гриппа «бомбу» какую-нибудь?

Александров отреагировал мгновенно:

— От гриппа? Леонид Ильич, могу сразу ответить. Институт ядерной физики в Гатчине совместно с институтом Министерства здравоохранения разработали сейчас вакцину против гриппа, которая была испытана. Там же, в Ленинграде сейчас идет речь о промышленном производстве вакцины. Только надо ее малость удешевить…

Этот разговор увидела вся страна!

И мало кто знал, что жизнь академика Александрова, трижды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской, Государственной и четырех Сталинских премий, могла сложиться иначе.

Анатолий Александров родился в 1903 году в Киеве. Будущий член ЦК КПСС юношей участвовал в раздиравшей страну Гражданской войне на стороне белых. Служил под началом главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерал-лейтенанта барона Петра Николаевича Врангеля, офицера старой Императорской гвардии.

В 1920 году под властью белых оставался лишь полуостров Крым. Но в ноябре Красная армия прорвала линию обороны, и барон Врангель отдал приказ об эвакуации. Белую армию вывезли на территорию Турции. Последние суда покинули Крым на рассвете 15 ноября.

Анатолий Александров мог эмигрировать вместе со всеми. Но он остался. А с врангелевскими офицерами советская власть поступила крайне сурово. Жизнь его висела на волоске. Но его миновала чаша сия… Несказанно повезло!

Он окончил физико-математический факультет Киевского государственного университета. Его приметил будущий руководитель атомного проекта Игорь Васильевич Курчатов. И Александрова взяли на работу в Ленинградский физико-технический институт академика Абрама Федоровича Иоффе. Анатолий Петрович рассказывал:

«Я с огромной благодарностью вспоминаю академика Иоффе, у которого работал и которому, собственно, обязан всем, что мне удалось сделать. Школа Ленинградского физико-технического института, как мне кажется, сыграла не только большую роль в моей судьбе, в судьбе академиков Курчатова, Харитона, Зельдовича, но и в судьбе многих других советских физиков…

Пожалуй, именно дружеское отношение сотрудников института друг к другу, та атмосфера творчества, которая царила в доме на Лесной, поражали более всего остального».

В годы Великой Отечественной войны Александров, спасая жизни нашим морякам, занимался защитой кораблей от магнитных мин, которые представляли большую опасность для флота.

Ни один корабль, оснащенный его противоминной системой, не пострадал. За разработку метода и технологии размагничивания кораблей он получил Сталинскую премию. В 1943 году его избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР.

Курчатов привлек его к атомному проекту. Игорь Васильевич сказал Александрову:

— Будем продолжать работы по ядерной физике. Есть сведения, что американцы и немцы делают атомное оружие.

Александров удивился:

— Во время войны? Очень дорого будет.

— Сейчас не до цены! — оборвал его Курчатов. — Сказано: начать немедленно!

В 1946 году Александрова утвердили директором Института физических проблем АН СССР. Ядерная физика — серьезная наука. Не все начальники это сознавали.

Анатолий Александров вспоминал: когда он занимался тем, что покрывал плутониевые полусферы никелем, к нему пришла целая начальственная делегация. Спросили, что он делает. Александров объяснил. Гости задали странный вопрос:

— Почему вы думаете, что это плутоний?

Александров ответил, что он-то может отличить плутоний от чего-то другого. Гости сомневались:

— А почему вы уверены, что его не подменили на какую-нибудь железку?

Александров поднес полусферу к счетчику, и тот затрещал.

— Смотрите, он альфа-активен.

— А может быть, его только помазали плутонием сверху — вот он и трещит.

Александров уже разозлился, протянул полусферу:

— Потрогайте, она же горячая.

Кто-то ответил, что нагреть железку дело нехитрое. Тогда Александров сказал, что пусть сказавший это посидит до утра и проверит, останется ли плутоний горячим. А он идет спать… Гости успокоились и ушли.

Одна из важнейших задач, которой он занялся, — получить достаточное количество дейтерия. Это изотоп водорода, необходимый для термоядерной реакции.

Академик Александров рассказывал, как проходило одно из заседаний Специального комитета по атомным делам, которым руководил всевластный Лаврентий Павлович Берия.

Докладывал секретарь Спецкомитета генерал-майор инженерно-технической службы Василий Алексеевич Махнев.

— Вот, Лаврентий Павлович, товарищ Александров предлагает построить завод для получения дейтерия.

Берия обращается к генералу Махневу:

— А товарищ Александров знает, что опытная установка взорвалась?

— Да, знает.

— А товарищ Александров свою подпись не снимает?

— Не снимает.

К Александрову Берия не обращается. Разговаривает только с Махневым.

— А товарищ Александров знает, что, если завод взорвется, он поедет туда, куда Макар телят не гонял?

Александров не выдержал:

— Я себе представляю.

Только тогда Берия к нему повернулся:

— Подпись свою не снимаете?

— Нет, не снимаю.

Завод был построен и работал благополучно.

В 1952 году, когда Анатолий Петрович лежал в больнице, его навестил Курчатов. Игорь Васильевич сказал: пора заняться созданием атомной подводной лодки. Американцы свою уже строят.

Первая американская атомная подлодка «Наутилус» была заложена на верфи в 1952 году и принята на вооружение флотом в 1954-м.

В истории Курчатовского института сказано:

«Научным руководителем проекта первой советской атомной лодки стал Анатолий Петрович Александров — один из ведущих участников советского атомного проекта и ближайший соратник Курчатова. Под его руководством созданы атомные подводные лодки трех поколений, надводные корабли с ядерными энергетическими установками, построены восемь атомных ледоколов.

По признанию самих моряков, роль Александрова в создании атомного флота страны можно оценить одним словом — безгранична».

Трое ученых — Курчатов, Александров и Доллежаль[16] — обратились к руководству страны с предложением построить советскую атомную подводную лодку.

9 сентября 1952 года Сталин подписал постановление правительства о строительстве первой атомной подводной лодки.

Александров вспоминал: «Разработки начались в последнем квартале 1952 года, а развернулись они полным ходом в начале 1953-го. Тогда была довольно сложная обстановка. Мы, атомщики, не имели каких-либо твердых представлений насчет того, какую двигательную установку создать для этого корабля. Возник ряд совершенно новых вопросов, во главе их — требование очень высокой автономности корабля».

Первую атомную подлодку К-3 «Ленинский комсомол» проекта 627 заложили на верфи Северодвинского завода 24 сентября 1955 года.

А в городе Обнинске под руководством академика Александрова начались испытания ядерной энергетической установки для первой атомной подлодки. В Обнинске же Александров предложил организовать учебу подводников, которым предстояло плавать на атомных лодках.

Почему в Обнинске? Здесь после войны разместили секретную лабораторию «В», которой поручили создание ядерных реакторов. Лаборатория входила в состав Специального металлургического управления Наркомата внутренних дел (впоследствии 9-го управления), которое занималось разведкой, добычей и переработкой урана. Руководил лабораторией (ныне это Физико-энергетический институт, научно-исследовательский центр государственной корпорации «Росатом») будущий академик и Герой Социалистического Труда Александр Ильич Лейпунский. Несколько месяцев офицеры-подводники осваивали атомные дела и сдавали экзамены на допуск к управлению атомным реактором.

Подлодку К-3 «Ленинский комсомол» спустили на воду 9 августа 1957 года.

ТАСС недавно рассказал, что к запуску реактора приехал заместитель председателя Совета министров СССР Дмитрий Федорович Устинов, будущий маршал Советского Союза и министр обороны СССР. Но научный руководитель строительства атомной подводной лодки академик Александров сказал ему:

— У нас все готово. Но приступим к пуску, как только вы уедете. Пуск — дело серьезное. Когда на нем присутствуют высокопоставленные лица, обязательно что-нибудь пойдет наперекосяк.

Устинов уехал.

4 июля 1958 года запустили реактор.

В июле 1962 года «Ленинский комсомол» всплыл на Северном полюсе, доказав, что в случае необходимости арктические льды не помешают исполнить приказ командования и нанести ракетный удар.

Когда лодка вернулась, ее встречал сам Хрущев. Всем вручили награды. Тридцать лет она служила в составе Северного флота. Ее первым командиром был Леонид Гаврилович Осипенко. Он стал Героем Советского Союза, контр-адмиралом, в 1960–1979-м руководил учебным центром в Обнинске. Теперь центр носит его имя.

А в советские времена был еще один: в 1962 году в прибрежном городе Палдиски — в Эстонской ССР — открылся 93-й учебный центр атомного подводного флота СССР. Здесь было установлено два атомных реактора. Построили здание в несколько этажей. Имитировали палубы. Установили оборудование. Индивидуальная подготовка — когда каждый отдельно тренировался на тренажере своего профиля, и экипажная подготовка, когда весь экипаж во главе с командиром отрабатывал совместные действия в различных ситуациях.

Когда Эстония вышла из состава Советского Союза, все ценное оборудование вывезли, центр в 1994 году прекратил работу и Обнинский центр остался единственным местом подготовки моряков атомного подводного флота. Я успел побывать в Палдиски в 1995 году, до того, как центр разрушился, — снимали фильм о судьбе Прибалтики… Туда приезжало много журналистов из разных стран — всем хотелось посмотреть. Многоэтажный учебный центр произвел впечатление. Понимаешь, что такое современная подводная лодка.

16 сентября 1955 года в Белом море с дизельной подводной лодки, находившейся в надводном положении, был произведен запуск разработанной специально для подводного флота баллистической ракеты с ядерной боевой частью. Руководил конструкторским бюро Сергей Павлович Королев. Его заместитель Герой Социалистического Труда академик Борис Евсеевич Черток рассказывал: «К новому виду оружия моряки относились с большим энтузиазмом. Подводная лодка, вооруженная торпедами, предназначалась для нанесения ударов только по кораблям противника. А подводная лодка, вооруженная баллистическими ракетами, становилась способной поражать с моря наземные цели, удаленные от нее на тысячи километров, оставаясь неуязвимой».

Так создавались морские стратегические силы. В 1959 году баллистические ракеты с ядерной боеголовкой были приняты на вооружение. Академик Александров вспоминал:

«Когда мы строили первую лодку, мне был задан вопрос: можно ли переходить к строительству серии? Я ответил так: “Надо иметь в виду, что никакого опыта по работе установки нет. В ней что-то окажется плохим, и придется это исправлять. Но я убежден в том, что основа вся останется. И поэтому я считаю, что нет риска строить серию”.

И стали строить серию. На следующий год после спуска первой лодки у нас было уже четыре субмарины… В общем, это была совершенно невероятная работа».

После смерти Игоря Васильевича Курчатова в 1960 году именно Анатолий Петрович возглавил Институт атомной энергии. Он сконцентрировался на разработке и сооружении ядерных установок.

Его заместитель Герой Социалистического Труда академик Николай Сидорович Хлопкин рассказывал: «Анатолий Петрович каждому находил дело по плечу, умел заинтересовать сотрудника и побудить к творческому труду. Он обладал удивительной проницательностью и сразу определял способности и возможности человека: что можно ожидать от него на том или ином месте. И редко ошибался».

Атомная подводная лодка К-27 (проект 645) в 1964 году совершила дальний поход. Она прошла под водой — без всплытия! — 12 278 миль. Плавание продолжалось пятьдесят один день.

Герой Социалистического Труда академик Федор Михайлович Митенков вспоминал: «Для Анатолия Петровича было характерно обостренное чувство нового. Он умел разглядеть на самой ранней стадии какого-либо нового предложения значимость последствий его решения и в первую очередь вокруг этого строил беседу, обсуждение с авторами, задавая вопросы, высказывая замечания, сомнения, порой нарочито их обостряя, но не настаивая на них».

В толще Мирового океана, на большой глубине идет невидимая борьба, о которой непосвященные и не подозревают. Это война самых современных технологий. Это война подводных лодок. Эта война не прекращается даже тогда, когда на земле царит мир.

Подводные лодки охотятся друг на друга В этой охоте им помогают авиация, надводные корабли и спутники. Главная задача — обнаружить подводную лодку потенциального противника и быть готовым в случае начала войны немедленно ее уничтожить.

Подводные лодки делятся на два типа. Одни несут баллистические ракеты с ядерными боеголовками и предназначены для удара по территории противника. Другие — у нас они называются многоцелевыми, а в Соединенных Штатах — ударными — вооружены крылатыми ракетами и торпедами и предназначены для охоты на лодки противника.

Задача ракетной подводной лодки, которая находится в боевом патрулировании, — оставаться незамеченной в Мировом океане и быть готовой к пуску баллистических ракет с ядерными боезарядами. А задача многоцелевой подводной лодки — обнаружить вражеские ракетоносцы, чтобы успеть их уничтожить до того, как они нанесут ракетно-ядерный удар.

Ракетная подводная лодка, растворившись в мировом океане, ждет приказа, чтобы выпустить свои ракеты. Это оружие возмездия. Поэтому баллистические ракеты с ядерными зарядами, размещенные на подводных лодках, играют особую роль в мировой политике. Они мешают начать ядерную войну. Эти ракеты не будут пущены в ход в случае локального, регионального, небольшого конфликта. Они нужны для того, чтобы помешать какой-то ядерной державе нанести первый удар. Вот поэтому где-то в толще океана на боевом дежурстве всегда находятся атомные подводные лодки с баллистическими ракетами на борту. Они стараются спрятаться в океане, а их пытаются найти. Даже одна такая подлодка способна нанести ущерб, немыслимый для любого нормального государства. Поэтому ядерная война между Советским Союзом и Соединенными Штатами не началась тогда, когда Америка обладала абсолютным превосходством в ядерном вооружении. Считается, что для страховки достаточно одного подводного ракетоносца, укрывшегося где-то там в океанской толще и в любую минуту готового выполнить приказ.

Длительное плавание под водой — серьезное испытание для моряка.

Во время холодной войны шведские подводные лодки дольше обычного находились в погруженном состоянии. И моряки плохо себя чувствовали. Они становились вялыми, не могли сосредоточиться. Военные врачи установили, что причина — запрет на курение. На подводных лодках не курят, и это приводило курильщиков к синдрому абстиненции. Врачи получили заказ — найти замену табаку, которая успокоит нервы курильщиков, но не повредит остальным. Придумали жевательную резинку с никотином, который, попадая в рот, сразу впитывается и поддерживает привычный курильщику уровень никотина…

Министром обороны Брежнев сделал маршала Советского Союза Андрея Антоновича Гречко. В войну они вместе служили в 18-й армии. Гречко пользовался уважением в войсках. Он был сторонником разработки новой военной техники.

В конце мая 1967 года Брежнев приехал на Северный флот. Его сопровождали глава правительства Алексей Николаевич Косыгин, секретарь ЦК по оборонному комплексу Дмитрий Федорович Устинов, заместитель председателя Совета министров по военной технике Леонид Васильевич Смирнов.

Брежнев побывал на только что спущенной на воду подводной лодке К-137 «Ленинец», оснащенной 16 ракетами. Спустился в отсеки, поговорил с экипажем. На крейсере «Мурманск» высокие гости вышли в море. Брежневу показали пуск ракеты с атомной подводной лодки, затем разыграли целый морской бой с участием надводных и подводных кораблей. 5 июля 1967 года, выступая в Кремле на приеме по случаю очередного выпуска слушателей военных академий, Леонид Ильич высоко оценил увиденное:

— Во время недавней поездки на Краснознаменный Северный флот мы с товарищем Косыгиным осмотрели новейшие корабли и ракетную технику. Состояние вооружения, боевая готовность флота, выучка личного состава произвели на нас хорошее впечатление…

С конца 1960-х и до начала 1980-х строительство подводных лодок в Советском Союзе шло очень интенсивно. Так сформировались мощные морские стратегические ядерные силы.

Инженер-контр-адмирал Александр Кузьмич Усыскин, начальник Управления новой техники и опытных заказов Военно-морского флота, рассказывал: «Не все шло гладко с освоением атомной энергетики. Приходили тревожные телеграммы с просьбой помочь в решении той или иной задачи. Все эти «сигналы» доходили лично до Анатолия Петровича. Немедленно — командировка, и через несколько часов в каюте инженера-механика, а то и прямо у неисправного механизма, разложив на коленях рабочий чертеж, академик с промышленниками и моряками ищет причину неполадки. Добрую улыбку вызывали у него слова матросов: наш флотский академик».

Брежневу нравилось, что под его руководством советская армия становится силой, которую американцы боятся. Советская морская мощь представляла собой нечто новое в мировых делах. Соединенные Штаты привыкли считать Советский Союз сухопутной державой, в семидесятые годы выяснилось, что СССР — еще и морская держава. Американские военные моряки видели, что стратегическая обстановка на море меняется.

Маргарет Тэтчер, которая стала премьер-министром Великобритании в 1979 году, в отличие от своих предшественников не верила в «мирное сосуществование». Тэтчер считала, что Запад должен вести с коммунистическим Советским Союзом войну не на жизнь, а на смерть. И она не сомневалась в победе Запада.

— Русские называют меня железной леди, — торжествующе произнесла Маргарет Тэтчер в парламенте. Она сделала паузу и добавила: — Они правы!

Маргарет Тэтчер исходила из того, что именно ядерное оружие позволяет сохранить мир в Европе, и резко увеличила ядерный потенциал страны. Четыре британские подводные лодки несли в общей сложности 64 ядерные боеголовки. После модернизации в 1970-х годах они могли нести уже 192 боеголовки. Тэтчер приняла решение о покупке более современной американской ракетной системы «Трайдент» (Trident — «Трезубец»). Теперь британский подводный флот мог обрушить на противника 960 боеголовок.

Юрий Владимирович Андропов, сменивший Брежнева на посту генерального секретаря ЦК КПСС, говорил в своем кругу:

— Американцы хотят сломать стратегический паритет, чтобы иметь возможность нанести первый обезоруживающий удар.

Командование Советской армии не сомневалось: Запад готовит войну. Все экономические возможности государства были мобилизованы для ответных военных усилий. Советский военный флот — надводный и подводный с ядерными ракетами на борту — готовились выдвинуть поближе к американским берегам.

Советские лодки располагались так близко к Атлантическому побережью США, что подлетное время составляло всего несколько минут. Лодки оснастили межконтинентальными баллистическими ракетами с разделяющимися ядерными боевыми частями. Они несли дежурство в канадском секторе Арктики. Отсюда лодка способна поразить любой объект в Северном полушарии и при этом практически неуязвима. Лодка может запускать ракеты с большой глубины и оставаясь под двухметровым слоем льда, где ее никто не в состоянии обнаружить.

Одно из соединений ракетных подводных крейсеров стратегического назначения Северного флота получило особое задание — нести боевое дежурство поближе к территории Соединенных Штатов, в районе Бермудского треугольника. Запущенные с этих лодок ракеты должны были в случае необходимости долететь до США так же быстро, как размещенные в Европе американские «Першинги» и «Томагавки» — до советских городов.

Это был серьезный вызов Соединенным Штатам.

Поэтому американские многоцелевые подлодки дежурили на путях выхода наших лодок в океан. Чтобы обнаружить лодку противника, ее нужно услышать. Шум, издаваемый лодкой, чреват двойной опасностью: его может услышать враг и он мешает слышать шум вражеской подлодки. В соперничестве между двумя подлодками победу одерживает бесшумная и находящаяся глубоко под водой.

4 августа 1984 года атомная подводная лодка К-278 (заводское название «Плавник», боевое имя «Комсомолец») опустилась на глубину тысяча метров — впервые в истории подводного флота. На борту — председатель Государственной приемной комиссии, Герой Советского Союза вице-адмирал Евгений Дмитриевич Чернов. В лодке находились и конструкторы, которые ее построили, писал офицер-подводник Николай Андревич Черкашин.

Спуск продолжался долго. Опустились на сто метров и проверили состояние всех отсеков. Понимали: случись что — всплыть не удастся. Опустились на тысячу метров. Адмирал, посоветовавшись с конструкторами, приказал опуститься еще на 20 метров. Лодка идеально слушалась руля, хотя давление на титановый корпус было огромным. Но лодка могла вести огонь с такой глубины.

Вице-адмирал Михаил Михайлович Будаев, начальник Центрального научно-исследовательского института военного кораблестроения, рассказывал: «Моряки — народ “зубастый”, склонный к шутке и иронии. От этого качества часто доставалось различным, в том числе и высокопоставленным, начальникам. Но никогда, нигде и никто не позволял пустить какую-то шутку в отношении Анатолия Петровича Александрова. Напротив, цитирование его высказываний, его метких слов, его советов сопровождалось только восхищением».

Появление гидролокаторов сделало подводный флот уязвимым. Но работа с гидролокатором тоже требует большого умения, поскольку океан весьма шумное место, и он становится еще более шумным по мере увеличения судоходства.

К тому же, распространение звука в океане — понятие непостоянное и непредсказуемое. На распространение звука под водой влияют содержание солей, температура воды, скорость и направление течения.

Поэтому на военно-морской флот работали специальные океанографические суда, разведывательные самолеты морской авиации. Сообщения о «подводной погоде» позволяли подводной лодке прятаться в тех районах океана, где гидролокатор мало эффективен. Спутники, способные измерить высоту волн и вообще состояние водной поверхности, указывали подлодкам районы, где мощные волны помогали маскировать шум двигателей и след от винтов.

Источники шума на подводной лодке — это механизмы, без которых обойтись нельзя: холодильные машины, компрессоры, насосы, вентиляторы. Тем не менее новейшие подводные лодки оснащались почти бесшумными двигателями.

Но гидролокаторы улавливали уже не только шум моторов, а шум скольжения корпуса лодки в воде — звук, который невозможно ни скрыть, ни замаскировать.

В мае 1975 года знаменитый математик Мстислав Всеволодович Келдыш оставил должность президента Академии наук СССР. Возник вопрос: кто его заменит? Обратились к Анатолию Петровичу. Александров искренне отказывался от должности президента:

«Я считал, что это мне совершенно, ни по характеру, ни по стилю моей работы, никак не подходит… Что это ни в коем случае нельзя делать. Но потом вдруг ко мне специально приехал Харитон. И начал уговаривать, чтобы я взял на себя это дело. А я его убеждал: “Юлий Борисович, я совершенно не тот человек, я терпеть не могу этого всего…” А он приводил довод очень простой: никого более подходящего нет.

В конце концов именно его, пожалуй, нажим на меня повлиял, на то, что я перестал брыкаться… Понял, что положение непростое и что сколько-то времени мне придется в этом пробултыхаться».

25 ноября 1975 года на общем собрании Академии наук СССР Александрова избрали президентом. Голосование было единодушным.

Но эта должность не сильно порадовала Анатолия Петровича. Его сын вспоминал: «Поначалу он очень огорчался низким кпд своей деятельности в Академии. Говорил он об этом так: “У нас в Средмаше, когда прикладываешь какие-то усилия, то шестеренки зацепляются друг за друга, и начинается некоторое движение. В Академии же я как будто целый день дерусь с огромным тюком ваты — я весь в мыле, а на другом конце ничто даже не шевелится”».

Он больше десяти лет возглавлял Академию. Что он считал главным?

«Мы все гордимся работами по исследованию и освоению космического пространства и использованию в народно-хозяйственных целях космических исследований… И эта фундаментальнейшая по своему научному характеру работа приобрела также чрезвычайно важное прикладное, народно-хозяйственное значение.

Вторая работа, тоже крупного масштаба, на которую я хотел бы обратить внимание, — термоядерные исследования… Цель этих исследований — получить неисчерпаемую энергию и поставить ее на службу человечества. Здесь мы находимся накануне практического успеха. Здесь обнаруживается попутно немало явлений прикладного значения, представляющих интерес с точки зрения их использования, например, для космических аппаратов».

Внедрение научных результатов в практику — вот что его волновало. Он говорил:

— Академия наук и другие научные учреждения все еще медленно передают результаты своих работ в промышленность, затягивается период внедрения.

Академик Жорес Алферов рассказывал:

«Анатолий Петрович в свои президентские годы часто говорил, что он выполняет функцию “свахи”, сводя ученых с новыми результатами с той или иной промышленной организацией, где эти результаты наиболее эффективно могут быть применены.

Рекомендации Анатолия Петровича очень часто были безошибочны, и можно было только удивляться его памяти, терпению и редкой интуиции».

Но все планы Александрова рухнули, когда 26 апреля 1986 года произошла Чернобыльская трагедия — взрыв на атомной электростанции. Анатолий Петрович вспоминал: «Чернобыль — трагедия и моей жизни тоже. Я ощущаю это каждую секунду. Когда катастрофа произошла и я узнал, что там понакрутили, — чуть на тот свет не отправился. У меня было очень плохое состояние. Потому решил немедленно уходить с поста президента Академии наук. Меня коллеги останавливали, но я считал, что так надо».

В июле 1986 года он сказал на заседании Политбюро ЦК: «Прошу освободить меня от обязанностей президента Академии наук и дать мне возможность исправить свою ошибку, связанную с недостатком этого реактора».

Он остался почетным директором Института атомной энергии, за ним сохранили его кабинет. Он приходил в институт — не мог оторваться от дела всей его жизни.

Анатолий Петрович Александров ушел из жизни 3 февраля 1994 года.

В ночь с 4 на 5 октября 1957 года, в 22 часа 28 минут 24 секунды по московскому времени стартовала ракета-носитель Р-7 с первым в мире искусственным спутником Земли. Не только астрономы-любители, но и просто многие люди во всем мире, взволнованные и потрясенные происходящим, вглядывались в небо и искали спутник глазами.

Казавшийся фантастическим успех советских ракетчиков изменил представление мира о нашей стране. Это был триумф советской науки, которым мы обязаны прежде всего главному конструктору ракетно-космической техники Сергею Павловичу Королеву.

Дважды Герой Советского Союза, лауреат Государственной премии космонавт Алексей Архипович Леонов говорил о Королеве:

— Человек, который для нас был больше чем отцом. Королев был для нас Богом.

А ему самому безумно хотелось побывать в космосе!

Заместитель председателя Военно-промышленной комиссии при Совете министров СССР, Герой Социалистического Труда Георгий Николаевич Пашков вспоминал: «Сидели мы на космодроме — выдалась свободная минута перед началом заседания Государственной комиссии. И вот Сергей Павлович посмотрел на председателя Константина Николаевича Руднева, на меня и сказал полувопросительно: “А что, братцы, не слетать ли и мне туда, а?”».

Для полигона, с которого будут взлетать космические ракеты, присмотрели три места: в Марийской автономной республике, где вырубили лес, берег Каспия рядом с Махачкалой — с тем, чтобы первые ступени ракеты падали в море, и казахское предпустынье, правый берег Сырдарьи. Окончательный выбор сделал Королев:

— Полигон должен быть не у полярного круга, а максимально ближе к экватору, чтобы эффективно использовать скорость вращения Земли. Если стрелять на восток, к скорости ракеты будет прибавляться окружная скорость географической точки. Казахстан дает прирост более трехсот метров в секунду.

В 1955 году приняли решение создавать стартовый комплекс и монтажно-испытательный корпус в районе железнодорожной станции Тюра-Там в Казахстане, чтобы испытать еще только создававшуюся тогда двухступенчатую баллистическую ракету. И построили Байконур — в тяжелейших условиях пустыни, где не было ни населения, ни дорог, ни коммуникаций, ни электроэнергии.

Сомнений в успехе Королева и его команды не было. Ракету еще не испытали, а в январе 1957 года ЦК и правительство постановили: построить в районе железнодорожной станции Плесецкая (Архангельская область) объект «Ангара» — первые боевые стартовые площадки для размещения межконтинентальных баллистических ракет.

Боевой вариант ракеты Р-7 поступил на вооружение ракетных войск стратегического назначения. Разработали ракету конструкторы Королева с помощью математиков академика Мстислава Всеволодовича Келдыша. Работа над ракетой шла трудно. Ответственность ее создателей была огромной.

Спутник должен был стать летающей лабораторией, но научное оборудование у Академии наук не получалось. Тогда Королев предложил все равно запустить спутник. Он твердо решил, что обязательно надо быть первыми. Он не хотел, чтобы Соединенные Штаты его опередили. Даже звонил в Комитет государственной безопасности, интересовался, нет ли у разведки данных о готовящемся запуске американского спутника.

«Королев и думать не хотел, что американцы его обгонят», — вспоминал журналист Ярослав Голованов.

А американцы пытались!

Директор Центрального разведывательного управления Соединенных Штатов Аллен Даллес писал министру обороны Чарлзу Уилсону, который в войну руководил компанией «Дженерал моторс», выпускавшей танки, авиационные двигатели и пулеметы:

«Я с большим интересом слежу за прогрессом в осуществлении планов разработки искусственного спутника Земли. Прежде всего хотелось бы высказать озабоченность по поводу того, кто первым осуществит запуск спутника и его возможного использования для осуществления передовых методов сбора разведывательных данных.

Страна, которая впервые успешно запустит спутник и тем самым выйдет в околоземное пространство, получит непревзойденный международный престиж и признание. Вот почему именно мы должны быть первыми в космосе».

Но первым стал Королев.

Когда руководители страны осознали, какое грандиозное событие произошло и как оно потрясло мир, Королева принял Никита Сергеевич Хрущев. Он сказал:

— Когда вы нам писали о спутнике, мы вам не верили, думали, фантазирует Королев. Но теперь другое дело…

Когда Сергей Павлович изготовил первую ракету, Президиум ЦК приехал на нее взглянуть. Члены Президиума ЦК ходили вокруг ракеты. Сергей Королев, понимая, что от этих людей зависит его судьба, терпеливо объяснял, как она летает, на что способна. Хрущев признавался потом, что смотрели на ракету с удивлением: на оружие-то не похоже… Не верили, что эта огромная труба способна куда-то полететь и кого-то поразить.

Главный маршал артиллерии Сергей Сергеевич Варенцов пренебрежительно говорил о ракетах:

— Голоса пушек — это симфония, голоса ракет — какофония.

Один из армейских генералов заметил:

— Вы заливаете в ракету четыре тонны спирта. Отдайте этот спирт моей дивизии, она любой город возьмет! А ваша ракета в этот город толком попасть не может. Кому это нужно?

За первым советским спутником последовал второй — 3 ноября 1957 года — с собакой Лайкой на борту. Так Королев откликнулся на просьбу Хрущева порадовать страну накануне 40-летия Великой Октябрьской социалистической революции. В космос впервые отправилось живое существо. Семь дней советские ученые получали информацию о поведении собаки в космическом пространстве. Эксперименты доказали: живое существо способно нормально существовать в космосе. Путь человеку в космос был открыт.

7 ноября 1957 года президент Соединенных Штатов Дуайт Эйзенхауэр получил секретный доклад об отставании от СССР. «Америке угрожает оснащенный ракетами Советский Союз, — говорилось в докладе. — Соединенные Штаты превращаются в державу второго сорта».

Запуск спутника стал болезненным ударом для Соединенных Штатов, где не ладилась ракетная программа. Еще через месяц, в годовщину японского нападения на Перл-Харбор, в США попытались запустить свой спутник. Он приподнялся над мысом Канаверал и рухнул. Контраст между космическими успехами Советского Союза и провалом Соединенных Штатов не мог быть очевиднее. Эдвард Теллер, отец американской водородной бомбы, заявил по телевидению:

— Америка проиграла битву, более важную, чем Перл-Харбор.

В Вашингтоне сильно промахнулись, недооценив успехи Советского Союза в ядерной и ракетной сферах. Это были годы, когда одно достижение следовало за другим. Газеты сообщали: «12 сентября 1959 года с космодрома Байконур стартовала советская ракета “Восток-Л”. Она вывела на траекторию полета к естественному спутнику Земли Луне автоматическую межпланетную станцию “Луна-2”, которая на следующий день впервые в мире достигла поверхности Луны».

А 15 сентября правительственный самолет Ту-114 приземлился на военном аэродроме Эндрюс в 24 километрах от Вашингтона. Глава Советского государства прибыл с визитом в Соединенные Штаты. Хрущева встречал лично президент Эйзенхауэр. Никита Сергеевич был в прекрасном настроении и сразу заговорил о самом приятном:

— Перед встречей с вами, господин президент, советские ученые, инженеры, техники и рабочие порадовали нас запуском ракеты на Луну. Таким образом, проложен путь с Земли на Луну, и контейнер весом 390 килограммов с вымпелом, на котором изображен герб Советского Союза, сейчас находится на Луне. Земля наша теперь стала несколько легче, а Луна стала на несколько сотен килограммов тяжелее.

В этой атмосфере всеобщего подъема вдруг выясняется, что субботний номер очень популярной газеты «Вечерняя Москва» вышел в свет без информации об очередной выдающейся победе советской науки. Мой отец, который работал тогда в редакции «Вечерней Москвы», вспоминал: «В середине дня ТАСС передал срочную информацию о втором запуске ракеты к Луне. Но номер “Вечерки» к тому часу был уже готов и начал печататься. Что делать — останавливать и переделывать номер? Но газета тогда сильно опоздает. И редактор газеты принял решение продолжить печатать номер без сообщения ТАСС». Ошибся.

Редактора газеты вызвали на Секретариат ЦК, ведавший кадрами. Назад он вернулся безработным: «За политическую беспечность и незрелость, за формальное отношение к своим обязанностям тов. Фомичев освобожден от обязанностей главного редактора газеты «Вечерняя Москва». Партийное руководство зло издевалось над «Вечеркой»: «Только два человека в мире не поверили в запуск советского спутника — государственный секретарь США Джон Фостер Даллес и редактор “Вечерней Москвы” товарищ Фомичев…»

Через несколько лет редактором газеты стал мой отец, и он восстановил «космическую» репутацию газеты. Когда в 1960-е годы из полета возвращались космонавты, им устраивали торжественную встречу: проезд по Ленинскому проспекту, митинг на Красной площади, а в два часа дня — пышный прием в Георгиевском зале Кремля. В такой день «Вечерняя Москва» выпускалась в сжатые сроки. В 1.45 газета была готова — с огромным репортажем о встрече космонавтов на первой полосе! Главный редактор садился в машину и в два часа уже вручал в Кремле свежий номер приятно удивленным космонавтам, руководителям страны и редакторам других газет, которые не понимали, как это он успел…

А полет старшего лейтенанта Юрия Алексеевича Гагарина в космос в апреле 1961 года стал невероятным триумфом Советского Союза. Никита Сергеевич Хрущев, выступая на XXII съезде партии в октябре 1961 года, с удовольствием говорил:

— Я вижу в зале товарищей, которые создали наши замечательные ракеты, двигатели к ним, точные приборы. Вижу и тех, которые работают над совершенствованием ядерного оружия. Мы гордимся этими товарищами, воздаем им должное, радуемся их творческим успехам, которые способствуют укреплению оборонной мощи нашей Родины, укреплению мира во всем мире.

Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии академик Борис Викторович Раушенбах, сам многое сделавший для освоения космоса, говорил, почему именно Сергей Павлович добился такого успеха: «Королев обладал редкостным свойством объединять огромные массы людей, ставить перед ними задачу, вместе с ними идти напролом, а где надо — в обходной маневр. Он обладал и еще одним удивительным свойством — при недостатке информации все-таки принимать верное решение. Власть Королева над человеческими душами была велика, и рядом с ним каждый ощущал себя причастным к ходу истории».

Он обладал редчайшим даром превращать в реальность то, что другим казалось несбыточной фантазией и прекрасной мечтой. Герой Советского Союза, профессор, космонавт Константин Петрович Феоктистов рассказывал: «Еще до первого полета в космос группа молодых ученых в свободное от работы время набросала проект “марсианской экспедиции”… Все, и лучше других сам Королев, прекрасно понимали, что это была скорее игра, чем наука, что “марсианская экспедиция” — дело отнюдь не текущего десятилетия, но, тем не менее, он страшно загорелся, страшно обрадовался этой игре, этой возможности поломать голову над отдаленными и увлекательными проблемами».

Сергей Павлович родился в 1907 году. В 1926 году он стал студентом аэромеханического отделения механического факультета Московского высшего технического училища. Руководил его дипломной работой выдающийся авиаконструктор Андрей Туполев. Работал Королев в ЦАГИ.

В 1929 году он разговаривал со страстным пропагандистом освоения космоса Константином Эдуардовичем Циолковским. Сергей Павлович вспоминал: «Константин Эдуардович потряс своей верой в возможность космоплавания. Раньше я мечтал летать на самолетах собственной конструкции, а после встречи с Циолковским я ушел от него с одной мыслью — строить ракеты и летать на них. Всем смыслом моей жизни стало одно — пробиться к звездам».

В Москве в 1931 году появилась Группа изучения реактивного движения при бюро воздушной техники военно-технической секции научно-исследовательского отдела Общества содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМе). В «Вечерней Москве» поместили объявление: «Ко всем, кто интересуется проблемой “межпланетных сообщений”, просьба сообщить об этом письменно по адресу».

Профессиональное чутье маршала Михаила Николаевича Тухачевского позволило ему оценить перспективность работ над реактивной техникой. Одаренный от Бога, он следил за развитием военного искусства и боевой техники в мире и сам постоянно учился. Он добился в 1933 году создания Реактивного научно-исследовательского института при народном комиссариате по военным и морским делам СССР. Здесь и начинали работу выдающиеся конструкторы ракетно-космической техники Сергей Павлович Королев и Валентин Петрович Глушко. Герой Социалистического Труда академик Борис Евсеевич Черток писал: «Очень сильные и очень разные были у них характеры. Но было объединяющее общее: и Королев, и Глушко принадлежали к поколению, которое в детстве прошло через войну Гражданскую — классовую, юность была отдана героическому труду во имя великой цели. Они подверглись жесточайшим испытаниям, моральным и физическим, и при всем этом не изменили своим мечтам, сохранили целеустремленность и веру в свои силы».

Королев сразу стал заместителем начальника института по научной работе. На следующий год Военное издательство выпустило его книгу «Ракетный полет в стратосфере».

Но в период репрессий институт подвергся чистке. Королева и Глушко посадили. Приговор Сергею Павловичу — 10 лет. Отправили на Колыму.

Но Королеву повезло. За него вступились депутаты Верховного совета СССР и Герои Советского Союза известные летчики Михаил Михайлович Громов и Валентина Степановна Гризодубова. Королева вернули с Колымы. Он отбывал срок в конструкторском бюро Наркомата внутренних дел при Казанском авиационном моторостроительном заводе № 16.

8 января 1943 года был подписан приказ № 2 по Особому конструкторскому бюро завода № 16: «Для разработки и установки реактивных двигателей организовать группу реактивных установок, именуемую в дальнейшем в несекретных приказах — группа № 5. Главным конструктором назначить инженера С. П. Королева».

Созданный им реактивный мотор установили на бомбардировщике Пе-2. Королев сам участвовал в испытаниях. Во время одного из полетов двигатель взорвался. Летчик — Королеву: прыгай с парашютом! Он отказался. Самолет удалось посадить.

Королев продолжил работу. За ударный труд летом 1944 года по представлению НКВД Сергея Павловича освободили. И даже в ореоле своей славы главный конструктор ракетной техники робко спрашивал Хрущева:

— Ну, вы-то хотя бы верите, что я ни в чем не виноват?

«Заключение, — отметил его биограф, — воспитало в нем убеждение в относительной ценности денег, вещей, одежды, удобств. Он ничего не коллекционировал, вещей, которыми бы он дорожил, было мало… С Колымы он привез алюминиевую кружку и сохранил ее до конца жизни… После смерти Королева на сберегательной книжке лежало 16 рублей 24 копейки».

Сначала казалось очевидным, что атомные бомбы станут доставлять самолеты. И полет первого советского спутника привел некоторых американских политиков и военных к мысли, что в ответ надо как можно скорее сконструировать самолет с атомным двигателем. Больше всех за этот проект ратовали крупные подрядчики, которые жаждали новых ассигнований.

Это был совместный проект ВВС США и Комиссии по атомной энергии. 4-звездный генерал Кертис Лимей, возглавлявший в 1948–1957 годах Стратегическое командование ВВС США, заявил, что полеты самолета с атомным двигателем и возможны, и необходимы. Комиссия доложила конгрессу, что надо выделить деньги на столь перспективный проект. Но возникли вопросы, на которые не было ответов. Первая проблема: не было материалов, которые бы выдерживали высокий уровень радиации. Вторая проблема — как защитить экипаж самолета от радиации? И третья: как быть в случае аварии?

Американцы уверенно говорили о том, что русские уже работают над таким самолетом и их успех в этой сфере будет новым ударом по престижу Соединенных Штатов. Напоминали, что такой самолет может иметь практически неограниченными радиус действия и грузоподъемность. Американская печать писала, что в Советском Союзе уже проводятся летные испытания бомбардировщика с атомным двигателем. Не выдержал президент Дуайт Эйзенхауэр, который 10 декабря 1958 года заявил:

— Нет абсолютно никаких сведений, которые подтверждали бы сообщения о том, что Россия испытывает в воздухе самолет с атомным двигателем.

Ракеты, сначала малые и средние, а потом и межконтинентальные, стали реальным средством доставки ядерных боезарядов. И в Америке били тревогу: нельзя отставать от Советского Союза в ракетостроении!

Американские военные считали ядерную войну возможной. Исходили из того, что в ней можно победить. 4-здездный генерал Томми Пауэр, возглавлявший в 1957–1964 годах Стратегическое командование ВВС США, издевался над учеными, которые предупреждали об опасных последствиях ядерного излучения для генофонда человека:

— Еще никто не доказал мне, что две головы хуже, чем одна.

Генералу Пауэру не нравились разговоры политиков о том, что, если уж война разразится, следует наносить удары исключительно по военным объектам и щадить города.

— Ограничивать себя? — возмущался генерал. — Что вы так заботитесь о сохранении их жизней! Задача состоит в том, чтобы убивать этих сукиных детей. Если в конце войны останется один русский и двое американцев, значит, мы победили.

Соединенные Штаты пребывали в уверенности, что атомное оружие надежно гарантирует безопасность страны. Поэтому главное, в чем нуждается страна, — это эффективные средства доставки ядерного оружия.

Став президентом, Джон Фицджеральд Кеннеди распорядился вдвое увеличить производство ракет с ядерными боеголовками. Он хотел, чтобы половина стратегических бомбардировщиков была готова к взлету через 15 минут.

В 1960 году в океан вышла первая стратегическая подводная лодка с ракетами «Поларис» (Polaris — «Полярная звезда») на борту. Через два года в океанской толще появятся еще восемь подлодок, это 144 ракеты, оснащенные ядерными боеголовками и нацеленные на Советский Союз.

Такая политика неминуемо вела к столкновению двух держав. Отношения Москвы и Вашингтона ухудшились настолько, что Джон Кеннеди заявил, что Соединенные Штаты должны быть готовы первыми нанести удар по Советскому Союзу. Президент сказал журналистам с расчетом, что его услышат в Москве:

— Хрущеву не стоит думать, что США никогда не ударят первыми. Если возникнет угроза нашим жизненным интересам, мы можем взять на себя инициативу.

В 1946 году Королева утвердили главным конструктором баллистических ракет дальнего действия Специального конструкторского бюро в научно-исследовательском институте № 88 в подмосковном Калининграде. Теперь город носит имя Королева.

В сентябре 1947 года Сергей Королев и его сотрудники приехали на еще строившийся ракетный полигон Капустин Яр, это старинный городок в низовьях Волги.

Первая советская баллистическая ракета взлетела 18 октября 1947 года в 10.47 утра. Сталину об успехе доложил председатель Государственной комиссии начальник Главного артиллерийского управления маршал артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев.

В 1950 году Королев возглавил Особое конструкторское бюро № 1.

Вот что он сделал для Вооруженных сил.

В 1948 году запустили разработанную под его руководством первую баллистическую ракету Р-1 отечественного производства. В 1953 году взлетела баллистическая ракета средней дальности Р-5. Первые боевые ракеты были одноступенчатыми, топливо — жидкий кислород и этиловый спирт.

Осенью 1953 года по приказу 1-го заместителя министра обороны Маршала Советского Союза Георгия Константиновича Жукова в Прикарпатском военном округе состоялись первые учения, где солдат и офицеров учили действовать в условиях применения ядерного оружия. Учениями руководил командующий округом маршал Иван Степанович Конев. Консультанты — создатели ракетно-ядерного оружия Игорь Васильевич Курчатов и Сергей Павлович Королев.

Осенью 1953 года атомщики заинтересовались ракетами Королева — нельзя ли начинить их ядерной взрывчаткой? Р-5М стала первой ракетой — носителем ядерного заряда. Ракеты пошли в серию, их поставили на боевое дежурство. Авиаконструктор Андрей Николаевич Туполев, узнав, что атомными зарядами оснащают ракеты, сказал Королеву:

— Страшное это дело. А вдруг уроните на свою территорию?

В те годы началось плодотворное сотрудничество академика Келдыша и Королева. Собранные Келдышем математики занялись прикладной небесной механикой. Теория космического полета, теория движения ракет с жидкостными двигателями, теория управления ракетами, системы астронавигации… Без точных математических расчетов ни одна ракета не попала бы в цель.

В 1955 году создали баллистическую ракету Р-11ФМ, запускаемую с подводной лодки. В 1957-м — межконтинентальную баллистическую ракету Р-7.

Член Политбюро ЦК Виталий Иванович Воротников вспоминал, как в конце 1950-х секретарь ЦК по оборонному комплексу Леонид Ильич Брежнев побывал на куйбышевском заводе «Прогресс» — посмотреть, как идет производство ракеты Р-7. В цехах Леонид Ильич поговорил с рабочими. Статный, улыбчивый, общительный, с неизменной сигаретой в мундштуке, Леонид Ильич на острые вопросы рабочих отвечал просто и терпеливо.

«Прогресс» — бывший московский велосипедный завод «Дукс», который появился в конце ХIХ века. После революции его переименовали в Государственный авиационный завод № 1. В войну эвакуировали в Куйбышев. В конце 1957 года заводу поручили выпуск первой межконтинентальной ракеты Р-7. Один из министров говорил конструкторам:

— Вам все дали, что вы просили. Думаю, что вам отдали бы даже коней с Большого театра, если бы попросили. Теперь вы давайте!

И все получалось!

Как Королеву это удавалось?

Генерал-полковник Николай Петрович Каманин, который руководил подготовкой первых космонавтов, писал: «Его знания, волевые качества, талант конструктора и организатора не подлежат сомнению. Его многие побаиваются и почти все считаются с его мнением».

Академик Виктор Раушенбах говорил: «Я много размышлял о Королеве, обо всех тех, которые совершили открытия общемирового значения. Как его называть: великий ученый, великий инженер? Все это ерунда. Великих много, а эти люди были явлениями уникальными. И я не придумал лучшего слова, чем Полководец. Я могу даже представить Королева в маршальском мундире, командующим фронтом».

И конечно же, Королев хорошо разбирался в людях. Его жена рассказывала: «На экзаменах в МВТУ Сергей Павлович разрешал студентам пользоваться любым учебным пособием. «Все равно, — говорил он, — видно, знает студент материал или нет. Достаточно задать ему один дополнительный вопрос».

Это подтверждал заместитель Королева академик Черток: «Он обладал природным даром быстро оценивать людей, причем ценил не робких и послушных, а умных, увлеченных, сознающих важность выполняемой работы».

Космонавт Алексей Архипович Леонов вспоминал: «Он никогда не жаловался, никого не проклинал, не ругал. У него на это не было времени. Он понимал, что озлобленность вызывает не творческий порыв, а угнетение».

Конечно, он создал замечательный коллектив ракетчиков, способных преодолевать любые препятствия. Но в основе всего — его таланты и страстное желание покорить космос.

В начале 1960 года при участии Королева сформировали Центр подготовки космонавтов и в первый отряд космонавтов отобрали двадцать лучших военных летчиков. Космонавт Алексей Леонов рассказывал:

«Первая встреча с Сергеем Павловичем Королевым…

Подъезжает машина (было видно в окно) ЗИС-150. Из машины выходит человек в темно-синем пальто, сутуловатый, в шляпе, глубоко надетой, в очках.

Внимательно, очень внимательно посмотрел на нас. На ближний ряд поверх очков посмотрел. Тут мы разглядели серые глаза, широкое лицо, очень большой, могучий лоб. Видно было, что там заложен недюжинный мозг. Глаза излучали искорки постоянно. Они были удивительно живыми. А иногда даже колючими. На нас он смотрел с какой-то лаской и добротой, и угадывалось такое отеческое отношение…

Сергей Павлович стал разговаривать с каждым по алфавиту… Дошла очередь до Гагарина. Юрий начал рассказывать о своих родителях, а потом вдруг завязалась очень оживленная беседа. Было видно, что Гагарин очень нравится Сергею Павловичу».

Дважды Герой Советского Союза космонавт Павел Романович Попович тоже запомнил эту встречу:

«Стремительно вошел невысокого роста коренастый мужчина с крупной лобастой головой. Глаза насмешливо прищурены. Поверх одежды белый халат. Я, командир группы, как это принято у военных, четко, по всей форме докладываю, а он совершенно не по-уставному поприветствовал нас: “Здравствуйте, орелики!” Так навсегда мы, первый отряд, и остались для него “ореликами”.

Во время знакомства он безошибочно называл нас по фамилиям. Потом узнали, что до очной встречи Сергей Павлович подробно изучил наши личные дела.

Тогда же Сергей Павлович признался, что он завидует нам, потому что сам хочет полететь, но возраст не позволяет. Это теперь в космос летают дедушки пенсионного возраста, а в 1960 году такое было совершенно невозможно».

Королева ценили как покорителя космоса, и в последние годы Сергей Павлович занимался в основном космическими исследованиями. На военном ракетостроении сосредоточился Михаил Кузьмич Янгель.

Королев мечтал первым отправить человека на Луну. Академик Черток вспоминал: «Королев говорил, что недалеко то время, когда путешествие в космос можно будет совершить по профсоюзной путевке. Увы! До конца XX века не осуществятся его оптимистические прогнозы… Королев был не только инженером-реалистом, но и мечтателем. Но его оптимистические мечты-прогнозы технически вполне могли быть реализованы до конца XX века».

Королев задумал построить гигантскую стометровую трехступенчатую ракету «Наука-1», чтобы доставить на Луну двоих космонавтов. Но его гигантская лунная ракета так и не полетела. Он ушел в мир иной, а сменивший его Валентин Петрович Глушко распорядился прекратить работы над этой ракетой:

— На Луне должна быть наша постоянная база со сменяемым составом настоящих ученых. Для этого нужны другие носители.

Сергей Павлович умер в январе 1966 года прямо на операционном столе. Врачи считали, что ему предстоит несложная операция, но сразу столкнулись с неожиданными трудностями.

Оперировал Королева сам министр здравоохранения известный хирург Борис Васильевич Петровский. «Когда вскрыли брюшную полость, — рассказывали потом хирурги, — обнаружили большую опухоль, которая прорастала в стенку прямой кишки. Если бы не удалили опухоль, больной бы погиб от рака. Решили вырезать».

Операция прошла успешно. Хирурги ушли. А через полчаса остановилось сердце.

«Стали закрытым способом делать массаж сердца, но деятельность сердца не восстанавливалась, — писал академик Петровский. — Тогда я вскрыл грудную клетку и применил более активный — открытый массаж сердца. Два часа мы пытались спасти жизнь пациента, но безуспешно».

18 января 1966 года урну с прахом дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской премии, председателя Совета главных конструкторов СССР академика Сергея Павловича Королева захоронили в Кремлевской стене.

И только тогда о нем узнали и страна, и весь мир.

Его высшее достижение как конструктора ракетно-космических систем — межконтинентальные баллистические ракеты наземного базирования с разделяющимися головными частями. Это оружие ответно-встречного удара, которое надежно обеспечивает безопасность нашей страны.

Дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии академик Михаил Кузьмич Янгель создал ракеты такой мощи, разрушительной силы и точности, которые позволяют уничтожать даже шахтные стартовые позиции противника. Его ракеты испугали американцев. В натовских странах их именовали СС-18 или «Сатана».

Но в ту пору его имя знали только избранные, те немногие, кому были доверены высшие секреты государства.

В отличие от самых известных ракетчиков Сергея Павловича Королева и Валентина Петровича Глушко, которые с юных лет мечтали о ракетах и о космосе и очень рано приобщились к этому увлекательному делу, Михаила Кузьмича интересовали самолеты.

Судьба лишила Янгеля в юности тех возможностей, которые были у Королева, Челомея, Глушко, — полноценно учиться, читать книги, находиться в ученой среде.

Он родился в далекой деревне в семье, где было 12 детей. Отец рано умер. Юноше приходилось думать о том, как заработать на хлеб, где найти угол. Зато в советской системе перед крестьянским сыном Янгелем открывались все двери. Всегда и везде он был своим парнем.

В 1927 году, когда Сергей Королев уже конструировал планеры, Янгель поступил в фабрично-заводское училище при текстильной фабрике в подмосковном Красноармейске. В 1929-м, когда Королев писал диплом у знаменитого авиаконструктора Андрея Николаевича Туполева, Янгеля взяли на ткацкую фабрику помощником мастера.

А он очень хотел учиться. По рекомендации райкома комсомола поступил на факультет самолетостроения Московского авиационного института, созданного на базе аэромеханического факультета Бауманского училища. В МАИ он был секретарем комитета комсомола и членом парткома института.

Руководителем его дипломной работы — проект одноместного высотного скоростного истребителя-моноплана с герметичной кабиной — стал известный авиаконструктор Николай Николаевич Поликарпов. Он взял Янгеля в свое бюро.

В начале 1938 года Янгель отправился в Соединенные Штаты. Его командировали в Америку для изучения и закупок новейшей авиационной техники.

1930-е годы — время широкого экономического сотрудничества двух стран. Приобретали американскую военную технику, включая авиационные и танковые моторы, артиллерию и радиоаппаратуру. Янгель ездил по Америке, осматривал авиационные заводы. Он писал жене: «Быстро мчащиеся автомобили, освещаемые прожекторами сзади идущих машин, как-то невольно наводят мысль на межпланетные корабли будущего. И лучи прожекторов кажутся следами этих кораблей в мировом пространстве. Нелепая фантазия, верно ведь?»

Когда он вернулся, в Москве 27-летнего Янгеля принял нарком оборонной промышленности Михаил Моисеевич Каганович. Он никогда не учился, писал в анкетах «самоучка». С 1935 года он руководил всей авиационной промышленностью. Нарком расспросил Янгеля о поездке в Соединенные Штаты и сказал, что сделает его парторгом на крупном авиационном заводе. Но назначение не состоялось. Его старший брат, Константин Янгель, школьный учитель географии, был арестован. И Михаил Кузьмич писал в анкете: «Брат, Янгель Константин Кузьмич, в 1938 году арестован и осужден на 10 лет, дальнейшее о нем неизвестно».

Когда началась война, Янгелю поручили организовать эвакуацию из Москвы конструкторского бюро и завода, чтобы продолжить работу.

Однажды будущий академик Янгель оказался на улице без пропуска и налетел на патруль, который решил, что это немецкий шпион и его надо расстрелять. Повели к забору, да вдруг появились рабочие с его завода. Спасли Мхаила Кузьмича.

В те трудные дни он писал жене: «Может быть, через месяц-другой придется браться за винтовку и идти на фронт или в партизанский отряд».

Но Янгелю поручили заниматься ремонтом и выпуском боевых самолетов.

А сразу после войны для разработки ракетной техники в Подлипках создали 88-й научно-исследовательский институт. Сергей Павлович Королев стал начальником одного из отделов. А Янгеля в мае 1952 года сделали директором института, то есть непосредственным начальником Королева.

Королев и Янгель, мягко говоря, не сработались. Сергей Павлович считал, что институт обязан реализовывать его идеи. В принципе был прав. Но Янгель — директор! — хотел, чтобы Королев соблюдал субординацию. Это разрушило их отношения. Они не разговаривали. Общались через заместителей и сотрудников.

Поэтому Янгель заинтересовался неожиданным предложением уехать из Москвы. В 1954 году его утвердили начальником и главным конструктором Особого конструкторского бюро — ОКБ-586. Его создали в Днепропетровске для разработки стратегических ракетных комплексов.

Много лет Михаил Кузьмич жил и работал в Днепропетровске, где находилось его конструкторское бюро и первый в стране серийный завод по производству ракетно-космической техники — «Южное машиностроительное предприятие».

Место для нового завода выбирала комиссия под руководством будущего министра обороны и маршала Советского Союза Дмитрия Федоровича Устинова. Выбрали Днепропетровский автозавод, который выпускал грузовики марки «ЗИС». Его передали Министерству вооружения. Завод находился в крупном промышленном центре, где был свой университет, что позволяло рассчитывать на образованную молодежь.

Задача конструкторов, отправленных в Днепропетровск, состояла в том, чтобы улучшать и дорабатывать королёвские ракеты. Но молодым ребятам хотелось показать себя, придумать что-то свое. Они начали разрабатывать собственную ракету.

Главный недостаток королёвских ракет состоял в необходимости постоянно дозаправлять их жидким кислородом, который интенсивно испарялся. Приходилось возводить неподалеку от стартовых позиций целый кислородный завод и постоянно подвозить топливо в легко узнаваемых цистернах. Что означало демаскировку стартовых позиций.

Хрущев говорил Королеву: если начнется война, противник не оставит времени на подготовку. Нельзя ли так сделать, чтобы ракета заранее находилась в подготовленном состоянии? Королев разводил руками: пока это невозможно.

И тут Хрущеву доложили, что Михаил Кузьмич Янгель берется сделать ракету, которая будет постоянно стоять на боевом дежурстве. Сам Никита Сергеевич вспоминал:

«Я ухватился за это предложение. Это как раз то, без чего мы не сможем обеспечить оборону страны! Правда, кислота разъедает баки и ракета долго не простоит заполненной. На заправку нужно время, а его нам противник мог и не дать.

— Мы пойдем на расходы по замене баков, — сказал я. — Сколько времени простоит ракета, пока кислота не разъест металл? Станем выбрасывать баки и ставить новые, это все равно оправдает себя».

Когда Сергей Павлович Королев узнал о планах Янгеля, он попросил Хрущева о встрече. Никита Сергеевич рассказывал:

«Королев считал себя ведущим в ракетостроении. И вдруг за решение проблемы, от которой он отказался, берется еще не признанный конструктор?

Королев встретился со мной:

— Прошу отдать эту ракету мне. Я сделаю ее на кислоте».

Очень хорошо, ответил Хрущев, делайте, но свою, вашу же улучшенную ракету:

«А передать вам ракету на кислоте, которую предложил Янгель, ему будет в обиду. Вы отказались. Янгель взялся за дело, а теперь вы хотите все забрать в свои руки. Это невозможно. Ведь идея родилась в его бюро, пусть он и решает свою проблему. Начнется соревнование…

Королев был человеком волевым, по выражению его лица было видно, что мои слова ему очень не понравились. Но он умный человек, понимал, что я говорю правильно, и согласился. Так начала решаться проблема создания боевых ракет дальнего действия, межконтинентальных».

Янгель нашел союзника в лице Валентина Петровича Глушко, главного конструктора ракетных двигателей. Глушко давно доказывал, что двигатели на высококипящих элементах перспективнее. В камере сгорания они самовоспламеняются без взрыва. Это упрощает конструкцию двигательных установок и повышает тягу. Глушко охотно делал двигатели для Янгеля.

Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии, 1-й заместитель главного конструктора конструкторского бюро «Южное» Василий Сергеевич Будник вспоминал: «Военным нужны были ракеты, которые могли бы храниться скрытно и в то же время сохранять максимальную боевую готовность к пуску. И мы начали разработку и проектирование принципиально новой боевой ракеты с двигателем, работающим на азотной кислоте и керосине, и помехозащищенной автономной системой управления».

Конструкторское бюро Янгеля очень быстро разработало свою первую ракету средней дальности Р-12. Она летела дальше, чем королёвская Р-5М, имела больший заряд, полностью автономную систему радиоуправления, и главное — двигатель на высококипящих элементах. Василий Будник рассказывал:

«Р-12 стала первой боевой ракетой нашего конструкторского бюро, дальность полета — две тысячи километров. Ракета была создана на новых принципах эксплуатации и успешно прошла испытания. Ее характеристики по боевому ядерному заряду, точности попадания и готовности к пуску вполне удовлетворяли военные ведомства, и она была принята на вооружение армии.

Это была первая в мире стратегическая боевая ракета средней дальности на высококипящих компонентах топлива с автономной системой управления».

Хрущев приехал к Янгелю и увидел серийное производство самого мощного оружия в мире. Сбылась его мечта — ракеты сходили с конвейера, как сосиски. Сын 1-го секретаря ЦК Сергей Никитич Хрущев писал:

«Появление нового конструкторского бюро в Днепропетровске было следствием желания рассредоточить ракетную промышленность по стране. Янгель с удовольствием взялся за самостоятельное дело, только попросил оставить за ним квартиру в Москве, поскольку жена осталась работать в Московском авиационном институте.

Перед назначением его принял Хрущев. Янгель говорил о том, что нужна ракета, простая в использовании, чтобы с ней могли работать войска. И Янгель понравился Хрущеву.

Янгель использовал инерциальную систему наведения, что позволяло отправить ракету к цели без команд с земли. Побывав в 1959 году на заводе у Янгеля, увидев, как идет серийное производство ракет, Хрущев был счастлив».

Р-12 приняли на вооружение в марте 1959 года. Она стала главным оружием сформированных в декабре того же года Ракетных войск стратегического назначения.

В том же 1959-м Янгелю присвоили звание Героя Социалистического Труда.

Военные хотели иметь ракету, которая могла бы обрушить ядерный заряд на главного врага — на американскую территорию. Янгель взялся за строительство двухступенчатой межконтинентальной баллистической ракеты Р-16. Он работал в бешеном темпе, радуя военных.

24 октября 1960 года в Казахстане, на главном испытательном полигоне, который скоро начнут называть Байконуром, шла подготовка к первому запуску баллистической ракеты, созданной конструкторским бюро Михаила Кузьмича.

Все очень торопились.

Рядом заканчивал работу над своей новой ракетой Р-9 Сергей Павлович Королев. И он намеревался доказать, что его ракета лучше. Мнения военных разделились, одним нравилась ракета Королева, другие поддерживали Янгеля. Так что решались судьбы огромных коллективов.

Михаил Кузьмич это понимал.

Запуск его новой ракеты был назначен на 23 октября. Но, как водится, в последний момент вскрылась масса неполадок. 1-й заместитель Янгеля Василий Будник, предложил слить топливо и спокойно устранить все неприятности.

Государственной комиссией руководил главнокомандующий Ракетными войсками стратегического назначения главный маршал артиллерии Митрофан Иванович Неделин. Талантливый артиллерист, он получил на войне «Золотую Звезду» Героя Советского Союза и со временем возглавил Главное артиллерийское управление. Его приметил Хрущев и назначил заместителем министра обороны СССР по специальному вооружению и ракетной технике, а в декабре 1959 года поставил во главе ракетных войск.

Неделин хотел во что бы то ни стало запустить новую ракету накануне очередной годовщины Октябрьской революции. Понимал, как важно вовремя доложить в Москву о крупном успехе! Главком, как все, нервничал и согласился отложить запуск только на один день. Он распорядился закончить все работы, не сливая топливо. Инженеры и ремонтники облепили ракету, и каждый занимался своим делом. При этом как-то забылось, что ракета заправлена и готова к пуску.

Испытатели, возившиеся с ракетой, безумно устали. Они сняли защитные блокировки, которые бы не позволили запустить двигатель, и забыли об этом. На пункте управления возились с программным токораспределителем. Это прибор, который при старте подает команды двигателю. Кто-то разрешил вернуть программный токораспределитель в исходное положение. И прибор запустил двигатель второй ступени. А блокировки были сняты…

Сверху, из двигателя второй ступени, вниз ударило пламя, которое прожгло бак с окислителем и бак с горючим. Вспыхнуло 160 тонн горючего. Все, кто находился на ракете, вокруг ракеты и рядом с ракетой, сгорели заживо. Еще хорошо, что в головной части ракеты не было взрывчатки. Готовился испытательный полет, и боеголовку начинили безвредным балластом.

Страшнее всего было тем, кто стоял чуть дальше от ракеты и пытался убежать. Погибли несколько десятков человек. Среди них маршал Неделин, заместители Янгеля — Лев Абрамович Берлин и Василий Антонович Концевой.

Янгель пытался кого-то спасти. Обжег руки. Но главный шрам остался на сердце. Михаила Кузьмича спасло чудо. Он находился рядом с Неделиным, но в тот момент отошел покурить. Иногда вредная привычка спасает человека…. Это, пожалуй, единственное, что в тот день все-таки не позволялось — курить рядом с заправленной ракетой. Курилка находилась в хорошо защищенном бункере.

Янгель по аппарату правительственной междугородной ВЧ-связи продиктовал телефонограмму в Москву: «В 18.45 по местному времени за 30 минут до пуска изделия произошел пожар, вызвавший разрушение баков с компонентами топлива. В результате случившегося имеются жертвы. Прошу срочной медицинской помощи».

Заведующий Общим отделом ЦК КПСС Владимир Никифорович Малин сразу же зачитал телефонограмму членам Президиума ЦК. На следующий день «для расследования причин катастрофы и принятия мер в воинской части 11284» сформировали комиссию под председательством секретаря ЦК по оборонному комплексу Леонида Ильича Брежнева.

Леонид Ильич проявил свойственное ему благоразумие. Когда комиссия закончила работу и причины катастрофы стали ясны, он изложил свое мнение:

— Правительство решило, что вы уже достаточно сами себя наказали, и больше наказывать вас не станет. Похороните своих товарищей и продолжайте работать. Стране нужна межконтинентальная боевая ракета.

26 октября 1960 года газеты сообщили о гибели «в результате авиационной катастрофы» главного маршала артиллерии и главнокомандующего ракетными войсками Митрофана Ивановича Неделина. Маршал был слишком заметной фигурой, чтобы исчезнуть бесследно. Урну с его прахом захоронили в Кремлевской стене.

Трагическая история не изменила отношения к Янгелю. И руководство страны, и военные им очень дорожили. Много раз повторяли ему, что он ни в чем не виноват. Но сам Янгель себе этой истории не простил. Он знал, в чем его вина: выпустил вожжи из рук, расслабился и позволил расслабиться всем на полигоне. Этот груз вины за гибель людей он нес на себе до конца своих дней.

Врачи, которым придется составлять заключение о смерти Янгеля, скрупулезно перечислят его недуги — острая сердечная недостаточность, диабет… Но люди, хорошо знавшие Михаила Кузьмича, не сомневались в главной причине его ранней смерти.

Через полгода Янгель представил свою ракету Р-16 на испытания. Академик Борис Черток рассказывал:

— Я, честно говоря, думал, что Янгель чисто психологически, морально не переживет, будет надорван и не сумеет дальше руководить работами такого масштаба, которые он на себя взвалил. Ну, действительно, первый месяц он был, насколько мне известно, совершенно неработоспособен. Но затем отошел, восстановил в себе психические и внутренние силы.

2 февраля 1961 года, к очередному съезду партии, «изделие» Михаила Кузьмича — первую двухступенчатую межконтинентальную баллистическую ракету Р-16 — запустили. Эта ракета долетела бы до территории Соединенных Штатов. Вскоре ее приняли на вооружение. Летом 1961-го Янгель получил вторую «Золотую Звезду».

Сменивший Хрущева Леонид Ильич Брежнев всегда поддерживал Янгеля. После войны Леонид Ильич был первым секретарем Днепропетровского обкома. И работа в Днепропетровске оставила у Леонида Ильича добрый след в памяти. В особом фаворе оказались те, кто начинал с ним тогда. Преданные Брежневу люди, они составили костяк его команды. А он не забывал старых знакомых, помогал им, он вообще обладал завидным даром поддерживать добрые отношения с нужными людьми, и они ему преданно служили. Днепропетровцы не упускали случая о себе напомнить. Постоянно приглашали к себе в город — со всей семьей, устраивали пышные встречи. Леонид Ильич всегда с удовольствием приезжал в город. И неизменно навещал Михаила Кузьмича.

Семья Янгеля осталась в Москве. Жена Янгеля рассказывала, как после очередного совещания Михаил Кузьмич оказался за одним столом с Брежневым. Во время ужина Брежнев дружески спросил:

— Слушай, Михаил Кузьмич, у тебя есть какие-нибудь домашние проблемы? Могу помочь в их решении?

Янгель сказал Леониду Ильичу:

— Не знаю, удобно ли вас затруднять при вашей занятости личными проблемами. Но есть одна. Квартира у нас хорошая, да, к сожалению, в ее окна никогда не заглядывает солнце. Когда въезжали — была светлая. А потом прямо против окон выросла стена нового здания.

Через несколько дней Янгеля, который отдыхал в санатории, соединили с Москвой. Звонил помощник Брежнева, который хотел уточнить, в каком районе и в каком доме он хотел бы получить новую квартиру. Через месяц семья Янгеля въехала в дом у Патриарших прудов…

Михаил Янгель реализовал идею так называемого минометного старта, который позволял выбросить ракету из пусковой установки вверх на 30–40 метров, а потом уже включались ее собственные двигатели. Это удешевляло шахты, сокращало процесс подготовки к запуску ракеты. И главное: так лодки могли запускать межконтинентальные баллистические ракеты, оставаясь под водой, невидимыми. А всплывать перед пуском — значит подвергать себя риску.

Кроме того, по его инициативе была разработана новая система связи центра с боевыми ракетными комплексами, — надежная система, она гарантировала управляемость даже после ядерного удара, который нарушает все виды связи.

Когда речь идет о таком оружии, должны быть приняты все меры безопасности.

Однажды ядерное оружие чуть не было захвачено мятежниками. В апреле 1961 года французские части, находившиеся в городе Алжире, подняли мятеж и потребовали, чтобы правительство Франции отказалось от решения предоставить Алжиру независимость. Именно в этот момент французские ученые готовили испытание французского ядерного оружия во Французской Сахаре на полигоне Реганна, неподалеку от города Алжира. Ученые предложили провести взрыв немедленно, чтобы атомную бомбу не успели захватить мятежники. Приказ уничтожить ядерное устройство пришел непосредственно от президента Шарля де Голля. Расщепляющиеся материалы, которые были на полигоне, просто сожгли…

Михаил Янгель задумался о защите ракет от террористов, что сейчас особенно актуально, а тогда мало кому приходило в голову, что есть такая опасность. Ракеты были подключены к электропитанию от обычных электросетей. Террористам даже не нужно было как-то повредить ракеты. Достаточно было вывести из строя эти электросети, что превращало ракеты в металлолом.

Он предложил оснастить стартовые позиции дизелями и мощными аккумуляторными батареями, которые в любой ситуации обеспечивали бы работу всех ракетных комплексов.

А еще Янгель нравился военным тем, что заботился о простоте обращения со своими ракетами. Его в войсках ценили. Он понимал, что ракетой в армии занимается не ученый, а обычный офицер, которому все должно быть понятно. Сергей Никитич Хрущев писал:

«Янгель, сам управляющий от Бога, создал свое конструкторское бюро, стал проектировать свои ракеты, вырос в достойного конкурента Королева, а затем и перерос его. Перерос потому, что, в отличие от Королева, всем своим весом вынуждавшего заводских технологов подстраивать производство под “его” чертежи, военных — приспосабливаться к “его” ракетам, Янгель постоянно настраивался на потребителя, на технологов и эксплуатационников, разрабатывал свои ракеты под них и для них. Именно за это Янгеля вполне заслуженно любили и на заводах, и в боевых частях.

Он стал выдающимся конструктором, технологом и эксплуатационником в одном лице. Такое сочетание инженерных достоинств гарантирует успех любому техническому проекту, будь то ракета, автомобиль, компьютер или кухонный комбайн».

Михаил Иванович Галась, заместитель генерального конструктора ОКБ «Южное», Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Государственной премий, рассказывал:

«Он доверял молодым, разговаривал на равных, а это заставляло нас книжки читать, чтобы поддерживать разговор с генеральным конструктором. В год, когда я пришел, средний возраст был двадцать четыре с половиной года. Михаилу Кузьмичу был сорок один год, он был самым пожилым.

Он приходил на все комсомольские собрания, садился в заднем ряду, слушал, у кого какие вопросы. Он выбирал на комсомольских собраниях людей, которых выдвигал, и не ошибался. Это у него талант такой был».

Янгель не кричал на совещаниях. Говорил спокойно и размеренно. Накричать мог, оставшись один на один, чтобы не унижать достоинство…. Но в основном был снисходителен. Хорошему специалисту многое прощал, оступившемуся давал возможность исправиться. Он не был злопамятным, не таил обиды. Михаил Галась вспоминал:

— Мы не спорили и не оскорбляли друг друга. Он учил нас доказывать свою правоту в деле техникой. Он говорил: «Если спичку чиркнуть о коробку, то она или загорится, или даст искру. Все зависит от умения чиркать».

Он всегда был равным среди равных. Едем отдыхать, он как все: выпивать — значит, выпивать, танцевать — значит, танцевать. Петь — петь не умел. Старался быть частью коллектива.

1 июля 1966 года на общем собрании Академии наук СССР его избрали действительным членом академии по отделению механики и процессов управления. В его характеристике все было написано очень туманно:

«Михаил Кузьмич Янгель — крупный ученый в области прикладной математики, автор 125 научных трудов, научно-исследовательских и проектных разработок.

Им решены сложные теоретические и технические проблемы, связанные с разработкой и освоением сложных объектов машиностроения. Янгелю принадлежит постановка и развитие принципиально нового направления в создании этого вида изделий. В настоящее время Янгель продолжает разработку и освоение новых, еще более совершенных аппаратов».

Даже академикам не полагалось знать, чем он занимается. В той же характеристике значилось: «Предприятием почтовый ящик 203 разработаны и внедрены в производство изделия 8К63, 8К65, 8К64, 63С1, 8К67, 8К69 с высокими техническими и эксплуатационными характеристиками; продолжается разработка и освоение новых, еще более совершенных изделий, которые являются важнейшим этапом в развитии специальной техники в нашей стране».

Загадочные буквенно-цифровые сочетания — это ракеты, разработанные под его началом.

Жизнь Янгеля во всех смыслах была непростой. Он-то перебрался в Днепропетровск. А семья осталась в Москве. Он сильно тосковал без жены — Ирины Викторовны Стражевой. Она защитила докторскую диссертацию. Написала несколько монографий. Стала профессором. Янгель постоянно мотался — в Москву или на полигон. Некоторое время с Михаилом Кузьмичом в Днепропетровске жил его сын, Александр. 1-й секретарь московского горкома партии Николай Григорьевич Егорычев, который хорошо знал Янгеля, рассказывал мне:

— Александр стоял во главе днепропетровской команды Клуба веселых и находчивых. Талантливый парень! Но вокруг Михаила Кузьмича были люди, которые предлагали то одно, то другое отметить…. В общем, Саша умер очень молодым. Трагедия.

Питерский поэт Александр Семенович Кушнер, лауреат Государственной премии, вспоминал: «Капитаном днепропетровцев был один из самых знаменитых капитанов КВН того времени Саша Янгель. Это он на вопрос: “Почему Луна не из чугуна?” мгновенно ответил: “Потому что на Луну не хватило чугуну!”. А на вопрос в конкурсе капитанов “КВН — клуб дневной или ночной?” у Саши Янгеля оказался свой блестящий ответ: “КВН — это клуб круглошуточный”».

Наверное, Михаил Кузьмич Янгель мог бы занять и более высокую должность в ракетно-космической отрасли. Но здоровье подвело. Его считали везунчиком, процветающим человеком, к которому судьба была невероятно щедра. Высокий, крепкий сибиряк, спортсмен, он должен был прожить долгую жизнь, а ушел в 60 лет.

Он страдал диабетом, ему кололи инсулин каждые несколько часов. И сердце не выдерживало… Первый инфаркт случился у него прямо на работе. После пятого инфаркта начальник кремлевской медицины академик-кардиолог Евгений Иванович Чазов предупредил его жену:

— Сердечная стенка истончена до предела. Помните, когда был четвертый инфаркт, я сказал, что Михаил Кузьмич вернется в строй. А сейчас можно верить только в чудо.

Он ушел из жизни в день своего 60-летнего юбилея — 25 октября 1971 года.

Отмечать юбилей Михаил Кузьмич прилетел в Москву. Врачи предостерегали его от волнений, но ему не хотелось отказываться от такого приятного события. Желающие его поздравить съезжались в Министерство общего машиностроения, которое ведало всем ракетным хозяйством. Министр уступил Янгелю свой кабинет.

Михаил Галась вспоминал этот день:

— Он умер у меня на руках… Я стоял рядом с ним. Его поздравляли. Он принимал подарки и передавал мне, а я ставил их на стол. И вот Всеволод Николаевич Соловьев, конструктор ракетно-космической техники, Герой Социалистического Труда, ему подарил большой рог хрустальный и говорит: «Михаил, Кузьмич, чтобы этого рога хватило вам до ста лет». Он взял. И я вдруг чувствую: он просто обмяк. Я его подхватил — и в кресло. Врача!.. Ему сделали укол в грудь. Но все… Поздно. Он умер.

Некролог в «Правде», главной газете страны, известил о смерти «выдающегося ученого и конструктора в области ракетно-космической техники».

Прощались с ним в Краснознаменном зале Центрального дома Советской армии. Похоронили на Новодевичьем кладбище.

Поклонники ставят академика Владимира Николаевича Челомея, одного из создателей советского ракетно-ядерного оружия, выше самого известного ракетчика страны Сергея Павловича Королева, считая, что Королеву просто повезло, поэтому он оказался первым в завоевании космоса.

Различие между Челомеем и Королевым состоит в том, что Сергей Павлович «знал одной лишь думы власть». Он с юности мечтал о космических полетах и всю жизнь упрямо шел к этой цели, а Челомей точно так же мог бы преуспеть и в других областях науки и техники.

Его судьбу определила Великая Отечественная.

В июне 1944 года нацистская Германия пустила в ход секретное оружие. На Лондон обрушились ракеты «Фау-1». Это сокращение от немецкого слова Vergeltungswaffe — оружие возмездия.

Ранние часы 13 июня были не по сезону холодными. Лондонцев разбудила сирена воздушной тревоги: «Лучи прожекторов, рассекавшие низко висящие облака, осветили вражеский самолет, который несся с невероятной скоростью. Багровое пламя вырывалось из хвоста. Он пролетел над собором Святого Павла, направляясь к центру города. Зенитчики открыли огонь, осветив темное небо трассирующими пулями. Но сбить не могли. Даже не попали. Он летел слишком быстро».

На город обрушились немецкие «Фау-1»: напоминающие торпеду беспилотные самолеты-снаряды с пульсирующим воздушно-реактивным двигателем и системой управления, которая наводила на цель и в нужный момент включала режим пикирования. По нынешней терминологии — крылатые ракеты. Лондонцы вспоминали: «Самолеты-снарялы «Фау-1» сначала пронзительно жужжали, потом наступала пугающая тишина — двигатели выключались, и они пикировали на цель. Обстрелы, которые начались в июне 1944 года, происходили днем. Лондонцы боялись выходить на улицу. Кто мог, уехал из города. Город был в страхе. Особый ужас внушало то, что это были какие-то роботы. Самолеты-бомбардировщики внушали меньше страха».

Создателю «Фау» — немецкому конструктору Вернеру фон Брауну — было всего 28 лет.

Барон Вернер Магнус Максимилиан фон Браун родился в маленьком прусском городке, который ныне принадлежит Польше. Его отец был министром во времена Веймарской республики. Его мать из древнего дворянского рода и вела свою родословную от Филиппа III Французского, Вальдемара I Датского, Роберта III Шотландского и Эдуарда III Английского.

В детстве Вернер фон Браун учился играть на виолончели и фортепиано, хотел стать композитором. Мать подарила ему телескоп, в нем проснулся интерес к астрономии, что переросло в страсть к космическим путешествиям. В 16 лет он соорудил свою первую ракету. В 19 написал работу «Теория дальних ракет». В 1933 году, когда нацисты пришли к власти, фон Браун писал докторскую диссертацию. Ракетостроение сразу же включили в национальную повестку дня. Его диссертацию, посвященную разработке ракет на жидком топливе, засекретили. Капитан Вальтер Дорнбергер из Управления вооружений сухопутных войск организовал исследовательский центр для фон Брауна. В 1939 году он отправился на испытательный полигон Пенемюнде на Балтийском море.

Он предложил военным создать боевую баллистическую ракету, летящую со скоростью, превосходящей скорость звука. Но испытательные пуски один за другим заканчивались неудачей, поэтому первым было пущено в ход другое секретное оружие — «Фау-1».

Вернер фон Браун смог заняться ракетостроением из-за оплошности в Версальском договоре, подписанном после Первой мировой: победители не включили ракетную технику в список оружия, запрещенного для разгромленной Германии. Нацисты создали ему исследовательский центр и испытательный полигон под городком Пенемюнде на Балтийском море.

Браун трудился над управляемыми ракетами. Он вступил в нацистскую партию, затем в СС. Он частенько щеголял в черном эсэсовском мундире. А рейхсфюрер СС Генрих Гиммлер не забывал повышать молодого конструктора в звании.

Несколько раз его принимал Адольф Гитлер, наградил Железным крестом и Крестом за военные заслуги. 7 июля 1943 года, фон Браун устроил просмотр цветного фильма, запечатлевшего успешный взлет ракеты. Гитлер пришел в неописуемый восторг и присвоил ему звание профессора. Фюрер возлагал большие надежды на «чудо-оружие». Нацистская пропаганда уверяла немецкое население, что победа не за горами. Но повлиять на ход войны ни «Фау-1», ни «Фау-2» не могли.

Англичане обратились за помощью к американцам. На Тихом океане зенитчики военно-морского флота США уже использовали радиовзрыватели, отражали атаки японской авиации. В снаряд помещали крошечное радиоприемное устройство, которое приводило в действие взрыватель даже без механического контакта с целью. Передовая по тем временам микроэлектроника! Снаряды с радиовзрывателем передали британским зенитчикам.

«Фау-1» летели с небольшой скоростью, их засекали радары. Теперь английские истребители и зенитчики сбивали восемь из десяти «Фау-1». Немецкое командование остановило атаки беспилотников, ставшие бесполезными. Но нескольких месяцев «Фау-1» терроризировали британскую столицу. Они разрушили в Лондоне 25 тысяч домов и убили больше 6 тысяч человек.

Авиация союзников бомбила пусковые площадки «Фау-1» на севере Франции, о чем первым рассказал американский военный корреспондент и талантливый писатель будущий лауреат Нобелевской премии Эрнест Хемингуэй, который участвовал в одном из авианалетов.

Немцы попытались убрать военное производство под землю. Прежде всего изготовление ракет. Имперский министр вооружений Альберт Шпеер договорился с Генрихом Гиммлером, что эту задачу возьмет на себя империя СС, располагавшая неограниченными трудовыми ресурсами — узниками концлагерей. Отвечал за это начальник Строительного управления Главного административно-хозяйственного управления СС группенфюрер СС Ганс Каммлер, который строил концентрационные лагеря, включая Освенцим. К концу месяца он получил первых заключенных из Бухенвальда. Создали концлагерь Миттельбау-Дора. И с невероятной скоростью соорудили гигантский подземный комплекс для производства ракет. Ракетные двигатели производила компания «Байерише моторверке», ныне известная как БМВ — ее автомобили высоко ценятся. Рабочей силой компанию БМВ снабжал концлагерь Дахау.

Из 60 тысяч заключенных, которые там работали, погиб каждый третий — от болезней, избиений и невыносимых условий труда. Больше людей погибло при создании «Фау-2», чем было убито этими ракетами… Министра Шпеера это не интересовало. Он выразил «наивысшую признательность» группенфюреру СС Каммлеру, который теперь отвечал за создание всех видов чудо-оружия, от ракет до реактивных истребителей.

Ракетчики во главе с фон Брауном видели, как измываются над заключенными. Но он словно не замечал страдания людей. На небольшой площадке возле сарая складывали трупы заключенных, замученных рабским трудом или забитых надзирателями. Браун равнодушно проходил мимо. «Я, — вспоминал он, — провел по штольням группу посетителей, осматривающих достопримечательности».

Подземное производство было триумфом сотрудничества рейхсфюрера СС Гиммлера и фон Брауна. Хотя обещанного уровня производства — тысяча ракет в месяц — не достигли. И остановить наступление союзных войск, и повлиять на ход войны «Фау-2» не могли. Ракеты служили невоенной цели — они удовлетворяли жажду мести.

После разгрома нацистской Германии фон Браун предложил свои услуги американцам. 20 июня 1945 года государственный секретарь США Эдвард Стеттиниус-младший, который провел на этом посту всего несколько месяцев, санкционировал отправку фон Брауна и его специалистов в Соединенные Штаты. Вслед за фон Брауном еще 126 ракетчиков и тонны секретной документации были переправлены в Соединенные Штаты.

Построили испытательную базу в штате Нью-Мексико, куда доставили триста железнодорожных вагонов с частями ракет «Фау-2», обнаруженными в Германии. И штурмбаннфюрер СС Вернер фон Браун создавал американскую космическую программу. В 1977 году президент Соединенных Штатов Джеральд Форд наградил его — самого знаменитого американского конструктора ракетно-космической техники — высшей научной наградой страны — Национальной медалью науки. Кто в тот момент вспомнил, что Вернер фон Браун — в прошлом штурмбаннфюрер СС и член нацистской партии, что созданные им боевые ракеты Фау-2 во время Второй мировой обрушились на Лондон и что предыдущей награды за конструкторские успехи его удостоил Адольф Гитлер?

Когда космическая гонка была в разгаре, его представляли как волшебника, доставившего американского астронавта на Луну. А он служил преступному режиму, использовал труд узников концлагерей и военнопленных, его ракеты убивали гражданское население стран антигитлеровской коалиции…. Прославление нацистских оружейников — не оскорбление ли памяти американских солдат, павших во Вторую мировую в боях против нацистской Германии?

Командование Красной армии предполагало, что с территории оккупированной вермахтом Прибалтики или Финляндии, союзницы Германии, — немцы начнут обстреливать и советские города. Силы ПВО сосредоточили на Ленинградском направлении, чтобы перехватывать немецкие ракеты.

А в Москве Сталин приказал разработать такое же оружие. Ответственным был назначен Георгий Максимилианович Маленков, секретарь ЦК по кадрам и член Государственного Комитета Обороны СССР. Сталин выбрал Маленкова, потому что тот уже отвечал за реактивные минометы — знаменитые «Катюши».

Маленков поинтересовался: а кто у нас занимается этой тематикой? Нарком авиационной промышленности Алексей Иванович Шахурин и командующий ВВС Красной армии, будущий дважды Герой Советского Союза и главный маршал авиации Александр Александрович Новиков привезли в ЦК молодого ученого Владимира Челомея. Он трудился в Центральном институте авиационного моторостроения и разработал первый в нашей стране пульсирующий воздушно-реактивный двигатель. Такой же двигатель немецкого конструктора Пауля Шмидта был установлен на ракете «Фау-1».

Челомей давно предлагал идею беспилотных самолетов-снарядов, которые подвешивались бы на тяжелые бомбардировщики и сбрасывались вне зоны вражеских средств ПВО. Это оружие, сохраняющее жизни пилотов.

Дальше включается собственный реактивный двигатель, который направляет самолет-снаряд точно в цель… Но пока не появилась «Фау-1», мало кто верил в осуществимость челомеевских проектов. Теперь к Челомею отнеслись с уважением. Маленков задал только один вопрос:

— Вы можете сделать такой же самолет-снаряд, как немцы?

Челомей никогда не сомневался в своих силах. Решением ГКО молодому ученому передали конструкторское бюро безвременно ушедшего из жизни авиаконструктора Николая Николаевича Поликарпова, создателя знаменитого самолета У-2. Для испытаний в Узбекистане организовали полигон.

На заводе № 51 Наркомата авиационной промышленности Челомей наладил производство первого советского самолета-снаряда 10Х. В отличие от немецкой, ракеты Челомея запускали не с земли, а с четырехмоторного тяжелого бомбардировщика дальнего действия Пе-8. За свою первую работу Челомей получил орден Ленина, но его конструкторская карьера едва не оборвалась в самом начале.

В 1953 году у Челомея забрали конструкторское бюро (завод № 51) и передали его авиаконструктору Артему Ивановичу Микояну, который был братом Анастаса Микояна, члена Президиума ЦК. А ракетная тематика перешла к инженеру-конструктору Серго Лаврентьевичу Берии, сыну всесильного Лаврентия Павловича.

Самого Челомея отправили преподавать в Московское высшее техническое училище имени Н. Э. Баумана. Возможно, он бы полностью отдался научной и преподавательской работе. Но жизнь полна необычных поворотов. После смерти Сталина правительство возглавил Маленков, который вспомнил талантливого конструктора.

Личный опыт показал Челомею, как важна поддержка сильных мира сего. И он неустанно завоевывал себе друзей наверху. Это многим не нравилось.

Будущий дважды Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и трех Государственных премий Владимир Николаевич Челомей родился 30 июня 1914 года, за месяц до начала Первой мировой войны, в Привисленском крае (ныне это Польша). И вскоре семья с маленьким ребенком вынуждена была эвакуироваться в Полтаву, потом перебрались в Киев.

Рассказывают, что в 14 лет Володя Челомей сам соорудил фотоаппарат. После семилетки учился в автомобильном техникуме. В 1932 году поступил на авиационный факультет Киевского политехнического института — в этом же институте учился и Сергей Павлович Королев.

На 2-м курсе Челомей написал работу, которая поразила преподавателей оригинальностью и была опубликована в научных трудах института. Потом у студента Челомея вышла книга «Векторное исчисление». Это вообще был необычный студент, чьи труды публиковались, который читал лекции опытным инженерам и мог разобраться, почему ломаются авиационные моторы. Он заинтересовался реактивными двигателями тогда, когда о них еще мало кто слышал.

Челомей быстро защитил кандидатскую диссертацию, и его в числе пятидесяти многообещающих молодых ученых приняли в докторантуру Академии наук, назначили ему персональную Сталинскую стипендию. В 1940 году «Правда», главная газета страны, писала о молодом ученом: «Его блестящий талант счастливо сочетает глубокое теоретическое проникновение с прекрасной изобретательностью инженера».

Он стал нужен, когда понадобились надежные носители ядерного оружия.

Первую атомную бомбу испытали 29 августа 1949 года. Но рассказали об этом позже. 7 марта 1950 года заместитель главы правительства маршал Советского Союза Климент Ефремович Ворошилов, который баллотировался в Верховный совет СССР, выступал на собрании избирателей Минского городского округа. Вот тогда он впервые официально сообщил, что Советский Союз владеет ядерным оружием:

«Наряду с другими научными достижениями советская наука раскрыла секрет атомной энергии (продолжительные аплодисменты), и тем самым был положен конец атомному шантажу империалистов, с помощью которого они рассчитывали запугать народы социалистического и демократического лагеря — передового авангарда борцов за мир во всем мире!

Советский Союз имеет свою атомную бомбу (продолжительные аплодисменты). Атомную шантажную дипломатию поджигателям новой мировой войны приходится, хочешь — не хочешь, свертывать за непригодностью (оживление и смех в зале, аплодисменты)».

На следующий день слова маршала опубликовали все ведущие советские газеты. Немедленно откликнулся известный поэт Сергей Владимирович Михалков:

Есть что-то магическое в совпадении судеб двух создателей отечественной ракетно-космической техники — Сергея Павловича Королева и Валентина Петровича Глушко.

Почти ровесники, они одновременно стали заниматься любимым делом, работали вместе. Были арестованы в один и тот же год, вместе отбывали заключение и вышли на свободу в один и тот же день. Одним указом получали «Золотые Звезды», ордена и премии. В один день стали академиками.

Вдвоем они создавали то, что составляет славу и гордость государства. Сначала один был в подчинении у другого, потом роли поменялись. И они поссорились…

И в мир иной они ушли почти в один и тот же январский день. Только с разницей в двадцать с лишним лет.

Валентин Петрович Глушко, основоположник советского двигателестроения, не так известен, как Сергей Павлович Королев. Но ракеты Королева, как и других конструкторов, взлетали благодаря двигателям Глушко.

Будущий главный конструктор космических систем Валентин Глушко родился в 1907 году в Одессе. Играл на скрипке, занимался в консерватории и зачитывался романами Жюля Верна о космических путешествиях: «Эти произведения меня потрясли. Во время их чтения захватывало дыхание, сердце колотилось, я был как в угаре и был счастлив. Стало ясно, что осуществлению этих чудесных полетов я должен посвятить всю жизнь без остатка».

Управляемые ракеты появились еще в Первую мировую, но до поля боя не дошли. В 1917 году британцы испытывали ракету, которую можно было направлять на цель сигналами по радио. Испытания прошли неудачно…

Американский изобретатель Чарлз Кеттеринг в 1917 году по заказу Армии США разработал беспилотную воздушную торпеду, предшественницу крылатых ракет. Собирались использовать ее против кайзеровской Германии, но война уже была выиграна.

Глушко учился на физико-математическом факультете Ленинградского университета. Дипломная работа: проект межпланетного корабля. В начале 1934 года Валентин Петрович переехал в Москву — работать в только что созданном Реактивном научно-исследовательском институте. Здесь он создал первый двигатель для первой ракеты Сергея Королева: «Чтобы проникнуть в космос, необходимы жидкостные реактивные двигатели, о которых так много писал Константин Эдуардович Циолковский. С начала 1930 года основное внимание я сосредоточил на разработке именно этих моторов».

Но в 1938 году создание ракетной техники, по существу, остановилось. Глушко арестовали в марте. Повезло: следствие затянулось, а в ноябре наркома внутренних дел Николая Ивановича Ежова сменил Лаврентий Павлович Берия. Он устроил на Лубянке чистку, кое кого из арестованных даже освободили.

Глушко отправили не в лагерь, а в Особое техническое бюро НКВД, переименованное потом в 4-й спецотдел. Здесь использовали осужденных специалистов для создания военной техники. Глушко поручили ракетные двигатели для самолетов.

В казанской тюрьме создали опытно-конструкторское бюро реактивных двигателей. Глушко попросил передать ему несколько арестованных специалистов, среди них назвал имя Королева. Осенью 1942 года Сергея Павловича перевели к Глушко. Королев был благодарен Глушко, но переживал необходимость подчиняться ему. После войны роли изменятся. Уже Глушко окажется в подчинении у Королева… А они оба были прирожденными лидерами и могли быть только первыми. Это помогло им добиться выдающихся успехов, но это же сделало их соперниками.

Работал Валентин Глушко педантично и успешно. Его ракетные двигатели ставили на самолеты, которые развивали невиданную скорость.

В конце июля 1944 года Глушко привезли к Сталину. Вождю доложили, что ракетные двигатели — это очень перспективное направление и немцы уже создают реактивные самолеты. Вождь сказал, что Глушко может составить список сотрудников, которые заслуживают досрочного освобождения.

Глушко прямо в приемной написал 35 фамилий. Нарком внутренних дел Берия отправил записку на имя Сталина. 27 июля последовал указ Президиума Верховного совета СССР. Глушко, Королев и еще тридцать с лишним человек обрели свободу. Валентин Петрович никогда и ни с кем не говорил ни об аресте, ни о тюрьме. Он стал очень сдержанным и замкнутым. Только в 1955 году они написали заявления в Главную военную прокуратуру с просьбой их реабилитировать. Глушко получил справку о реабилитации осенью 1956 года, Королев — весной 1957-го, в год, когда он отправил в космос первый искусственный спутник Земли.

А после войны ракетчики очень понадобились!

Лавры создателей ракетной техники достались немцам. 13 июня 1942 года на побережье Балтийского моря, в местечке Пенемюнде немецкие инженеры запустили первую баллистическую ракету. Она пролетела всего километр, потому что вышла из строя система управления. Второй пуск оказался более удачным. Отклонение от объекта поражения составило четыре километра. Немецкая ракета вошла в историю под названием «Фау-2».

Первая боевая ракета была запущена в направлении Англии 7 сентября 1944 года. «Фау-2» летели со скоростью, большей скорости звука, поэтому сначала ракета взрывалась, а затем только до людей доносился гул ее полета. Ракеты были неуязвимы для зенитного огня и истребительной авиации. Однако точность прицеливания была настолько низкой, что ракета использовалась в качестве оружия террора против гражданского населения.

Ракеты обрушились на Англию в тот момент, когда англичане решили, что война уже кончается. Лондонцы были в ужасе. 25 тысяч матерей с детьми эвакуировало правительство. Еще почти миллион человек бежали сами…

Появление «Фау-2» не спасло нацистскую Германию, но после ее разгрома союзники в полной мере воспользовались плодами трудов немецких ракетчиков.

Патенты микрофильмировались и пересылались домой. Прошерстили научные учреждения Германии и забрали все мало-мальски интересное для изучения.

Особенно интересовали победителей радиолокаторы, управляемые ракеты, самонаводящиеся торпеды, биологическое и химическое оружие… Интересовались экзотическими проектами, скажем, идеей временного ослепления войск врага с помощью ультрафиолетовых волн. Полезных немцев искали повсюду. Специалисты, которым было что предложить, могли рассчитывать на хорошие условия жизни.

Победители вообще неплохо попользовались трофейным имуществом. Как и после Первой мировой войны, когда у Германии конфисковали флот, забрали всю наличную валюту и даже патенты: знаменитый аспирин «Байер» стал американским.

Началась холодная война, и появился новый мотив: не позволить немецким ученым оказаться в советской зоне оккупации — даже если они не представляли интереса для Запада. Американцы перевозили в США немецких ученых и членов их семей, лишь бы они не попали к русским.

В Англию перетащили лабораторию авиационной компании «Фокке-Вульф». Британский военно-морской флот хотел получить новейшие немецкие подводные лодки и позаботился о том, чтобы они не достались советским морякам.

Англичане использовали немецкие разработки для создания арсенала оружия массового уничтожения. В первую очередь обзавелись оборудованием для производства химического оружия. Фельдмаршал Бернард Лоу Монтгомери считал, что отравляющие газы — сравнительно гуманное оружие, по крайней мере страна не разрушается, гибнут только солдаты. Заодно осуществлялась программа дезинформации относительно создания биологического оружия. Чтобы у Советского Союза создалось впечатление огромного успеха западных ученых в этой сфере, распространялись слухи о появлении новых видов оружия, которые на самом деле не существовали…

3 июля 1946 года министр авиационной промышленности Михаил Васильевич Хруничев назначил Глушко главным конструктором ОКБ-456 (позднее — научно-производственное объединение «Энергомаш»). Конструкторское бюро разместилось в подмосковных Химках.

Отныне он создавал двигатели для ракет, которые разрабатывал Королев. В 1953 году их обоих изберут членами-корреспондентами Академии наук. Королев поздравит Глушко: «От всего сердца горячо обнимаю тебя, мой самый дорогой друг!»

В нашей стране быстрыми темпами создавалась отечественная ракетная промышленность. 13 мая 1946 года сформировали Специальный комитет по реактивной технике при Совмине, который возглавил Георгий Маленков. Член Политбюро и секретарь ЦК, он ведал всеми организационно-кадровыми делами и воспринимался как самый близкий к Сталину человек. Без Георгия Максимилиановича не решалось ни одно дело. Его заместителем назначили министра вооружения Дмитрия Федоровича Устинова. Тот в 1941-м, когда ему было всего 32 года, стал наркомом вооружения. И с тех пор, меняя должности и кабинеты, занимался созданием оружия. Устинов был невероятно энергичным человеком с большими организаторскими способностями. И всецело преданным делу!

Журнал «Военная мысль», военно-теоретический журнал Министерства обороны, пишет, что Министерству вооружения поручили разработку и производство реактивных снарядов с жидкостными двигателями; Министерству сельскохозяйственного машиностроения — реактивные снаряды с пороховыми двигателями; Министерству авиационной промышленности — реактивные самолеты-снаряды: «Удалось обеспечить необходимые условия для быстрого развития отечественного реактивного вооружения и формирования новой оборонной отрасли СССР — боевого ракетостроения. Так родилась “ракетная индустрия” — совокупность научных, проектных, испытательных и промышленных организаций, взаимосвязанных между собой и работающих для достижения единой цели — обеспечения Вооруженных сил ракетно-ядерным оружием».

Государство мобилизовало все резервы для создания мощного и современного военно-промышленного комплекса.

Приказом министра Вооруженных сил СССР 24 мая 1946 года в составе Главного артиллерийского управления образовали Научно-исследовательский реактивный институт — НИИ-4. В 1955 году ввели должность заместителя министра обороны по специальному вооружению. Ее занял Герой Советского Союза маршал артиллерии Митрофан Иванович Неделин, прошедший войну. В 1959 году создали Ракетные войска стратегического назначения. Неделин стал первым главнокомандующим РВСН. Он не только разбирался в ракетной технике, но и проявлял широту мышления. Трагическая гибель маршала Неделина на космодроме в октябре 1960 года станет невосполнимой потерей для космонавтики…

В августе 1956 года на заседании Президиума ЦК обсуждался вопрос о запуске первого спутника Земли. 3 сентября правительство постановило создать Командно-измерительный комплекс. А в начале 1957 года на совещании в ЦК обсуждался вопрос, кто будет управлять спутником? Кто это возьмет на себя — Министерство среднего машиностроения или Академия наук? Министр обороны Жуков с присущей ему уверенностью сказал:

— Кроме военных, Командно-измерительный комплекс никто не создаст.

Так было принято решение о том, что космическими объектами будут управлять военные. А НИИ-4 стал мозговым центром РВСН, занимавшимся разработкой стратегического ракетно-ядерного оружия.

Валентина Петровича Глушко высоко ценили.

В 1953 году у него возникли серьезные проблемы. В его конструкторском бюро арестовали одного профессора. А руководство завода, директор и парторг, выражали недовольство тем, что в конструкторском бюро ключевые посты занимают бывшие заключенные. Глушко же сам сидел…

Валентин Петрович в отчаянии обратился к Маленкову, который после смерти Сталина стал главой правительства. Тот принял конструктора.

— Арест профессора, — говорил Глушко, — рассматриваю как недоверие ко мне. Убедительно прошу его освободить, он не виновен.

— Виновен он или не виновен — это вопрос не вашей компетенции, — отрезал Маленков. — Но если арест мешает работе, его выпустят.

Глушко встал, считая, что прием окончен. Маленков его остановил. Нажал кнопку вызова помощника:

— Пусть зайдут.

В кабинет вошли перепуганные директор завода и парторг ЦК. Маленков, не приглашая сесть, жестко отчитал обоих:

— Предприятие создано для реализации идей Валентина Петровича. Вас туда направили в помощь ему, а не для того, чтобы ставить палки в колеса. Если не понимаете, придется вас убрать.

Те пытались оправдаться. Маленков не стал их слушать. Обоих быстро убрали с завода. Глушко мог спокойно работать.

2 февраля 1956 года ракета Р-5М стартовала с полигона Капустин Яр. Впервые в мире была запущена баллистическая ракета с ядерной боеголовкой. Пуск был приурочен к открытию ХХ съезда партии, который вошел в историю благодаря знаменитой речи Хрущева о Сталине. Ракета пролетела 1200 километров.

Подготовка к запуску занимала два часа. А ядерный заряд приводился в боевую готовность за сутки. Для заправки ракеты требовалось большое количество жидкого кислорода, поэтому рядом со стартовыми позициями должны были располагаться кислородные заводы.

Конструктор — Королев, двигатель разработал Глушко. Они помогли Хрущеву порадовать делегатов съезда. Хрущев был счастлив. Все знают, что он высоко ценил Королева. С не меньшим уважением он относился и к Валентину Петровичу Глушко, приглашал его в Кремль или к себе на дачу, не жалел для него наград и отличий.

Американцы боевые ракеты запускали на твердом топливе — на порохе, а космические — на смеси водорода и кислорода. Жидкое топливо эффективнее, но и опаснее. Перекачка летучих видов топлива может привести к катастрофе. Кроме того, это занимает драгоценное время, а боевая ракета должна быть в любую минуту готова к старту. Поэтому американцы перешли на твердотопливные смеси. Ракета постоянно заправлена и готова к пуску. Но твердого топлива требуется больше, и это приводит к увеличению веса ракеты.

Советские ракеты заправлялись жидким топливом. Причем Королев любил ракеты на экологически чистом жидком кислороде. А Глушко работать с кислородом не хотел, его интересовали двигатели с высококипящим окислителем, которые сулили прирост тяги. Поэтому Глушко стал работать с другими конструкторами. Михаил Кузьмич Янгель в сотрудничестве с Глушко сделали ракету на высококипящих элементах. Ее преимущество состояло в том, что не было необходимости постоянно дозаправлять ракету быстро испаряющимся кислородом. Глушко с удовольствием работал с Янгелем, а выполнять заказы Королева ему не хотелось. Мирил их сам Хрущев, приглашал к себе на дачу, уговаривал, но ничего не вышло.

Королев задумал гигантскую стометровую трехступенчатую ракету Наука-1, чтобы доставить на Луну двоих космонавтов. Глушко отказался участвовать в этой работе, и они с Королевым рассорились.

Глушко сам был прирожденным лидером. Он безупречно и точно в срок исполнял свою часть работы, злился, когда другие отставали, пусть даже это было неизбежно. Они оба хотели быть первыми, но не ради удовлетворения своего честолюбия, а во имя достижения своих великих целей.

Госкорпорация Роскосмос отмечает:

«С 1948 до 1974 год под руководством Глушко были разработаны и сданы в эксплуатацию двигатели, установленные на 19 боевых и 15 космических ракетах. Все двигатели объединяет единая характеристика — предельно высокая экономичность. И в то же время каждый двигатель имел элементы новизны.

Сначала ученый экспериментировал с однокомпонентными видами топлива, но такие двигатели были ненадежны и часто взрывались. Тогда был сделан выбор в пользу более безопасной двухкомпонентной схемы — горючего и окислителя.

Глушко использует различные химические вещества в качестве окислителя и в качестве примесей для топлива, которые бы давали большой удельный импульс. А удельный импульс — это показатель эффективности двигателя: отношение создаваемой двигателем тяги к расходу затрачиваемого топлива».

Всем работам Глушко помогал Институт прикладной математики, которым руководил академик президент Академии наук Мстислав Всеволодович Келдыш.

В Соединенных Штатах уже вовсю пользовались первыми компьютерами. В Советском Союзе кибернетика была признана буржуазной псевдонаукой, поэтому основные расчеты делались на бумаге. В ту пору мозг блистательного математика Келдыша успешно конкурировал с компьютерами.

«Я присутствовал на Байконуре, — рассказывал дважды Герой Советского Союза лауреат Государственной премии космонавт Алексей Леонов, — когда космический корабль был выведен на орбиту неточно. Потребуются коррекции, но сколько? Главный конструктор Валентин Глушко приказал своему баллистику пойти просчитать это на электро-вычислительной машине.

Келдыш вынул из кармана коробку папирос “Казбек”, что-то пером на ней прикинул и сказал спокойным голосом: “Понадобится двадцать коррекций”. Глушко взглянул на него, но ничего не сказал. Через полчаса вернулся баллистик. “Ну, сколько вы там насчитали?” — спросил Глушко. “Двадцать коррекций, Валентин Павлович”».

А гонка вооружений перешла в космос.

В Соединенных Штатах командующий стратегической авиацией руководит Объединенной системой стратегического целевого планирования. Эта группа определяет цели для ядерных ударов и анализирует возможные результаты применения ядерного оружия.

В начале 1970-х главнокомандующий Стратегическим командованием ВВС США 4-звездный генерал Брюс Холлоуэй доложил председателю Объединенного комитета начальников штабов адмиралу Элмо Замуолту: Соединенным Штатам не удастся причинить Советскому Союзу такой же ущерб, который могут причинить советские ракеты. Советник президента по национальной безопасности Генри Киссинджер признал, что Советский Союз вскоре достигнет стратегического превосходства. В Вашингтоне задумались: что делать?

Томас Кенсингтон Джонс, заместитель помощника министра обороны по научно-техническим, стратегическим и ядерным силам театра военных действий, сказал в интервью, что Соединенным Штатам не надо бояться. Джонс произнес слова, над которыми долго издевались: «Мы сможем пережить ядерную войну! Страна полностью восстановится за 2–4 года, если только хватит лопат… Надо выкопать яму, положить на нее парочку дверей и потом набросать сверху на три фута земли. Земля и поможет».

За послевоенные годы американцы перебрали все виды ядерной стратегии.

1954 год. Президент — Дуайт Эйзенхауэр. Стратегия «массированного возмездия»: готовность в случае конфликта развязать ядерную войну.

1962 год. Президент — Джон Кеннеди. Концепция гибкого реагирования. Это попытка избежать тотальной войны: ядерное оружие обрушится не на города, а только на военные объекты.

1965 год. Президент — Линдон Джонсон. Концепция «взаимного гарантированного уничтожения». Это шаг назад: угроза нанесения тотального удара по городам.

1972 год. Президент — Ричард Никсон. Политика «ограниченного ядерного выбора» — это возвращение к стратегии удара только по военным объектам.

1977 год. Президент — Джимми Картер. Стратегия ведения затяжной ядерной войны: американцы считают, что смогут ее выиграть.

Но тут разведслужба ВВС США сообщила, что в Советском Союзе разрабатывается оружие совершенно нового типа, которое позволит нейтрализовать межконтинентальные баллистические ракеты. В Вашингтоне заговорили о том, что Советский Союз обгоняет Соединенные Штаты. Все это повлияло на нового президента Рональда Рейгана. 8 марта 1983 года, выступая на собрании евангелистов в Орландо (штат Флорида), он назвал Советский Союз «Империей зла». Буквально через пару недель президент пообещал американцам создать всеохватывающую и непроницаемую систему обороны, которая сделает Соединенные Штаты неуязвимыми для ядерного нападения.

23 марта Рейган оповестил американцев, что Соединенные Штаты «приступают к осуществлению программы, рассчитанной на то, чтобы наводящую ужас советскую ракетную угрозу отразить мерами оборонительного характера… Народ ощутит себя в безопасности, зная, что мы в состоянии перехватить и уничтожить стратегические баллистические ракеты до того, как они достигнут нашей территории». Речь шла о создании многоярусной системы обороны, через которую не прорвется ни одна ракета с ядерной боеголовкой. Лазеры в этой программе играли ведущую роль, их собирались разместить в космическом пространстве, где нет атмосферы.

Идею Рейгана его советник по национальной безопасности вице-адмирал Джон Пойндекстер красиво назвал «стратегической оборонной инициативой». А сенатор Эдвард Кеннеди иронически окрестил ее «безрассудной программой звездных войн», намекая на популярный в ту пору фильм для подростков.

Рейгановская программа звездных войн наделала много шума. А Американцы создавали еще и космический корабль многоразового использования, способный выводить на орбиту свои спутники и уничтожать чужие. Под руководством академика Мстислава Келдыша математики подсчитали возможности американского космического челнока. Выходило, что он способен стремительно снизиться над Москвой, нанести прицельный ядерный удар по столице и вернуться на орбиту.

Как ответить Вашингтону?

Прежде всего — укрепить систему противовоздушной и противоракетной обороны, защитить Москву от ударов с воздуха и из космоса Этим занимались еще с послевоенных лет. Поручение было дано Конструкторскому бюро № 1 (теперь оно называется «Алмаз»). Руководил работами Серго Лаврентьевич Берия, сын Лаврентия Павловича, в ту пору совсем молодой человек.

Он собирал представителей заводов, требовал, чтобы они как можно быстрее поставляли необходимое оборудование. Представитель завода объяснял, что заказ трудный, есть технология, которую нарушать нельзя. Серго вызывал секретаршу, просил:

— Соедините меня с Лаврентием Павловичем.

Представитель завода вскакивал:

— Не надо звонить Лаврентию Павловичу! Я сейчас понял, что мы успеем!

Помимо укрепления противоракетной обороны Леонид Ильич Брежнев считал необходимым создавать свой космический челнок. Решение о создании новой системы было подписано 8 ноября 1976 года. Занимался этим Дмитрий Федорович Устинов. Его в том же году, после смерти Андрея Антоновича Гречко, Брежнев сделал министром обороны СССР. В армии отношение к новому министру было двойственным. С одной стороны, ценили его стремление создать самые мощные в мире вооруженные силы. С другой — считали гражданским человеком. Форма сидела на нем не по-военному. Дмитрий Федорович же словно взялся доказать, что штатский человек способен сделать для Вооруженных сил больше, чем военный.

— Когда министром стал Устинов, ему Брежнев особо доверял, — рассказывал мне 1-й заместитель заведующего Отделом административных органов ЦК генерал Василий Иванович Другов. — Если что-то происходило, Брежнев говорил: «Пусть разбирается Устинов, это его хозяйство, он за него отвечает и за него деньги получает. Пусть сам решит, какие меры принять». То есть все было доверено Устинову.

Когда Устинов перешел в Министерство обороны, стали подыскивать ему смену в ЦК. Дмитрий Федорович предложил своего человека — Леонида Васильевича Смирнова, заместителя главы правительства и председателя Военно-промышленной комиссии. Но Смирнов не был на партийной работе, и на эту должность поставили 1-го секретаря Свердловского обкома КПСС Якова Петровича Рябова. Свердловская область — целая промышленная империя. Здесь были сосредоточены крупнейшие предприятия оборонного комплекса. Рябов мне рассказывал:

— Когда я пришел в Центральный комитет партии, я, конечно, больше всего занимался стратегическими делами, делами обороны, ядерным щитом. Я был еще членом Совета обороны СССР. А членами Совета обороны были Брежнев, Косыгин, Рябов, Устинов, Громыко…

Но в Москве у Рябова не было сильной поддержки и своей команды. А московские аппаратчики приезжих встречали настороженно. В столице Рябов оказался одиночкой. И новый секретарь ЦК по оборонному комплексу, настырный и упорный по характеру, вступил в прямой конфликт с маршалом Устиновым.

Устинов поручил создание многоразовой космической системы, состоявшей из сверхмощной ракеты «Энергия» и космического самолета «Буран», Валентину Глушко.

После смерти Сергея Королева главным конструктором ОКБ-1 стал его заместитель Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской премии академик Василий Павлович Мишин. Но когда работу над лунной ракетой закрыли, в мае 1974 года, Устинов снял Мишина с должности и поручил Глушко возглавить королёвское конструкторское бюро. Зачем Валентин Петрович занял место Королева? Наверное, хотел показать, что способен сделать все, что делал Сергей Павлович, а может быть, и нечто большее. Он был невероятно амбициозным. Как все первопроходцы! Иначе бы они ничего не добились!

Академик Борис Евсеевич Черток писал: «Это было логическое завершение мечты далекой юности о межпланетных полетах. Быть не одним из смежников, а генеральным конструктором межпланетных ракетно-космических комплексов — разве можно отказаться от такого предложения?»

А новый секретарь ЦК Рябов был поклонником другого главного конструктора космической техники — Владимира Николаевича Челомея, чьи идеи казались ему более реальными и дешевыми. Но в космических битвах на земле Устинов неизменно брал верх. Рябова убрали из аппарата ЦК.

Дмитрий Федорович, кажется, вообще не уставал и не испытывал потребности в отдыхе. Работать с ним в одном темпе было почти невозможно.

— В 11, 12 вечера, — рассказывал мне маршал Виктор Георгиевич Куликов, — звонит Устинов: «Виктор Георгиевич, на месте? Зайди». В субботу, в воскресенье он звонит в приемную: «Виктор Георгиевич где? На даче? Не беспокойте его». Через несколько минут опять звонит, и я понимаю, что надо ехать. Я брал документы и шел к нему.

В таком темпе решалась и новая задача. Обсуждали создание многоразовой транспортной космической системы по программе «Энергия-Буран». Начали после обеда. В полночь министр общего машиностроения Сергей Александрович Афанасьев предложил Устинову продолжить обсуждение на следующий день.

— Устали? — спросил Дмитрий Федорович. — Если покурить хочется, то потихоньку выходите, а нам не мешайте.

И, как ни в чем не бывало, продолжал обсуждение до четырёх утра.

В Министерстве авиационной промышленности образовали специальное конструкторское бюро. Его возглавил Герой Социалистического Труда, лауреат Ленинской и Сталинских премий Глеб Евгеньевич Лозино-Лозинский. Он и руководил построением отечественного космического корабля многоразового использования «Буран».

А работу над ракетой-носителем «Энергия» возглавил Глушко. Это была тяжелейшая задача. Академик Черток вспоминал: «Глушко проявляет удивительную работоспособность и несгибаемую целеустремленность, настойчивость… Надежность новой ракеты-носителя была доказана с первой попытки. Муки многолетней наземной отработки были не напрасными».

Валентин Петрович прожил на 23 года дольше Королева. Эти годы ушли на создание многоразовой космической системы, состоявшей из сверхмощной ракеты «Энергия», к которой крепился многоразовый орбитальный корабль «Буран». Он отделялся от ракеты после выхода на орбиту. «Буран» должен был совершать полеты и без пилотов. «Энергия» конструктора Глушко стала самой мощной ракетой в мире.

Глушко был фанатически предан делу. Королев что-то мог перепоручить заместителям, Валентин Петрович все держал под контролем. При этом он сохранял полнейшее хладнокровие и никогда не повышал голоса. Высокий, подтянутый, всегда модно одетый, он не походил на своих коллег, не следивших за собой.

15 ноября 1988 года космический челнок Глушко стартовал с Байконура. Дважды обогнув Землю, крылатый космический самолет «Буран» в автоматическом режиме — без пилота! — при сильнейшем боковом ветре с поразительной точностью приземлился на посадочной полосе Байконура. Академик Черток подвел итог: «Мы доказали, что многоразовый ракетно-космический комплекс “Энергия” — “Буран” технически не уступает американскому “Спейс шаттлу”».

Но Глушко не смог насладиться триумфом. Он тяжело болел, лежал в больнице.

10 января 1989 года Валентин Петрович скончался. Он завещал разделить свой прах — часть отправить на Луну, остальное замуровать в Кремлевской стене.

Похоронили его на Новодевичьем кладбище.

Последний из когорты великих ракетчиков покинул сей мир…

А созданное им научно-производственное объединение «Энергомаш», которое теперь носит его имя, в подмосковных Химках процветало даже в сложные для ракетчиков времена. Двигатели Глушко и его учеников в цене. Имя дважды Героя Социалистического Труда, лауреата Ленинской и Государственных премий академика Валентина Петровича Глушко и по сей день произносят с уважением и почтением.