Легенды и археология... Казалось бы, что может быть общего между неукротимым полетом фантазии и приземленностью вещей, между углублением в законы духа и строгой размеренностью археологического исследования? И что заставляет исследователей мифов и археологов — представителей столь разных по содержанию и методам наук — поддерживать диалог, не прекращающийся вот уже более ста лет? История — вот та почва, на которой сходятся эти принципиально различные и теснейшим образом связанные одна с другой сферы знаний в освещении отдалённых периодов, не документированных литературными источниками.

Могут ли говорить немые камни? В самой постановке этого вопроса, которым задавались подчас энтузиасты археологии прошлых лет, заключается, как мы теперь понимаем, неточность. Археологический материал не является «немым», но язык его часто настолько невнятен, что требует «перевода», и разные «переводчики», будь то сами археологи или историки, дают ему интерпретации, далёкие друг от друга и нередко от истины. Главная опасность, учит опыт, заключается в восприятии археологических данных как прямой иллюстрации отдельных мифов или легенд без должного понимания мифологического материала, с одной стороны, и возможностей археологии— с другой.

По справедливому замечанию одного из современных историков, изучение древности развивалось между Сциллой некритического отношения к источникам и Харибдой гиперкритицизма[1]. В эпоху Возрождения все, что относилось к истории Греции или Рима, принималось на веру без какой-либо тени сомнения. Так, Дж. Боккаччо не только излагал как исторические факты трагическую судьбу Ниобы и похищение Зевсом финикийской царевны Европы, но и находил возможным указывать дату этого похищения! Мифический спартанский законодатель Ликург считался таким же историческим лицом, как Перикл или Александр Македонский.

В эпоху, предшествующую Великой французской резолюции, общая критика всей церковной и светской традиции коснулась и греческих мифов, и римских преданий, которые подверглись в трудах. Вольтера и других мыслителей критического направления уничтожающей критике. Все мифы и предания расценивались ими как прямая фальсификация, обязанная своим происхождением честолюбию политических деятелей. Луи де Бофор, например, полагал, что римская история становится достоверной лишь с III в. до н. э.[2]

В начале XIX в. делались попытки заменить «недостоверные» мифы и легенды собственными конструкциями (Б. Г. Нибур). При этом ученые того времени (А. Швеглер и др.) ввели строгое разграничение между греческими мифами, воспринимавшимися как плод народной фантазии, и римскими преданиями, которые считались «искусственными», сконструированными римскими эрудитами для объяснения уже сложившихся обрядов или учреждений[3].

В середине XIX в. недоверие к римским преданиям было так велико, что крупнейший историк XIX столетия Т. Моммзен вовсе отказался от рассмотрения легендарных преданий раннеримской истории, столь волновавших Б. Г. Нибура и его учеников[4]. Что же касается истории Греции, то историки XIX в. начинали её с VIII в. до н. э. Особенно характерен в этом плане классический труд Дж. Грота, где все более ранние события отнесены к разряду легенд, не имеющих прямого отношения к истории[5]. Однако трактовка греческих легенд Гротом может показаться строгим рационализмом по сравнению с темп интерпретациями, которые предложили сторонники солярно-метеорологической теории. В их трудах гомеровские герои, утратив всякую реальность, превращались в символы солнца, луны, звездного неба. Так, Елена трактовалась как луна, поскольку начальный элемент её имени присутствовал в словах σεληνη (луна) и σελας (сияние, блеск); хитроумный Одиссей, убивающий женихов преданной ему Пенелопы, становился символом дневного светила, гасящего жизнь ночных звезд, а Пенелопа — красавицей луной, хранящей верность своему солнечному супругу[6].

Наряду с восприятием мифов как фантазии дикаря, обратившего взор к непонятному, прекрасному и пугающему небу, другая теория — «низшей мифологии» — объясняла те же самые мифы порождением фантазии того же дикаря, но опустившего взгляд на землю и придавшего фантастическую форму окружающим его предметам[7].

Тогда же появилась весьма популярная и в XX в. социологическая теория, создатели которой видели в греческих мифах об амазонках или в римской легенде о Танаквиль отражение матриархата[8]. Мысль о том, что мифы могли восходить к историческим событиям древнейшего прошлого Греции, в 60–70-х годах XIX в. казалась не заслуживающей серьёзного внимания.

Сломать столь бескомпромиссное недоверие к мифологической традиции удалось лишь в конце прошлого столетия, когда вопреки общепринятому мнению ученых-специалистов гениальный дилетант-самоучка Генрих Шлиман, поверив в реальность воспетых Гомером событий, открыл в 1870 г. в Малой Азии легендарную Трою, а затем на Балканах — в Микенах, Тиринфе, Орхомене — царские дворцы и гробницы, поражавшие своим великолепием.

Не получивший специального филологического образования и далёкий от понимания того значительного пути, который проделала классическая филология в критической оценке литературной традиции, Г. Шлиман возрождал дилетантски-наивную веру гуманистов в подлинность всего, что сообщали древние авторы о греческой пли римской старине. Но его вера, подкрепленная недюжинным упорством и организаторским талантом, буквально сдвинула горы, тысячелетиями скрывавшие города легендарной эпохи. Описанная Гомером Троя, родина Приама, Гектора и Париса и цель ратных подвигов Ахилла и Агамемнона, «златообильные» Микены, «крепкостенный» Тиринф — все это вставало перед современниками из трудов Шлимана, из этой пестрой смеси археологических публикаций и биографических данных самого исследователя. Скептики, не верящие книгам Шлимана, могли отправиться к местам раскопок (за его счет!) и убедиться воочию, что Троя действительно существовала, а богатые золотом погребения в окрестностях Микен относятся к древнейшей Греции, а не к византийскому или турецкому времени. Некоторые из исследователей, наблюдавшие за деятельностью Шлимана как археолога, в частности В. Дерпфельд, ставший его помощником, понимали, что Шлиман некритически воспринимает не только мифы, но и добытый им самим археологический материал. Однако Шлиман не ошибся в главном — в существовании гомеровского мира, который мог быть изучен в перекрестном свете мифов и археологических данных. У Же после его смерти было установлено, что открытые им памятники Трои, Микен, Тиринфа намного древнее того времени, к которому греки относили Троянскую войну. История эгейского мира сразу углубилась по крайней мере на два тысячелетия, и в этих новых рамках стало возможным искать следы тех царств и народов, о чьем могуществе повествовали мифы.

Раскопки Шлимана, сколь ни блестящими были их результаты, велись непрофессионально: в ходе поиска «гомеровских» мест он разрушил, может быть, не меньше, чем открыл. Совершенно иным был уровень раскопок английского археолога Артура Эванса, с начала XX в. на протяжении четырех десятилетий копавшего на Крите. Фрески на стенах критских «дворцов», рельефы на сосудах, рисунки на миниатюрных каменных печатях — все это ошеломляло, напоминая грандиозный красочный альбом без пояснительного текста: таблички, в изобилии обнаруженные Эвансом в кносском дворце, долгое время не поддавались дешифровке, но, и расшифрованные (уже после смерти их открывателя), они почти ничего не дали для понимания духовного мира древнейших обитателей Крита, оказавшись документами хозяйственной отчетности.

Насколько противоположным могло быть восприятие открытого материала, ясно из оценки изображений быков на фресках кносского дворца и особенно на знаменитых золотых кубках из Вафио (Южная Греция) как А. Эвансом, так и другими исследователями, обращавшимися к истории Крита.

А. Эванс полагал, что на одном из кубков представлены эпизоды охоты, на другом — поимки молодого дикого быка с помощью прирученной коровы, служащей приманкой. В первой сценке бык идет по следу коровы; во второй — движением хвоста «вероломная подруга затевает любовный разговор»; в третьей — охотник, воспользовавшись этой любовной игрой, накидывает лассо на ногу могучего животного[9]. Немецкий исследователь К. Келлер увидел в сценах на кубках из Вафио осознанные догомеровским художником фазы одомашнивания дикого быка: охоту, поимку, приручение[10]. Другой немецкий ученый, А. Рейхель, объяснял поимку быков не хозяйственными потребностями, а чисто спортивным интересом[11]. Один из первых советских авторов, занимавшихся Критом, А. Н. Дальский, считал все предложенные до пего интерпретации кубков из Вафио антинаучными и утверждал, что речь идет о давно одомашненных игровых быках, прирученных наподобие кносских длительной упорной тренировкой к галопу и несению человека на рогах[12]. Тот же автор трактовал изображения религиозных церемоний на кносских фресках как «процессии представителей родов, несущих предметы нового производства»[13]; его не смутило, что среди этих «предметов» были кастаньеты, флейта, лира, двойной топор, а многие участники шествия вообще ничего не несли, а воздевали руки в молитвенном экстазе.

Ещё больший произвол царил в интерпретации менее красноречивых памятников. Немецкий историк 30-х годов Э. Бете усмотрел в устройстве лестниц кносского дворца свидетельство «женственности» критской культуры, в силу чего ей было суждено стать легкой добычей мужественных и воинственных индогерманцев. «Низкие широкие ступени лестницы, — писал Э. Бете, — лениво поднимаются к дворцам. Удобные для женщин, они были слишком низки для мужского шага»[14]. В те же годы В. Л. Богаевский расценивал критское общество как матриархальное, но его падение объяснял не вторжением извне, а начавшимся на Крите разделением труда — выделением скотоводов (вспомним все тех же быков!)[15].

Таковы некоторые из археологических «мифов», возникших на почве изучения древнейших культур Эгеиды. Дешифровка документов линейного письма В, важнейшие открытия на территории Малой Азии, пролившие свет на истоки мифологических представлений древних критян, прогресс этрусской археологии — все это сделало подобные фантастические толкования достоянием историографии. И оживить их в памяти следовало лишь для того, чтобы дать представление о сложностях, возникающих при истолковании мифологического материала.

Прямое «совмещение» мифов и археологических находок может привести к созданию своего рода научных кентавров, этих никогда не существовавших сочетаний элементов, в реальности каждого из которых в отдельности не возникает сомнений. Но вероятность использования неправильных методов, разумеется, не должна бросить тень на древние легенды как источник помогающий объяснить «невнятный», но обладающий огромным потенциалом язык археологии.

В своё время Дж. Грот, как бы оправдываясь перед критически мыслящими читателями в том, что начинает историю Греции изложением всякого рода «басен и легенд», привел античный анекдот о художнике Зевксисе, искусно нарисовавшем занавес, за которым ничего не скрывалось, кроме холста. Так и мифы и легенды греков, по мнению Грота, — это всего лишь красочный занавес, за которым нет никакой исторической картины, но все же они интересны, как живописное полотно[16]. Шлиман и Эванс «сдёрнули покрывало» с мира, не освещенного до того ни одним лучом света. Мифы и стали для них теми яркими лучами, которые осветили немые камни. Однако сами мифы, как показал последующий научный анализ, представляли сложный спектр разновременных элементов, пеструю гамму цветов, подчас несовместимую с точно датируемым археологическим материалом. Поэтому фантастической может быть интерпретация, даваемая памятнику, но не сам миф как источник знаний.

Мифологическая традиция, донесенная до нас легендами греков, впервые была зафиксирована Гомером в его знаменитых поэмах «Илиада» и «Одиссея». Как и эпические сказания других народов, гомеровский эпос значительно удален от той эпохи, которая находится в центре его повествования. От Троянской войны Гомера отделяли не просто несколько столетий, а целая пропасть. По одну её сторону — общества со сложившейся государственной организацией, письменной традицией; по другую — примитивные общины, начинающие свою историю на развалинах эгейского мира. Переселения народов смели и «златообильные Микены», и «крепкостенный Тиринф», и множество других городов не только на Балканском полуострове, но в Малой Азии и Сирии. Волны их докатились до Египта, памятники которого повествуют о «народах моря» и одержанных над ними победах. Западные страны, прежде всего Италия с окружающими её островами, приняли часть народов, вытесненных пришельцами с первоначальных мест обитания.

Гомеровские поэмы отразили эти события лишь косвенным образом, поведав о героях, не похожих на современников поэта, и о жизни, столь не похожей на ту, которой жил поэт. В распоряжении Гомера были воспоминания о прошлом, сохранившиеся в песнях аэдов, но в них по тем или иным причинам одни события приобрели огромное значение, а другие, может быть более важные, остались в тени.

Появление исторического начала в мифологии связано с созданием космогонических мифов. Их творцы пытались ответить на вопросы об истоках мира, земли, человечества, культуры, права и морали. В поэме «Теогония» поэт конца VIII — начала VII в. до н. э. Гесиод, рисуя картину «рождения» богов, стремится дать их «историю» в развитии. На смену одноглазым и многоруким чудовищам, порожденным Геей (Землей) и Ураном (Небом), приходят эринии, гиганты и нимфы; за временем Урана следует время Кроноса, а затем его потомков — олимпийских богов. Первоначальный Хаос, Уран, Кронос, Зевс — как бы четыре мифологические вехи в истории мироздания. Развитие истории человечества трактуется Гесиодом в другой поэме — «Труды и дни». Оно рассматривается им как смена золотого, серебряного, медного и железного веков[17].

Гесиод жил в начале периода формирования греческих городов-государств, когда внимание мыслящего эллина ещё могло быть направлено на мир богов. К концу того же периода, по крайней мере к середине VI в. до н. э., складывается устойчивый интерес к миру людей, возникает современница греческой философии — история[18].

В труды первых греческих историков, ещё не отчлененные ни от генеалогии, ни от географии, органически вплетается весь тот мифологический материал, который сохраняла письменная и устная традиция. И это не было слепым повторением старых легенд, а скорее стало идущим в переплавку мифологическим «сырьем». Мифы, отнесенные первоначально к различным местам ойкумены, охарактеризованным столь неконкретно, что трудно было угадать реальный прототип, в переработке историков конца VI–V вв. приобрели новую жизнь, привязанные к определенным географическим точкам. Расплывчатая картина мира, созданная Гомером, начинает истолковываться этими историками в свете новых знаний, привнесенных колонизацией, охватившей почти весь бассейн Средиземного моря, в том числе и далёкие земли Запада, по которым странствовал Геракл, где нашел бесславный конец владыка Крита Минос и совершали подвиги другие герои греческих преданий.

Систематизацией этой переосмысленной традиции мы обязаны первым историкам, писавшим в VI–V вв. в полисах Малой Азии и Балкан, Понта Эвксинского и Великой Греции. Произведения их, к сожалению, утрачены, и судить о них мы можем лишь по немногочисленным фрагментам, из которых тем не менее вырисовываются контуры огромного исторического полотна, послужившего главным источником для более поздних авторов, донесших до нас часть этого материала.

Ведущее место в выполнении такого гигантского систематизаторского труда принадлежит Гекатею Милетскому и Гелланику с острова Лесбоса.

В «Землеописание» Гекатея включены все земли, которые могли бы встретиться на пути корабля, плывущего от Геракловых столбов — этой крайней точки дальнего Запада — вдоль берегов Испании, Галлии, Италии и Балканского полуострова, мимо Фракии с заходом в Эвксинский Понт и затем мимо Малой Азии, вдоль финикийского и ливийского побережий Средиземного моря в сторону тех же столбов Геракла, от которых начинался путь. Знакомясь с далёкими и близкими странами, лежащими в пределах круга земель, читатель Гекатея не только получал сухую информацию о населявших эти края народах, но и погружался в наполненный живописными подробностями мир греческих мифов, повествующих о происхождении тех или иных народов и первоначальных местах их обитания.

Но если «Землеописание» — это в основном взгляд на ойкумену с борта обходящего чужеземные дали корабля, то собственно эллинское прошлое Гекатей стремился осмыслить в другом, более позднем сочинении. Оно в равной степени может быть названо и «Историей», и «Генеалогией». Историк излагает в нём то, что считает истинным, противопоставляя своё видение мира рассказам эллинов, которые, по его словам, «обильны и смешны»[19]. Отбрасывая все, что могло вызвать снисходительную улыбку тех его современников, кому не были чужды идеи зарождавшейся ионийской натурфилософии, Гекатей вычленяет из многочисленных рассказов о прошлом то, что, по его мнению, рационально объясняет деяния, приписываемые героям: столкновения племен, названия городов, перекрещивающиеся генеалогии — свидетельства родства многочисленных эллинских племен, населявших земли Эллады или заброшенных волею судеб в дальние края.

Не зная полностью ни одного из произведений Гекатея, трудно сравнивать их с дошедшими до нас в столь же незначительных фрагментах сочинениями его младшего современника Гелланика, но можно думать, что он продолжал и углублял начатый Гекатеем систематизаторский труд. Если у Гекатея вся генеалогическая история укладывалась в четыре книги, где прошлое Эллады начиналось с Девкалионова потопа и заселения потомками Девкалиона Фессалии, то Гелланик посвящает Девкалиону и Фессалии целое сочинение — «Девкалионию».

Рассказ об отдалённом прошлом мог строиться только на том материале, который содержала устная греческая традиция, красочная и многообразная, но противоречивая в силу политического сепаратизма многочисленных греческих полисов. Этот материал был источником и для Гекатея, и для Гелланика, и в равной мере для других историков их поколения. Но, помимо использования мифологического материала во всех без исключения сочинениях, которых известно по названиям и фрагментам около трех десятков, в пяти из них (условно названных в новое время мифографическими) Гелланик излагает в единой системе всю греческую легендарную традицию, разбивая её на циклы. Будучи первым историком, понявшим необходимость хронологической основы, Гелланик предложил вести для отдалённого прошлого счет по поколениям, и все греческие предания были вписаны им в эту сложную и разветвленную систему.

Наряду с Гекатеем и Геллаником, запечатлевшими мир эллинского прошлого, множество других авторов оставили нам реальную или легендарную историю своих городов и окружавшей их территории. Так, Харон Лампсакский поведал о землях Лампсака, Ксанф Лидийский — о Лидин, Акусилай Аргивский — о прошлом Аргоса, Антиох Сиракузский изложил предания, связанные с Сицилией и Италией.

Все эти авторы, используя мифологический материал, составляли списки царей, архонтов, эфоров, жрецов и жриц, выстраивая их в своего рода хронологические ряды, начинавшиеся от Девкалионова потопа или от падения Трои. Генеалогические традиции, основанные на устных преданиях, известны и у новых народов Европы, Африки, Северной и Южной Америки. Сложность установления с их помощью абсолютной хронологии и перевода на принятую у нас эру связана с тем, что разные авторы брали за длительность жизни поколения то 29, то 33, то 40 лет[20].

Происхождение народов, образование союзов, вражда их владык, расцвет и падение царств, опустошительный войны и передвижения этнических групп — вот те события, которые первые историки запечатлевали в период, когда устные генеалогии и предания, хранимые аристократическими родами, были ещё свежи в памяти. При всех неизбежных искажениях созданная ими картина имела то неоспоримое достоинство, что была целостной. И, сохранись до наших дней хотя бы часть этих трудов, мы располагали бы неизмеримо большими возможностями для поиска в легендарном слое того исторического верна, выявлению которого способствует современная археология. Однако ни один из них не дошел до нас в сколько-нибудь значительных фрагментах и осколки обобщенного в VI–V вв. мпфологического материала попадают к нам из вторых-третьих рук.

Труд Геродота не был новой ступенью в развитии исторической мысли. Используя, подобно Гекатею и Гелланику, мифологический материал при изложении древнейшего периода греческой истории, Геродот не перенял их рационалистических приёмов и остался на позициях предопределенности исторических событий богами или роком. Не только прошлая, но и современная ему история (греко-персидские войны) превращена Геродотом в серию драматизированных новелл по образцу трагедий Эсхила[21].

Напротив, интересы создателя научного направления античной историографии Фукидида лежат в сфере современной ему политики и истории (Пелопоннесская война), но тем не менее его экскурсы в догреческую и греческую древность уже не переложение, а интерпретация мифов.

Эллинизм, подготовленный кризисом греческого полиса, рожденный в вихре восточного похода Александра Македонского и сумятице последовавших за ним междоусобных войн его полководцев и их потомков, породил новое отношение к культурному наследию прошлых веков. Более близкое знакомство с культурой и религией восточных народов, ставших частью греческой государственной системы, способствовало созданию синкретической культуры, в которую наряду с философскоэтическими представлениями разных народов вошли греческие, египетские, вавилонские предания. На формирование нового подхода к мифам наложила отпечаток и господствовавшая политическая система эпохи — эллинистическая монархия.

Впервые новые веяния в трактовке мифов отчетливо проявились в творчестве сицилийца Эвгемера, находившегося между 311 и 299 гг. до н. э. на службе у македонского правителя Кассандра. В отличие от Гекатея и Гелланика, пересказывавших греческие мифы и лишь изредка вносивших в них рационалистические поправки, Эвгемер ломает само представление о богах. Воспользовавшись приёмом Платона, сконструировавшего мифический остров Запада Атлантиду, Эвгемер создает никогда не существовавший остров Панхайю на Востоке, у берегов далёкой Индии, и делает его очагом древнейшей цивилизации и почвой социальной утопии. Мы знаем об утопии Эвгемера главным образом по изложению Диодора[22]. Надо думать, что сам Эвгемер основным в своём рассказе о счастливой жизни на прекрасном и обильном плодами острове, где царят благополучие и справедливость, считал выработанную им модель политической системы. Привнеся в неё элементы, знакомые из практики эллинистического Египта и преданий о прошлом Крита, он предлагает как бы модель общества, живущего по мудрым законам, установленным в незапамятные времена добродетельными царями, им управлявшими и обожествленными. Об этих законах Эвгемер якобы узнал из «Священной записи о деяниях Урана, Кроноса и Зевса», нанесенной на золотую стелу, выставленную в храме Зевса Трифильского — эпитет, обусловленный тем, что население острова делилось на три филы. Внимание современников Эвгемера привлек, однако, не проект политического устройства чудесного острова, а высказанная им идея о природе богов, созвучная эпохе эллинизма, когда грекам постепенно становилась привычной чисто восточная концепция обожествления царствующих правителей. Боги, утверждал Эвгемер, — это справедливые правители прошлых времен, получившие божеские почести и бессмертие большей частью благодаря благодеяниям, оказанным людям, хотя некоторые из богов получили их потому, что пользовались уважением завоеванных ими народов, которые и провозглашали их богами. Разумеется, не все античные читатели Эвгемера приняли эту идею. Некоторые обвиняли его в безбожии, поскольку он осмелился приписать богам человеческую сущность. Но в целом эпоха эллинизма, склонная к скепсису и систематизации, создала благоприятную почву для развития эвгемеризма (так стали называть в новое время эвгемеровский принцип рационалистического толкования мифов о богах или о таких культурных героях, как Геракл и Аристей, он получил широкое распространение в последующей греко-римской литературе.

Из эллинистических авторов, не принявших эвгемеризма, наиболее систематически — по циклам — изложил мифологический материал александрийский грамматик II в. до н. э. Аполлодор в произведении, названном им «Библиотека».

Напротив, Диодор Сицилийский, чья «Историческая библиотека» — основной источник по преданиям, относящимся к Сицилии, во многом придерживался принципов Эвгемера. Принимая одну из версий мифа, он обычно развивает сюжет таким образом, что герой или бог, почитаемый в разных частях греческого мира, становится «путешественником», странствующим от одного места своего культа к другому. При этом герои, прославившиеся похожими подвигами и носящие разные имена, превращаются в одного героя, и только по содержащимся в версиях противоречиям или по сообщению автора, что герой известен под двумя или тремя именами, можно догадаться, какая проделана работа для устранения несоответствий и придания повествованию стройности.

Характерная особенность изложения мифов Диодором — это стремление выйти за пределы мест классического действия мифов — Балканского полуострова, островов Эгеиды, Малой Азии, Египта. Он предпочитает те варианты, в которых регионом главных событий становится Сицилия и соседствующие с ней земли. Здесь определенно сказывается патриотизм Диодора, уроженца Сицилии, не желавшего мириться с тем, что его остров, согласно локализации гомеровских преданий, был для современников Троянской войны лишь местом обитания чудовищ и разбойников (Сциллы и Харибды, циклопов, лестригонов). Опуская эти не украшающие Сицилию рассказы, историк подробно повествует о деяниях в Сицилии и на близлежащей Сардинии таких героев, как Геракл, Иолай, Аристей, Дедал.

Если легенды, относящиеся к древнейшей истории Сицилии известны нам главным образом благодаря «Исторической библиотеке» Диодора, то предания, касающиеся древнейшей Италии, сохранены в «Римских древностях» знаменитого антиквара Дионисия Галикарнасского, жившего, как и Диодор, в последние годы Римской республики и начале империи. Многочисленные греческие и римские предания, связанные с названиями местностей, рек, городов, изложил их младший современник Страбон в исторических экскурсах своей «Географии». Чисто римская традиция наиболее полно дошла до нас в «Римской истории» автора той же эпохи Тита Ливия.

Привлекая мифы народов Италии — этрусков, сабинян, латинов, венетов, — впервые собранные в «Началах» Катона Старшего (II в. до н. э.), римские антиквары использовали приёмы греческих логографов. Они выбирали из мифов имена царей, объединяя их в списки. Древнейшим считался список царей города Альба-Лонга, начинавшийся именем беглеца из Трои Энея, более поздним — список римских царей, который открывался именем легендарного основателя Рима Ромула и был включен в родословную царей Альба-Лонги. Установлено, что лишь последние этрусские цари Рима (Тарквиний Древний, Сервий Туллий и Тарквиний Гордый) могут быть признаны историческими лицами, но их образы, как показывает сопоставление римской и этрусской традиций, искажены патриотическими легендами, которыми изобилует римская анналистическая историография. Предпринятая современным итальянским историком Э. Перуцци попытка изложения истории Рима по царствованиям Ромула, Нумы Помпилия, Анка Марция[23] возвращает пас к давно преодоленной тенденции воспринимать римские этиологические мифы как реальность.

Прежде чем приступать к поиску содержащегося в мифе исторического зерна или его проверке с помощью археологического материала, нужно убедиться в том, что перед нами действительно ранний миф, а не сравнительно поздняя ученая конструкция или утопия типа платоновской Атлантиды или счастливого острова Паихайи, созданного фантазией Эвгемера.

Археологические исследования последних десятилетий не только углубили уровень знания исторического прошлого регионов, составлявших главный ареал гомеровского эпоса, но и расширили горизонты исторической науки, сделав её достоянием также памятники древней культуры Италии и прилегающих к ней островов.

Предлагаемая читателю книга — о легендах, связывающих открытый Г. Шлиманом и А. Эвансом крито-микенский мир с землями Запада, которые греки называли Гесперией и куда был устремлен поток греческих торговцев и колонистов. Гесперия — это и Италия, и Сицилия, и Сардиния, и далёкая Испания. Мы расскажем об Италии, Сардинии и Сицилии с прилегающими к ней Эолийскими островами. Благодаря археологическим исследованиям послевоенного периода стало ясно, что ткань мифов об этих забытых греками к гомеровскому времени землях сплетена из нитей, стабильно соединявших крито-микенский и сицилийско-италийский миры в течение по крайней мере нескольких столетий.

В основном это мифы, вобравшие в себя предания, греков (балканских и малоазийских), этрусские легенды, дошедшие до нас благодаря римской антикварной литературе, и чисто местную традицию народов Италии и Сицилии, которую греческие историки, чья жизнь была связана с миром западногреческих колоний, восприняли в её устных отголосках.

Весь густо населенный мифологический мир греческих героев имел для греков вполне определенные точки отсчета — грандиозные катаклизмы. Первым из них считался потоп, который относили ко времени сына Посейдона Огига, царствовавшего над древнейшими народами Беотии в Фивах ещё до появления там мифического Кадма.

После Огигова потопа новое расселение людей началось с Аргоса. И постепенно земли, ставшие впоследствии эллинскими, заняли потомки Форонея, сына реки Инака — «первого человека», владевшего Пелопоннесом[24]. Царившие затем потомки Форонея и их подданные были уничтожены, по мнению греков, следующим, Девкалионовым, потопом, названным именем сына Прометея Девкалиона[25].

Огигов потоп мало интересовал греческих мифографов и историков, поскольку это была история древнейшего, догреческого населения. Некоторые авторы даже и не знали об этом потопе, а полагали, что управляемый Огигом народ вымер от чумы[26]. Комментатор Платона, излагая платоновскую теорию повторяющихся катастроф, упоминает об Огиговом потопе как о первой на памяти греков гибели человечества[27]. Никаких подробностей при этом он не приводит. Подробности, хотя и незначительные, мы находим в труде римского антиквара I в. до н. э. Варрона «О римском народе» (III, 2, 2). Передавая содержание этого несохранившегося произведения, христианский автор Августин сообщал, что при Огиге изменила свои размеры, цвет и путь Вечерняя звезда (Венера), видимая в дневное время[28]. Другой христианский автор, Евсевий, располагавший не дошедшим до нас хронографическим сочинением Кастора, датировал Огигов потоп за 260 лет до Девкалионова[29]. Вот и все, что донесла до нас греко-римская традиция.

Девкалионов потоп, напротив, вызывал самый живой интерес. Согласно мифу, впервые изложенному Геллаником в сочинении «Девкалиония», и затем разрабатывавшемуся и перерабатывавшемуся греческими и римскими историками и поэтами (подробнее других Овидием в первой книге «Метаморфоз»), весь мир — от долин до горных хребтов — был залит потоками воды и лишь сына Прометея фессалийца Девкалиона и его жену Пирру пощадили боги, чтобы не прекратилась жизнь на земле и не перестали небожители получать от людей положенные им жертвы[30]. Девять дней и ночей носило по морю плот[31] с этой единственно уцелевшей парой, пока не прибило к одной из горных вершин Средней Греции — Парнасу. Так рассказывали большинство древних, и лишь сицилийские авторы уверяли, что плот пристал к сицилийской Этне. Непопулярный вне Сицилии вариант легенды сохранил только один автор, современник Овидия — Гигин[32]. После того как Девкалион и Пирра принесли благодарственные жертвы (одни утверждали — Зевсу, другие — Фемиде, чей храм уцелел у подножия Парнаса), боги дают им совет, как возродить человеческий род, и, следуя ему, они бросают через голову камни — «кости» матери-земли. Из камней, брошенных рукой Девкалиона, «родилось» повое поколение мужчин, рукой Пирры — женщин.

Такими словами — в противовес провозглашенному императором Августом «золотому веку» — Овидий со свойственным ему едким остроумием охарактеризовал суровую жизнь своих современников, намекая на «материал», из которого Девкалион и Пирра воссоздали род людской.

Но и сами Девкалион и Пирра оставили на земле потомство: дочь Протогенею, о которой греки ничего рассказать не могли, и двух сыновей — Амфиктиона и Эллина. Амфиктион правил сначала Фермопилами, затем, вступив в брак с дочерью афинского царя Краная и изгнав его, захватил власть в Афинах, объединил их с Фермопилами в союз и царствовал в течение восьми лет, пока не был свергнут сыном Гефеста и Геи Эрихтонием. После этого греки потеряли его след. Зато Эллина считали родоначальником всех греческих племен, ибо сыновьями его были Эол, от которого пошли эолийцы, Дор, прародитель дорийцев, и Ксуф, чьи сыновья Ион и Ахей дали имя ионийцам и ахейцам[34].

Греческие хронографы даже вычислили дату потопа, и в хронике, запечатлевшей знаменательные события с древнейших времен (так называемой Паросской надписи — по месту находки), он отнесен в переводе на наше летосчисление к 1530 г. до н. э.[35]

С этой даты начинается, в представлении греков, не просто новое поколение людей — начинается греческая история с её многочисленными героями, поставленными у истоков знатнейших аристократических родов. До того мир принадлежал богам и титанам и их бессмертному или полубессмертному потомству. Смертные же — все без исключения — «безвестными уходили в мир Аида»[36]. Отныне в жизнь вступили поколения, рождавшие героев, соперничавших славой с самими богами. До того на земле с копошившимися на ней ничтожными людьми не совершалось великих событий (разве только в Афинах первому царю Аттики Кекропу довелось стать судьей в известном всем грекам споре между Афиной и Посейдоном за владычество над Аттикой). Отныне земля превратилась в арену напряженного драматического действия, героями которого были не только и не столько боги, сколько люди, совершавшие совместные походы и индивидуальные подвиги, вступавшие в братские союзы и в столкновения друг о другом, о чудовищами и даже с богами. Все это для греков было уже историей. И начиналась она с вполне обозримого времени — Девкалионова потопа.

Опыт Шлимана и Эванса уже доказал возможность соответствий между мифом и археологическим материалом. Однако трудно было рассчитывать на археологическое подтверждение исторической основы мифа о Девкалионовом потопе, особенно после того, как в 30-х годах прошлого века раскопками в долине Евфрата на огромном пространстве (по крайней мере 150 × 500 км) был выявлен пласт песка и глины, разделивший «допотопный» и «послепотопный» слои близ устья реки несколькими метрами[37]. Это был реальный след гигантского наводнения, породившего шумерский миф об Утнапиштиме, впоследствии заимствованный библейскими авторами и переработанный ими в легенду о всемирном потопе и спасшемся от него Ное. Хотя значительное отличие греческого мифа и от шумерского, и от библейского ни у кого не вызывало сомнения, исследователи стали усматривать в нём сильно преобразованный вариант «бродячего» древнешумерского сюжета.

Молодой греческий археолог Спиридон Маринатос вряд ли задумывался над этой проблемой, когда начинал в 1932 г. раскопки километрах в шести к северу от знаменитого Кносса. Пологий холм, спускающийся к самому морю, привлек внимание тогда ещё никому не известного ученого надеждой найти следы тех же древностей, которые обнаружил в Кноссе Эванс: ведь, по сообщению греческого географа Страбона[38], именно здесь, у моря, находился Амнисс — порт могущественного владыки Крита Миноса, чья столица Кносс располагалась в глубине острова.

Раскопки сразу же оказались успешными: и на вершине холма, и на его склонах стали находить остатки стен, домов, алтарей, расписные глиняные сосуды. Полностью раскопав виллу, украшенную тончайшей работы фресками с изображениями лилий, приступили к работам на северной стороне холма. Начали освобождать от земли обнаруженную у самого моря довольно значительную постройку, относившуюся к концу XVI в. до н. э.[39] Короче говоря, вырисовывался ещё одни центр времен морского могущества Крита, реальность которого уже доказали блестящие открытия Эванса в Кноссе. Такое открытие само по себе было большой удачей для начинающего археолога. Но имя его затерялось бы в тени славы первооткрывателя критской цивилизации, подобно именам многих других археологов, работавших вместе с Эвансом и после него.

И вдруг... находка, связавшая всю дальнейшую судьбу археолога с небольшим островком Фера, лежавшим в 120 км к северо-востоку от Крита. Открытия на этом островке принесли Маринатосу в конце жизни не менее громкую славу, чем Эвансу раскопки на Крите.

На первый взгляд это даже нельзя было назвать археологической находкой: всего лишь осыпь камней в одном из обращенных к морю помещений северной постройки. Археологи ищут следы деятельности людей, а здесь свой след оставила природа. Камни, не тронутые человеком, обычно сбрасывают в отвал. Так, видимо, и поступил бы рядовой археолог. Но в руках Маринатоса кусок пемзы оказался ключом к одному из самых крупных открытий века.

Пемза — камень вулканический, а на Крите и в непосредственной близости от него нет ни одного не только действующего, но и потухшего вулкана. Как же попала эта груда пемзовых камней на северное побережье острова? Если открытия Артура Эванса показали, что в основе мифов о Миносе лежало воспоминание о прошлом могуществе Крита, то почему бы, рассуждал Маринатос, не обрести реальность и мифу о Девкалионовом потопе. Ведь древние относили его как раз к концу того XVI в. до н. э., в слое которого и была сделана необычная находка.

Ближайший вулкан удален от Крита более чем на сто километров. И если воздушная волна могла перенести выброшенную вулканом породу на такое расстояние, какова же была мощь извержения?! Какова была сила землетрясения и величина поднятого им вала, обрушившегося на острова и побережья Эгеиды?!

Когда на небольшом островке Кракатау, лежащем в Тихом океане между Явой и Суматрой, в августе 1883 г. произошло извержение (о котором долго писали газеты и журналы всего мира как о самой крупной катастрофе века), то пар, образованный хлынувшей в кратер водой, разорвал остров и взметнул 50 тыс. кубометров раскаленных каменных обломков и песка на тридцатикилометровую высоту. Остатки острова разбросало на расстояние до 2 тыс. км. Земля и море на многие километры покрылись метровым слоем пепла и были окутаны мраком, а гигантская волна-цунами докатилась до Южной Америки, принеся гибель почти 40 тыс. человек[40]. От Кракатау до Америки несколько тысяч километров. Что же должно было твориться на островках Эгейского моря, когда пробудился вулкан Феры! Ведь до самого дальнего из островов Эгеиды, Крита, было всего 120 км, а до Фессалии, которую мифы связывали с именем Девкалнона, — немногим более двухсот.

В 1934 г., через два года после находки на критском побережье пемзовых камней, С. Маринатос впервые публично высказал идею, что катастрофу, в результате которой в конце XVI в. до н. э. погибли критские дворцы, вызвало извержение вулкана на Фере[41]. Пока это была только гипотеза. Чтобы проверить её правильность и убедить других, ему следовало, став геологом, изучить вулканическую деятельность Кракатау и сопоставить её с геологическими условиями Феры. К тому же нужно было доказать, что жизнь на Фере прервалась именно в конце XVI в. до н. э., т. е. одновременно со значительными разрушениями на Крите, известными по раскопкам А. Эванса. Следы этой жизни в конце прошлого века обнаружили французские, а затем (в начале нашего столетия) и немецкие археологи, но не сумели ни датировать, ни правильно интерпретировать случайно открывшийся слой — они отнесли его к значительно более позднему времени. Находки как французов, так и немцев оказались ничтожны и не вызвали интереса в научном мире. Даже точное место французских раскопок было забыто. Все пришлось бы начинать сначала... Но для этого С. Маринатос должен был добиться средств и убедить, что раскопки на безвестном вулканическом островке важны и могут пролить свет на древнейшую историю знаменитого Крита.

Греческое правительство, охотно выделявшее средства для работ на Балканском полуострове, Крите пли на островах Эгейского моря, считавшихся перспективными, отнюдь не стремилось поощрять «фантазии» начинающего археолога. Однако Маринатос не сдавался. Он тщательно изучил ещё несколько вулканов, напоминавших ферский, что позволило ему с большей уверенностью сопоставлять последствия извержения на Кракатау и на Фере. Он детально ознакомился со всеми археологическими отчетами, связанными с раскопками на Крите и Фере, после чего счел себя вправе опубликовать в 1939 г. в одном из ведущих научных журналов Англии статью «Вулканическое разрушение минойского Крита», в которой обобщил археологический и геологический материал, касавшийся гибели критских дворцов в конце XVI в. до н. э. Кроме того, Маринатос доказывал прямую связь между извержением вулкана на Фере и критской катастрофой[42].

Ученому, овладевшему к этому времени специальностью геолога-теоретика, удалось не только рассчитать, что мощь извержения на Фере вчетверо превышала мощь извержения на Кракатау, но, главное, восстановить геологическую картину катастрофы. Дополненная и уточненная впоследствии греко-американскими геологическими изысканиями, она такова.

Когда началось извержение и раскалившийся кратер вулкана заполнился водой, взрывом пара выбросило чуть ли не втрое больше камней и пепла, чем это было на Кракатау. На месте горного массива с вулканом, на 2 км возвышавшимся над уровнем моря, осталась плоская коса протяженностью 11 км. Большая часть острова превратилась в кратер гигантских размеров. II этот кратер, и то, что осталось от острова после катастрофы, покрылись многометровым слоем белой пемзы и розового и красноватого пепла. Удушливые газы, пепел и пожары почти полностью уничтожили жизнь по крайней мере в радиусе до 170 км. Взрыв острова сопровождался к тому же двадцати-тридцатиметровой волной-цунами, которая, довершив разрушения, смела крупные города восточной и северной части Крита, не говоря уже о мелких портовых городках Кикладских островов[43].

Было невероятной смелостью выступать на родине Эванса с гипотезой, по-новому осветившей одну из самых загадочных страниц критской истории. Первооткрыватель критской цивилизации, чей авторитет для англичан был незыблем, ревниво относился ко всем публикациям о Крите. Может быть, поэтому редактор счел необходимым предварить статью С. Маринатоса комментарием, в котором подчеркивалось, что редакция не разделяет точки зрения её автора, идущей вразрез с мнением Эванса.

Археологи и историки встретили статью о гибели Феры с равнодушным недоверием. Зато геологи проявили к ней живой интерес. Они вдруг заметили, что на вулканическую деятельность Феры никогда не обращалось внимания, тогда как несравнимо менее мощные вулканы Везувия, Этны и даже крошечного островка Стромболи близ берегов Сицилии были изучены тщательнейшим образом. Возможно, так случилось потому, что кратер древнего вулкана с поднимающимися из моря отвесными краями ни формой, ни размером не был похож на кратер: диаметр этой огромной чаши достигал 11 км (между тем вулкан Кракатау, считавшийся до тех пор самым грандиозным в мире, имел пятикилометровый кратер).

Греческие, американские, шведские геологи подхватили идею Маринатоса. Исследования, прерванные второй мировой войной, возобновились сразу же после её окончания. В 1946–1947 гг. шведская подводная экспедиция обнаружила на дне моря у северного берега Крита мощный слой пепла. Химический анализ показал, что он аналогичен пеплу вулкана Феры[44].

Теперь уже и многим историкам мысль о связи извержения вулкана Феры с критскими разрушениями перестала казаться фантастической. Они внимательнее присмотрелись к руинам критских дворцов и поселений. Под новым углом зрения было обследовано несколько близлежащих островков Эгейского моря. В результате обнаружилось, что одновременно на Крите и островах Эгейского моря погибло более сорока очагов жизни. Эта серия катастроф, казавшихся раньше изолированными, совпадала по времени с катастрофой на Фере[45].

Когда в 1967 г. Маринатос приступил наконец к раскопкам Феры, от них уже ждали успеха. Ученый высадился на острове до начала археологического сезона, чтобы наметить место для предстоящих работ. Предстояло решить, где искать столицу этого небольшого островка? На мысу Акротири, близ крошечной современной деревушки Феры, где вяло и безрезультатно вели раньше раскопки французские археологи, или восточнее, где немецкая экспедиция открыла руины какого-то дома? До прибытия на остров, готовя план экспедиции, Маринатос склонялся ко второму варианту. Однако после тщательного исследования острова его мнение изменилось, и он решил начинать с Акротири. «Непосредственное изучение местности, когда красноречиво говорит сама природа, гораздо полезнее и надежнее, чем "археология письменного стола"», — писал он много лет спустя в дневнике[46]. Интуиция археолога подсказала ему, что главный город острова должен лежать на южном побережье.

Раскопки начались в мае 1967 г., а уже через два года было ясно, что Фера может стать эгейскими Помпеями. Маринатос организовал на острове международный конгресс по вулкану Феры и вынес своё открытие на суд археологов, историков, геологов. Из-под двойного слоя пемзы и пепла на глубине в основном от трех до семи метров перед глазами его участников начал вырисовываться город, жизнь в котором оборвалась около 1520 г. до н. э., как можно было заключить по стилю керамики, очень похожей на критскую.

На пятый год раскопок перед археологами уже лежал город эпохи бронзы, современный минойскому Кноссу, Маллии, Фесту. И, хотя город небольшой, его постройки оказались в основном двух- и даже трехэтажные. Самая значительная из них, скорее всего святилище, состояла из ряда помещений разной величины, некоторые из них были сплошь заполнены культовыми предметами — жертвенными расписными столиками исключительно тонкой работы, сосудами, амулетами. Открылись и великолепные фрески.

В домах раскопанного города обнаружено большое число сосудов, в основном местного производства, реже — критских. По художественному уровню местная керамика не уступает ни критской, ни микенской. Так же как критяне и микенцы, жители Феры украшали свои сосуды растительным орнаментом, но был у них и собственный излюбленный сюжет — ласточка, приносящая на своих крыльях весну. Найдены в городе и предметы домашнего обихода, вернее, пустоты, образовавшиеся в пепле на месте истлевшего дерева, которые после заливки их гипсом дают точные слепки кроватей, табуретов и другой мебели, служившей жителям острова до дня катастрофы[47].

С самого начала раскопок археологи стремились оставить после себя музей, а не разграбленные руины. Все сохраняли по возможности на местах, чтобы создать впечатление живого города. А между тем условия работы связывали ученых дополнительными трудностями. Город нельзя было раскапывать, как обычно: сверху можно было расчищать лишь те здания, которые сохранились до двух-трех этажей и находились на глубине не более трех метров. Остальная часть города лежала на глубине 9–11 м. Метра на два её покрывал слой пемзы, а затем на 7–9 м шла масса вулканического пепла. В этом пепле, очень эластичном и прочном, археологи прокладывали шахты и тоннели и таким образом находили улицы, переулки, дома. В шахты, окружавшие раскапываемые строения, вставляли металлические опоры, на которых закрепляли крышу. Частично секции такого рода крыш делались прозрачными. Поскольку к концу Каждого сезона раскопанная часть города оказывалась под крышей, это обеспечивало сохранность фресок — их можно было оставлять на месте. Фрески этого здания ничуть не менее выразительны, чем во дворцах Крита, и даже более разнообразны по сюжетам. Здесь и стадо голубых обезьян, карабкающихся в гору, и испуганно озирающиеся антилопы, и панорама весны с парящими в воздухе ласточками, и торжественное шествие празднично одетых женщин с дарами в вытянутых руках, и дети, занятые кулачным боем. Удивительны росписи так называемого западного дома, где особенно поражает техника фрески-миниатюры. На шестиметровой полосе развернуто целое действие. Перед нами три города — один из них критский, судя по типичным для критских дворцов рогам. Здесь же изображены две реки и флотилия из множества кораблей, украшенных гирляндами, видимо, в знак победы. Флотилия входит в гавань. Женщины и дети с балконов и крыш домов приветствуют корабли высоко поднятыми руками. С техникой фрески-миниатюры археологи встречались и раньше, в критских дворцах, но та, что найдена на Фере, не только самая крупная из всех нам известных, но, может быть, и самая совершенная. Особенной тонкостью и точностью отличалась рука одного из мастеров, трудившихся над её созданием: некоторые рисунки имеют линии толщиной с волос. А по углам комнаты, украшенной этой фреской, почти в натуральную величину изображены два рыбака. Один из них сохранился полностью. Это юноша с тонкой, как на критских изображениях, талией и с широкими, повернутыми в фас плечами, с некоторым удивлением рассматривающий свой улов.

Фрески Феры дали С. Маринатосу полное основание утверждать, что «мы имеем дело с крупным художественным центром, в значительной степени независимым как от Крита, так и от Микен».

К 1972 г. стало ясно, что на некогда процветающий центр в течение полувека обрушились две катастрофы. В середине XVI в. до н. э. город пострадал от сильнейшего землетрясения и превратился в руины, его отстраивали заново. Во многих домах к старым полуразрушенным стенам были пристроены новые, намного более тонкие; иногда новую стену возводили рядом со старой. Эти двойные стены в начале раскопок ставили археологов в тупик.

Уже по тому, как быстро возрождался разрушенный город, и по тому, как много добротных домов построили его обитатели сразу после землетрясения, можно судить о процветании острова. О могуществе его красноречиво свидетельствует и наличие большого военного флота. В случае необходимости корабли использовались в торговых целях — недаром археологи находят вместительные сосуды, какие обычно размещали на палубах торговых судов. Флот этот представлен не только на упоминавшейся уже фреске-миниатюре. Не менее интересна другая фреска из того же «западного дома». На ней крупным планом изображен большой военный корабль с шестью каютами, над их люками высятся шесты, поддерживающие шлемы, украшенные кабаньими рогами. Художник тщательно выписал фигуру кормчего с огромным веслом в руках, гребцов, капитана, выглядывающего из каюты, над которой поднято вместо одного два шлема. Размеры корабля — свидетельство дальних плавании. Эти же фрески дают представление о маршрутах таких плаваний. Среди городов, изображенных на фреске-миниатюре, есть критский (археологи узнали его по характерному украшению архитектуры — двойным бычьим рогам) и африканский (с пальмами возле домов). О тесных контактах с городами дельты Нила повествуют изображенные на обеих фресках шесты с символами египетской богини Буто — пучками переплетенных лилий. Такой же символ — и над каютой капитана на фреске с кораблем. Идет ли речь о каком-то политическом союзе Феры с Египтом или о чисто религиозном влиянии, сказать трудно, как необъяснимо и то, почему предпочтение отдано символике Египта, а не Крита, с которым Фера была связана намного теснее, что подтверждается находками на Фере критской керамики и несомненным влиянием на её мастеров критской художественной школы.

Итак, жизнь Феры вошла в обычную колею, когда вновь проснулся вулкан. После новой катастрофы уже некому было возрождать город. Да это было бы и невозможно: многометровый слой пемзы полностью скрыл следы жизни[48].

Для обеих катастроф С. Маринатос установил параллели с разрушениями критских дворцов. Однако и после землетрясения, которое можно было бы датировать примерно 1580 г. до н. э., и после обрушившейся на Феру катастрофы (около 1520 г.), археологически достаточно четко прослеживаемой на Крите, основные критские центры с их великолепными дворцами возродились. Полное запустение Закры, Маллии, Феста, Кносса произошло не одновременно, а по крайней мере полстолетия спустя после извержения вулкана на Фере и гибели её населения — между 1470 и 1450 гг. до н. э. Именно тогда все города северного и восточного Крита оказались разрушенными настолько, что подняться из руин смог только Кносс. Остальные же центры, покинутые жителями, впоследствии превратились в платформы новых поселений, где обитали другие народы, как можно судить по ориентации домов и по типу керамики[49].

Сначала такое хронологическое несовпадение было воспринято большинством исследователей как противоречие, разрушающее теорию Маринатоса, казалось бы опровергаемую в результате уточнений, внесенных в хронологию ферской и критской катастроф. Однако после внимательного изучения пепла на Фере выяснилось, что он покрывает остров двумя одинаковыми по химическому составу слоями. На нижнем слое успела появиться эрозия. Значит, между двумя событиями — прекращением жизни на острове и последним пробуждением вулкана — прошло не менее полувека. Правда, многие исследователи не были убеждены этим доводом и обращали внимание на то, что в руинах критских городов никакого пепла не оказалось. Но это легко объяснить, если учесть, что раскопки велись главным образом в то время, когда никому не приходило в голову связывать критское разрушение с извержением далёкого вулкана Феры. Зато «молчание» критских руин полностью компенсировали многочисленные пробы вулканического пепла, поднятые лотами со дна моря в ходе геологических экспедиций на судах «Альбатрос» (1947) и «Вема» (1956). Экспедиции обследовали морское дно в радиусе примерно 150 км к северу, западу и югу от Феры и по крайней мере на расстоянии 600 км к востоку от неё. Ник северу, ни к западу, ни к югу от острова ни один лот не поднял пепла, зато к востоку — результаты превзошли самые смелые ожидания. Наиболее мощный слой залегания пепла (212 см!) был обнаружен в 150 км к востоку от Феры, на расстоянии 50 км от Родоса. И почти на той же долготе, в 50 км от восточной оконечности Крита, толщина пепельного слоя уменьшилась до 78 см, а на расстоянии 100 км к югу, по другую сторону от Крита, слой пепла, став тоньше почти в 20 раз по сравнению с максимальным залеганием, составил всего лишь 4 см[50].

Вероятнее всего, пепельный ураган несся на восток. Только этим можно объяснить, почему и в 500 км восточнее Феры слой пепла достигал 4,5 см и лишь в 600 км уменьшился до 0,5 см, тогда как намного ближе к вулкану, в юго-восточном направлении, он вначале достигал 3, а затем 2 см.

Радиокарбонным методом установлено, что пепел, который залегал возле Крита и Родоса, и тот, что на 600 км был удален от места катастрофы, образовался в одно и то же время — 1390±60. Следовательно, относить его следует не к первому, гибельному для Феры (как считали до завершения анализов), а ко второму извержению, сопровождавшемуся более разрушительным для Крита землетрясением. Тем же временем была датирована пемза, обнаруженная в послевоенные годы на Мелосе, Наксосе, Анафе, Косе, Псейре, на побережье Малой Азии и в местности Варина на территории Македонии. Более того, выяснилось, что пемзу, найденную Маринатосом в 1932 г. в Амниссе, следует отнести к первой половине ХV в. до н. э.

Эти три катастрофы, произошедшие с интервалом в 50 лет — около 1580, около 1520, около 1460 гг. до н. э., — для греков Балкан должны были слиться в единое воспоминание. А может быть, в Балканской Греции действительно катастрофические последствия имела лишь одна из них.

В созданной греками картине Девкалионова потопа навстречу обрушившемуся с неба ливню устремились вышедшие из берегов потоки. Видимо, тридцатиметровая, как подсчитал Маринатос, волна, сопровождавшая извержение вулкана около 1520 г. до н. э., двигалась в сторону Балканского полуострова (цунами обычно имеет одно направление, и, будь это направление «критским», небольшой остров был бы сметен). Что касается более раннего катаклизма 1580 г., он имел более локальный характер, а во время последнего извержения вулкана Феры (около 1460 г.) цунами, судя по разрушениям, произведенным на Крите, шло или на восток, куда ураган нес пепел, или непосредственно в направлении Крита, не задевая, таким образом, берегов Балканской Греции.

К тому же волна была неизмеримо ниже, чем была во время гибели Феры, и не могла вызвать ощущения глобальной катастрофы ни у населения Крита, ни тем более у населения Балкан. Зато более сильным был пепельный ураган. Но туча вулканического пепла неслась не в сторону Греции, а на Восток, задевая краем египетское побережье (вспомним, что в сравнительной близости от египетских берегов слой залегающего на дне пепла колеблется от 0,5 до 4,5 см). Поэтому не случайно исследователи стали усматривать в библейском предании о «тьме», окутавшей землю, отголосок реальных последствий ферской катастрофы[51]. Это та самая «тьма египетская», которую библейские авторы связывали с так называемым исходом евреев из Египта. «Осязаемая тьма», «густая тьма», в которой «не видели друг друга и никто не вставал с места своего три дня»[52], — подобная картина, рисуемая библейским автором, не могла быть вызвана солнечным затмением, зато она живо напоминает описание очевидцем намного более слабого извержения Везувия, погубившего в августе 79 г. н. э. близлежащие Геркуланум, Помпеи и Стабии. Очевидец — Плиний Младший, известный писатель и политический деятель императорского Рима, друг знаменитого историка Тацита. Семнадцатилетним юношей он пережил катастрофу, находясь километрах в тридцати от вулкана, в небольшом городке Мизен, расположенном на мысу близ Неаполя. В зрелые годы он по просьбе Тацита в письме к нему описал свои впечатления. Сначала, по его словам, над Везувием нависла огромная чёрная туча, прорезаемая гигантскими зигзагами и лентами пламени. Опустившись на землю, она окутала море и скрыла от глаз перепуганных жителей Мизена соседний остров Капри и сам мизенский мыс. Людей, пытавшихся покинуть сотрясаемый подземными толчками город, настигал густой мрак, разливавшийся по земле подобно потоку. «Наступила темнота, не такая, как в безлунную или облачную ночь, а какая бывает в закрытом помещении, когда огни потушены... Пепел сыпался частым, тяжелым дождем. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас засыпало бы и раздавило под его тяжестью». Когда мрак начал понемногу рассеиваться, «превращаясь как бы в дым и туман», «все предстало изменившимся глазам ещё трепетавших людей. Все было засыпано, словно снегом, глубоким пеплом»[53]. И от этой огромной массы пепла, покрывшего в Помпеях слой обрушившихся на город пемзовых камней двухметровой пеленой, на дне Неаполитанского залива нет и следа; в Мизене же пепел не обнаружен не только на морском дне, но и в земле. Значит, пепельный ураган, вызванный извержением на Фере, был неизмеримо грандиозней даже на расстоянии сотен километров от вулкана.

Дион Кассий, пользовавшийся источниками, современными извержению Везувия, сообщает, что тучи смешанного с пылью пепла носились в Риме, застилая солнце, и достигли берегов Африки[54]. Можно себе представить, какими для Египта были последствия катастрофы на Фере! Впрочем, коснулись они, скорее всего, только дельты Нила. К тому же пепельный дождь хотя был и устрашающим, но отнюдь не гибельным. Даже Крит, лежащий гораздо ближе к вулкану, чем Египет, пострадал в основном от землетрясений и пожаров, вызванных долетавшими с Феры раскаленными камнями. Похоже, что лишь на северном берегу, в Амниссе, здания были не только разрушены подземными толчками, но и раздавлены тяжестью навалившихся на них пемзовых камней и пепла[55].

Именно после этого последнего разрушения происходит на Крите смена населения. Данные археологических исследований на островах Эгейского моря свидетельствуют, что XVI–XV вв. были временем активизации ахейских племен Балканского полуострова. Они постепенно распространяют своё влияние — сначала на северную часть Кикладских островов, независимых от Крита, затем начиная с XV в. — до самого Кипра; центры ахейской культуры обнаружены на Делосе, Кеосе, Паросе, Наксосе, Мелосе, а обилие микенской керамики и её имитации характерно для всех центров Кипра[56].

Бедствие, обрушившееся на Крит, несомненно, благоприятствовало проникновению туда ахейцев, поскольку ослабило население острова, сделав его неспособным к активному сопротивлению.

Уничтожение критской державы с её могущественным флотом образовало вакуум, который вскоре заполнили обитатели юга Балканского полуострова ахейцы, значительно менее пострадавшие от бедствия. Они переправились на Крит и заняли его разрушенные и опустевшие города и дворцы. Об изменении состава населения на Крите мы знаем из предания, которое записано Геродотом со слов пресиев, считавших себя потомками первых обитателей острова и бывших свидетелями переселения новых народов, главным образом эллинских (VII, 173). Геродот также сообщает, что Крит дважды опустошался катастрофами и долгое время оставался безлюдным (VII, 171).

Эти свидетельства в полной мере подтверждены археологией. Дворцовые комплексы Феста и Маллии превратились в сельские поселения. Обширные залы кносского дворца с помощью внутренних перегородок были превращены в небольшие комнаты, а двери замурованы. Мастера керамики, подражавшие так называемому дворцовому стилю, не смогли достичь его совершенства. На смену линейному письму А, которым пользовались минойцы, пришло линейное письмо В, передавшее древнейший диалект греческого ахейского языка. Изменился погребальный обряд: вместо захоронений в глиняных саркофагах появились скальные гробницы[57].

Те же культурно-этнические перемены, судя по историческим преданиям, коснулись и другого острова Эгеиды — Родоса. Диодор Сицилийский[58], пользовавшийся родосской легендарной традицией, сообщает о трех периодах в истории острова. До первого катастрофического наводнения Родос был заселен «детьми моря» тельхинами, прославившимися многими полезными изобретениями, ревностным почитанием статуй богов и умением предугадывать природные бедствия. Предвидя грозное бедствие, тельхины заблаговременно покинули остров и поселились в Малой Азии. Остальное население погибло, ибо Родос был полностью покрыт водой. Когда вода отступила, обнажились горы, а низменная часть острова превратилась в сплошное болото. Тем временем Гелиос, совершавший по небу свой каждодневный путь, направил на Родос свой пылающий взгляд. Болото высохло, и возродилась жизнь. Наряду о птицами и животными появились семеро юношей и их сестра Электриона. Это были Гелиады, «дети солнца», второе, «послепотопное» население Родоса. С них на острове началось почитание отца всего живого Гелиоса. «Дети солнца», согласно Диодору, превзошли «детей моря» в познании тайн природы — они постигли звездное небо, а кроме того, разделили сутки на часы, усовершенствовали мореплавание, открыли письменность. Всему этому в отличие от тельхинов, скрывавших свои знания, Гелиады научили людей. Но и эта культура была уничтожена гигантским наводнением, случившимся после непрерывных дождей. И вновь пришлось начинать все сначала. Греки даже забыли, что при «детях солнца» владели письмом, и были уверены, что грамотой они обязаны финикийцу Кадму.

Таким образом, представление современной науки о культурных переменах в Эгеиде в целом совпадает с картиной, рисуемой мифами в их обработке авторами эллинистической эпохи. Некоторые удивительные совпадения археологических данных с мифом свидетельствуют о том, что в античности знали о крито-микенской культуре больше, чем это принято думать. Например, постоянные «морские» мотивы, характерные для росписей сосудов минойской эпохи, отражающие роль моря в жизни обитателей доахейского Крита, могут служить иллюстрацией к рассказу о «детях моря», а отмеченная Диодором письменность «детей солнца», впоследствии забытая греками, предвосхищает открытие документов линейного письма в Кноссе, Пилосе, Микенах.

Разумеется, античным авторам, пользовавшимся мифами как историческим источником, эпоха, предшествующая времени овладения финикийским алфавитным письмом, представлялась лишь в общих чертах. Только благодаря подвижникам археологии — а к их числу с полным основанием можно отнести и Спиридона Маринатоса — древнейшая история эгейского мира предстала в тон вещественности и полноте, о какой не смели и мечтать древние мифографы.

^{Весна. Фреска (Фера). Борющиеся дети. Лани. Фреска (Фера}). ^{Изображение встречи двух персонажей на одной из антропоморфных стел Сипонта. Стелы финикийского тофета в Мотии. Нураг Руджу (Кьярамонти). Могила гигантов.}

Легенды, известные нам из произведений античных поэтов и историков, остались теми же, что и двести, и триста лет назад. При всём желании нельзя отыскать у Гомера или Вергилия и их комментаторов что-либо новое по сравнению с временами Луи де Бофора или Б. Нибура. Однако даже после коренного пересмотра отношения к заложенной в легенде информации в результате открытия крито-микенских древностей конкретная трактовка отдельных легенд продолжает меняться буквально на глазах.

Всего лишь четверть века назад известный французский археолог Р. Блок так оценивал труд не менее известного историка Ж. Берара, который на основании легенд утверждал, что в микенский период между Западом и Востоком существовали контакты: «Труд Берара дает документацию, относящуюся к легендам, связанным с примитивными народами Италии. Однако, признавая заслуги этой великолепной книги и её автора, личного моего друга и выдающегося ученого... я не могу принять его теорию действенной предколонизации в микенский период»[59]. Опровержение этих устоявшихся взглядов пришло с Эолийских островов.

Островами Эола или Липарскими островами называли в древности группу из семи небольших островков к юго-западу от Сицилии. Греческие колонисты появились здесь поздно, в 580 г. до н. э., уже после того, как греками были освоены Южная Италия и Сицилия — ведь острова эти лежали в море, не случайно носившем имя этрусков-тирренов, нетерпимых к соперникам и безжалостно топивших греческие корабли, когда те оказывались в подвластных им водах. Сицилийский историк I в. до н. э. Диодор[60] рассказывает, что эллины застали на самом крупном из островов архипелага — Липаре — пятьсот человек, чей образ жизни не был похож на образ жизни других народов Италии и Сицилии, известных грекам: земли свои и на Липаре и на остальных островах архипелага они обрабатывали сообща, и, пока одни трудились на полях, другие по очереди охраняли на кораблях остров от морских разбойников, тех самых тирренов, которые были причиной длительной изоляции острова. По словам Диодора, жители Липары относили себя к потомкам Эола, хотя первыми поселенцами острова считали спутников Динара, сына царя авзонов Авзона. Липар, когда против него восстали братья, покинул со своим отрядом Италию и поселился на одном из островков моря, которое называлось в те времена Авзонским. Он дал своё имя этому безымянному острову и построил на нём город того же названия. Когда Липар достиг старости, в основанный им город прибыл грек Эол, женился на дочери Липара и унаследовал его царство.

Согласно другой версии, передаваемой также Диодором[61], первым властителем острова был не италиец Липар, а потомок царя Девкалиона Эол. Как и Эол первой версии, он тоже был эллином, но выросшим в одном из городов Италии — Метапонте. Мать его, Арна, возлюбленная бога морей Посейдона, была изгнана отцом из Фессалии и поселилась в Метапонте, где и родились близнецы Эол и Беот. Усыновленные по совету оракула метапонтийцем, в доме которого поселилась Арна, братья, возмужав, захватили власть в городе, но впоследствии были вынуждены бежать от восставших против них горожан. Беот, вернувшись на родину матери, унаследовал царство деда, получившее с тех пор название Беотии, а Эол обосновался на островах Авзонского моря, которым дал своё имя, и на одном из них воздвиг город Липару.

Диодор, а за столетие до него Полибий отождествляли эти острова с тем легендарным плавучим островом, окруженным медными стенами, на котором в чертогах поднимавшегося на высоких колоннах дворца гомеровский владыка ветров Эол оказывал гостеприимство Одиссею[62].

На двух из этих островов, Стронгилле и Гиере, действовали вулканы. Близость царицы вулканов — сицилийской Этны наводила в древности на мысль, что эолийские вулканы соединяются с ней пролегающим под морским дном каналом. Не раз мореходы видели, как то из одного, то из другого кратера вырываются огненные вихри, выбрасывая песок и мелкий камень. Обитатели Гиеры научили когда-то греческих мореходов определять погоду по состоянию вулканов. Перед тем как подуть южному ветру, весь островок окутывало таким мраком и туманом, что скрывался из виду берег соседней Сицилии. О приближении северного ветра предупреждало яркое пламя над кратером и глухой подземный гул. Только когда ожидался легкий зефир, кратер был сравнительно спокоен. Так писали Полибий и Диодор, отдалённые почти тысячелетием от эпохи Гомера, согласно которому владыка острова Эол вручил скитальцу Одиссею мешок с ветрами, оставив на свободе лишь легкий западный зефир, чтобы помочь герою вернуться на родину[63].

Ко времени Полибия и тем более Диодора уже нельзя было предсказать ветер, глядя на эолийские вулканы, их вид перестал меняться[64].

Рассказ об удивительных особенностях липарских вулканов относился к далёкому прошлому. Не случайно речь в повествовании идет лишь о южном, северном и западном ветрах; что касалось ветра восточного, надувавшего паруса кораблей, приставших к Эолийским островам, им греки не интересовались — он уже привел их к цели. Отсутствие интереса к восточному ветру свидетельствует о времени, предшествовавшем великой греческой колонизации, когда путь греческих мореходов далее на запад ещё не лежал.

Былые особенности этих уникальных вулканов и дали основание Полибию считать, что гомеровский образ Эола, хотя и кажется «чистейшей басней», на самом деле содержит намек на действительную способность жителей острова предсказывать ветра[65]. Рассказ о чудесном мешке с ветрами, помогшем Одиссею избежать опасностей, которыми чревато бурное море, Полибий интерпретирует как поэтический образ: «Эол заранее давал указания относительно того, как выйти из пролива, опасного своими водоворотами, приливами и отливами, и за то был наименован владыкою ветров и царем их»[66]. Более века спустя Диодор, а затем и Страбон присоединяются к этому мнению[67]. Диодор утверждает, что это был тот самый Эол, который унаследовал власть над островом благодаря браку с дочерью италийца Липара, и именно он благодаря тщательному наблюдению за огнём вулканов постиг искусство точно предсказывать направление ожидаемых ветров, «за что создателями мифов назван владыкой их и правителем», и он же научил мореходов обращаться с парусами[68].

Полибий, Диодор, Страбон искали у Гомера связь с реальностью и стремились обнажить эту реальность, очистив её от фантазии. Но мнение их не было общепринятым и в древности. Ещё до Полибия, в начале эпохи эллинизма, когда ушла в прошлое простодушнонаивная вера в богов, заставлявшая благоговеть перед каждым словом Гомера, наиболее решительные критики старых мифов отказывались видеть в песнях аэда какую бы то ни было историческую основу. Так, знаменитый александрийский географ Эратосфен, живший незадолго до Полибия, утверждал, что «только тогда можно было бы открыть места странствий Одиссея, когда удалось бы отыскать кожевника, который тачал мешок для ветров»[69].

Полное отрицание исторической основы легенды, не будучи популярным в древности, стало господствующей точкой зрения в науке XIX в. Миф об Эоле от начала до конца был объявлен не более чем греческой фантазией, и мнение это не поколебалось, даже когда нашла подтверждение историческая основа легенд о Крите и Миносе.

Даже в 40-х да и 50-х годах нашего века совершенно одиноко звучал голос французского исследователя Ж. Берара, убежденного, что рассказы Гомера о плаваниях Одиссея в западных морях отражали историческую реальность контактов между Западным и Восточным Средиземноморьем, существовавших в крито-микенском мире[70]. Само название Эолийских островов историки отказывались связывать с гомеровским мифом. Считалось, что поскольку одного из сыновей Эола традиция называла правителем Лесбоса, то именно этот остров Эгеиды имел в виду Гомер. Лишь после колонизации Эолийских островов (580 г. до н. э.) греки «перенесли» остров «повелителя ветров» к берегам Сицилии[71].

Изменили отношение к этой легенде, положив конец более чем двухтысячелетнему спору, открытия на Эолийских островах, где с 1947 г. на протяжении нескольких десятилетий работала экспедиция под руководством Л. Бернабо Бреа.

Луиджи Бернабо Бреа начал свою деятельность на прославивших его островах, будучи уже опытным археологом: он работал в разных местах Средиземноморья — от Эгеиды, где участвовал в экспедиции на острове Лемнос, до Северной Италии, где раскапывал в Лигурии пещеру Арена Кандида, знаменитую палеолитическими росписями. И, когда почти сорокалетний ученый был назначен хранителем древностей Западной Сицилии, он избрал для исследования небольшой вулканический архипелаг не потому, что ждал от него сенсаций, а скорее чтобы уничтожить белое пятно на археологической карте вверенного ему региона.

Результаты раскопок превзошли все ожидания и всколыхнули научный мир не только Италии: публикация в 1948–1950 гг. материалов по итогам первых открытий вызвала международный резонанс. Находки на Эолийских островах стали ключом к пониманию древнейшего прошлого всего Центрального и Западного Средиземноморья, ибо преемственность культурных слоев, там изученных, оказалась самой полной из известных нам в этом обширном регионе. На Липаре культурный слой, слагавшийся в течение 5 тыс. лет — с появления там в среднем неолите человека, — достигает порой девятиметровой толщины — высоты трехэтажного дома! Картину, воссозданную в результате раскопок на Липаре, дополнили открытия, сделанные на более мелких островках архипелага — Салине, Филикуди, Панарее, Стромболи[72]. Это дало возможность внести ясность и в раннюю историю Сицилии и Италии, уточнив чередование археологических культур в этих землях, увидеть, сколь тесно они были связаны с Восточным Средиземноморьем — по крайней мере начиная с неолита[73]. Ранненеолитическая культура тисненой керамики распространялась на запад из какого-то единого центра Ближнего Востока, скорее всего, как полагает Л. Бернабо Бреа, из Сирии или Южной Анатолии. Затем оттуда же пошла вторая волна неолитической керамики, границей распространения которой стали Эолийские острова. По всему Средиземноморью оказалось теперь возможным проследить также разрыв между неолитической и энеолитическими культурами: для керамики с широкими бороздками, типичной для энеолита Эолийских островов и Сицилии, были найдены параллели керамики, появившейся в анатолийской среде. А тот факт, что для керамики сицилийского энеолита была характерна техника чёрной росписи по блестящему красному фону и она имела прототип в неолите Балканского полуострова, позволил Л. Бернабо Бреа выдвинуть гипотезу о внесении её в Сицилию народами, переселившимися сюда с Балкан в начале века металлов.

Но главное, что дали раскопки Л. Бернабо Бреа, — это открытие в слоях бронзового века значительного числа фрагментов керамики, характерной для высокоразвитой микенской культуры и свидетельствующей уже не о типе керамики, внесенной в ходе миграций древних народов, а о торговых контактах с цивилизацией, достигшей на Пелопоннесе расцвета в середине II тысячелетия до н. э., когда в Микенах, Пилосе, Тиринфе и других воспетых Гомером городах существовали мощные крепости и дворцы микенских правителей.

Первые древнейшие находки микенской керамики, обнаруженной на Эолийских островах, относились к концу среднеэлладского времени, основная её масса принадлежала к началу позднеэлладского и лишь несколько фрагментов не без колебания датировали серединой позднеэлладского периода, т. е. речь шла о времени между 1600 и 1400 гг.[74] Но уже очень скоро дальнейшее исследование позволило «опустить» нижнюю границу находок керамики до XIII в. до н. э.[75] В основном это была продукция протомикенских мастерских континентальной Греции, что не исключало принадлежности какой-то её части минойскому Криту[76].

Значит, рассказ Гомера об острове Эола мог восходить к тому далёкому для самого поэта прошлому, когда складывались первые связи древнейших эллинов с Сицилией и Южной Италией и греческие корабли заплывали со своими товарами в западные моря. Эти связи прервались по крайней мере за четыре-пять столетий до Гомера, и реальный мир неведомых его современникам земель приобрел мифический ореол.

Может быть, потому и сложился у Гомера образ Эола как повелителя ветров, что с именем реального правителя одного из островов далёкой Гесперии причудливо соединялись дошедшие в песнях аэдов рассказы микенских купцов об удивительных свойствах вулканов, как бы «диктовавших» свою волю ветрам.

Благодаря раскопкам оказалось возможным установить не только хронологию, но и характер микено-эолийоких контактов. Древнейшее поселение возникло на самом крупном из Эолийских островов — Липаре в XVIII в. до н. э. Сначала оно занимало долину, но в XVI в. переместилось на акрополь. На его вершине фрагменты микенской керамики многочисленны, тогда как в долине не обнаружено ни одного. Следовательно, первые контакты микенского мира с островами следует отнести ко времени переселения жителей Липары на акрополь. XVI в. до н. э. — это как раз то время, когда возникшие столетием раньше раннерабовладельческие государства Пелопоннеса — Микены, Пилос, Тиринф — достигли наивысшего могущества, продлившегося до середины XIII в.

Первые контакты микенцев с жителями Эолийских островов были мирными: поселения островитян в период ранней бронзы открыто лежали на плодородных берегах, их обитателям были неведомы заботы о защите. Но с XIV в. до н. э. они неожиданно исчезают, а поселения средней бронзы возникают в местах, нередко неудобных, зато неприступных, представляющих собой естественные крепости.

Значит, населению пришлось думать о защите. Над ним нависла какая-то угроза с моря. Может быть, из Италии? А может быть, первые торговые суда микенцев после покорения ими критян сменились флотилиями искателей наживы, стремившихся закрепиться на островах и покорить их население?

Наряду с местной керамикой периода средней бронзы археологи находят на Эолийских островах в большом количестве италийскую и микенскую, местная же теряет оригинальность и частично приобретает микенские черты. Иногда местные мастера, подражая микенским, копируют на своих сосудах знаки крито-микенского письма[77]. Таким образом, археологический материал ясно показывает, что период средней бронзы был для Эолийских островов временем наиболее активных связей с Эгейским миром. Но удалось ли микенцам обосноваться на островах? Прямых свидетельств этому нет. Однако заставляет задуматься до сих пор не объясненный факт появления в нескольких километрах от Эолийских островов, на противолежащем берегу Сицилии, в местечке Милаццо, захоронений в больших глиняных пифосах. Такой обряд не зафиксирован ни на остальной территории Сицилии, ни в Южной Италии, ни на Эолийских островах. Зато похожий обряд захоронения существовал на Крите и встречается в Трое[78].

Было бы неосторожно на основании этого факта делать категоричный вывод о микенской колонизации Эолийских островов и соседних берегов Сицилии. Но нелишне вспомнить, что XIV — начало XIII в. до н. э. — время максимального могущества микенских владык и наиболее активной и успешной ахейской экспансии. К XIV в. относится появление на Крите ахейцев, что четко зафиксировано археологически, а в мифологии отмечено появлением чисто греческих имен; середина XIII в. до н. э. ознаменована грандиознейшим по тем временам походом ахейцев в земли Малой Азии, нашедшим отражение в сказаниях о Троянской войне. Поэтому пет ничего невероятного в предположении о возможной колонизации микенцами Эолийских островов, тем более что и Гомер, отталкиваясь от преданий именно той эпохи, повествует о правлении здесь не местных династов, а грека Эола.

Период средней бронзы на островах (1400–1250 гг.) завершился каким-то опустошительным вторжением, подобным тем, какие пережил эгейский мир в XVI и XII вв. О нём можно судить по следам пожара, отделяющего слои культуры средней бронзы от следующей за ней культуры позднего бронзового века[79]. Новая культура резко отличается от предыдущей. Меняется характер жилищ (хижины приобретают овальную форму и намного больший размер), совершенно иной становится керамика. Ничего не напоминает ни местную культуру, ни культуру соседней Сицилии. Зато очень ясно прослеживаются черты сходства с культурой континентальной Италии. Это дает основание для вывода, что причиной гибели культуры средней бронзы была не природная катастрофа, подобная той, которая дважды разрушала дворцы минойского Крита, а переселение на юг воинственных племен Северной и Средней Италии. Тогда приобретает реальность передаваемый Диодором в двух версиях рассказ о заселении Эолийских островов, которому раньше не придавалось значения. А между тем, видимо, не случайно заселение островов в обеих версиях приписывается выходцам из Италии, хотя в первой версии властителем острова назван италиец Липар, а грек Эол сделан его преемником; во второй — Липар отсутствует и первым поселенцем становится выросший в Италии грек, тоже носящий имя Эол. В передаваемых Диодором местных преданиях находят отражение споры древних о заселении Эолийских островов, и современная археология помогает разрешить эти споры. Если же обратиться к археологии Сицилии, то и там с середины XIII в. до н. э. наблюдается аналогичная картина проникновения субапеннинских элементов. Л. Бернабо Бреа предлагает связать их с появлением в Сицилии сикулов и моргетов, о которых тоже писал Диодор[80].

Это было время великого переселения пародов конца II тысячелетия до н. э. И подобно тому, как в Средней Греции и на Пелопоннесе двигавшимися с севера воинственными племенами были сметены микенские дворцы, так и здесь хлынувшие с севера племена сикулов обрушились на крепости острова, называемого когда-то Тринакрией (Треугольной), затем Сиканией (по населявшему её народу) и, наконец, Сицилией. Вместе с сикулами на юг двигались моргеты, оставившие о себе память в названии сицилийского города Моргантина, и авзоны, которые укрепились на южной оконечности полуострова и на Эолийских островах, дав близлежащему морю название Авзонского. Это было ещё до того, как в Италии появились этруски-тиррены и та же акватория стала частью обширного Тирренского моря. Значит, италийское племя авзонов можно вслед за традицией связать с историей островов, лежащих в море, когда-то носившем их имя.

Археология помогает понять истоки и второй версии заселения Эолийских островов. На Пелопоннесском полуострове, в табличках Пилоса, среди перечисления колоний этого микенского центра было обнаружено название Метапонта. Ме-та-по — так звучало оно в линейном письме В, которым пользовались населявшие Пелопоннес ахейцы. Подтверждает микенскую колонизацию района в XIII в. до н. э. и анализ найденных на территории Южной Италии сосудов этого периода[81]. Это позволяет думать, что наряду с миграцией среднеиталийских племен, которую традиция[82] и археология относят к XIII в., могли происходить и перемещения оседавших на юге колонистов. И, может быть, делая Эола во второй версии сыном Посейдона, предание как раз и отражает реальность морских странствий, приведших отдельных микенских переселенцев в западные земли и моря. И тогда версия, выделившая из общего потока италийских переселенцев этот небольшой ахейский ручеек, не случайно создана именно жителями Динары, в то время как для населения соседней Сицилии ясна лишь общая картина перемен на соседнем архипелаге.

Так снимается кажущаяся противоречивость двух версий, и одновременно местное предание об Эоле, правителе Эолийских островов, неожиданно сближается с легендой о гомеровском Эоле, уходящей корнями в микенское время. Мифическая традиция о контактах италийско-сицилийского и эгейского миров, на первый взгляд столь далёкая от реальности, в результате раскопок Л. Бернабо Бреа обрела плоть, и прав был один из исследователей древней Сицилии, итальянский ученый Э. Мании, считая, что именно с Эолийских островов «пришло опровержение тем, кто отрицал легендарную колонизацию»[83].

Многочисленные находки керамики на Эолийских островах подтвердили их древние контакты с Эгеидой и заставили археологов искать микенские следы и в тех районах Сицилии и Южной Италии, которые легенды связывали с крито-микенским миром. Прежде всего переосмыслены находки микенской керамики, сделанные ещё в конце прошлого века пионером первобытной археологии Сицилии Паоло Орси близ Сиракуз в слоях средней бронзы[84].

Помимо легенды об Эоле, к землям, называвшимся в древности Гесперией, относится ещё несколько циклов легенд. Часть из них донесена Гомером, часть сохранилась в передаче прозаиков. И, подобно преданию об Эоле, уже в древности они воспринимались по-разному. Над ними иронизировал Эратосфен, но вместе с тем такой серьёзный историк, как Полибий, а вслед за ним и Страбон тщательно искали на карте Сицилии и Италии места связанные с легендарными приключениями и передвижениями героев, особенно гомеровских, полагая, что «Гомеру не свойственно сочинять пустые чудесные рассказы, не имеющие никакой опоры в действительности»[85], и что «он взял из истории основу своих рассказов», соединив «мифический элемент с действительными событиями»[86]. Страбон, посвятивший Сицилии специальную книгу своей «Географии», считал одной из основных задач поиск тех местностей и лиц, о которых упоминал поэт[87].

Широко используя, как это сейчас выяснено[88], Посидония, Страбон, как и за полтора столетия до него Полибий, полемизирует с александрийскими филологами эллинистической поры, полностью отрицавшими гомеровскую географию[89], но одновременно критикует и излишнее легковерие тех, кто принимает гомеровскую переработку материала за историю, а не за поэтические образы, созданные на её основе[90]. Извлекая историческое зерно из этого мифологического сплава, Страбон вслед за Полибием демифологизирует Эола, пытается реалистически осмыслить образы чудовищ Сциллы и Харибды и т. и. Так, гомеровское описание Харибды, по его убеждению, — опоэтизированный образ реальных течений в проливе между Сицилией и Италией; циклопы и лестригоны — просто негостеприимные народы, владевшие землями близ Этны и Леонтин, а рассказы об Океане, о гостеприимстве, оказанном Одиссею волшебницей Киркой, нимфой Каллипсо, не более чем явные небылицы[91]. При этом, как считает Полибий, а вслед за ним и Страбон, Гомер «рассказывает о Сицилии то же, что и все историки, пишущие о местных достопримечательностях Италии, Сицилии и их окрестностях»[92]. Мы, не знаем, какие сведения содержали не дошедшие до нашего времени труды сицилийских историков по всем этим вопросам, но известно, что один из самых первых сицилийских авторов, Антиох Сиракузский, начинал свой труд с мифического царя сиканов Кокала, современника столь же мифических Миноса и Дедала[93]. Реплика Полибия, имевшего возможность ознакомиться с сицилийской литературой, позволяет думать, что авторы, излагавшие историю Сицилии и Южной Италии, описывали памятники и места, которые традиция связывала с эгейско-анатолийским миром.

Страбон побывал в описанных им местах. И он сообщает, что наряду с рассказами писателей, касавшихся гомеровских тем, существовало «множество различных преданий», которые, по его мнению, самим фактом своего появления доказывали, «что это не выдумки поэтов и историков, а следы, оставленные реальными людьми и событиями»[94].

Предания эти, как явствует из «Географии» Страбона, связались с определенными географическими названиями, местностями, памятниками, святилищами. Во времена Страбона путешественнику показывали множество подобных «достопримечательностей», особенно связанных с именами Геракла или троянских и греческих героев, которых переменчивая судьба занесла к далёким берегам Гесперии. Видел эти достопримечательности и Дионисий Галикарнасский. Посвящая свой обширный труд римским древностям, оп хотел запечатлеть в нём все памятники старины. Эти памятники и памятные места сохранились и в следующем столетии. Во всяком случае, те из Них, которые имели то или иное отношение к сюжетам, затрагиваемым Плутархом и Павсанием, неизменно фиксируются этими авторами. Исчезновение на протяжении доступного нашему наблюдению времени тех или иных достопримечательностей — скорее исключение, обусловленное какими-либо политическими соображениями. Единственный известный нам со слов Диодора случай — это уничтожение так называемой гробницы Миноса при расширении Агригента Фероном (IV, 79, 4).

Независимо от того когда возникают приписываемые древнейшим героям святилища и установлены места их почитания, само наличие такого рода мест свидетельствует об устойчивой традиции, отражавшей несколько воли то более, то менее прочных контактов между населением Западного и Восточного Средиземноморья задолго До начала великой греческой колонизации VIII–VI вв.

Следы этих контактов сохранились в топонимике, в преданиях об основании отдельных городов, в наличии святилищ, алтарей и просто приписываемых гениям вещей, которые показывали в храмах[95].

Если до раскопок на Эолийских островах все топонимы, ведущие на Балканы или в Малую Азию, связывались исключительно с греческой колонизацией VIII–VI вв., то с середины 50-х годов появилась настоятельная необходимость археологического изучения древнейших слоев тех мест, куда вела традиция.

Новые раскопки в Сицилии и Южной Италии охватили далеко не всю «географию» мифов. И первые их результаты были неоднозначны. В ряде случаев археологи оказались перед множеством новых вопросов, не разрешив прежних. Однако главное было сделано: началось систематическое изучение древнейших слоев в тех районах, где миф открывал перспективу для поиска.

Под новым углом зрения были переосмыслены и некоторые итоги раскопок греческих центров, изучавшихся раньше без учета возможной предколонизации в микенское время. В частности, одно из самых интересных наблюдений касается греческих колоний юга Италии, точнее, давно известных святилищ, находившихся за городскими стенами, нередко на значительном расстоянии. Вызывало недоумение, что культы богов в них несколько отличались от культов тех же богов в метрополиях. Это обычно объясняли тем, что греки использовали священные места, существовавшие до них, и заимствовали отдельные детали местных культов. Однако итальянский исследователь Дж. Пульезе Каррателли обратил внимание на то, что все без исключения божества, почитавшиеся в этих «внегородских» святилищах, принадлежат к древнейшему, ещё микенскому пантеону: в Кротоне, Метапонте, Посейдонии — это Гера, в Регии — Артемида, в Локрах — Персефона, в Элее — Афина. К тому же все эти святилища расположены на мысах. Следовательно, можно предположить, что они возникали вместе с укреплениями первых поселенцев[96].

Полтысячелетия контактов, прекратившихся лишь в последней трети XI в. до н. э., должны были стать фактором, ускорявшим процесс разложения родоплеменных отношений и складывания классовых обществ у народов Южной Италии Сицилии. Существовавшие до недавнего времени представления о догреческой Гесперии как о мире, заселенном лишь примитивными племенами, не имеют под собой оснований. И если мы хотим представить себе этот мир, отталкиваясь от археологического материала и реабилитированной им традиции, то следует говорить о том, что во II тысячелетии до н. э. наряду о теми племенами, стоявшими на низком уровне общественного развития, которые дали толчок к рождению мифов о лестригонах или циклопах, могли существовать уже и раннерабовладельческие государства, отголосок истории которых мы видим в преданиях о царстве Эола на Эолийских островах или сиканов в Сицилии.

С Сицилией связано несколько циклов легенд, сохранивших отзвуки древнейших контактов её жителей с населением Восточного Средиземноморья: бегство с Крита в Сицилию Дедала и преследование его Миносом, погибающим в выстроенном Дедалом неприступном Камике; путь Геракла из далёкой Иберии с быками Гериона; высадка на крайнем западном берегу Сицилии беглецов из Трои, одна часть которых, смешавшись с местными жителями, сиканами, положила начало народу элимов, другая — во главе с Энеем, пройдя через Сицилию, осела в Италии; плавание Одиссея в омывающих Сицилию морях и его приключения в стране лестригонов и на островах циклопов, Кирки, Каллипсо, Эола.

Первая из этих легенд, связывающая Крит с Сицилией, стоит несколько особняком среди преданий, созданных греческой фантазией о Крите. Ведь в большинстве легенд критского цикла — отражение самой блестящей поры в древнейшей истории острова, ставшего малопримечательным регионом эллинского мира к тому времени, о котором, сменив легенды, начинает повествовать история.

Древнейшее прошлое настолько слилось в памяти греков с мифической историей богов и героев, что фактически было забыто, превратившись в легенду... Не случайно именно на Крите греческий миф поселил верховное божество греков — Зевса. Именно на Крите, согласно мифам, спрятанный своей матерью Реей от жестокости коварного Крона, он был вскормлен молоком добродетельной козы Амалфеи. На Крит же впоследствии, свергнув своего отца Крона и прочно закрепившись на Олимпе, владыка богов и людей доставил обольстительную Европу, дочь финикийского царя Агенора, и на Крите родила она ему могучих сыновей — Радаманта, ставшего судьей в подземном царстве, и Миноса, с именем которого не только легенды, но и скептик Фукидид[97] связывают расцвет Критского царства, его преобладание на морях, власть над соседними островами Эгеиды и даже городами материковой Греции.

Один из наиболее распространенных мифов повествует о том, как во время панафинейских игр, устроенных в Афинах царем Аттики Эгеем, погибает сын Миноса Астерий. Разгневанный владыка Крита направляет к берегам Аттики свой флот, не имевший равных в Эгеиде. Он осаждает Афины и, хотя взять их не может, причиняет окрестностям неисчислимые бедствия и с помощью Зевса, насылающего на город голод и мор, вынуждает принять унизительные условия мира. Семерых юношей и семерых девушек то ли ежегодно, то ли раз в несколько дет обязуются афиняне посылать на Крит — на съедение полубыку-получеловеку Минотавру, заключенному Миносом в лабиринте, сооруженном знаменитым афинянином Дедалом. И приносят жители Аттики жертвы до тех пор, пока не освобождает их от позорной дани сын Эгея Тесей. Вступив в единоборство с Минотавром, герой убивает чудовище, а затем с помощью нити, которую ему дала полюбившая его дочь Миноса Ариадна, выходит из лабиринта[98].

Миф о Тесее — первый намек на приближающийся закат критского морского владычества. К нему примыкают и другие предания о критских неудачах. Геракл по пути в страну амазонок побеждает на Паросе правящих там сыновей Миноса и забирает двух его внуков взамен двух своих спутников, убитых на этом острове[99]. Примерно тогда же аргонавты, проплывая мимо Крита, уничтожают медного великана Талоса, забрасывавшего камнями всех, кто приближался к острову с враждебными намерениями. Один из малоизвестных в древности вариантов мифа, трактующий сюжет освобождения Афин от власти Миноса, прямо связывал конец критской талассократии с созданием флота в Афинах. Согласно этой версии, взятой Плутархом у какого-то афинского автора У в. до н. э., в Афины с Крита бежал на корабле Дедал, и Минос пустился за ним в погоню на больших судах. Но буря занесла Миноса в Сицилию, где он и закончил свои дни, а его сын потребовал от афинян выдачи Дедала, грозя умертвить взятых отцом афинских заложников. Правивший тогда Афинами Тесей пошёл на хитрость. Вступив в переговоры с новым царем Крита, он построил между тем флот и двинул его к берегам острова. Критяне, не подозревавшие о существовании кораблей у соперников, приняли их за дружественный флот и не препятствовали высадке. Заняв гавань, Тесей устремился к критской столице Кноссу и там, у ворот лабиринта, убил в сражении царя и его телохранителей. Власть перешла в руки Ариадны, и Тесей, заключив с ней мир и вечный союз, освободил находившихся на Крите афинских заложников[100].

Согласно общепринятому варианту мифа, в период правления Миноса держава его, несмотря на отдельные неудачи, не утратила своей мощи. Не случайно художник и строитель Дедал, которого насильственно удерживал Минос, не мог покинуть остров, и лишь воздух — единственно неподвластная людям стихия — открыл ему путь к свободе. Это было, однако, последнее свидетельство силы Миноса. А дальше наступает конец могущества Крита. О нём повествует предание о походе Миноса в Сицилию вслед за непокорным художником и его гибели в неприступном Камике, возведенном Дедалом для местного царя Кокала.

Первый дошедший до нас пересказ этой легенды сохранился в труде Геродота в неожиданной связи с Саламинским сражением (VII, 169–171): афиняне обратились к критянам с призывом к участию в общеэллинской борьбе с персами; те, прежде чем дать ответ, отправили послов в Дельфы, и пифия напомнила жителям острова, что эллины в своё время не помогли отомстить им за смерть их царя Миноса в Сицилии. Приведя ответ оракула, историк объясняет содержащийся в нём неясный намек, излагая предание о Миносе в Сицилии. Минос достигает в поисках Дедала Сицилии (носившей тогда ещё название Сикания по населявшему её народу сиканов), а через некоторое время за ним в ту же Сиканию отправляются все критяне, кроме полихнитов и пресиев, и осаждают Камик. Не сумев, несмотря на пятилетнюю осаду, взять город, критяне покидают остров. Смерть Миноса, подробности которой Геродот не сообщает, он датирует третьим поколением до Троянской войны. Продолжая рассказ о дальнейшей судьбе попавших в Сицилию критян, историк пишет, что критские корабли были уничтожены бурей и вместо родины уцелевшие участники похода оказались в Южной Италии, где дали начало роду япигских мессапиев. Таким образом, критский поход Миноса в труде Геродота вписан в картину этнических племен, имевших место на Крите, в районе Сицилии и в Южной Италии за столетие до Троянской войны.

Весьма знаменательно, что Фукидид, считавший критскую талассократию Миноса реальным историческим фактом[101], ничего не сообщает о Миносе в Сикании, равно как и о Дедале и Кокале. Это не означает, что Фукидид не знал предания. Геродотова ссылка на изречение дельфийского оракула, в котором упоминалось о гибели Миноса в Камике[102], свидетельствует об известности легенды за пределами Сицилии. И если Геродот ещё мог сомневаться, будет ли понятно его слушателям и читателям, о каких событиях в Камике идет речь, и ввел разъяснительный экскурс, то при Фукидиде постановка на афинской сцене трагедии Софокла «Камикейцы», будившей самые живые ассоциации с катастрофической неудачей сицилийского похода самих афинян, сделала сюжет популярным. Поэтому игнорирование его афинским историком показывает, что он не считал поход Миноса реальностью.

Дальнейшая историческая традиция не последовала в этом вопросе за Фукидидом. О прибытии Дедала к царю сиканов Кокалу рассказывают Филист[103] и Эфор[104]. Гераклид Понтийский в своей «Минойской политик» связывает изменение старого названия сицилийского города Макара на новое — Миноя с тем, что в этом городе высадился флот Миноса и побежденные варвары приняли там критские законы[105]. Аристотель, разбирая критское государственное устройство, сообщает о нападении Миноса на Сицилию и о его гибели в Камике[106]. Филостефан, а также Каллимах в «Причинах» повествуют о том, что Дедал, прибыв в Камик, ожидал сына у дочерей Кокала, которые и убили с помощью кипятка явившегося туда в погоне за Дедалом Миноса[107].

Более пространный рассказ о Миносе в Сицилии мы находим у Аполлодора, добавляющего свою версию: узнав о бегстве художника, которого он уже считал своей собственностью, Минос приходит в ярость и пускается в погоню. Разыскивая непокорного по всем землям, царь Крита возит с собой закрученную спиралью раковину, обещая награду тому, кто сумеет продеть через неё нить. С помощью такой хитрости он надеется обнаружить искусного изобретателя. И действительно, когда после долгих странствий он оказывается в Сицилии и показывает раковину Кокалу, царь сиканов, взяв её у Миноса, поручает Дедалу решить загадку, и тот, привязав нить к муравью, пускает насекомое в раковину. Увидев нить продетой, Минос понимает, что это мог сделать только Дедал, и требует от Кокала его выдачи. Кокал обещает, но медлит, задерживая царя у себя во дворце; дочери же Кокала, не желая расставаться с художником, обливают Миноса кипятком во время купания[108]. Эпизод с раковиной, отсутствующий у других историков, скорее всего, заимствован из трагедии Софокла, в одном из пяти дошедших фрагментов которой есть две неполные строки:

В I в. до н. э. к этому сюжету обращается Диодор в посвященных Сицилии главах своего труда. Он обстоятельно рассказывает о бегстве Дедала с Крита, о его деятельности в земле сиканов и о гибели настигшего его там Миноса, перечисляет приписываемые Дедалу на острове сооружения. Среди них — возведенный для Кокала неприступный город Камик, узкий и извилистый вход в который могли охранять три-четыре воина; туда, в царский дворец, Кокал смог перенести свои богатства. Из остальных творений, сохранившихся, по словам Диодора, до его дней, он называет бассейн в окрестностях города Мегары, через который впадала в море река Алабон; пещеру в области Селинунта, куда отводились пары горячих подземных источников, создавая целебное тепло; изваяние барана из золота, посвященное Афродите Эрицинской, а также, добавляет историк, «много... других искусных сооружений в Сицилии, которые разрушились за давностью лет» (IV, 78, 5). Минос же, согласно Диодору, узнав, что Дедал находится в Сицилии, двинулся туда со значительным войском и, причалив в районе Акраганта, потребовал его выдачи. Кокал, пригласив Миноса, обещал выполнить это требование, но во время разговора с гостем вылил на него кипяток, после чего передал тело критянам, объяснив смерть несчастным случаем. Воины торжественно погребли своего царя, которому была воздвигнута монументальная гробница, соединенная с храмом Афродиты, где многими поколениями ему воздавались почести, пока при расширении Акраганта в V в. до н. э. её не разрушил Ферон и не отдал критянам обнаруженные внутри останки. Излагает историк и судьбу оставшегося без предводителя критского войска: поскольку служившими у Кокала сиканами были сожжены критские корабли, критяне, лишённые надежды вернуться на родину, остались в Сицилии. Часть из них осела в городе, названном по имени царя Миноей, часть, продвинувшись в глубь острова, заняла укрепленное место, основав там город Энгий (названный так по пересекавшему город источнику), в дальнейшем прославившийся храмом Матерей, культ которых напоминал критский[110].

После Диодора предание о Дедале и Миносе в Сицилии не получило дальнейшей разработки, хотя ссылки на те или иные события, связанные со столицей Кокала и убийством в ней Миноса, встречаются у Страбона[111], Овидия[112], Харакса[113], Павсания[114], Гиппострата[115], Стефана Византийского. При этом впервые во II в. н. э. сначала у Харакса, а затем и у Павсания появляется расхождение с другими авторами относительно названия столицы Кокала — оба автора именуют её не Камином, а Иником. Что версия эта принадлежит Хараксу, ясно из словаря византийского эрудита Стефана, где указан и тот и другой город. Он сообщает, что Камик — город, «в котором Кокал властвовал над Дедалом», и тут же приводит мнение Харакса: «Харакс же называет его Иником»[116]. Об Инике в словаре сказано, что это город Сицилии и что Геродот «называет его Инихой»[117].

При всех отличиях деталей мифа в изложении его разными авторами сохраняется костяк, сводящийся к предельно простому сюжету: Дедал бежит от Миноса, прибывает в царство Кокала; Минос, настигнув беглеца в столице Кокала Камике (или Инике), погибает. Кроме того, Геродотом и Диодором к этому сюжету добавлен рассказ о судьбе критского войска, прибывшего в Сицилию вслед за критским царем (согласно Геродоту) или вместе с ним (согласно Диодору) и вынужденного остаться в западных землях (в Южной Италии — по Геродоту, в Сицилии — по Диодору) из-за гибели кораблей (по версии Геродота уничтоженных бурей, по версии Диодора — местными жителями). К основной сюжетной линии добавлены некоторые мотивы, широко распространенные в фольклорах разных народов.

Это прежде всего рассказ о гибели Миноса в кипятке (Филостефан, Каллимах, Аполлодор, Диодор, Овидий), у ряда авторов дополненный такой деталью, как участие в убийстве Миноса дочерей Кокала (Филостефан, Каллимах, Аполлодор), у других же авторов присутствует только деталь о дочерях (Павсаний, Гиппострат). Напротив, очень редко появляется эпизод с раковиной, который в отличие от постоянно варьируемого в разных мифах мотива возрождающей («живой») и умерщвляющей («мертвой») воды выглядит столь искусственным, что создается впечатление о внесении его Софоклом для нагнетания драматического напряжения в сцене, раскрывающей тайну пребывания Дедала у Кокала. Кроме Софокла, эпизод этот встречается в дальнейшем лишь у Аполлодора. Но характерно, что и остальные драматические подробности, включая столь излюбленный эпизод с кипятком, мы обнаруживаем только у авторов, писавших после постановки «Камикейцев» Софокла, хотя по своей новеллистичности они настолько соответствуют стилю Геродота, что их отсутствие у него кажется неестественным. Именно поэтому можно высказать предположение, что не исключена прямая доработка сюжета Софоклом, который, однако, так умело учел законы мифотворчества, что ранний, известный нам по Геродоту вариант легенды (восходивший, скорее всего, к первым сицилийским историкам) полностью растворяется в более драматическом рассказе Софокла. Может быть, именно поэтому у Диодора, ближе других стоящего к местной сицилийской традиции, впервые после Геродота дополнительные мотивы минимальны: нет ни дочерей Кокала, ни тем более раковины, но зато более детально разработан рассказ о дальнейшей судьбе оставшихся в Сицилии критян, передававшийся Геродотом в несколько беллетризованной форме.

Что касается судьбы Крита после гибели Миноса, то о ней сообщает Геродот, излагая предание, услышанное им от потомков тех самых пресиев, которые не участвовали в сицилийском походе: на опустевший остров переселились другие народы, главным образом эллины. И датирует он это событие временем за три поколения до Троянской войны[118]. Близкую хронологию дают фактически и другие легенды, единодушно связывая конец критской талассократии с концом жизни Миноса, отодвинутой от Троянской войны на те же три поколения (Приам и Нестор, бывшие совсем юными в момент победы Геракла над сыновьями Миноса, стали глубокими старцами ко времени Троянской войны; современники старости Миноса — отцы или деды участников сражений йод стенами Трои).

После возвращения критян, бывших союзниками Менелая, утверждает Геродот (VII, 171), остров вторично опустел из-за начавшегося там мора, и современное Геродоту население Крита, по его мнению, — это уже третий поток, объединившийся с остатками прежних обитателей острова. Отнюдь не напоминавшие сподвижников Миноса или героев Троянской войны, они были известны как жители острова, ничем не примечательного, кроме разве некоторой отсталости по сравнению с остальным эллинским миром.

Когда в ходе раскопок Артура Эванса это далёкое и забытое прошлое Крита начало «возвращаться» из легенд в реальную историю, мифы, с ним связанные, вписавшись в общую картину крито-микенской эпохи, прекрасно дополнили тот археологический материал, который составил прочную основу, позволившую в самих этих мифах увидеть своеобразный исторический источник, хотя и нелегкий для интерпретации. И общая картина, воссозданная творцами мифов, и отдельные вплетающиеся в неё предания оказались стоящими на твёрдой почве фактов. Лишь один миф из всего критского цикла — о сицилийской экспедиции Миноса — долгое время не находил достаточно убедительных археологических параллелей, которые позволили бы уверенно выделить в нём историческое зерно.

В начале нашего столетия наука располагала ещё слишком скудным археологическим материалом, чтобы решить проблему о реальности контактов восточно- и западносредиземноморского миров. И не случайно в конце прошлого века знаменитый итальянский исследователь древнейших слоев Сицилии П. Орси, обнаружив вокруг Сиракуз отдельные фрагменты микенских сосудов, первоначально предположил, что занесли их туда финикийцы[119], хотя плавания финикийцев на Запад в крито-микенское время зафиксированы не были. Предубежденности ученого мира относительно существования контактов Гесперии с далёкой от неё Эгеидой способствовало и то, что среди множества найденных на Крите предметов были вещи из Египта, Двуречья, земель Ханаана, но ни одной — западного происхождения[120].

Всю первую половину XX в., насыщенного интенсивными поисками и венчающими их блестящими находками на Крите и в центрах Пелопоннеса, археологическая карта древнейшей Сицилии в сущности почти не менялась. Ещё три десятилетия назад французский исследователь Ж. Берар, тщательно изучавший традицию, связанную с легендарной колонизацией[121], был одинок в стремлении идентифицировать относящиеся к этой колонизации места. Его гипотезы наталкивались на скептицизм Э. Пайса, разделяемый большинством исследователей, расценивавших подобные гипотезы как чистую фантазию. Даже в 1959 г., почти десятилетие спустя после открытий на Эолийских островах, казалось возможным утверждение одного из ведущих историков древности, Л. Парети, что «отсутствует какое бы то ни было доказательство стабильных расселений микенцев и минойцев в Сицилии, а приводящиеся на основе легенды свидетельства о пребывании Миноса на острове лишены убедительности»[122].

Чтобы как-то осмыслить происхождение мифа, явно выбившегося из круга критских мифов, уже вписавшихся в древнейшую историю Средиземноморья благодаря Археологическим параллелям, прибегли даже к весьма хитроумному построению. Миф о Кокале и гибели Миноса в Сицилии стали рассматривать как попытку населения греческой колонии Гелы (выведенной в Сицилию в VII в. до н. э. критянами) объяснить взаимоотношения 6 местным сиканским населением, вытесненным на юг Сицилии[123].

Когда раскопки на Эолийских островах подтвердили реальность микенского присутствия в западных землях, стало возможным вернуться к легенде о критянах на новой основе. Исследования мест, связанных с легендой, начались в Сицилии с поисков столицы Кокала — неприступного Камика.

Прежде всего обратили внимание на скалу Сан-Анжело-Муксаро к северо-западу от Агригента, в долине Платани. Извилистые и узкие «дедаловы» дороги, ведущие на вершину скалы, узкий вход, допускавший защиту силами нескольких воинов, — все это вполне соответствовало античным описаниям древнего Камика. Тогда вспомнили, что ещё в начале века П. Орси открыл неподалёку от этого места, наверху одной из гор, несколько могил бронзового века, не построенных, как это характерно для Сицилии того времени, а выбитых в скале[124]. Могилы эти и по круглой форме, и по грандиозным размерам сравнимы с аналогичными могилами, раскопанными к своё время Генрихом Шлиманом в Микенах. Микенскими, а не критскими... Но ведь и Дедал в греческом мифе, занесённый волею случая на Крит, не считался критянином. Миф делает его родиной Афины. Значит, если в основе мифа о Дедале лежит какое-то историческое зерно, то и созидательная деятельность, которую приписывают ему сначала на Крите, затем в Сицилии, должна носить печать не критской, а микенской специфики.

Одновременно с переосмыслением результатов прежних раскопок на горе Сан-Анжело-Муксаро археологическое исследование окрестностей Агригента дало и новые материалы. Из открытий, которые могут пролить свет на проблему эгейских связей этого района, особенно интересен грот горы Крона (Монте Кронио), получивший название «паровые печи»[125]. Почти в недосягаемой пропасти, насыщенной водяными парами, обнаружили большую группу сосудов позднемедного века. Видимо, культовый склад возник в каких-то других геологических условиях. Открытие косвенно подтвердило историческую основу легенды о пребывании Дедала в царстве сиканов: ведь легенда приписывает гениальному мастеру и сооружение в горе «паровых печей» с лечебными целями.

Некоторые исследователи на основании этого открытия отнесли Камик к месту несколько западней Агригента. Вместе с тем в конце 50-х годов была сделана находка, подтвердившая микенское проникновение в ту самую долину Платани, рядом с которой расположена гора Сан-Анжело-Муксаро (там обнаружили фрагмент микенского сосуда)[126].

Но независимо от того, следует ли искать Камик на горе Сан-Анжело-Муксаро или на горе Крона, в обоих случаях речь идет о районе Агригента, т. е. единственном из западных районов Сицилии, который легенда связывала с именем Кокала, Дедала и Миноса (и Геродот, и Диодор говорят, что в их время территорию Камика занимали агригентяне). В остальных частях Западной Сицилии, даже на территории соседней Гелы, несмотря на самое тщательное археологическое исследование её окрестностей, никаких микенских следов не обнаружено.

Кроме Агригента, микенские следы концентрируются вокруг Сиракуз и восточного побережья Сицилии, т. е. опять-таки в тех местах, куда ведет легендарная традиция, но это уже традиция, связанная с Гераклом.

Конечно, находок, сделанных до настоящего времени, может быть, ещё недостаточно для того, чтобы ясно представить себе ту землю, на которую легенда приводит Дедала. Но их уже достаточно, чтобы обрести уверенность в том, что контакты крито-микенского мира и Сицилии не ограничивались торговыми связями, и даже наметить хронологию появления на острове Эгейского населения. Правда, попытки установить хронологию отраженных в легендах событий пока не привели исследователей к единому мнению и расхождения между ними весьма значительны. Так, Дж. Пульезе Каррателли объясняет гибель Миноса в Камике и деятельность Дедала при дворе Кокала контактами Западной Сицилии с эгейским миром в субмикенскую эпоху, в конце XII в. до н. э.[127]

Ф. Кассола, напротив, предлагает отнести сицилийское предприятие Миноса к эпохе, предшествующей XVI в. до н. э., связывая распространение топонима «Minoa» с апогеем микенской талассократии[128]. Э. Манни, считая подобную гипотезу чересчур смелой, убежден, что о Миносе в Сицилии можно говорить не ранее чем для XIV в. и легенды, по его мнению, отражают цивилизаторскую деятельность критян в Сицилии (Дедал), затем их неудавшуюся попытку захватить территорию (Минос). Эту попытку Манни датирует XIII в. до н. э.[129]

Хронологическая канва фактов, лежащих в основе легенды, не может быть установлена по времени жизни действующих в ней героев, поскольку с именем Миноса связывался слишком широкий диапазон событий, имеющих отношение к могуществу Крита. Дедалу же приписывались все наиболее выдающиеся творения независимо от того, относились они к ваянию или строительству. Поэтому удивлявшие потомков следы древнейшей культуры Сицилии сами могли стать поводом к возникновению предания о пребывании на острове Дедала. Что касается Кокала, то, хотя указание на принадлежность его к сиканам и позволяет думать о времени, предшествовавшем появлению на острове сикулов (XIII в. до н. э.), если учесть длительность пребывания сиканов в Сицилии, такая хронология окажется слишком расплывчатой. Пожалуй, наибольшие возможности для определения хронологии мифа дает подробный рассказ Геродота, связывающий этнические перемены на Крите со временем, отдалённым на три поколения от Троянской войны (VII, 171). Пресии, жители критского города Преса, на которых Геродот ссылается как на источник своей информации о сицилийском походе Миноса, знали только своё, критское, прошлое и поведали лишь об одной стороне событий: им было известно, кто заселил опустевший остров. Об ушедших же никогда не хранит память покинутая ими земля, и подобно тому как лидийцы ничего не говорили об оставивших Малую Азию тирренах-этрусках[130], так и пресиям были неведомы исторические судьбы тех, кто покинул Крит. Другая сторона тех же событий прослеживается в традиции Сицилии — той территории, где оказались пришельцы.

Пока мы смотрели на рассказ Геродота только как на легенду, в нём воспринималась лишь новеллистичность безупречного сюжета: пришедшие по велению божества на помощь попавшему в беду царю и не сумевшие отомстить за его гибель, критяне поплыли назад в свою землю и вернулись бы в неё, если бы буря не разметала их корабли. Но, когда археология заставила нас заметить в легенде историческое зерно, между строк новеллы обнаружились вкрапленные в неё крупицы истории. Стало ясно то, что не договорил Геродот. Выброшенные бурей на берег, критяне не смогли восстановить разбитых кораблей, но смогли построить город? Оттолкнувшись от того факта, что критяне остались в Гесперии, легенда осмыслила его весьма наивно. Обращает на себя внимание в рассказе Геродота и то, что эпитет «опустевший» не мог быть отнесен к острову, на который не вернулись ушедшие в поход воины. Обычное соотношение мужчин-воинов и остального населения — один к трем или даже к четырем. Если остров назван опустевшим, это должно означать, что с насиженных мест снялось все население (кроме пресиев и полихнитов) и отправилось не в военный поход, а осваивать новые земли с тем, чтобы уже не возвращаться назад. Геродот передает со слов пресиев два факта: уход с Крита значительной части прежнего населения и приход нового. Последовательность этих двух событий не была существенной для оставшихся на острове пресиев — для них был важен сам факт появления пришельцев, с которыми предстояло делить обжитые места. Поэтому принятие обратной последовательности событий не будет противоречить Геродоту. Логично, что критяне, теснимые пришельцами, могли, использовав свой лучший в Средиземноморье флот, навсегда покинуть остров в надежде обрести более спокойное место для поселения. Но им удалось остаться в этом регионе не в роли владык, а всего лишь в качестве скромных поселенцев несколько севернее тех земель, которые они тщетно пытались захватить.

Сопротивление местного населения чужеземцам и дальнейшие их взаимоотношения описаны наряду с Геродотом Гераклидом Понтийским и Диодором. Хотя Геродот рассказывает о заселении критянами, последовавшими за Миносом, земель Южной Италии, а Гераклид и Диодор — Сицилии, между этой информацией в сущности нет противоречия, поскольку речь идет о населении, относившем себя к критянам. Геродот знакомился с преданиями в Южной Италии (где провел конец жизни), тогда как предания, использованные Гераклидом и Диодором, сохранились у других групп населения, живших на территории Сицилии.

Характерно, что уже не в легендарной, а вполне реальной истории колонизованной греками Сицилии два твёрдых факта уводят своими корнями в сферу эгейско-сицилийских контактов. С одной стороны, наличие храма Матерей, чей культ напоминал критский, именно в том Энгии, с которым связывал поселение части критян Диодор. С другой — тот небольшой участок земли, который, согласно преданию, заселили пришельцы с Крита, дав имя своего царя основанному на нём городу Миное, действительно, как зафиксировано источниками, пользовался критскими законами даже в греческое время, когда на этом месте возникла греческая колония Гераклея, получившая эпитет Минойской. Это позволяет думать о реальности древней критской колонии, хотя никаких её археологических следов под слоями греческого города не обнаружено.

Итак, Сицилия дала приют осколку того, что осталось от критского могущества. Это могло быть в начале XIV в. до н. э., когда Крит вступил в новую фазу своего существования — фазу ахейскую; и вместе с остальными ахейцами, как повествует предание, три поколения спустя участвовало новое критское население в грандиозном по тем временам совместном предприятии греков — Троянской войне, которую аэды украсили столькими невероятными подробностями. И после Троянской войны легенды вновь приводят нас в земли западного края — в Гесперию, вслед за покинувшими горящую Трою троянцами и греческими героями, возвращавшимися долгими и трудными путями к себе в Элладу. Но это уже тема других очерков.

Цикл мифов, связанных с «западными» деяниями Геракла, — один из самых сложных, несмотря на внешнюю его простоту.

Если брать за основу Аполлодора — автора, дающего наиболее систематическое изложение мифологического материала, до нас дошедшего[131], Диодора Сицилийского — особенно внимательного к истории Сицилии[132] и Дионисия Галикарнасского — не упускавшего ни одного из преданий, касавшихся италийских древностей[133], то приписанные Гераклу странствия и подвиги в землях Гесперии представляются следующим образом.

Возвращаясь с крайнего Запада с захваченным у побежденного великана Гериона стадом чудесных быков, Геракл проходит, согласно преданию, через многие земли Италии, однако наиболее заметный след оставляет в тех краях, где впоследствии возник Рим. Там, гласит легенда, он побеждает разбойника Кака, за что местные жители воздают ему божеские почести. Дионисий Галикарнасский (I, 39) сообщает, что и в его время в Риме возле Тригеминских ворот можно было видеть алтарь, где, как считалось, Геракл в благодарность за дарованную победу принёс в жертву верховному богу молодого бычка. Римляне совершали на нём положенные обряды, скрупулезно соблюдая греческий ритуал, о котором говорили, что он учрежден самим Гераклом. Существовал во времена Дионисия Галикарнасского и другой связанный с Гераклом алтарь. На нём по эллинским обрядам на протяжении многих поколений потомки самых знатных родов — Потициев и Пинариев — ежегодно приносили в жертву Гераклу быка, не знавшего ярма. Впрочем, при жизни Дионисия, как осуждающе замечает историк, эту когда-то почетную обязанность стали выполнять «молодые люди, купленные на общественные деньги». Однако сам алтарь продолжал пользоваться былым почетом и называли его «величайшим» (аrа maxima). Находился он неподалёку от Бычьего рынка, и возле него было принято скреплять клятвой договоры и давать присягу, соблюдавшуюся особенно неукоснительно; на этом же алтаре складывали, следуя данному на нём обету, десятину имущества, пожертвованного богам.

Дионисий Галикарнасский, проявлявший интерес и древностям, так или иначе связанным с предысторией Рима, ограничивает повествование италийскими странствиями Геракла. Путь же героя по Сицилии описывают Аполлодор и наиболее детально Диодор Сицилийский.

Миновав Лигурию, где он убил сыновей Посейдона, покушавшихся на его стадо, и пройдя Тиррению, утверждает Диодор (ни словом не упомянув о подвигах на будущих землях Рима, которые живописали Дионисий и Вергилий), герой оказался в Регии, на берегу пролива, отделяющего Италию от соседнего острова, носившего тогда ещё название Сикания. Один из быков, отбившись от стада, бросился в море, доплыл до Сикании-Сицилии, где забрел в края Эрикса и был присоединен к царским стадам. То ли передав оставшихся быков на время Гефесту, как повествует Аполлодор, то ли вместе со всем своим стадом (ухватившись за рог одного из быков), как уверяет Диодор, Геракл переправляется вслед за беглецом в Сицилию. Согласно Цецу, комментатору поэта Ликофрона, попутно он убивает чудовищную Сциллу за то, что она выхватила во время переправы из стада нескольких быков[134]. Эпизод расправы со Сциллой появляется и в поздних комментариях к Гомеру[135]. Видимо, поздних авторов смущало, что герой миновал пролив, не встретив традиционных чудовищ.

Намереваясь обойти весь остров, герой направился от Пелориады к Эриксу — городу, где царствовал Эрикс. Согласно местной традиции, это был сын сицилийского героя Бута и сицилийской же богини плодородия, место почитания которой было на горе Эрикс. Позднее, когда греки отождествили эту богиню с Афродитой, он превратился в сына Бута и Афродиты[136], а затем, утратив связь и с Бутом, — в сына Посейдона[137].

Утомленный нескончаемыми трудами и странствиями, двигался Геракл по берегу, и нимфы прибрежных вод создавали для него теплые источники, купание в которых снимало усталость[138], а какая-то местная женщина по имени Мотия показала ему, куда разбрелось его стадо; именем этой женщины впоследствии был назван город Мотия[139] на небольшом островке у южного побережья Сицилии.

Дойдя до владений Эрикса и обнаружив в царских стадах своего быка, герой потребовал его возвращения, но Эрикс соглашался выполнить требование лишь в том случае, если Геракл одолеет его в кулачном бою. Ведь не знал Эрикс поражений в этом нелегком искусстве. Судя по описанию Вергилия[140], его считали могучим и отважным бойцом, выходившим на битву в ремнях «небывалого веса». Аполлодор рассказывает, что Геракл, вступив в поединок, убил Эрикса и забрал своего быка[141]. Диодор добавляет к этому, что не только побежденный Эрикс лишился жизни, но и его наследники потеряли отцовские владения. Землями, полученными по условиям поединка и по праву победителя, Геракл разрешил пользоваться местным жителям до времени, пока не потребуются они кому-либо из его потомков. И действительно, много поколений спустя лакедемонянин Дорией, принадлежавший к роду Геракла, отправился в Сицилию во главе группы колонистов, востребовал эти земли и основал на них греческую колонию Гераклею[142]. Версия о землях Эрикса как неоспоримой собственности Гераклидов была по понятным причинам широко распространена в эллинском мире в эпоху великой греческой колонизации. Без каких бы то ни было изменений встречаем мы её и у Павсания[143].

Обойдя Сицилию по побережью, повествует Диодор, Геракл посещает то место, где впоследствии возникнут Сиракузы, устанавливает там культ Деметры и Персефоны и затем, углубившись в центральную часть острова, побеждает сиканов, выступивших против него с большим войском. Рассказав о столкновении героя с сиканами, Диодор делает интересное дополнение: он называет шесть имен «храбрых предводителей» сиканов, которым ещё в его время воздавались почести как героям. Это Критид, Битей, Глихат, Буфон, Левкасп и Педиакрат[144]. Три последних имени имеют не просто греческое звучание, но и могут быть осмыслены в греческом ключе: Буфон — убивающий быков, Левкасп — белощитый (т. е. вооруженный белым, или сверкающим, щитом), Педиакрат — повелитель равнины. Общепризнанно, что это — свидетельство перевода греками этих имен с какого-то из местных языков, тогда как имена, смыслового значения не имевшие, сохранены в их первоначальной форме. К этому следует добавить, что по самим поддающимся переводу именам можно судить о существовании местных преданий о героях, боровшихся с пришельцами — вождях, повелевавших народами обильных стадами равнин или сверкавших щитами на ратном поле. Местные предания настолько укоренились в греческом сознании, что даже на сиракузской монете мы видим изображение одного из этих героев — Левкаспа. Он представлен в виде обнаженного атлета, за которым виднеется алтарь[145].

После победы над сиканами, согласно тому же Диодору, Геракл проходит через земли будущих Леонтин, радушно встречаемый местными жителями, и оказывается в землях Агирия, на родине историка. Видимо, отталкиваясь от преданий родного города, Диодор сообщает, что именно здесь, а не в каком-либо ином месте Геракл впервые позволяет местным жителям оказать ему божеские почести. Празднества в Агирии в честь Геракла и сопровождавшие их рассказы об его деяниях Диодору были известны особенно хорошо, и он подробно их излагает. Агиряне уверяли, что на их земле боги впервые удостоили Геракла знаками будущего бессмертия и на скалах остались следы от поступи героя — поэтому он не противился пышным празднествам и жертвоприношениям в его честь и даже в благодарность за них создал перед городом агирян обширное озеро, названное, естественно, его именем. Наряду с ежегодными жертвоприношениями Гераклу во времена Диодора жители Агирия почитали рощу, которую Геракл якобы посвятил убитому им в Иберии Гериону. Воздавали почести и спутнику Геракла Иолаю, приписывая их установление тоже Гераклу. Эти почести заключались в том, что сограждане Диодора с детства отпускали волосы в честь Иолая, чтобы в день совершеннолетия отрезать их в дар герою. На связь культов Геракла и Иолая указывало и то, что ворота, возле которых совершались обряды, назывались геракловыми.

Затем, продолжает Диодор, Геракл переправляет своих быков назад в Италию, где сокрушает Лациния, похитившего несколько животных. Подвиги героя омрачает лишь случайное убийство какого-то местного правителя Кротона. Почтив его великолепным погребением, Геракл воздвигает гробницу, а имя Кротона впоследствии получает возникший на этом месте город[146].

Итак, путь Геракла по землям Гесперии, расцвечиваемый теми или иными подробностями, пересекает Лигурию (где герой побеждает местных правителей), Тиррению и Лаций (где он освобождает от разбойника окрестное население), область будущих Регия и Локр, откуда, переправившись в Сицилию, герой проходит по всему побережью через земли будущих Гимеры и Сегесты, вступает во владения Эрикса, затем попадает в пределы будущих Сиракуз, после чего, покинув побережье, пересекает земли сиканов, с которыми вступает в борьбу и одерживает победу, наконец, пройдя через территории дружественных леонтинцев и агирян, возвращается в Италию, чтобы по её восточному побережью выйти на Балканский полуостров. Короче говоря, это путь через всю Италию и Сицилию. И во многих местах и Италии и Сицилии ещё в I в. до н. э., как явствует для Италии из Дионисия Галикарнасского, а для Сицилии — из Диодора, показывали священные рощи и участки Геракла, а также алтари в его честь в городах и на дорогах. «Едва ли можно найти в Италии место, где бы его не почитали», — заключает Дионисий Галикарнасский обзор известных ему мифов о Геракле на Западе[147].

Столь всеохватывающий маршрут, который приписывали Гераклу в его странствиях по Италии и Сицилии, равно как и обилие культовых мест, ему посвященных и считавшихся в древности реальным следом пребывания там героя, не должен нацеливать современных исследователей на поиск микенского присутствия во всех регионах, на которые указывает миф. Легенды о походе Геракла на крайний Запад за быками Гериона и возвращение его назад в Микены через Италию и Сицилию, хотя и связывают греческого героя с этими территориями, историческое зерно, которое можно было бы взять за основу, в них выявить слишком сложно. Но это отнюдь не означает, что предания возникали на пустом месте, только из стремления связать свой город, местность или народ с популярнейшим из героев. Не случайно ещё древние эрудиты пытались увидеть за мифологической формой историческое содержание, наивно отыскивая для каждого из мифических героев реальный прототип.

Так, Дионисий Галикарнасский, добросовестно передав все те рассказы о Геракле, которые квалифицируют как мифы, переходит затем к изложению «истории великих деяний Геракла», называя его «самым крупным предводителем своего времени» (I, 41). Дионисий сообщает, что почерпнул эту историю у «многих авторов». Геракл, по его словам, прошел во главе многочисленной армии «все страны близ Океана», изгоняя несправедливых тиранов, разрушая те из городов, жители которых причиняли беспокойство соседям или не соблюдали законов гостеприимства по отношению к чужеземцам, и устанавливая «законные правительства, законы и обычаи, полные мудрости», — короче говоря, «вводил жизнь цивилизованную, честную и общественную». Он строил города в пустынных странах, поворачивал русла рек, затоплявших поселения, прокладывал дороги через непроходимые горы и совершал многие иные деяния, «чтобы сделать всю землю и море проходимыми и облегчить торговлю для общественного блага» (I, 41). Повествуя о подвигах, приписываемых Гераклу в Италии, историк подчеркивает, что герой не мог пройти через неё с быками ввиду отсутствия удобных дорог и тем более не мог получать великих почестей только за то, что пересек полуостров. Он пришёл в Италию «во главе значительного войска, чтобы овладеть ею и привести к покорности народы этих областей после того, как подчинил Иберию» (I, 41); оставался же он здесь долгое время не потому, что его удерживала непогода, а потому, что «многие народы Италии не подчинились добровольно его владычеству», среди них особенно ожесточенно сопротивлялись воинству Геракла лигуры, многочисленный и воинственный народ, заселявший пограничные с Альпами земли. Лигуры не пускали Геракла в Италию, и бой с ними был столь жесток, что эллинам не хватило стрел (I, 42).

Победив лигуров, продолжает Дионисий, с помощью оружия Геракл открывает себе путь и в Италию. Одни города сдались ему сами, «особенно те, что были заселены эллинами или не были достаточно сильны, чтобы оказать сопротивление, другие — и таких было большинство — отчаянно сопротивлялись, и взять их удавалось лишь после долгой осады и многих сражений». В числе побежденных был и местный правитель Как — по мифу разбойник. Этот «весьма варварский» царек, считает Дионисий, закрепился на выгодных позициях, откуда совершал набеги на земли соседей; узнав, что войско Геракла расположилось лагерем на соседней равнине, он воспользовался для нападения ночным временем и захватил немалую добычу. Но вскоре греки осадили и захватили штурмом его твердыни. Варвар покончил с собой, а войско Геракла, разграбив захваченные крепости, овладело и соседними землями, заручившись союзом с Фавном, царем племени аборигенов, и аркадянами, прибывшими сюда незадолго до этих событий под предводительством Эвандра; захваченными землями Геракл наградил часть воинов, поселив их в Италии в качестве гарнизонов. Впрочем, Дионисию известно и мнение ряда авторов, согласно которому герой оставил в области будущего Рима двух своих сыновей — Палланта и Латина (I, 43).

Пока Геракл был занят этими делами, из Иберии успел прийти флот с другой частью войска. На месте его высадки Геракл основал город Гераклею, и Дионисий даже называет «точное» место — между Неаполем и Помпеями, где в его время находился город, заселенный римлянами и имевший надежный в любое время года порт (I, 44).

Когда полководец переправился с войском в Сицилию, оставленные им в Италии воины обосновались на горе Сатурна и в её окрестностях и вскоре «смешали свой образ жизни, свои законы и обряды с образом жизни, законами, обрядами аборигенов», как до них — пеласги и аркадяне Эвандра (I, 44–45).

Для Дионисия Галикарнасского, таким образом, мифы о Геракле — отражение военного предприятия, совершенного греками в отдалённом прошлом, причём историк считает возможным дать и хронологию этого предприятия, датируя его на полстолетия ранее появления в Лации Энея.

Объяснение, предложенное Дионисием, однако, не может пролить свет на то поразительное явление, что весь полуостров и примыкающие к нему острова настолько испещрены «следами» героя, что в Италии, например, трудно отыскать город, который не связывал бы прошлого своей территории или даже собственное происхождение с Гераклом или на худой конец с его сыновьями или друзьями. Микенский герой оказался самым популярным из мифологических персонажей на всем тирренском побережье — от Регия до Массилии.

Попытки осмыслить эту популярность имеют давнюю историю. Долгое время считалось, что столь широкое почитание Геракла в землях Запада — след великой греческой колонизации VIII–VI вв. И действительно, стремление греческих полисов связать свою предысторию с самым популярным из греческих героев нельзя сбросить со счетов, особенно в тех полисах, ойкисты[148] которых, как Дорией, основатель Гераклеи Минойской[149], или Архий, основатель Сиракуз[150], возводили свой род к Гераклу. Поэтому неверно было бы отрицать, что эпоха великой греческой колонизации наложила достаточно заметный отпечаток на мифологическую традицию о Геракле в землях Гесперии. Как справедливо отмечает Н. А. Чистякова, «в крайне трудных условиях греческого освоения западных земель память о страдающем, но всегда побеждающем Геракле была живым примером, утешением и идейной опорой первых поселенцев. Геракл прокладывал им дороги, вел их по труднодоступным и неисхоженным тропам, преодолевал водные преграды, усмирял и пугал грозных богов»[151].

В этой актуальной для переселенцев «доработке» образа Геракла не последнюю роль должен был сыграть популярнейший среди западных греков поэт Стесихор, живший во второй половине VII — начале VI в., т. е. в наиболее интенсивный период греческой колонизации. Из пятнадцати известных нам по сохранившимся фрагментам произведений этого поэта четыре были посвящены Гераклу. При значительной их фрагментарности невозможно установить, каковы напластования на первоначально сложившийся мифологический слой, тем более что изменения, которые обычно вносил Стесихор, носили двойственный характер. С одной стороны, в его произведениях мир западных колоний греков «жил прошлым своих метрополий, мифическая история которых интенсивно переосмыслялась, дополняясь новыми вариантами тем и мотивов», с другой — сами эти предлагаемые поэтом варианты не всегда были деталями, внесенными современниками Стесихора, а подчас оказывались «забытыми на материке и заслоненными гомеровским эпосом древними версиями мифов», ставшими по тем или иным причинам актуальными в землях Западного Средиземноморья[152].

Если ещё несколько десятилетий назад большинство исследователей склонялись к мысли о позднем внесении в картину странствий микенского героя событий, связывающих его с Сицилией и Италией, то с того времени, как отыскались следы бесспорного микенского присутствия на Эолийских островах, в Сицилии и Италии[153], стало возможным датировать первоначальное введение культа Геракла в западных землях микенской эпохой, делая его современным периоду создания основного цикла мифов о Геракле. Таким образом, стремление греческих колонистов подчеркнуть свою связь с Гераклом приобретает несколько иную окраску — оно уходит корнями в те предания, в основу которых легла мифологизированная реальность контактов западного и микенского миров. Но поскольку легендарная традиция относит к Италии наряду с преданиями о Геракле не менее древние мифы об аркадянине Эвандре, а к Сицилии — о критянине Миносе, было бы ошибкой искать в археологическом материале, подтвердившем факт существования микенских контактов с Западом, «маршрут» или «датировку» странствий Геракла. Археология позволяет говорить лишь об общей правомерности традиции, заставляя отказаться от мнения, что мифы о Геракле в Сицилии — поздняя, искусственная конструкция, появившаяся в оправдание захвата «потомком Геракла» Дориеем земель вокруг Эрикса, принадлежащих Гераклу по праву победителя.

Сложность выявления исторического зерна, лежащего в основе легенды об италийских и сицилийских перипетиях Геракла, усугубляется ещё и тем, что, хотя он и самый греческий из греческих героев, образ его синкретичен. Кроме тех побед, о которых так много говорили в древности, он совершил ещё одну — незаметную, но значительную, благодаря чему достиг популярности не только среди греческого, но и среди местного населения как колонизованных, так и не колонизованных греками земель: он победил множество мифологических персонажей негреческого происхождения и вобрал их в свой образ со всеми их аксессуарами. И произошло это столь органично, что, для того чтобы установить имена побежденных богов, науке нового времени пришлось проделать геркулесов труд.

Места побед Геракла над соперниками и конкурентами разбросаны по всему Западу — от Италии и Сицилии и до Испании, включая побережья Галлии на севере и Северной Африки на юге. На этом огромном по античным масштабам пространстве обнаруживаются следы предшественников Геракла, среди которых первое место принадлежит финикийскому Мелькарту.

Ещё в прошлом столетии на основании античной традиции о Геракле, возвращавшемся на родину с быками Гериона, немецкий историк Ф. Моверс пришёл к выводу, что маршрут Геракла отражает географию почитания на острове финикийского божества Мелькарта[154]. Но Ф. Моверс и его последователи совершенно некритично использовали данные топонимики, интерпретируя почти все топонимы острова как семитические. Финикийским заимствованием считали они и существовавший в Сиракузах обряд, по которому в воду бросали жертвенное животное, сравнивая этот обряд с пунийским обрядом Гамилькара, также связанным с тем, что животных топили в море[155]. Между тем сходный обряд был распространен у многих народов и не может быть интерпретирован как специфически финикийский. Однако открытия 60-х годов нашего века показали, что относительно финикийской основы приписываемого Гераклу пути с быками Гериона Моверс был прав. Эти открытия впервые подтвердили реальность финикийской (докарфагенской) колонизации на Западе.

В 1963 г. в Испании, у Алмупесара (провинция Гранада), был найден первый архаический финикийский некрополь VIII–VII вв., ставший особенно знаменитым благодаря обнаруженным в ряде могил египетским алебастровым урнам[156]. Годом позднее на том же средиземноморском побережье Испании близ устья реки Рио Велец на холме Тосканос удалось раскопать финикийское поселение того же периода[157]. Между 1963 и 1965 гг. возобновились раскопки на прилегающем к крайней западной точке Сицилии островке Сан-Пантелео, где в древности находилась пунийская Мотия[158]. Раскопки Мотии начинались ещё в 20-е годы нашего столетия, когда любителю старины Дж. Уайтайкеру, купившему этот небольшой островок, удалось за несколько сезонов выявить значительную часть древнего города, отнесенного им к карфагенской эпохе. Были вскрыты остатки зданий, датированных предположительно временем от VIII до VI в., небольшая (51 × 31 м) искусственная гавань, расположенная в бухте на южной стороне города, часть городской стены и некрополь VIII в. до н. э. Книгу о результатах раскопок Дж. Уайтайкер опубликовал в 1921 г.[159] На протяжении многих лет Мотия оставалась одним из самых многообещающих объектов Средиземноморья. Но научная экспедиция была туда направлена лишь в 1963 г., и после первых же удачных зондажей начались планомерные раскопки, возглавленные В. Тузой. Удалось почти полностью раскопать карфагенский город, нижние слои которого оказались финикийскими. Особенно хорошо сохранилась одна из улиц, по обе её стороны располагались дома, ремесленные и торговые помещения, святилище[160]. Но особый интерес вызвал находящийся за городской чертой тофет, систематически изучаемый под руководством А. Часки с 1964 г.[161] В отличие от известных ранее в различных частях Средиземноморья изолированных погребальных столбиков, возвышавшихся в память о жертвоприношении над захороненными урнами, здесь были обнаружены сотни урн с обуглившимися детскими костями, над которыми высились вотивные стелы. Впервые документируя масштабы жестокого ритуала, открытие, таким образом, пролило свет на традицию, донесенную до нас как классическими авторами, так и Ветхим заветом, сообщающими о погребении жертв в специально отведенных священных местах (тофетах), которые одновременно были и местами сожжения младенцев.

Вместе с тем обилие стел позволило не только глубже понять пунийское искусство вообще и его развитие на сицилийской почве в частности, но и открыло широкие перспективы для изучения более общей проблемы соприкосновения финикийской цивилизации с греческим и италийским миром.

Стелы имеют на передней стороне изображения (обычно высеченные, но иногда и нарисованные) — чаще это человеческие фигуры. Факт совершенно новый, поскольку на стелах, найденных в Карфагене, именно человеческие изображения чрезвычайно редки[162]. Стиль изображения самих фигур подчас настолько напоминает финикийские образцы, что они кажутся попавшими в Мотию из восточнофиникийского мира, минуя Карфаген, а подчас, напротив, в них ощущается влияние близлежащего греческого мира Сицилии[163].

Выделяются два основных образа: женская фигура в длинной гладкой одежде, поставленная фронтально (скорее всего, это финикийская богиня плодородия Астарта), и фигура мужчины с простертой вперёд рукой (жрец или какое-то божество) в высокой заостренной тиаре и одеянии, ниспадающем на отведенную назад ногу. Оба образа представлены в двух вариантах — реалистически и более схематично; нередко фигуры лишь очерчены контурной линией. Возможно, некоторые изображения просто не завершены, но, как полагает С. Москати, было бы неверно исключить умышленную абстракцию. Кроме изображений человека, мы находим на стелах Мотии схематические символы божества — от самых элементарных (таких, как квадрат или прямоугольник) до более сложных (например, стилизованное изображение согнутого человеческого тела). Эти стелы особенно похожи на карфагенские. Тенденции, которые так четко выявляет материал стел, прослеживаются и в других находках, подтверждающих то относительную автономию Мотии, то её связь с метрополией (Карфагеном) или даже непосредственно с восточнофиникийскими центрами, то греческое влияние, иногда столь значительное в терракотах, найденных на территории Мотии, что приходится говорить даже не о пунийском искусстве с вкраплениями в него греческих мотивов, а о собственно греческом производстве, будь то импорт или местная работа по греческим образцам[164].

На небольшом островке у юго-западной оконечности Сардинии был расположен другой пунический центр — Сульцис. Раскопки начинались там в 1954 г.[165], но систематически стали вестись лишь в 60-е годы[166]. На возвышении, рядом с выявленной уже крепостью, был обнаружен тофет, который можно сопоставить только с тофетом Мотии. Находился он у самой скалы и был соединен несколькими помещениями с крепостными стенами. Стратиграфия святилища позволяет четко различить фазы его развития начиная с VIII в. до н. э. Преобладание реалистических изображений человека над геометрическими сближает искусство Сульциса с Мотией, но в отличие от Мотии на стелах Сульциса заметнее греческое влияние. Впрочем, это специфика художественного производства Сульциса, а не Сардинии: в другом сардском центре производства стел, Норе, греческое влияние вообще не засвидетельствовано. Особенно ощущаются греческие мотивы в постоянно встречающемся на стелах изображении женщины с диском, прижатым к груди: они — и в появлении двух колонн с небольшим фронтоном и акротериями, между которыми поставлена женская фигура, и в складках её одежды. Правда, есть стелы, где женщина с диском трактована примитивно и схематично, но их немного. Что касается изображений мужских фигур, они в тофете Сульциса редки и все в восточном стиле, без каких бы то ни было греческих черт. Это или фронтально стоящая фигура, или фигура, изображенная в движении в профиль. Сравнительно широко представлены стелы с изображениями животных, чаще всего баранов. С геометрическим орнаментом найдено всего несколько стел [167].

Тофет, с которого начались раскопки Сульциса, составляет лишь небольшую часть древнего поселения. О значительности города свидетельствуют мощные участки стен, остатки порта с искусственной дамбой, соединяющей его с материком, и само расположение на «высоте». Функции такой «высоты», по справедливому замечанию С. Москати, были не столько религиозными, сколько военными. Обширный участок долины занимал некрополь[168].

Новые перспективы в изучении финикийско-пунической колонизации Запада открыли раскопки на юге Сардинии в Монте Сираи, начавшиеся в 1963 г. после случайной находки годом раньше нескольких карфагенских стел. Впервые был обнаружен выдвинутый на четыре километра от морского побережья форпост финикийского владычества в Сардинии. Эта крепость, воздвигнутая в VII в. до н. э. выходцами из Сульциса на месте захваченного и разрушенного ими нурагического центра, была окружена мощными стенами, во многих местах упиравшимися в естественную скалу. Находясь на вершине холма, она господствовала над всей окружающей местностью, защищая колонистов побережья от неожиданных нападений местного населения, оттесненного в горы внутренней части острова. В пределах городских стен располагался акрополь, вход на который открывался узкими воротами с башнями по краям. На территории акрополя находилось святилище, за ним — жилой квартал, храм с тофетом и некрополь с выбитыми в скале могилами[169]. Перед нами, таким образом, небольшой военный центр, в котором жил гарнизон с семьями и в то же время было налажено художественное производство.

Местное население не примирилось с появлением в его землях финикийской крепости, и слой со следами разрушений свидетельствует о том, что одно из нападений в VI в. до н. э. увенчалось успехом; разгром оказался настолько сокрушительным, что крепость была восстановлена не ранее, чем через полстолетия. Но вскоре финикийцам пришлось уступить её карфагенянам, повсеместно занявшим места поселений финикийцев. Первое время карфагенская крепость продолжала жить по-прежнему, сохраняя привычное производство. Интересно отметить, что если стелы тофета близки к образцам Сульциса, то терракоты или повторяют типы, известные в Карфагене, или аналогичны ближневосточным. Это позволяет не в меньшей мере, чем для Сицилии, говорить о прямых связях крепости с Финикией даже в период карфагенского господства в Сардинии, выделяя из финикийско-пунических памятников чисто финикийский элемент[170].

Раскопки Сульциса и его крепости в Монте Сираи дают исключительно интересный материал для понимания отношений финикийских и сменивших их карфагенских колонистов с местным населением. Финикийцам, занимавшим узкую прибрежную зону, не удалось подчинить себе нурагическое население острова: сил колонистов, чьи метрополии находились на другом конце Средиземноморья, было явно для этого недостаточно. Карфагенская экспансия, напротив, была успешней — и потому, что карфагеняне имели опыт борьбы с ливийцами и нумидийцами Африки, и потому, что Карфаген был близко и колонисты всегда могли рассчитывать на помощь. В результате финикийско-пунический центр в Монте Сираи постепенно утратил своё военное значение: уже не имея необходимости защищать Сульцис с тыла, карфагеняне передают бывшую крепость замиренным сардам, и вплоть до I в. до н. э. она существует как обычное сардское поселение. Вместе с тем только в период карфагенской колонизации наблюдается взаимное влияние религиозной идеологии. Так, в карфагенских могилах Монте Сираи иногда появляется у входа символ чисто пунической богини Танит, но в перевернутом виде, подобно тему как в древнейших могилах местного населения символы богов изображались перевернутыми. В то же время среди сардских бронзовых статуэток мы встречаем фигурку солнечного божества в образе воинственного Мелькарта, но с сардскими атрибутами власти. Финикийский Мелькарт в его сардском переосмыслении был отождествлен греками, посещавшими побережье Сардинии в карфагенскую эпоху, с другом Геракла Иолаем, возможно, потому, что одно из главных племен острова называлось «иолаи».

Все эти многочисленные открытия коренным образом изменили ситуацию в' области изучения финикийской колонизации. К разрозненным сообщениям античных авторов прибавились археологические данные, причём не одного, а нескольких регионов Западного Средиземноморья, которые подтвердили, что ещё до захвата в VI в. до н. э. тех же земель карфагенянами финикийцы активно их осваивали синхронно с появлением в Сицилии первых греческих колоний. Более того, недавними раскопками греческого поселения, известного античной традиции как древнейшее[171], на лежащем в Неаполитанском заливе островке Питекусса (Искья) были неожиданно обнаружены типично финикийские захоронения и даже финикийские надписи[172]. Тот факт, что финикийцы были «вкраплены» среди греческого населения колонии Питекуссы, позволяет думать о практике проживания в местных поселениях и тех финикийцев, о которых Фукидид (VI, 2, 6) писал, что они жили до массового прибытия греков на мысах и островках вокруг всей Сицилии.

Первую фазу финикийской колонизации Запада С. Москати документирует находками в Центральном Средиземноморье, относя начало финикийской экспансии к концу II тысячелетия до н. э., и приходит к выводу, что финикийские мореходы плыли в Иберию вдоль побережья Ливии. От этого главного маршрута в районе будущего Карфагена или несколько ближе к Египту отрезок пути вел через острова Пентеллерия и Мальта к Сицилии, а затем через Сардинию к Балеарским островам[173]. В отличие от С. Москати французская исследовательница К. Пикар полагает, что финикийские корабли, отправлявшиеся из Тира, проплывали мимо Кипра, вдоль южного побережья Малой Азии, мимо Греции, вдоль южного берега Италии, обходили опасный Мессинский пролив и плыли вдоль восточного берега Сицилии; после Сицилии путь раздваивался: один маршрут проходил вдоль северного побережья Ливии, другой (северный) пролегал мимо Сардинии к южному побережью Галлии и затем вдоль Балеарских островов к конечному пункту — Иберии[174].

Таким образом, активное проникновение финикийцев в Иберию и в земли на пути к этому богатому серебром полуострову до колонизации тех же регионов карфагенянами доказано археологически, и это дает основание говорить о почитании там Мелькарта. Правомерность вывода о слиянии в греческих мифах приписываемых Мелькарту деяний с подвигами Геракла на Западе подтверждает тщательный анализ Ю. Б. Циркиным гораздо более скудной традиции, касающейся Испании[175]. Исследователь убедительно доказывает, что за описанием у римского поэта Силия Италика подвигов Геракла, изображение которых украшало ворота гераклейона в иберийском городе Гадесе, стоят подвиги Мелькарта[176].

Вместе с тем открытие в Сицилии микенских памятников требует по возможности четкого разграничения микенского Геракла и финикийского Мелькарта, с ним отождествленного. Однако пока единственно надежный критерий для подобного разграничения — критерий географический. Восточная часть острова, где были обнаружены микенские памятники, является преимущественно областью почитания микенского Геракла, а Западная Сицилия, где таких памятников не найдено и где есть многочисленные топонимические следы финикийского присутствия, — регион финикийского Мелькарта. Естественно, это не исключает в ряде случаев контаминации образов: в позднейшей обработке мифов греческими колонистами микенский Геракл и финикийский Мелькарт, почитавшийся до греков в Сицилии, должны были слиться в единый образ.

Ещё более сложную картину почитания Геракла дает Италия с её множественностью народов и культур. В Южную Италию, где существовали микенские колонии, культ Геракла, скорее всего, был занесен микенцами. В Средней Италии независимо от них могли жить переселившиеся на полуостров пеласги, которых Геродот считал учителями эллинов во всех областях светских и религиозных знаний (II, 51 и след.). О почитании Геракла, в Италии уже в глубокой древности известно по смутным преданиям, сохраненным поэтами и историками времени Августа, особенно Вергилием и Дионисием Галикарнасским. Древнейшую надежную документацию дают этрусские иконографические и эпиграфические памятники.

На этрусский слой в формировании мифов о Геракле было обращено внимание в 20-е годы нашего столетия[177]. Впервые Геракл под этрусским именем Херкле представлен на бронзовой облицовке колесницы конца VII в. до н. э., найденной недалеко от Перуджи. А уже к V в. относятся многочисленные изображения Херкле на этрусских зеркалах, скарабеях, геммах, показывающих его как в ситуациях, близких к греческим мифам, так и совсем на них не похожих[178].

Почитание этрусского героя значительно в большей мере, чем контакты Италии с микенским миром, объясняет то обилие в Италии святилищ, алтарей и просто священных мест, связанных с Гераклом, о котором сообщает Дионисий Галикарнасский.

Именно поэтому и у Стесихора, и у историков Сицилии, опиравшихся как на местную традицию, так и на представления, привезённые колонистами с родины, мифологический сплав должен был быть особенно пестрым, и поэтому выявить его составные элементы очень непросто. Колонистам предстояло ассимилировать и переосмыслить все, что имело отношение и к этрусскому Херкле соседней Италии, и к финикийскому Мелькарту, которого греки издавна отождествляли с Гераклом[179], и к наиболее древнему из образов этого героя — Гераклу микенскому.

Второй по величине остров Средиземного моря Сардиния в отличие от Сицилии не примыкает к Италии, а находится в некотором удалении от неё. Древние мореходы могли добраться до него без особых трудностей. Но существовали препятствия иного рода, отдалившие Сардинию от культурных влияний и сделавших её недоступной для греческих колонистов. Внутренняя часть острова была заселена воинственными племенами, а побережье с давних пор захватили финикийцы, затем карфагеняне, которые в союзе с тирренами-этрусками нанесли грекам чувствительный удар, заставив их таким образом забыть дорогу в Сардинию.

Эта военно-политическая ситуация отразилась на греческих преданиях о Сардинии — единственной из земель, лежащих к западу от Балкан, которую не «посетил» Геракл. У её берегов не скитался Одиссей; многостранствовавший Эней не высаживался ни в одной из её гаваней. С Сардинией творцы греческих мифов связали судьбы лишь двух второстепенных героев — Аристея и Полая, о деяниях которых наиболее подробно рассказывает Диодор в четвертой и пятой книгах «Исторической библиотеки».

Согласно Диодору[180], Аристей — сын Аполлона и нимфы Кирены. Получив в награду от бога примыкавшую к Египту часть Ливии, Кирена воспитала там первенца, научив его приготовлять молочные продукты, делать ульи, выращивать оливу. В свою очередь, Аристей должен был научить тому же людей. Первым местом, где он использовал эти знания, и была Сардиния, тогда ещё безлюдная: «Аристей поселился на острове и полюбил его за красоту. Он распахал его и засадил растениями». Оставив в Сардинии двух сыновей — Харма (Дающего радость) и Калликарпа (Прекрасноплодного), герой отправился в Сицилию, чтобы передать и её обитателям блага культуры.

Диодор сообщает два других имени Аристея — Номий (Пастух) и Агрей (Охотник), раскрывающие содержание образа. Это культурный герой, заменивший собой первобытных богов местного населения, занимавшегося охотой и скотоводством. О совмещении культа Аристея с каким-то местным культом говорит само имя Аристей — чисто греческое, но вместе с тем поддающееся переводу: Лучший, что позволяет думать о замене этим именем местного со сходным значением.

О цивилизаторской деятельности героя писал и автор труда «Об услышанных чудесах», который в древности приписывали Аристотелю. Он вносит любопытные подробности: до появления Аристея остров был не просто безлюден, на нём обитали «огромные и многочисленные птицы». Аристей же, будучи «опытнейшим в земледелии», превращает его в «цветущий и очень плодородный», и новое запустение связано с появлением карфагенян, уничтоживших культурные растения[181].

Иные сведения об Аристее сохранил Солин, автор хотя и поздний, но опиравшийся на труды тех же ранних сицилийских историков, что и Псевдо-Аристотель, и Диодор. Солин не пишет о том, что Аристей принёс на остров земледельческую культуру, зато сообщает, что герой основал в Сардинии город и назвал его Каралисом[182], этот Каралис известен традиции как финикийская колония. Версия Солина дает основание думать, что за Аристеем скрывается не только местный, но также и финикийский герой.

Не менее тесно связан с Сардинией и другой греческий герой — Иолай, племянник Геракла и его верный спутник. Он появляется на острове как предводитель группы колонистов беотийского происхождения, которых миф делает сыновьями Геракла (Гераклидами), переселяющимися из Афин, куда тот же Иолай переправил их после смерти Геракла. Диодор подчеркивает, что Иолай «сделал остров плодоносным и славным». Он основал там города, разделил земли равнин по жребию между поселенцами, соорудил гимнасий, «большой и роскошный», и «многое другое», необходимое для счастливой жизни. Вызванный им из Сицилии Дедал соорудил на острове башни (Диодор называет их дедалейями[183]). О возведении знаменитых сардских башен-пурагов пишет и Псевдо-Аристотель, именуя их толосами и приписывая их строительство непосредственно Иолаю[184]. О дальнейшей судьбе Иолая в Сардинии античные авторы рассказывают по-разному. Диодор Сицилийский, используя какую-то местную сицилийскую традицию, повествует, что, устроив будущее Гераклидов, герой решил вернуться на родину и по дороге провел немало времени в Сицилии, где пользовался с тех пор немалыми почестями (IV, 24, 1; IV, 30, 3). Павсаний, напротив, уверяет, что даже фиванцы, показывая у себя героон с гробницей Иолая, не спорят, что дни свои он окончил в Сардинии (IX, 23, 1).

Память о деяниях Иолая, по мнению Диодора, сохранилась в названиях самой плодородной равнины каменистого острова — «Иолайя» и одного из главных племен Сардинии — «иолаи» (V, 15, 1). Согласно Павсанию, и во II в. н. э. в Сардинии все ещё оставалось место, называвшееся Иолайей, и местные жители поклонялись этому герою (X, 17, 4). Существование такого рода названий лучше всего объясняет истоки преданий об Иолае в Сардинии. Хорошо известный беотийский герой был «переселен» в Сардинию, поскольку имя его оказалось созвучным с топонимом и этнонимом.

Таким было представление древних об Иолае на Западе, где он существует самостоятельно, без Геракла, хотя и выполняет долг дружбы по отношению к его потомкам. Обычно же, говоря об Иолае, авторы подчеркивают, что он «вместе с Гераклом совершил большую часть подвигов», «добровольно принял участие в трудах Геракла», «был постоянным спутником Геракла»[185]. Однако при этом ни один из древних авторов, не жалевших красок при описании деяний Геракла, ничего не сообщает о конкретной стороне этого участия (если не считать рассказа о помощи в уничтожении лернейской гидры) — странность, которая не может не насторожить.

Если внимательней всмотреться в мифологические судьбы обоих героев и в традиции, связанные с их почитанием, окажется, что синхронность, из которой исходят легенды, повествуя о жизни и подвигах Геракла и Иолая, просто исчезает. То, что рисуется в мифе как беззаветная дружба, на самом деле «поглощение» более древнего героя менее древним. Современной наукой установлено, что Иолай первоначально не спутник Геракла, а древний беотийский герой, имевший места культа в Фивах, где в его честь проводился праздник иолейя, впоследствии переименованный в гераклейю[186].

Оттесненный младшим, но более популярным героем со своих первоначальных позиций, Иолай был переосмыслен и превращен в спутника Геракла и соучастника всех его деяний, в которых растворились его собственные подвиги (наверняка числившиеся за ним, как за всяким мифологическим персонажем). Но ещё до того, как беотийский Иолай был «поглощён» микенским Гераклом, он был перенесен греками в Сардинию, скорее всего потому, что имя его было созвучно имени жившего на острове народа иолаев и названию равнины. И там он вобрал в себя черты как финикийских, так и местных божеств, подобно тому как почитавшийся в Сицилии Геракл носит на себе отпечаток финикийского Мелькарта.

Той несомненной значимости Иолая в религиозном мире Сардинии, о которой мы узнаем из сообщений античных авторов, более всего соответствует место, занимаемое божеством, скрывающимся под латинским именем Sardus Pater (Отец Сард). В 60-х годах раскопками финикийского храма в Антасе (внутренняя территория Сардинии) была подтверждена тождественность этого божества финикийскому Сиду: в храме Отца Сарда (эта идентификация не вызывает сомнений ввиду наличия слов «Sardus Pater» в латинской надписи на архитраве) обнаружено два десятка финикийских вотивных текстов с посвящениями Сиду[187]. Если вслед за С. Москати[188] идентифицировать Сида также и с Иолаем, фигурирующим вместе с Гераклом среди богов-поручителей договора Ганнибала с Филиппом V, чей текст приводит Полибий (VII, 9, 2–3), то можно говорить о достаточно давней традиции отождествления греческого героя с карфагенско-финикийским божеством, в свою очередь сближающимся с главным богом местного сардского населения.

Финикийские черты Иолая отчетливо прослеживаются также и в мифе о борьбе Геракла с Тифоном (Йамму). Миф этот, дошедший до нас в переложении Афинея[189], приписывает Иолаю оживление умершего Геракла, тело которого помогает ему разыскать перепел, служивший у финикийцев обычно жертвенным приношением.

Что касается сардского слоя в образе Иолая, то он впервые был замечен французским исследователем Ж. Байе при сравнении этрусских вариаций этого образа[190]. На основе изучения иконографических памятников, связанных с этрусским Виде (соответствующим Иолаю[191]), ему удалось установить, что Иолай на Западе принял несколько иной облик, чем в балканской иконографии. Непривычная иконография, по его мнению, создана этрусками, придавшими Виде облик сардского божества войны. Пути знакомства этрусков с сардскими религиозными образами обычно связывают с торговыми контактами этрусских городов с Сардинией. В свете гипотезы, предложенной в 1980 г. советским этрускологом А. И. Немировским, становится ясно, что тиррены, до того как слиться с заселявшими север Апеннинского полуострова пеласгами и дать начало народу этрусков, на протяжении нескольких столетий жили в Сардинии[192].

Образы «культурных героев» Аристея и Иолая вписываются в более широкую картину этнических перемен в Сардинии, нарисованную Павсанием (X, 17).

Первыми, утверждает Павсаний — подчеркивая при этом, что передает общепринятое мнение, — на остров прибыли на кораблях ливийцы во главе с Сардом. По имени Сарда и стал называться остров, который до того был известен бывавшим там «по торговым делам» грекам под названием Ихнусса из-за сходства его контуров со следом человеческой ноги (след — по-гречески ίχνος). Пришельцам не удалось вытеснить местное население, и они поселились рядом. Эта первая волна переселенцев мало чем отличалась от коренных жителей — строить города ни те ни другие не умели и «жили, рассеявшись повсюду, в хижинах и пещерах, как кому придётся».

О втором потоке пришельцев, следуя традиции, Павсаний писал, что они явились из Греции и возглавлял их зять Кадма Аристей. Павсанию известно, что некоторые авторы присоединяли к возглавленным Аристеем колонистам также и Дедала, но сам он решительно отвергает это мнение по хронологическим соображениям — Дедал жил в то время, когда в Фивах царствовал Эдип (т. е. в третьем после Аристея поколении). Вторые переселенцы, как полагает Павсаний, может быть, и владели искусством строительства городов, да были слишком малочисленны и слабы, чтобы приступить к постройке хотя бы одного города.

Третий поток колонистов Павсаний связывает с иберами, во главе которых стоял Норак, и построенная им Нора была первым городом острова (Павсаний подчеркивает, что так считают сами обитатели острова).

Что касается Иолая, он относится к четвертому потоку колонистов. Возглавленные им Гераклиды и жители Аттики, составившие войско героя, выстроили и заселили город с многообещающим названием Ольвия, что в переводе означает Благодатная. Кроме того, афиняне отдельно заложили город Огрилу, о названии которого Павсаний не мог сказать ничего определенного — то ли оно было дано по какому-либо из афинских демов, то ли в войске был какой-то Огрил, оставивший городу своё имя. Если следовать античной системе счета по поколениям, было это четыре поколения спустя после предыдущей греческой волны (возглавленной Аристеем) и за поколение до Троянской войны.

Все остальные перипетии в жизни населения этого исключительно плодородного острова связывались уже со временем после Троянской войны. Говорили, что часть кораблей с бежавшими на них вместе с Энеем троянцами была прибита ветрами к Сардинии и троянцы смешались с жившими на острове эллинами; что много лет спустя почти всех эллинов истребили в кровопролитной войне вновь появившиеся на острове — на этот раз с большим флотом и войском — ливийцы; что троянцам удалось бежать в горы и занять недоступные высоты; что в горах скрылись от новых колонистов и корсы, незадолго до того вытесненные с Корсики внутренними междоусобицами; что впоследствии всех обитателей Сардинии, кроме осевших в неприступных горах илионцев (троянцев) и корсов, покорили карфагеняне. Но все это относили уже ко временам после Иолая.

Что же дает археология для понимания греческих преданий о Сардинии?

Выходцы из Восточного Средиземноморья, в том числе балканского мира, появились в западных землях в середине II тысячелетия до н. э.[193] В Сардинии это совпадает с началом так называемой нурагической культуры, до сих пор вызывающей споры в науке.

Самую примечательную особенность этой культуры составляют около семи тысяч гигантских башен, разбросанных по всей территории острова. Местное население называет их нурагами. Они веками использовались в качестве каменоломен, многие из них бесследно исчезли, да и те, что уцелели, сохранились далеко не одинаково. От некоторых остались на поверхности лишь едва заметные возвышения, почти сливающиеся с каменистой почвой, другие — как и прежде, поднимаются в небо мощными усеченными конусами.

С тех пор как в середине XVI в. нураги были впервые описаны путешественниками, споры вызывало буквально все: время, к которому их следует относить; народ, их создавший; происхождение названия[194], наконец, само их назначение. Им приписывали самые разные функции, считая их то храмами огня, то сигнальными башнями, то усыпальницами вождей, то жилыми домами, но в результате восторжествовало мнение о сочетании функций жилища и крепости, внутри которой в случае опасности могли укрываться жители расположенного вокруг нурага поселения. В пользу этого мнения свидетельствует то, что нураги обычно сооружались у входа в ущелья, на подступах к горным долинам и рекам, на хребтах и высокогорных плато, т. е. в удобных для наблюдения местах. О военном назначении говорит и их конструкция в виде усеченных конусов в один или несколько этажей с винтовыми лестницами внутри массивных стен, с бойницами, с завершающими последний этаж террасами, дающими возможность обходить башню кругом[195].

Собственно научное изучение нурагов могло начаться лишь в конце XIX в., когда впервые Э. Пайсом была обобщена античная традиция о Сардинии и начались археологические раскопки[196]. Однако, будучи слишком разрозненными и эпизодическими, они лишь увеличили число неясных вопросов. По-настоящему обширный и разнообразный археологический материал дали первые три десятилетия XX в. В послевоенные годы раскопки в Сардинии продолжались с использованием как самого современного тогда радиоуглеродного метода определения абсолютного возраста, так и аэрофотосъемки для выявления планировки нурагов и целых нурагических комплексов; была составлена археологическая карта острова[197].

Если первые попытки датировки нурагов, предпринятые в начале нашего столетия, дали конец II тысячелетия до н. э., то в дальнейшем радиоуглеродный анализ обугленных балок двух (кстати, по типу далеко не самых ранних) нурагов показал в одном случае 1470±200 г. до н. э., в другом — около 1399 г. Внутри почти полуторатысячелетнего периода существования нурагов оказалось возможным установить более дробную периодизацию. Большинство исследователей придерживается хронологической схемы Дж. Лиллью: архаический нурагический период — время средней и поздней бронзы (около 1500–1000 гг.), средний нурагический период — время расцвета нурагической культуры, вступившей в ранний железный век (около 1000–600 гг.), и поздний нурагический период — время упадка — от карфагенского до римского завоевания[198]. Таким образом, появление на острове микенских мореплавателей совпадает с эпохой формирования нурагической цивилизации, а время великой греческой колонизации VIII–VI вв. (хотя и косвенно, но все же затронувшей Сардинию) — с периодом её расцвета.

Самые первые нураги — это, как правило, одноэтажные конические башни с единственной комнатой внутри, вход в которую располагался или на уровне земли, или (значительно реже) на высоте от 1 до 2 м, что предполагало использование приставных лестниц, по ним можно было попасть также и на внешнюю террасу. Но и столь простые по конструкции нураги завершались ложным сводом, который образовывали набегающие друг на друга ряды каменной кладки. К концу II тысячелетия до н. э. конструкция нурагов, не меняясь в своей основе, проделывает значительную эволюцию в сторону усложнения: центральная комната с нишами в толще степы перестает быть единственным помещением — увеличивается число этажей, соединенных винтовой лестницей, появляются дополнительные помещения в толще стен. Многие из возникших в XV в. до н. э. нурагов постепенно достраиваются, перестраиваются, расширяются, образуя целые крепостные комплексы, включающие от двух до пяти нурагов.

Комплексы эти или представляют собой простое соединение нескольких башен, или имеют дополнительный пояс мощных стен в форме многоугольников или неправильных эллипсов, укрепленных на поворотах более низкими башенками[199].

Размеры башен отличаются исключительным разнообразием. В среднем внешний их диаметр — около 11 м, а внутренний — около 4,5 м, хотя встречаются нураги, внешний диаметр которых доходит до 14 м (впрочем, этот максимальный диаметр — редкость); есть и такие, диаметр которых едва достигает 9 м. Минимальная величина внутреннего диаметра — 3,75 м, максимальная — 7,5 м. Соотношение внешнего и внутреннего диаметров у основания башни колеблется от 4: 1 до 1,5: 1, в среднем оно составляет 2,4: 1, т. е. толща стен превышает диаметр внутреннего пространства первого этажа, как правило, примерно в 2,5 раза. Высота главного помещения первого этажа чаще всего раза в полтора больше его ширины и обычно колеблется в пределах 7,5 м, хотя известны нураги, где она не превышает 5 м. Максимальная высота самих башен в древности доходила до 18–21 м, сейчас самый высокий нураг достигает 17,5 м[200]. Как установлено на материале хорошо изученного северо-запада Сардинии, около 73 % нурагов располагалось от ближайшего источника на расстоянии менее 400 м, чаще — в 200–250 м[201].

Вокруг некоторых нурагов обнаружены поселения, занимающие небольшое пространство, — так называемые пурагические деревни (в настоящее время их насчитывается около сотни, и относятся они в основном к VIII–VI вв.). Скученность объясняется не нехваткой земли, а соображениями обороны: размер укрепленной деревни определялся дальностью полета стрелы, пущенной с башни. Обычное число хижин — от сорока до двухсот. По размерам они не велики (их единственное внутреннее помещение обычно имеет в диаметре 4–5 м), но толщина каменных стен достигает до 1–1,75 м. По форме они были круглыми или овальными и завершались (как показывает воспроизводящая такую хижину могила, выбитая в скале) конической крышей. Следы штукатурки позволяют думать, что конус крыши складывали из ветвей, как в современных жилищах сардских пастухов, внешне почти не отличающихся от древних хижин[202].

Вблизи нурагических деревень нередко сооружались архитектурно оформленные колодцы, состоявшие из толоса, лестницы, ведущей к воде, и атрия (вестибюля), снабженного каменными сидениями, иногда с небольшими каменными столбиками по бокам, предназначенными для жертв божествам воды. По мнению знатока древнесардской архитектуры Э. Конту, форма священных колодцев навеяна архитектурой нурагов — это как бы полуподземные нураги.

О религиозных представлениях обитателей нурагических деревень можно судить также по массивным погребальным сооружениям, давно известным местным жителям под названием «могилы гигантов». К настоящему времени их выявлено 322 в провинциях Кальяри, Нуоро и Сассари — все рядом с нурагами. Это коллективные могилы в виде крытого коридора с полукруглой площадкой у входа. Длина таких могил, в которых находят от двадцати до шестидесяти скелетов, в среднем составляет 15–16 м (с коридором около восьми метров при метровой его ширине и почти двухметровой высоте), но встречаются погребения и больших и меньших размеров (самая длинная могила — 28,3 м, самая короткая — 8,53 м; самый длинный коридор — около 18 м, самый короткий — едва превышает 4 м). Но, пожалуй, наиболее интересная часть «могил гигантов» — открывающая доступ в могилу площадка, полукруг, создаваемый постепенно понижающимися от центра ортостатами (прямо поставленными каменными монолитами). В этом сомкнутом ряду грубо обработанных массивных камней, образующих внешнюю стену священной площадки, центральный монолит выделяется и великолепной обработкой, и грандиозностью (в среднем около 3,5 м, но в ряде могил достигает 4,5 м). В нижней части этого монолита — невысокий арочный вход, через который в могилу можно лишь вползти. Каменные крылья входа обычно раза в два превышают общую ширину могилы, в среднем достигая от одного края площадки до другого около 14 м. На самой площадке, служившей местом священных церемоний, иногда находят каменные алтари и вкопанные в землю камни, обтесанные в виде конуса с двумя утолщениями (глазами), видимо символизирующие покойника.

К началу развитого нурагического периода появляется ещё один тип построек — массивные сооружения с монументальным входом, отличающиеся от обычных жилищ не только значительным размером, но и формой. Их принято считать храмами. Таких сооружений насчитывается всего пять, все пять в южной и центральной частях острова[203].

В священных колодцах, священных пещерах, храмах, а с IX в. до н. э. также и в некоторых помещениях гражданской архитектуры и иногда в могилах лиц высокого социального положения археологи находят небольшие бронзовые фигурки[204]. Эти бронзетти, как принято их называть, впервые дали возможность представить обитателей докарфагенской Сардинии, которые казались грекам безликой массой, вбиравшей в себя сменяющие друг друга потоки иноземцев, приносивших с собой кто землепашество, кто искусство строить города. Восполняя отсутствие местной письменной традиции, бронзетти характеризуют общественную среду, одежду, вооружение, занятия, представления о богах, художественный вкус и интересы обитателей пурагов. Все фигурки, число которых достигает почти пятисот, — результат индивидуальной творческой работы: ни одна из них не повторяет другую. Люди изображены в самых различных позах — стоящими, сидящими, идущими, борющимися, одиночками и парами. По особым кинжальчикам и другим знакам священной власти могут быть выделены лица высокого общественного положения (вожди, цари-жрецы). Наиболее распространены статуэтки воинов с обычным для древней Сардинии вооружением (луки, мечи, пращи). Видим мы также пастухов, музыкантов, участников жертвоприношений, атлетов. Очень интересно фантастическое существо (скорее всего, божество войны) с четырьмя руками, держащими два меча и два щита. На голове у него — шлем с двумя рогами, этим характерным для «народов моря» священным символом бога-быка[205] (вспомним изображения «священных рогов» на Крите). Не до конца понята фигурка юноши с тройным сосудом за спиной. Исследователи, в частности Дж. Лиллью, последнее время интерпретируют её как Аристея, несущего людям свои дары — зерно, оливки, виноград. Если эта интерпретация верна, то находка подкрепляет мысль о том, что греческий Аристей вобрал в себя черты какого-то местного земледельческого божества.

Массовые раскопки, давшие картину «подлинно архитектурной цивилизации великих строителей», как выразительно охарактеризовал нурагическую культуру Э. Конту[206]не решили до конца многих связанных с нурагами проблем, прежде всего вопроса об этнической принадлежности их строителей.

В пользу наличия в нурагической культуре восточного элемента свидетельствуют данные антропологии. С микенским миром-сближают эту культуру и толосы, характерные для Эгеиды. Дж. Лиллью показал обилие микенских следов также и в керамике[207].

Особенную остроту споры о местном, микенском или западном (иберийском) происхождении нурагов приобрели в последние десятилетия, когда появилась возможность сравнения с предшествующими культурами Сардинии.

Выяснилось, что Сардиния была заселена ещё в палеолите, задолго до того, как её каменистая почва покрылась сетью нурагов[208]. Это было крупное открытие, потому что до недавнего времени следы человека находили там лишь в позднем неолите! Население, впрочем, было немногочисленно, и даже неолитических стоянок, относящихся к концу III тысячелетия до н. э., в Сардинии очень мало.

А затем появилось энеолитическое население. На острове, четыре пятых территории которого покрыто горами, оно оставило «каменные следы»: это круги мегалитов, стоящих, подобно ножам или мечам, вокруг каменного «ящика» с коллективным захоронением, и искусно выбитые в скалах гроты, поражающие своим разнообразием — от простого квадрата или ротонды до колоссальных склепов с выходами в виде колодцев или с коридорами, в которых пробиты прямоугольные окна. Окна на отвесных скалах производят столь странное впечатление, что местное население называет такие пещеры «домами ведьм».

Нурагической культуре непосредственно предшествует культура, получившая название по месту находки первых её памятников — Сан-Микеле (около 2000–1550 гг.). Сосредоточена она главным образом в западной части острова, на узкой полоске плодородной земли и на ограничивающих её скалах. Население именно этой культуры с развитием производства и ростом плотности населения впервые ощутило потребность в постройке жилищ. Раскопано до трех десятков энеолитических поселений первой половины II тысячелетия до н. э., состоящих из 50–60 хижин. От них остались фундаменты — каменные или глинобитные овалы диаметром от четырех до пяти метров. В поселении, занимавшем полтора-два гектара, жило примерно 200–300 человек. Как считает большинство археологов, культура Сан-Микеле — сардская в том смысле, что сформировалась она на почве Сардинии, однако доказано, что каждая из её характерных черт в отдельности — восточносредиземноморского происхождения: это практика использования одних и тех же склепов и для жилья, и для погребений; сходство как орнаментов Сардинии и Крита, так и сардских статуэток, найденных в слоях культуры Сан-Микеле, и кикладских идолов эпохи энеолита; общие мотивы в украшении стен усыпальниц изображениями бычьих голов и спиралями, закручивающимися наподобие ладьи и очень напоминающими критские[209]. Все это заставляет думать об участии выходцев с Востока, особенно с Крита, в формировании культуры Сан-Микеле в Сардинии и энеолитических культур соседних с Сардинией Балеарских островов, Мальты, Южной Иберии, обнаруживающих сходство и с энеолитом Сардинии, и с энеолитом эгейского мира[210].

Таковы энеолитические культуры, хронологически предшествующие времени строительства нурагов. И в двух первых культурах нурагической Сардинии — Буннонаро (Западная Сардиния) и Монте Кларо (юго-восточная часть острова) — черты некоторой преемственности с сардским энеолитом несомненны, особенно в керамике и в обрядах захоронения[211].

Высказывалось предположение, что своеобразная форма нурагов была вызвана необходимостью оборонять пастбища в межплеменной борьбе в условиях каменистого острова. Сторонники этого мнения связывали появление нурагов с энеолитической традицией строительства круглых хижин, в куполообразных потолках которых усматривали аналогию с нурагическим куполом[212]. Но примитивное переплетение ветвей на потолке хижины, обычное для многих народов, стоящих на низком уровне развития, несопоставимо се сложней конструкцией каменного свода. К тому же конические башни-нураги — не только сардская специфика. В середине II тысячелетия до н. э., когда на Сардинии сооружались первые нураги, на соседних Балеарских островах и на Корсике появились близкие по форме и назначению усеченные башни-конусы. На Балеарских островах их называют талайотами, на Корсике — башнями («торре»)[213]. Именно поэтому большинство исследователей искали истоки возникновения нурагического толоса за пределами Сардинии — в Иберии, Африке, Эгеиде.

Дж. Лиллью подчеркивал, что до XVI в. и в Сардинии, и на Корсике, и на Балеарских островах толос был абсолютно неизвестен даже в самой архаической форме; распространение его началось на рубеже XVI–XV вв., т. е. именно с того времени, когда микенцы начали выходить за пределы Балканского полуострова. Не случайно Псевдо-Аристотель называл сардские сооружения тем же словом, что и микенские купольные гробницы, — толосами. Также и термин «Δαιδαλεια», введенный Диодором и образованный от имени Дедала, говорит о том, что древние проводили параллель с постройками Эгеиды, хотя там купольная конструкция встречается исключительно в погребальных сооружениях[214].

Показательно, что около некоторых нурагов были обнаружены медные слитки с минойскими знаками линейного письма А, датировка которых колеблется от 1500 до 1050 г. Они сходны с теми слитками, которые использовались в качестве денежного эквивалента на Крите и Кипре. Часть их, как недавно установлено, отлита из местного металла[215].

Дж. Лиллью связывает эгейские влияния с торговлей и поисками новых залежей обсидиана. Разумеется, сходство архитектурных сооружений Сардинии и Эгеиды, близость техники обработки металлов, использование сардами отдельных знаков эгейского письма могут быть истолкованы как факты культурных и торговых контактов. Однако в распоряжении науки имеются веские аргументы в пользу того, что переселения в Сардинию, известные античной полулегендарной традиции, были исторической реальностью.

Конец XVI — первая половина XV в. — это время целой серии природных катастроф, повлиявших на исторические судьбы Крита, островов Эгеиды, прибрежной части Балканского полуострова и Малой Азии. Последствия катаклизмов такого масштаба, как извержения вулкана Феры и сопровождавшие их наводнения, не могли ограничиться близлежащим регионом. Перемещения каких-то групп эгейского населения в западном направлении, по путям, проложенным торговыми флотилиями, засвидетельствованы археологией на Сицилии, где культура бронзового века имеет намного более близкие параллели в анатолийском и балканском регионах, чем культуры энеолита. Сардиния могла привлечь выходцев из эгейско-анатолийского региона в большей мере, поскольку население её в середине II тысячелетия до н. э. было немногочисленным, а на её территории были залежи металлических руд. Сходство в конструкции нурагов с критскими купольными постройками, на которое недавно обратили внимание итальянские исследователи[216], свидетельствует, что среди появившихся на Сардинии переселенцев были критяне, хотя перемещение в Сардинию не было массовым. Не случайно первые башни на Сардинии столь немногочисленны, что некоторые ученые отказываются видеть там начало нурагической эпохи вплоть до XIII–XII вв.

Резкое увеличение числа нурагов и одновременно усложнение их конструкции падает на начало XII в. до н. э. И здесь можно думать о более значительных передвижениях народов из того же эгейского региона. Египетские источники помогают найти ответ на вопрос об этнической принадлежности новой волны населения, появившегося на острове.

В ходе раскопок египетских храмов (Карнак, Меди-нет-Хабу) ещё в середине прошлого века были обнаружены рельефы с иероглифическими текстами, поясняющими изображения. Из них стало известно, что в годы царствования фараонов Мернепты и Рамзеса III (вторая половина XIII — начало XII в.) в дельту Нила пытались проникнуть «народы моря», союзниками которых стали давние недруги Египта ливийцы, обитавшие к западу от нильской долины. В числе этих «народов моря», среди которых наиболее известны турша (те, кого греки называли тирсенами или тирренами, а римляне — этрусками), пелешет (филистимляне библейской традиции) и акайваш (ахейцы), не последнее место занимали шарданы[217].

В общем потоке «народов моря», затопившем к концу XIII–XII в. все Восточное Средиземноморье, шарданы составляли небольшой ручеек. В этой разноплеменной группе они, судя по характерному вооружению, хорошо различимому на рельефах, были ближе всего к филистимлянам: сходны формы длинного меча и кинжала, защитные металлические полосы, перекрещивающиеся на груди, круглый щит небольшого размера. Отличает их лишь шлем: с рогами у шарданов, с перьями у филистимлян.

Относящиеся к средненурагическому периоду сардские бронзетти, изображающие вооруженных длинными мечами и кинжалами воинов в шлемах, украшенных рогами, удивительным образом напоминают «портреты» шарданов, увековеченные египетскими рельефами[218]. Сходство с нападавшими на Египет шарданами обнаруживают и корсиканские статуи-менгиры, найденные и исследованные в послевоенные годы французским археологом Р. Гросжаном. Двадцать пять групп «вооруженных» каменных исполинов открыты как раз в той юго-восточной части Корсики, которая обращена к Сардинии и где высятся монументальные башни из грубообработанных камней, служивших, как и в Сардинии, одновременно и крепостями, и жилищами[219].

По мнению первооткрывателя, к которому присоединился также Д. Риба, нападение шарданов на Египет было совершено с территории Сардинии, Корсики и Балеарских островов, заселенных ими между 1600 и 1200 гг. Однако логичней предположить обратную ситуацию. Отброшенные в начале XII в. до н. э. от Египта, шарданы, продвинувшись через территорию союзных ливийцев на запад, обосновались на землях Сардинии, Корсики и, возможно, Балеарских островов.

Таким образом, греческая легендарная традиция находит несомненные точки опоры в археологическом материале, подтвердившем существование достаточно длительных и интенсивных контактов эгейского мира с землями, лежащими к западу от него. Более того, традиция не ошибалась, сохранив намять о переселениях в Сардинию с востока, юга и запада. Только приток нового населения не захватывал всей территории острова. Местное население продолжало занимать труднодоступные центральные районы и сохранять свои обычаи. Но оно не оставалось безразличным к тому, что приносили с собой пришельцы, оседавшие на побережье. Так, своеобразная нурагическая культура, вобравшая в себя более древние сардские традиции, сложилась не без восточносредиземноморского, в том числе критского, влияния. Расцвет металлургии, начавшийся в средненурагический период, скорее всего, связан с волной выходцев из Эгеиды, известных египтянам как «народы моря». Основой легенды о переселенцах из Ливии, возглавленных мифическим Сардом, мог послужить факт передвижения шарданов через Ливию, во время которого в общий поток были вовлечены и ливийцы. Именно шарданам остров, ранее называвшийся греческими мореплавателями Ихнуссой (из-за сходства его силуэта со следом человеческой ноги), обязан новым наименованием — Сардиния.

Сохранив смутные воспоминания о древнейших переселениях на острова Центрального Средиземноморья, античные авторы не имели никакого представления об островных цивилизациях этого региона, изученных в ходе великих археологических открытий второй половины XIX–XX в. И здесь наши знания о древнейшем прошлом обитателей Сардинии, этого своего рода археологического заповедника, неизмеримо полнее и разнообразнее той информации, которая может быть извлечена из античной традиции.

Среди многочисленных мифологических персонажей, имена которых античная традиция связывает с передвижениями народов или основаниями городов, особое место занимает троянец Эней. Благодаря той роли, которую приобретает Рим, он становится главным героем большинства преданий о прошлом Центральной Италии. Античные авторы — как латинские, так и греческие — видели в появлении Энея в Италии своего рода хронологический рубеж между её древнейшей историей, терявшейся в легендах, и той эпохой, которая воспринималась уже как период вполне исторический.

Впервые в античной традиции Эней появляется ещё у Гомера. Но поэт, характеризующий героя как одного из «наилучших и храбрых троянцев», второго после Гектора, не делает его скитальцем. Согласно вложенному в уста Посейдона пророчеству, сыну Анхиза и Афродиты Энею и его потомству предначертано сменить ставший ненавистным Зевсу род Приама:

Эти гомеровские строки стали трамплином, от которого отталкивались последующие истолкователи Гомера, начиная с милетского поэта VII в. до н. э. Арктина. В его поэме «Взятие Илиона» (как называли в классической древности Трою) Эней в страхе перед ожидающей город участью после пророческой гибели Лаокоона удаляется из Трои[221], но ни словом не обмолвился поэт о бегстве своего героя из Малой Азии.

Впервые мысль о выходе Энея за пределы Троады зафиксирована в киклическом эпосе VII–VI вв., согласно которому после падения Трои Эней переселяется во Фракию, где основывает город Энею[222]. Казалось бы, такой поворот судьбы героя разрывает с гомеровской традицией, однако авторы, принимавшие этот вариант, могли найти его отправную точку у того же Гомера, ибо во второй песни «Илиады» (II, 819 и след.) поэт сообщает, что Эней, относившийся к младшей ветви того же рода, что и царствующий в Трое Приам, возглавил вместе с двумя сыновьями Антенора войско дарданцев. Связь Энея с дарданцами, в историческое время обитавшими в Иллирии, на границе с македонскими и эпирскими племенами, могла послужить поводом для перемещения Энея в места обитания иллирийцев, прежде всего во Фракию.

И примерно в то же время, около VII в. до н. э., у западных греков появляется мотив бегства Энея ещё дальше на Запад, в Сицилию, и, возможно, даже в Италию. Большинство исследователей, в том числе Г. Галинский[223] полагают, что первым вводит этот мотив Стесихор. Такой вывод сделан на основании сохранившихся рельефов, выставленных в I в. н. э. на ведущей в Рим Аппиевой дороге в небольшом городке близ мыса Мизена, — подпись под сценами бегства Энея из гибнущей Трои сообщала: «По Стесихору», что давало возможность реконструировать содержание несохранившейся поэмы этого автора «Разрушение Илиона». На рельефе с надписью «Эней с близкими отправляется в Гесперию», кроме Энея, его отца Анхиза, сына Аскания и жены Креусы, изображен также кормчий Мизен, как явствует из пояснения под фигурой человека с трубой, идущего вслед за Энеем.

Развитие варианта легенды, где противнику греков троянцу Энею должны были приписываться подвиги, его прославляющие, противоречит обычному стереотипу, сложившемуся в греческой. мифологической традиции. Отправляя в далёкие странствия Геракла, Полая, Диомеда и прочих героев своих мифов, греки всегда приписывали им великие подвиги, тогда как героев других народов превращали в злодеев или чудовищ. Странное на первый взгляд исключение, сделанное для Энея, в новое время пытались объяснить тем, что у Гомера Эней среди всех троянских героев наименее враждебен ахейцам, он осуждает Париса и постоянно советует вернуть похищенную Елену её супругу, за что греческая традиция «прощает» ему троянское происхождение[224]. Однако подобная трактовка слишком искусственна. Ключ к разгадке этого парадокса следует искать в этнической ситуации Сицилии. Поэт мог опереться на предания жившего неподалёку от Гимеры (города, предоставившего Стесихору гражданство) небольшого народа элимов, считавшего себя потомками троянцев. Союзнические отношения элимов с Карфагеном могли побудить Стесихора включить в маршрут странствий Энея и Карфаген. Так это или нет, смогут когда-нибудь ответить папирусные находки в Египте.

Рассказ о прибытии беглецов из Трои в Италию, бесспорно, присутствует у греческих авторов VI–V вв., создателей первых исторических трудов.

Что именно сообщал об Энее Гекатей Милетский, судить по сохранившимся фрагментам невозможно. Но, поскольку он связывает название города Южной Италии Капуи с именем деда Энея Каписа[225], не вызывает сомнения разработка в его труде темы Энея на Западе.

Версия Гелланика о странствиях Энея после падения Трои сохранилась сравнительно подробно в его хронографическом произведении «Жрицы Геры Аргивской». В этом сочинении предпринята одна из первых попыток создания хронологической системы. Взяв за основу списки храмовых жриц, Гелланик датирует годами их жречества все известные ему события — исторические и легендарные, воспринимавшиеся первыми историками в нерасторжимом единстве. Эней, согласно Гелланику, бежит сначала во Фракию, где основывает город Энею, а затем вместе с Одиссеем прибывает в Италию и закладывает в «Нации город Рому (Рим), получивший название по имени троянки Ромы, которая убедила троянских женщин сжечь корабли, чтобы прекратить бесконечные странствия и остаться на этой земле[226]. Сходная версия основания Рима дана и современником Гелланика историком и географом V в. до н. э. Дамастом Сигейским[227], тогда как у сицилийского историка того же времени Антиоха Сиракузского, чьими сведениями должен был пользоваться Гелланик при освещении истории Сицилии и Италии, Эней не основывает Рому-Рим, а застает в уже существующем городе прародителя племени сикулов Сикула[228]. Но для нас в данном случае имеет значение не различие версии основания Рима, а тот факт, что вопреки гомеровской традиции у авторов V в. до н. э. речь идет об Энее в Италии.

Таким образом, легенда об Энее в Италии (как и другие легенды, входившие в цикл сказаний о переселениях в Италию и Сицилию после падения Трои, — об Элиме, Эгесте, Антеноре) зафиксирована у самых первых греческих историков, в период зарождения греческой историографии, задолго до того, как возвышение Рима могло внести в эти сказания умышленную фальсификацию.

Авторы конца VI–V вв. не могли черпать информацию о передвижении троянцев на запад ни в гомеровском носе, ни в преданиях Троады. Получить её они могли лишь из местной, негреческой традиции. А что такая традиция существовала, можно считать установленным не крайней мере для двух городов: фракийской Энеи, где на одной из первых монет города, отчеканенных в VI в. до н. э., изображен Эней, несущий на плечах своего отца Анхиза[229], и Лавиния, где недавно найден героон Энея, первая постройка которого восходит ко второй четверти VII–VI вв.[230]

При этом появление новой версии истории Энея отнюдь не препятствует сохранению первоначального её варианта, которому в основном отдают предпочтение историки, воссоздающие прошлое малоазийских городов и, следовательно, использующие местную, малоазийскую традицию, которая цепко держится за своего популярного героя, не желая отдавать его землям Фракии или Италии.

Так, у Агафокла из малоазийского города Кизика, жившего в V или IV в. до н. э., в изложении истории его родного города Эней фигурирует как один из главных героев, связанных с судьбой Кизика. Там же, во Фригии, согласно Агафоклу, Эней и похоронен. Однако, отдавая дань становящейся все более популярной версии о связи Энея с Италией, автор говорит о переселении туда группы фригийцев, в которой оказалась и внучка Энея Рома. Эти фригийцы обосновались в Италии на Палатинском холме — там, где впоследствии возник Рим, получивший её имя[231].

На протяжении всего IV в. до н. э. версия, локализующая Энея только в Троаде, продолжает устойчиво сохраняться у малоазийских историков. Так, знаменитый комментатор Гомера Деметрий из Скепсиса, написавший тридцать книг комментариев к шестидесяти строкам «Илиады» (II, 816–877), собрав все известное к его времени о Трое, решительно отрицает переселение Энея в Италию и находит, как ему представляется, точное место его пребывания на территории Троады — родной Скепсис. Трудом Деметрия пользовались при описании Троады и знаменитый географ начальной поры Римской империи Страбон, и известный грамматик и софист III в. Афиней.

Но наряду с идущей от Агафокла Кизикского тенденцией связать Энея с Италией через его близких, в IV в. до н. э. даже у авторов, писавших историю Троады, появляется допущение о выходе троянского героя за пределы малоазийского полуострова.

Согласно Эгесианту из Александрии Троадской, Эней бежит во Фракию, где и умирает, а его сыновья Асканий, Эврилеонт, Ромул и Ром продвигаются на запад, где сначала все вместе основывают Капую, а затем уже один Ром, без братьев, закладывает Рим.

Вне Троады оказывается Эней и у Полемона из Илиона. Это единственный из известных нам малоазийских авторов IV в. до н. э., который принимает версию о переселении в Италию самого Энея, а не его потомков. Согласно Полемону, Эней направляется сначала в Аркадию, а затем в Италию, где его спутник Салий обучает италиков священной пляске с оружием, положив начало жреческой коллегии салиев[232].

Версия, связывавшая Энея с Аркадией, была, видимо, достаточно известной в нескольких вариантах. Её, по мнению римского антиквара Дионисия Галикарнасского, большого знатока греческой и римской исторической литературы, придерживались очень многие, в том числе автор истории Аркадии Арисф, считавший, что, покинув Фракию, Эней перебрался в Аркадию, основав по пути к ней город Капую по имени троянца Каписа. По утверждению аркадского же поэта Агафилла, Эней прошел через Аркадию и, оставив там своих дочерей, проследовал далее, в Гесперию, где у него родился сын Ромул[233].

Итак, в V–IV вв. сосуществуют четыре противоречащих друг другу версии — гомеровская, поддерживаемая в основном историками Троады, но не чуждая историкам Балканской Греции, ибо её разделяет Софокл, уверенный, что, отправившись после гибели Трои на Иду, Эней основал там как бы вторую Трою[234]; версии, по которым Эней поселился во Фракии или в Аркадии; наконец, версия, по которой он добрался до Италии (через Фракию или — реже — через Аркадию).

С ростом могущества Рима легенда об Энее в землях Гесперии получает все большее распространение. Троянское происхождение римлян в эпоху римских завоеваний в Италии становится настолько общепризнанным, что эпирский царь Пирр, по словам Павсания (I, 12, 1), обосновывал справедливость вступления в войну с Римом тем, что он потомок врага троянцев гомеровского Ахилла. Надо думать, что рассказ этот Павсаний заимствовал из сочинения современника Пирра сицилийского историка III в. до н. э. Тимея «История Пирра», составлявшего как бы приложение к его «Сицилийской истории» в 38 книгах. Хотя этот труд, превышавший по объему все, что было написано по Сицилии до Тимея, не сохранился, даже по немногочисленным фрагментам видно, сколь тщательно разработана историком «италийская» часть перипетий троянского героя. Именно у Тимея (скорее всего, впервые) появляется пророчица, предсказывающая Энею, что он прибудет в страну, где ему предстоит основать тридцать городов. Там поселит Эней спасенных из Трои богов, там будет хранить увезенные святыни[235]. Здесь Эней предстает как основатель союза латинских городов, первым из которых становится Лавиний. Труд Тимея был источником для первых римских историков и поэтов — Гнея Невия, Квинта Энния, Фабия Пиктора и особенно Катона Старшего.

^{Бронзовая статуэтка четырёхрукого и четырехглазого божества из Тети. Высота 19 см (Археологический национальный музей Кальяри). Бронзовая статуэтка приносящего жертву из Серри. Высота 12,5 см (музей Кальяри). Бронзовая статуэтка с атрибутами высшей власти. Высота 17 см (музей Кальяри). Голова антропоморфной стелы из Сипонта. Бронзовая статуэтка борцов из Уты. Высота 10,5 см, длина 15 см (музей Кальяри). Бронзовые фигурки воинов из Тети. Высота 14 см (музей Кальяри). Раненый Эней. Помпейская фреска.}

Живший в эпоху Второй пунической войны Гней Невий, автор поэмы о Первой пунической войне, возможно, впервые вводит рассказ об Энее в землях Карфагена, развивая столь актуальную для его времени тему извечной вражды римлян и карфагенян, началом которой объявляется разрыв между прародителем Энеем и основательницей Карфагена финикийской царицей Дидоной[236]. Младший современник Невия Квинт Энний в своём героическом эпосе раздвигает исторические рамки римского-государства, начиная повествование о Риме с гибели старца Приама, разрушения Трои и бегства Энея[237]. Историк Фабий Пиктор устраняет более чем трехвековой хронологический разрыв между падением Трои и основанием Рима, вводя длинный ряд потомков Энея, царствовавших в построенной сыном Энея Асканием Альба-Лонге — месте рождения Ромула и Рема[238].

В годы жизни Невия, Энния и Фабия Пиктора троянская легенда была впервые взята на вооружение римским государством. В разгаре Второй пунической войны, после страшных потерь, понесенных римлянами в сражениях с Ганнибалом, сенат счел необходимым доставить из малоазийского города Пессинунта почитавшийся там чёрный камень — символ «матери богов» Кибелы. Исходя из родства с троянцами, сенаторы полагали, что богиня поможет потомкам Энея одержать победу. Двумя десятилетиями позднее, разгромив царя Сирии Антиоха, римляне включили в текст договора с ним требование предоставить свободу жителям Илиона как предкам римского народа.

Официальное признание родства римлян с троянцами обусловило пришельцу Энею почетное место в «Началах» — первом написанном на латыни[239] историческом труде Катона Старшего, несмотря на непримиримую вражду знаменитого сенатора ко всему чужеземному. У Катона мы находим наиболее обстоятельную разработку легенды в раннеримской историографии. Согласно Катону (насколько можно восстановить содержание его труда по позднему комментарию Сервия к «Энеиде» Вергилия[240]), Эней прибывает в страну, куда его направило пророчество умершего Анхиза. Разбив сначала укрепленный лагерь, названный им Троей, герой закладывает город на том месте, где улеглась, взбежав на холм, предназначенная для жертвоприношения свинья. Местный царь Латин не только соглашается передать чужеземцам все земли, лежащие вокруг основанного ими города, но и предлагает в жены Энею свою дочь Лавинйю, невесту царя рутулов Турна. Оскорбленный жених немедленно объявляет войну пришельцам. По пересказу Сервия неясно, на чью сторону становится Латин и оказываются ли троянцы в Лавренте с его согласия или берут город силой. Побежденный Турн бежит к правителю этрусского города Цере Мезенцию и втягивает его в войну с троянцами. Убив Турна в новом сражении, Эней исчезает после окончания битвы, и войну завершает его сын Асканий, победив в единоборстве Мезенция. В построенном отцом Лавинии он, однако, не остается и 30 лет спустя основывает новый город — знаменитую Альба-Лонгу.

Впервые перед нами детальный рассказ о поселении Энея в Италии — с подробностями образования первых союзов и зарождения первых конфликтов, ожидавших скитальцев на земле, предназначенной им роком. Впервые мы видим стремление соединить в паре Энея и Латина, последний, правда, в более ранней традиции, ещё у Гесиода, фигурировал в связи с передвижениями героев после Троянской войны, но вместе с Одиссеем, а не с Энеем, в те времена не мыслившимся в пределах Италии. Впервые появляется и мотив таинственного исчезновения героя (намек на приближение к богам).

Дальнейшее развитие легенды, видимо, шло за счет тех добавлений, которые делали рассказ о прародителе Рима более красочным. Во всяком случае, Публий Теренций Варрон, автор I в. до н. э. — последнего века Римской республики — несколько видоизменяет картину бегства героя, наделяя его к тому же тем благочестием, мечта о котором — как о черте «доброго старого времени» — становилась неотступной, почти навязчивой идеей у авторов, имевших несчастье быть современниками последних десятилетий агонии Римской республики. Когда варроновский «благочестивый Эней» покидает с разрешения троянцев гибнущий город, осаждающие Трою ахейцы поражены тем, что он ничего не берет с собой, кроме пенатов, этих доверенных ему святынь города, а на плечах выносит престарелого отца. Во время четырехлетиях странствий (срока, вдвое большего, чем называли предшественники Варрона) и днём и ночью путь к берегам Лация указывает звезда Венеры, матери Энея. Из греческой поэзии (возможно, как считает ряд исследователей[241], от поэта III в. до н. э. Ликофрона, пользовавшегося трудом Тимея) или непосредственно из сочинения Тимея берет Варрон и подробность об оракуле, предрекающем конец скитаниям в том месте, где беглецы «съедят свои столы»[242]. Отрыв от первоначальной фабулы легенды заметен и в том, что речь идет не об оракуле горы Иды, расположенной неподалёку от Трои, — традиционном месте всех получаемых Энеем предсказаний, а об оракуле Додоны, знаменитого религиозного центра Северной Греции, не имеющем никакого отношения к Малой Азии.

На новой основе излагается история троянского героя у антикваров и поэтов начала Римской империи. И труд Дионисия Галикарнасского, и особенно поэма Вергилия отражают официальное отношение к легенде, когда у власти оказался правитель, возводящий свой род к Энею. Эней все больше и больше приобретает черты, сближающие его с нравственным идеалом эпохи Августа, стремившегося убедить своих современников в том, что он был не основателем нового режима империи, а, напротив, спасителем восстановленной республики и реставратором связанных с ней добрых старых нравов предков, тех нравов, о которых мечтало ещё поколение Варрона.

Двенадцать песен «Энеиды» Вергилия — поэтический рассказ, вобравший в себя все красочные подробности, внесенные в повесть странствий Энея его предшественниками, и пронизанный искренним убеждением в возвращении Августом тех добродетелей, которые воплощены в героях поэмы.

После того как «в прахе простерлась, дымясь, нептунова гордая Троя»[243], оставшиеся в живых троянцы строят корабли из леса, покрывающего склоны Иды Фригийской, и «вверяют судьбе паруса», несущие их к новым, неведомым землям. Вместе с людьми покидают Троаду изображения троянских богов и пенатов, которые впоследствии на протяжении веков почитались римлянами, верившими, что они поклоняются святыням, вынесенным из горящей Трои самим Энеем.

Сначала Эней у Вергилия высаживается во Фракии и, основав там город Энею, думает сделать эти края своим новым отечеством, благодаря зловещим знамениям ему открывается, что здесь был предательски убит один из троянских героев, посланный Приамом с богатыми дарами к фракийскому царю, и оскорбленные троянцы единодушно решают

...от преступной земли удалиться, Гостеприимства закон осквернившей, и с ветром умчаться[244].

Беглецы направляются на остров Делос, где, по преданию, появился на свет Аполлон, чтобы вопросить оракул этого бога о своём будущем, и узнают, что назад их примет та земля, откуда вышел троянский род. Старец Анхиз вспоминает, что когда-то предок троянцев Тевкр прибыл на Крит, а значит, решает он, колыбель троянского рода — у подножия критской горы Иды. Немедленно устремляются троянцы к Криту и возводят там стены города, который называют Пергамеей в память о малоазийской твердыне Пергама. Однако начавшийся мор, обычный для античной литературы знак немилости богов, указывает троянцам на их ошибку, а явившиеся Энею во сне пенаты дополнительно поясняют смысл оракула, сообщив, что беглецам предназначены богами земли Гесперии, где появился на свет родоначальник троянцев Дардан. Тогда и в памяти Анхиза встают давние пророчества Кассандры, в которых шла речь о Гесперии и о двух предках троянского рода.

И вновь троянские корабли бороздят бурные просторы морей, год за годом продолжая свой бесконечный путь. Лишь на седьмой год (срок, увеличенный поэтом даже по сравнению с четырьмя годами Варрона) показываются берега Италии. Вдоль побережья Италии плывут троянские корабли на юг. Обогнув Сицилию, чтобы не подвергаться опасности встречи со Сциллой и Харибдой, должны они вновь вернуться к италийским берегам и там завершить свой путь. Но не суждено было и на этот раз кончиться странствиям скитальцев. После того как троянцы покидают гостеприимную Сицилию, где им пришлось задержаться из-за смерти Анхиза, горько оплаканной благочестивым Энеем, и берут курс на западный берег Италии, буря, посланная коварной Юноной, прибивает Энея с частью кораблей к берегам Ливии, в земли строящегося Карфагена. Любовь к карфагенской царице Дидоне надолго удерживает Энея в этих землях, чуть не ставших для него новым отечеством, но долг, предначертанной богами, — долг основать царство в Италии и дать начало роду, славу которого «боги до звезд возвеличат», заставляет героя подчиниться воле рока и, поправ любовь, вновь довериться волнам.

Когда корабль Энея очередной бурей прибивает к берегам уже знакомой ему Сицилии, он пользуется случаем, чтобы у могилы отца почтить его память играми, и, прежде чем покинуть остров, дважды дававший ему приют, закладывает для «родственного по крови» Акеста город, в котором оставляет часть своих спутников.

Сам Эней между тем обводит плугом границу Города, гражданам всем назначает по жребью жилища. Здесь Илиону стоять, здесь Трое быть повелел он![245]

Затем поэт заставляет своего героя посетить оракул кумской сивиллы, которая вещает о завершении опасностей на море и об ожидающих троянцев в Лации кровавых столкновениях; она же провожает Энея в царство мертвых, где он должен встретиться с тенью Анхиза и узнать от него не только собственную судьбу, но и будущее своего рода. Пророчество Анхиза, у Катона ограниченное предсказанием о конце пути и основании Лавиния, звучит совершенно по-новому, превращаясь в тему, ни у кого из предшественников Вергилия не встречающуюся и нужную поэту для того, чтобы провести ту связь времен, ради которой, собственно, и создавалась «Энеида». Перед мысленным взором героя возникает целая вереница потомков — от древних царей до Августа и Марцелла (которого при жизни Вергилия прочили в преемники принцепсу). Герой видит своё потомство и слышит пророчество Анхиза о будущем величии Рима. Чередой движутся потомки в том порядке, в каком им предстоит родиться. Мелькают лица, звучат имена, многие из которых останутся в названиях мест, «что теперь безымянны». А вот тот, кому суждено заложить Рим, — Ромул, рожденный от воинственного Марса и жрицы-весталки.

Им направляемый Рим до пределов вселенной расширит Власти пределы своей, до Олимпа души возвысит.

Затем появляется современник и друг поэта Август, который

Век вернёт золотой на латинские пашни, где древле Сам Сатурн был царем, и пределы державы продвинет, Индов край покорив и страну гарамантов, в те земли, Где не увидишь светил, меж которыми движется солнце, Где небодержец Атлант вращает свод многозвездный.

И наконец, устами Анхиза провозглашается та программа, определяющая место Рима в шкале общечеловеческих ценностей, которая незаметно, но навязчиво, всеми доступными средствами внедрялась в умы современников Августа, желавших видеть в многочисленных завоеваниях Рима «римский мир» (pax romana) и высшую справедливость:

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы, Или обличья людей повторить во мраморе лучше, Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней Вычислят иль назовут восходящие звезды, — не спорю: Римлянин! Ты научись народами править державно — В этом искусство твое! — налагать условия мира, Милость покорным являть и смирять войною надменных![246]

Лишь после этой грандиозной прелюдии переходит Вергилий к подробному и красочному рассказу, охватывающему всю вторую половину поэмы, шесть её последних книг, о том, как прибывает троянский герой в Лаций и вступает в кровопролитные сражения с теми, кто затем сольется с троянцами в единый народ.

Далее, уже почти не отклоняясь от версии, разработанной Катоном и дополненной Варроном, поэт повествует о принесении троянцами первых жертв на предназначенной им богами земле; о посольстве, направленном Энеем Латину; о согласии Латина не только выделить пришельцам часть земли, но и отдать в жены их вождю свою дочь Лавинию; о местном боге Тиберине, явившемся Энею во сне, чтобы приветствовать его на своей земле; о помощи, оказанной пришельцам старцем Эвандром, вождем аркадян, за два поколения до того осевшим на месте будущего Рима; об этрусках, которые у него в отличие от варианта, предложенного Катоном, встали на сторону Энея, горя желанием с его помощью уничтожить бежавшего тирана Мезенция; о нападении Турна на укрепленный лагерь троянцев; об ответном штурме Лаврента; о гибели в поединке с Энеем сначала Мезенция, а затем и главного инициатора кровопролития Турна.

Вергилий ставил перед собой задачу создать поэму, которая, соперничая с гомеровскими «Илиадой» и «Одиссеей», прославила бы римский род и его героев. Цель Дионисия Галикарнасского была иной: воссоздать в мельчайших подробностях прошлое Рима от самых его истоков. И хотя современность постоянно прорывается в отдельных деталях и оценках, не она составляет основной стержень. Рассказ об Энее (I, 44–60) предстает перед нами как скрупулезное антикварное исследование, где учтены самые противоречивые точки зрения и из множества версий выделена та, которая кажется историку наиболее убедительной.

В первой, наименее спорной, части рассказа Дионисий повествует об обстоятельствах бегства героя из Троады, ссылаясь на авторитет Гелланика, хотя характеристика Энея, наделенного благочестием, вряд ли почерпнута из этого первоисточника. Не желая противопоставлять этот чисто «италийский» вариант гомеровскому, Дионисий поясняет, что авторы, не выводившие Энея за пределы Троады, просто неправильно поняли поэта — им казалось невозможным, чтобы потомки Энея были одновременно царями и в Троаде, и в Италии.

Добросовестно изложив взгляды тех авторов, с которыми он не может согласиться, Дионисий приступает к обстоятельному рассказу о долгих странствиях своего героя по островам и землям Эгеиды, приведших его наконец в Сицилию, где уже до него появились троянцы Элим и Эгест (у Вергилия — Акест, местный царь, с троянцами связанный лишь отдалённым родством). Построив для Эгеста город, Эней оставляет в нём часть своих спутников, чтобы с остальными, наиболее боеспособными воинами продолжить путь к предназначенной им богами земле Лация, где царствовал Латин, сын то ли Геракла, побывавшего в тех же местах лет за пятьдесят до Энея, то ли предыдущего правителя Фавна. Это был тот самый Латин, чье царство и великолепный дворец описывал Вергилий. Дионисий же ограничивается упоминанием укрепленной столицы Латина города Лаврента. По прибытии в страну латинян троянцы располагаются лагерем в четырех стадиях от моря — в местности, которая с того времени получила название «Троя». Когда из высохшей земли начинают бить источники, Эней приносит первую жертву богам — в благодарность за дарованную воду. Дионисий сообщает при этом, что и в его время ещё показывали два посвященных солнцу алтаря — один к востоку, другой к западу от места, где, как говорили, была принесена эта жертва. Во время первой на новом месте трапезы троянцы разложили принесённую с кораблей снедь на спешно выпеченных больших пшеничных лепешках, заменивших скитальцам столы. А когда, не насытившись, они принялись и за эти лепешки и сын Энея Асканий пошутил, что съедаются столы, Эней внезапно вспомнил о пророчестве, полученном то ли в Додоне, то ли в горах Иды, что город возникнет там, где беглецы «съедят свои столы». Обрадованные троянцы начинают готовить другое, более грандиозное жертвоприношение, во время которого вырывается и бежит в глубь долины предназначенная для жертвы свинья, и Эней, истолковав это как посланное богами знамение, следует за ней. Именно там, где легла и произвела на свет тридцать поросят пробежавшая 24 стадия (примерно 4 км) свинья, уточняет Дионисий, и был заложен город, сначала безымянный.

Поборы у окрестного населения, связанные со строительством троянского города, вызвали недовольство жителей Лация. Это заставило царя Латина, воевавшего в то время с рутулами, прервать войну и двинуться с войском навстречу пришельцам. Однако вмешательство богов остановило кровопролитие, ибо Латину явился во сне один из местных богов и повелел принять чужестранцев на своих землях, а Энею во сне же привиделись отеческие боги, приказавшие добиваться союза с Латином. Начатые наутро переговоры между Латином и Энеем привели к заключению между ними союза, скрепленного клятвой. Возглавляемые Латином аборигены отдавали пришельцам земли вокруг облюбованного ими холма: со свойственной ему любовью к деталям Дионисий уточняет, что земли эти простирались вокруг заложенного города на 40 стадий. Троянцы обязались присоединиться к новым союзникам в войне. Оба народа обещали помогать друг другу оружием и советом. Так, драматический рассказ Вергилия о вспыхнувшем из-за женщины конфликте уступает место спокойному и логично развертывающемуся повествованию о вступлении в союз с царем той территории, на которой осели пришельцы, и о совместной войне с враждебными этому царю рутулами. Так же и относительно названия «Лавиний»: если для поэта оно безоговорочно связано с именем дочери Латина Лавинии, как бы занимающей место гомеровской Елены, то для историка вопрос о появлении названия становится предметом антикварного исследования, и он приводит мнения как тех, кто производил название города от имени дочери Латина, так и тех, кто связывал его с умершей и похороненной здесь дочерью делосского царя, вверенной отцом заботам Энея. Что же касается брака Энея и Лавинии, он трактуется как начало слияния обоих народов: «Латин отдал свою дочь Лавинию Энею, чтобы путем брачного союза чужеземцы сравнялись с его собственными подданными», а поскольку примеру царей последовали и их народы, то за очень короткий срок стали одинаковыми их нравы, их законы и религиозные обряды; едиными вследствие взаимных браков стали для них и гражданские права. Образовав единое государство, они приняли имя царя аборигенов. Так возник народ латинов. А тридцать лет спустя после основания Лавиния эти латины, среди которых уже были неотделимы троянцы и аборигены, создали обширную колонию Альбу, а затем и множество других латинских городов. Шестнадцать же поколений спустя после гибели Трои направили они своих колонистов во главе с потомком Энея в семнадцатом колене Ромулом туда, где обосновались пелопоннесцы и аркадяне — к Палантию и Сатурнию. Укрепленный стенами город, выросший на месте поселения Палантин, по имени предводителя колонистов получил название Рома (Рим).

Со свойственной ему тщательностью Дионисий Галикарнасский перечислил все места, названия которых сохранили имена Энея или его спутников, и постарался увидеть своими глазами и описать достопримечательности, соединенные римлянами с именем Энея, а также и те разбросанные по всему Средиземноморью памятники, которые существовали в его время и связывались с маршрутом троянского героя.

Во Фракии это был не только упоминавшийся уже город Энея, но и возведенный на одном из мысов храм Афродиты. Во множестве можно было видеть относящиеся к Энею памятники, по словам историка, на острове Делосе, когда процветали его города. На многих островах и мысах в храмах Афродиты рассказывали о посещении этих храмов героем и в качестве доказательства приводили установленные там обряды. Так, считалось, что в храме Афродиты на острове Закинфе троянцы принесли богине жертвы и учредили игры, праздновавшиеся ещё во времена Дионисия под названием «бег Энея и Афродиты». Внутри этого храма стояли статуи Энея и Афродиты. Храм Афродиты Энеады был в Акции, а в соседнем с Акцием Амбракии — храм Афродиты и часовня Энея. Дионисий уточняет, что находятся эти достопримечательности возле небольшого театра, где можно видеть древнюю деревянную статую, о которой говорят, что это статуя Энея, и совершают возле неё жертвоприношения. Название одного из мысов Пелопоннеса (мыс Кинефа) связывалось с именем умершего там троянца Кинефа. В Эпире местом, сохранившим память о прибытии туда троянцев, был холм Троя в гавани Буфрот, где, согласно преданию, пришельцы разбили свой лагерь. Неподалёку от Буфрота находилась гавань Анхиза. Когда-то там стоял храм Афродиты, до времени историка не сохранившийся. По другую сторону Ионического моря, в землях Италии, память о троянцах осталась во многих названиях и в реликвиях, которые показывали в городах тирренского побережья Апеннинского полуострова. Дионисий видел своими глазами медную чашу в храме Геры с надписью, сообщавшей, что это дар, принесённый богине Энеем. Древние буквы этой надписи считались достаточно убедительным доказательством принадлежности чаши Энею. Особое внимание историк уделяет, естественно, Лацию. Он скрупулезно описывает алтари, рассказывает о Трое, о Лавинии и о находящейся там гробнице Энея. Немало мест называет он и в Сицилии: это и Эгеста, и храм Энея в этом городе, и алтарь Афродиты Энеады на холме Элима. Несколько названий связывали с троянцами на пути между Сицилией и Лацием. Они фигурируют не только у Дионисия, но и у Вергилия и Страбона. Это бухты, мысы, острова, носившие имена якобы похороненных там спутников и спутниц Энея — Палинура, Мизена, Прокиты, Кайеты.

Дионисий Галикарнасский, хотя и приводит длинный перечень этих мест, так или иначе связываемых с Энеем, прекрасно понимает, что далеко не все они могут претендовать на историческую достоверность. Это, однако, не мешает ему быть убежденным в точности какой-то общей канвы событий, начинающих предысторию Рима. «Если есть кто-то, — пишет он, — кто не понимает, как может быть, что видят могилы Энея в разных странах, хотя один и тот же человек не может быть погребен в нескольких местах, то пусть вспомнит, что та же трудность встречается по отношению к многим другим, особенно таким героям, чья судьба была славной и которые вели жизнь, полную странствий. И хотя тело их осталось в каком-то одном месте, это не препятствовало тому, что многие народы им воздвигали гробницы в признательность за благодеяния, которые от них получили, особенно если они оставили своих потомков, если они основали какие-то города или жили в стране долгое время, являя доброту и человечность по отношению к своим гостеприимцам, как, мы знаем, говорит миф о нашем герое» (I, 54). Так Дионисий объясняет популярность Энея, который, по его словам, оставив во Фригии царствовать своего сына Аскания, «основал в Паллене город своего имени; выдал замуж одну из своих сестер в Аркадии, оставил часть своих воинов в Сицилии, наконец, действовал, проявляя человечность, во многих других странах, где он побывал, и добротой привлекал дружеские чувства народов, так что после его смерти ему соорудили могилы и памятники во многих местах» (I, 54).

Легенда об Энее существенно отличается от других рассмотренных нами греческих преданий. Их персонажи также совершают путешествия, посещая самые отдалённые страны. Но ни одна из легенд не подвергалась столь длительной и всесторонней обработке, и ни один из героев, кроме Энея, не претерпел такого головокружительного превращения из второстепенного персонажа в стане троянцев в римского героя — прародителя народа, не имеющего с Троей ничего общего.

В чём же причины столь удивительной метаморфозы, испытанной гомеровским героем? Вопрос об историчности и путях возникновения предания о переселении Энея после гибели Трон в Италию стал в новое время предметом острейших дискуссий. Начались они во времена Джамбаттиста Вико и Луи де Бофора и не кончились по сей день.

Впервые отказавшись от характерной для гуманистов некритичности в восприятии мифологических персонажей и попытавшись осмыслить истоки зарождения легенды об Энее в Италии, ученые первой половины XVIII в. предложили связать её с греческой колонизацией и возникшим в ходе знакомства с греческой мифологией стремлением римлян найти в прошлом Греции «своего» героя, не уступающего по древности тем, к которым возводили свою историю знатнейшие из греческих родов, претендовавших на родство с самими богами[247].

Эта точка зрения получила широкое распространение, но она не была единственной. Б. Г. Нибур, родоначальник историко-критического метода в антиковедении, в своём анализе легенды об Энее исходил из фактов этнической истории. Он подчеркивал, что Эней появляется там, где находились выходцы с Востока: элимы — в Западной Сицилии, карфагеняне в Северной Африке и пеласги — в Италии (Нибур считал латинян потомками пеласгов[248]). Но эта гипотеза, высказанная в начале XIX столетия, не нашла поддержки, поскольку многие исследователи сомневались в исторической реальности пеласгов, а происхождение латинян от пеласгов вообще не имело никаких подтверждений. Подавляющее большинство ученых XIX в. полностью отвергали возможность связи легенды с какими бы то ни было реальными передвижениями, считая её сконструированной первыми римскими историками во второй половине III в. до н. э. по греческим образцам[249].

В конце XIX в. известный французский антиковед Гастон Буассье посвятил ряд своих трудов сопоставлению сведений античной традиции с материалами, добытыми в ходе археологических раскопок. В книге «Археологические прогулки» он рассказал о раскопках Рима и Помпей. Книгу «Новые археологические прогулки» ученый посвятил раскопкам этрусских гробниц и легенде об Энее. Совершая с томиком Вергилия путешествие по местам, которые легенда связала с Энеем, Буассье не нашел ни каких-либо вещественных остатков той отдалённой эпохи, к которой римляне относили переселение троянцев в Италию, ни свидетельств, говорящих о начале почитания римлянами прародителя Энея. Поэтому он полагал, что воссозданная Вергилием историческая ситуация в Лации времен Латина и Энея не более чем поэтическая фантазия. Он утверждал, что и в будущем не удастся открыть никаких новых памятников, отражающих миф об Энее, ибо интерес греков к Энею, по его мнению, исчезал по мере того, как он становился римским героем, а самим римлянам изобразительное искусство было чуждо[250].

И через сто лет после «археологических прогулок» Гастона Буассье современный ученый, повторяющий его маршрут, также не сможет полностью разрешить загадку Энея. Но в его распоряжении окажутся данные, которые позволят с большим доверием отнестись к античному преданию и сохранившимся в нём реалиям эпохи. Прежде всего исчезает контраст между картиной сравнительно развитого античного общества у Вергилия и Дионисия Галикарнасского и тем, что Буассье и его современники считали реальностью на основании первых археологических раскопок Лация, — исключительной бедностью народа «пахарей и разбойников».

О бедности латинской земли, о невысоком уровне развития общества до появления в Лации этрусков красноречиво свидетельствовали довольно однородные могильники IX–VIII вв., которые с начала XIX в. раскапывались на Альбанских холмах. Их примитивная керамика и почти полное отсутствие металлов не шли ни в какое сравнение с инвентарем современных им могил Этрурии или Бруттия. О примитивности и изолированности латинской культуры говорили и результаты раскопок, проводившихся в конце прошлого — начале текущего века в самом сердце Лация — на римском форуме известным итальянским археологом Джакомо Бони[251]. Правда, в середине того же столетия в старинном латинском городе Пренесте были обнаружены две богатейшие «княжеские» (как их до сих пор условно называют) гробницы — Бернардини и Барберини, относящиеся к концу VII в. до н. э. В их обильном погребальном инвентаре — тончайшей работы изделия из слоновой кости, золота, серебра, бронзы, среди которых особенно прославлены бронзовые цисты и зеркала, украшенные искусной гравировкой, драгоценные фибулы и привезённые из Финикии серебряные сосуды[252]. Однако это единственная тогда в Лации находка создавала впечатление, что гробницы Бернардини и Барберини — памятники этрусского проникновения в Лаций. И само последующее развитие Лация большинством исследователей связывалось исключительно с этрусками, появившимися здесь в конце VII — начале VI в.[253]

В эту схему четко вписались первые данные археологии, добытые в 50-х годах нашего века, когда в ходе раскопок на территории древней Этрурии (современная Тоскана) было обнаружено множество сосудов с изображениями Энея и статуэтка, запечатлевшая троянского героя с престарелым отцом на плечах[254]. Не менее интересна и открытая в Карфагене этрусская надпись, упоминающая богов дарданов[255]. Место находки позволяет думать, что надпись составлена этрусками, знавшими легенду об Энее, посетившем до появления в Италии город Дидоны.

В связи с такого рода находками и было высказано предположение, что распространителями культа Энея в Италии следует считать этрусков, а сам образ Энея — не что иное, как отражение факта этрусского владычества в Италии[256].

Правда, оставалось неясным, почему же этруски, если они были авторами легенды, избрали местом высадки героя Лаций, а не какой-либо из центров собственно Этрурии. Объяснение этой явной нелогичности находили в последующей модернизации легенды, вызванной естественным желанием связать Энея с землей Рима, когда Рим превратился в мировую державу.

Казалось бы, в подтверждение этрусской теории происхождения троянской легенды в 60-х годах интересный материал дали открытия на месте небольшого современного поселка Пратика ди Маре, лежащего на берегу Тирренского моря, несколько южнее Рима. К северу от современного поселка были обнаружены остатки древнего Лавиния, занимавшего особое место не только в римской традиции, но и в римской религиозной практике. Туда, в город, от которого, считалось, пошло начало Рима, при вступлении в должность отправлялись римские консулы, преторы и диктаторы, чтобы принести положенные жертвы богам-прародителям.

В четырех километрах от древнего города и полукилометре от моря в первый же сезон раскопок была обнаружена священная зона Лавиния. Вытянутые в ряд, стояли тринадцать алтарей. Их сразу же сопоставили с теми алтарями, которые во времена Дионисия Галикарнасского показывали, по его словам (I, 55), в местности, носившей название «Троя», как достопримечательность, связанную с высадкой Энея в Лации. Археологи легко установили, что жертвоприношения здесь совершались с середины VI в. до н. э., когда были возведены три первых алтаря, до середины II в. до н. э., когда последний раз были реконструированы первый, второй и восьмой алтари. После этого они постепенно пришли в запустение[257]. Таким образом, нет оснований не верить Дионисию Галикарнасскому, что в его время, в I в. до н. э., показывали два алтаря, относя их к давним временам высадки Энея. Остальные одиннадцать были покрыты вековым слоем земли, и никто из современников Дионисия не знал, что ещё в сравнительно недавнем прошлом их было тринадцать и что появились они лишь в VI в. до н. э., а значит, не имели никакого отношения к тому далёкому хронологическому рубежу, которым считалось появление в Лации «прародителя» Энея.

Не менее значительный материал дали и раскопки самого Лавиния. К 70-м годам, когда были выявлены городская стена, акрополь и значительная часть поселения, выяснилось, что хотя расцвет города начинается в том же, VI в. до н. э., к которому относится сооружение первых алтарей, но наиболее глубокие слои поселения и самые древние из раскопанных в некрополе могил датируются гораздо более ранним временем — началом IX в. до н. э.[258]

Но особенно интересным, пожалуй даже сенсационным, было открытие в Лавинии героона. Героонами в древности называли могилы, возле которых устанавливался культ погребенных там героев. Часто такие герооны бывали кенотафами (ложными гробницами), если о герое, например о Ромуле или Энее, говорили, что он исчез, взятый к себе богами. Лавинийский героон представлял собой значительных размеров курганное погребение с камерой из отесанных камней и площадкой для жертвоприношений. Местонахождение памятника наводило на мысль, что это и есть известная из сообщений античных авторов, в частности Дионисия Галикарнасского, так называемая гробница Энея, где в IV в. до н. э. был установлен официальный культ троянского героя. Перед современными археологами раскопанный героон предстал намного более грандиозным, чем перед римским антикваром в I в. до н. э., когда, основательно занесённый землей, он, по словам Дионисия, представлял собой лишь «небольшой холмик, вокруг которого насажены деревья, расположенные в удивительном порядке» (I, 64).

Открытие героона, как это часто бывает, позволило по-новому взглянуть и на прежние находки. В частности, вспомнили об архаической латинской стеле с посвящением Энею, обнаруженной ещё в конце 50-х годов в окрестностях тогда ещё не найденного Лавиния и датируемой концом IV или самым началом III в. И эта стела, и героон, и резкое увеличение к концу того же, IV в. до н. э. числа алтарей, которых именно тогда и стало тринадцать, явно связаны с введением официального культа троянского героя в Лавинии.

Было установлено, что культ лица, погребенного в герооне, существовал и до этого времени, хотя и не отличался той масштабностью, какую приобрел в IV в., когда Рим превратился в центр, подчинивший большую часть Италии. В герооне IV в. удалось не только выявить следы перестройки, но и точно определить первоначальную часть памятника, датируемую временем со второй четверти VII до того самого VI в., на который приходится и появление первых алтарей, и расширение Лавиния[259].

Все это решительно опровергало привычное мнение о том, что у римлян легенда об Энее была искусственно сконструирована Гнеем Невием и Фабием Пиктором по греческим моделям во второй половине III в. до н. э. Показав непричастность греков к внедрению традиции об Энее в Италии, открытия в Лавинии, казалось, полностью вписались в теорию этрусского распространения легенды об Энее, поскольку как раз в VI в. до н. э. Лаций был колонизован этрусками, а сам героон напоминал этрусский погребальный холм (тумулус).

Правда, в тех же 50-х годах, когда теория эта казалась наиболее обоснованной археологически, ряд немецких ученых предложили связать легенду об Энее в Лации с передвижением из Троады в Италию какой-то части негреческого населения, принесшей с собой малоазиатские культы, в частности культ Афродиты[260]. В советской пауке эту гипотезу поддержал грузинский исследователь Р. В. Гордезиани[261]. Опиравшаяся тогда на слишком ограниченный археологический материал, в настоящее время она нашла подтверждение в результате новых открытий на побережье Лация, вносящих существенные коррективы в наши первоначальные представления о Лации VIII–VII вв., сложившиеся на основании раскопок примитивных альбанских могильников с их скудным инвентарем и не менее примитивных захоронений, обнаруженных на месте будущего римского форума.

В 70-х годах в районе Кастель ди Дечима, на тирренском побережье Италии, был обнаружен некрополь древнего поселения Лация, процветавшего уже в начале VIII в до н. э.[262] Исследователи предполагают, что это город древних латинов Политорий, основанный, согласно версии Катона Старшего (общепринятой, насколько можно судить по стихам Вергилия), троянцем Политом, сыном Приама и Гекубы[263]. По мнению жившего в I в. н. э. ученого Плиния Старшего, который в своей знаменитой «Естественной истории» наряду с многим другим систематизировал также сведения о древних и современных ему городах, Политорий был одним из двадцати рано исчезнувших «славных латинских городов» (III, 69). Традиция сообщает, что Политорий был завоеван после длительной осады третьим из семи римских царей Ликом Марцием, после чего жители оставили город и на его земли попытались вывести своих колонистов латиняне, но Анк Марций воспрепятствовал этому, а жителей опустевшего города переселил в Рим[264].

Обращает на себя внимание, что античная традиция приписывает непосредственно троянцам только три города — Лавиний, Альба-Лонгу и Политорий. И при этом семантически с троянским героем связан один лишь Политорий.

Материалы, полученные в результате раскопок Альба-Лонги, дали основание думать не только о том, что население, жившее там, было бедным, но и об отсутствии у него каких бы то ни было внешних контактов. Что же касается раскопок такого значительного центра Лация, как Лавиний, наиболее древние его слои представлены столь незначительным материалом, что судить об уровне жизни населения не только в VIII, но и в VII в. до н. э. невозможно[265], а с VI в., когда город археологически обрисовывается достаточно четко, речь идет уже о времени включения Лация в орбиту этрусского влияния.

Тем большее значение приобрели находки в Кастель ди Дечима, датируемые VIII–VII вв. Они позволили судить о прибрежной полосе доэтрусского Лация, причём о наиболее интересном её участке, соединяющем Рим и Лавиний.

Ещё в середине прошлого столетия один из знатоков древней топографии, Э. Нибби, предложил сопоставить холм, возвышавшийся к югу от Кастель ди Дечима с тумулусом, о котором говорится в одиннадцатой книге «Энеиды»:

...у подножья горы возвышался Древний курган земляной, осененный густыми ветвями Дуба: покоился там Дерценн, владыка лаврентцев[266].

Поблизости от него, в местечке Торетта, Нибби располагал древний город Политорий, тоже упомянутый Вергилием[267].

Однако в начале XX в. было внесено уточнение: холм, принятый за тумулус в прошлом столетии, признали образованием из естественного туфа, а погребальный тумулус был правильно определен в соседнем с ним холме, возвышавшемся к востоку от ведущей в современный поселок дороги, — грандиозном холме, достигавшем двухметровой высоты и имевшем диаметр 32 м[268].

Раскопки в Кастель ди Делима начались тем не менее не с тумулуса, а с расположенных к северу от него могил, да и то благодаря случайности: в 1953 г. во время дорожных работ натолкнулись на несколько погребений, инвентарь которых сразу показался интересным. Прибывшие сюда археологи первыми же зондажами установили наличие в этом месте некрополя. Но средства на его исследование были выделены только осенью 1971 г. И уже через два археологических сезона, когда удалось выявить около сотни могил, стало ясно, что некрополь охватывает значительное пространство и принадлежит крупному центру древности. Но главным были не размеры кладбища, а предметы, обнаруженные в захоронениях. Выяснилось, что в VIII–VII вв. Лаций отнюдь не был столь изолированным от средиземноморского мира и столь мало затронутым социальной дифференциацией, как это считали раньше.

Могилы неодинаковы даже по устройству. Все они расположены на глубине от 80 см до метра, но лишь меньшая их часть имеет каменное покрытие, предохраняющее от проникновения влаги, и ещё меньшая — наряду с каменным верхом ещё и камни по сторонам. Несомненно, по-разному должны были выглядеть и надгробия. Но основное, чем отличаются друг от друга могилы, — это инвентарь. Самые богатые из захоронений оказались одновременно и самыми древними (вторая половина VIII в. до н. э.). Их, впрочем, не так много. Не так много и совсем бедных захоронений, почти не имеющих инвентаря. Большинство могил относительно единообразны — начавшееся расслоение общества ещё не успело основательно «размыть» его средние слои. На сотню могил, раскопанных в течении первого археологического сезона, приходилось всего пять беднейших захоронений и три очень богатых погребения второй половины VIII в. до н. э., в которых (впервые на территории Италии!) обнаружены боевые колесницы. Дальнейшие работы, почти вчетверо увеличившие число раскопанных могил, дали ещё несколько богатых погребений начала и середины VIII в.

Воинов хоронили при полном вооружении (что характерно и для могил соседней Этрурии). В изголовье клали меч в ножнах, у ног — копье (от копий сохранились лишь железные наконечники), иногда — конские удила и всегда — щиты. Один из воинов, погребенных в могиле с колесницей, был накрыт тремя щитами изумительной красоты с отчеканенными на них геометрическими узорами. И в мужских и в женских богатых погребениях поражает обилие бронзовых сосудов великолепной работы, протокоринфская, этрусская, фалискская керамика, золотые и серебряные вещи, резная слоновая кость, бронзовые треножники, украшения из стеклянной пасты и янтаря. Янтарь — гость северных земель, но торговали им финикийские купцы, которые везли товары и из стран Востока. В одной из женских могил был даже найден скарабей чисто египетской работы с иероглифической надписью «Аммон из Карнака». Немало предметов и непосредственно финикийского производства, особенно сосудов.

Все это ошеломляющее обилие тонко обработанной бронзы, изысканной керамики и изделий из драгоценных металлов местного и заморского производства, янтарь и слоновая кость, стеклянная паста, неведомая Италии тех времен, восточные печати не оставляют сомнения, что в руках знати скапливалась значительные сокровища.

Поскольку самые богатые из захоронений сконцентрированы вокруг тумулуса, это сразу же навело археологов на мысль, что они принадлежали одной или нескольким родственным семьям, господствовавшим в поселении, находившемся в VIII в. до н. э. в апогее своего могущества[269].

Неожиданные результаты раскопок некрополя вызвали широкий резонанс в Италии и за её пределами, и в 1974 г. наконец началось исследование самой значительной из могил всего комплекса — грандиозного тумулуса[270]. Внутри этого искусственного песчаного холма, обложенного туфовыми плитами, были открыты центральное погребение, обведенное ровиком, тоже покрытым туфовыми плитами, и несколько погребений разного времени, группировавшихся вокруг центрального. Первое захоронение, судя по инвентарю, относится к третьей четверти VIII в. до н. э., т. е. приблизительно к тому же времени, когда рядом с тумулусом появились те великолепные по богатству захоронения, о которых говорилось выше. Между прочим, высказывалось предположение, что над самой крупной из тех могил тоже мог возвышаться тумулус, хотя и меньших размеров: на такую мысль навела находка трех рядов туфовых камней над могилой — явное свидетельство того, что здесь некогда стоял монументальный памятник. Тем же временем датируется погребальный инвентарь, обнаруженный в окружающем возвышение ровике. Повторно тумулус использовали в первой половине VII в. до н. э.: от этого периода дошли предметы, сосредоточенные во рву, связанном с центральной камерой тумулуса.

Среди найденных в тумулусе предметов — множество бронзовой посуды, гладких и декорированных бронзовых пластин, когда-то украшавших щиты. Из железных предметов — фрагменты какой-то пластины, назначение которой определить пока не удалось, и части железного обруча-колеса, точно такого же, какой был обнаружен на колеснице в одной из могил. Керамика, однако, менее разнообразна, чем в могилах некрополя.

Захоронений в тумулусе обнаружено не было. Факт, который можно объяснить двояко: или этот тумулус — кенотаф, или если настоящее погребение, то совершенное по какому-то особому ритуалу. Большинство исследователей считают наиболее вероятным второе предположение. Вещи, найденные в тумулусе, могли принадлежать покойному, подвергшемуся кремации. Об этом позволяет думать слой черноватой земли с крошевом бронзовых предметов и керамики, интерпретированной по результатам химического анализа как остатки погребального костра, разведенного в прямоугольном рву.

Необычайно интересен факт сходства тумулуса Политория с тумулусом, раскопанным в Лавинии. Это сходство прежде всего прослеживается в структуре сооружений. Оба стоят на искусственном возвышении, оба имеют вокруг погребения облицованный туфовыми плитами ров. Но, возведенный по крайней мере за столетие до лавинийского тумулуса и повторно использованный в середине того VII в., ко второй четверти которого восходила в Лавинии первая, ещё очень скромная по своим размерам, постройка, тумулус Политория не может быть объяснен этрусским влиянием. Характерно, что с самого начала он имел размеры, близкие к размерам того варианта лавинийского героона, который появился лишь в результате перестройки в IV в. до н. э., когда этрусское господство над Лацием уже осталось в прошлом.

Конечно, наличие в пределах древнего поселения грандиозного тумулуса не дает оснований считать его захоронением — ложным или настоящим — троянца Полита. Но важна сама масштабность сооружения и богатство погребального инвентаря как этого тумулуса, кому бы он ни принадлежал, так и окружающих его погребений.

Обилие в тумулусе и ряде гробниц некрополя предметов восточного производства говорит о широких связях Политория со странами Востока, что допускает сопоставление тумулуса не только с тумулусами Этрурии, но и с погребальными холмами Малой Азии, известными по открытому в 60-х годах погребению лидийского царя Гига, современному тумулусу Политория.

Погребальный инвентарь некрополя Политория свидетельствует об уровне социально-экономического развития, в полной мере соответствующем тем представлениям о прошлом «Нация, от которых отталкивался Вергилий при описании столицы царя латинов Латина. Эней застает, согласно Вергилию, не только город с высокими стенами и поднимающимися над ними башнями, но и дворец, отразивший могущество латинского царства:

В городе был на вершине холма чертог величавый С множеством гордых колонн — дворец лаврентского Пика. Рощей он был окружен и священным считался издревле. Здесь по обычаю все цари принимали впервые Жезл и фасции, здесь и храм и курия были, Здесь и покой для священных пиров, где, заклавши барана, Долгие дни за столом отцы проводили нередко, Дедов царственных здесь изваянья из кедра стояли В должном порядке: Итал и отец Сабин, насадитель Лоз (недаром кривой виноградаря серп у подножья Статуи старца лежал); и Сатурн и Янус двуликий Были в преддверье дворца, и властителей образы древних, Что за отчизну в бою получили марсовы раны. Здесь надо всеми дверьми прибито было оружье: Взятые в плен колесницы видны, кривые секиры, Копья, щиты, и ворот крепостных затворы, и ростры, С вражеских сняты судов, и с мохнатою гривою шлемы. Пик, укротитель коней, сидел в короткой трабее, Щит священный держа и загнутый жезл квиринальский[271].

Ещё несколько лет назад это место «Энеиды» не могли восприниматься иначе, как поэтический образ, не имеющий абсолютно ничего общего с действительностью, тем более что и современник поэта Дионисий Галикарнасский, описывая прибытие Энея в Лаций и вводя тех же действующих лиц, ни словом не обмолвился ни о великолепии дворца Латина, ни о наличии у латинян колесниц. Поэтому исследователи воспринимали как подражание гомеровским реалиям и дворец, и колесницы, на которых латины Вергилия то вступают в сражение с троянцами (VII, 655, 724), то обгоняют соперников в спортивных состязаниях («...гнали резвых коней, укрощая в пыли колесницы»[272]).

Теперь приходится пересматривать отношение к описаниям Вергилия, признавая, что поэт мог опираться на традицию, в общих чертах правильно отражавшую социальную картину доэтрусского Лация. И то обстоятельство, что традиция эта прослеживается в поэме выходца из этрусской Мантуи, но не оставила следа в труде ученого-грека из Галикарнаса, наводит на мысль, что сложилась она, скорее всего, в ходе этрусского завоевания Лация и сохранялась в этрусской среде и после исчезновения этрусков с политической арены.

А. Бедини предложил интерпретировать факт захоронения в могилах знати предметов роскоши как результат влияния соседней, греческой среды на погребальный ритуал и идеологию населявших Политорий латинян[273]. Но тогда невозможно объяснить, почему на протяжении VII в. до н. э. захоронения содержат все меньше и меньше предметов роскоши, хотя инвентарь их продолжает оставаться обильным. Приписать это явление сознательному отказу от помещения в могилы сокровищ вряд ли было бы правильно, особенно если учесть, что захоронения в некрополях греческих колоний соседней с Лацием Южной Италии продолжали оставаться такими же, а подчас и богаче, чем в VIII в. до н. э.

Видимо, объяснение должно быть принципиально иным. Нужно признать, что общество Лация VIII в. оказалось намного более развитым, чем было принято думать. Тогда не возникает необходимости искать источник влияния вне Лация. Что же касается оскудения могил, прогрессирующего в течение VII в. до н. э., оно, скорее всего, связано с изменениями, происходившими в Лации: возраставшая сила Этрурии создавала этому региону несомненные экономические трудности, хотя бы уже тем, что к этрускам перешла торговля. Трудности эти, испытываемые Лацием в VII в., к началу VI в. были фактически устранены в результате завоевания Лация этрусками. Но Политория тогда уже не существовало: ни одного предмета, который можно датировать позднее 600 г. до н. э., в ходе раскопок найдено не было. Это, кстати, ещё один аргумент в пользу отождествления открытого в Лации поселения с древним Политорием, поскольку правление Анка Марция, с которым античные авторы связывали разрушение Политория, относится ко времени между 640 и 617 гг. до н. э.[274]

Уровень развития общества Политория, как стало ясно в середине 70-х годов, не представляет исключения. На редкость удачными для археологии Лация оказались раскопки 1975 г. Одно за другим у дорог, ведущих в Рим, обнаружили несколько современных Политорию поселений с некрополями, не отличавшимися от некрополя Политория. Из них наиболее интересен расположенный в 6 км от побережья центр, который по топографическим соображениям отождествлен археологами с Фиканой, захваченной, согласно традиции, Анком Марцием, как и Политорий, но в отличие от Политория не разрушенный после переселения жителей в Рим[275]. Город занимал холм и долину Монте Куньо. С трех сторон его защищала природа, с четвертой — стена и ров. Эти укрепления были возведены в самом конце VIII в. до н. э., но керамические находки позволяют датировать появление здесь догородского поселения ещё в X в. Особенно хорошо сохранились культурные слои середины VII в. К этому времени дома стали строить на фундаментах из туфовых плит более или менее правильной формы, крыши — покрывать черепицей. Среди обнаруженных на территории города находок встречается этрусская керамика, что свидетельствует о контактах с городами Этрурии. О связях с Восточным Средиземноморьем говорят находки скарабеев сирийского или киликийского производства, бусинок из стеклянной пасты, большого терракотового котла с четырьмя головами грифонов, обнаруженного в колодце, куда было брошено все, что пострадало от пожара в одном из зданий второй половины VII в. до н. э. Но особенно многочисленны находки в богатых погребениях. Одна из них просто уникальна — это глиняный сервиз на тридцать персон, выполненный в технике импасто, со множеством блюд и чаш разной формы, иногда украшенных головами грифонов. Трудно сказать, случайность ли это, или на пиры собирались представители тех тридцати городов древнейшего Лация, о которых упорно сообщает традиция...

По сравнению с Политорием в Фикане восточных предметов меньше. Но ведь город на месте сельского поселения сложился лишь в конце VIII в. до н. э., а на конец VIII — начало VII в. и в Политории приходилось не столь много восточного импорта. В основном могилы Фиканы довольно однородны. В них мало бронзовых предметов, ещё меньше украшений, хотя много разнообразной керамики. Вместе с тем здесь значительно больше, чем в Политории, могил, полностью лишённых инвентаря: это или просто яма, куда опускался покойник, или яма с боковой нишей для тела, прикрытой поставленной на ребро черепицей.

Находки в Кастель ди Дечима, Фикане и других центрах Лация многочисленных предметов греческого и финикийского производства VIII в. вызвали интерес к путям их проникновения. Некоторые украшения, аналогичные найденным в латинских некрополях, обнаружены и в этрусских гробницах, но их гораздо меньше, что исключает предположение об их производстве греками или финикийцами, обосновавшимися в этрусских городах. Следовательно, их доставляли в Лаций греческие и финикийские торговцы. Но откуда?

Согласно античной традиции, древнейшей греческой колонией Италии и всего Центрального Средиземноморья были Кумы, основанные выходцами из эвбейской Халкиды в середине VIII в. до н. э.[276] Но ещё до этого времени в непосредственной близости от Кум, на небольшом островке, известном этрускам как Энария, а грекам — как Питекусса (современная Искья), существовала греческая фактория. В 60-х годах нашего века археолог Дж. Бухнер раскопал там некрополь Сан-Монтано, относящийся к 775–700 гг. Его могилы дали исчерпывающее представление о самом раннем этапе великой греческой колонизации.

Обитатели каменистого островка в Неаполитанском заливе в отличие от колонистов в Кумах, привлеченных плодородием вулканической почвы Кампании, были ремесленниками и торговцами. В погребениях обнаружены инструменты плотничьего и металлообрабатывающего ремесла наряду с украшениями из золота, и это делает понятным сообщение Страбона (V, 4, 9) о процветании колонистов благодаря изделиям из золота. Вместе с тем во многих могилах лежали украшения восточного происхождения (или их местные имитации) — киликийские печати, египетские скарабеи, золотые украшения, идентичные тем, что находят в некрополях Кастель ди Дечима, Фиканы и других латинских центров[277]. Таким образом, было установлено, что предметы восточного происхождения в Италии VIII в. до н. э. — свидетельство торговой деятельности обитателей Питекуссы, среди которых, как показывает погребальный обряд, наряду с греками были и финикийцы.

Естественно предположить, что выходцы из Питекуссы, распространявшие предметы художественного ремесла в землях латинов и этрусков, познакомили их и со своими легендами. Но удивительные находки на крошечном островке дали больше, чем можно было ожидать. На одном из сосудов оказалась стихотворная надпись. Вот её подстрочный перевод:

Нестора чаша, из которой приятно пить, Но кто её осушит, того тотчас же пустое Желание охватит прекрасного венка Афродиты[278].

Это древнейшая греческая надпись, найденная вне Греции, и древнейшее упоминание о гомеровском персонаже — мудром советчике, участнике Троянской войны Несторе, сыне Нелея. Поднося к губам сосуд из местной глины, грек с затерянного в Гесперии небольшого островка вспоминал строки любимого поэта:

Кубок красивый поставила, из дому взятый Нелидом, Окрест гвоздями златыми покрытый; на нём рукояток Было четыре высоких, и две голубицы на каждой Будто клевали, златые; и был он внутри двоедонный. Тяжкий сей кубок иной нелегко приподнял бы с трапезы, Полный вином, но легко подымал его старец пилосский[279].

От питекуссцев, живших в мире гомеровских образов, могли услышать гомеровский рассказ об Энее, сыне Афродиты, и этруски, и латины, поддерживавшие с греческими колонистами торговые отношения. Торговля перерастала в культурные контакты. Не случайно в первых этрусских и латинских надписях использовался тот же вариант халкидско-эвбейского письма, которым составлены надписи на Питекуссе. Греческие колонисты принесли в Италию алфавитное письмо финикийского происхождения и вместе с ним знание гомеровского эпоса, первого памятника греческой литературы.

Археологические данные убеждают нас в том, что знакомство латинов с легендой об Энее относится к VIII, а не к III в. до н. э., как считали исследователи, оперировавшие только литературными источниками. На почве Италии образ Энея постепенно слился с образами пеласгийских и тирренских героев, с которыми связывалось переселение этих народов в Гесперию; при этом Эней не только превратился в скитальца, гонимого богами и судьбой, но и был отождествлен с прародителем латинов, почитавшимся в Лавинии как местный Юпитер, а его мать Афродита — с местными материнскими божествами. Это необычайно сложная по своему составу легенда в период завоевания Италии Римом не раз перерабатывалась; в новых вариантах Эней стал уже прародителем римлян; в эпоху формирования Римской империи легенда приобрела официальный характер и служила обожествлению первых императоров, мнимых потомков Энея и Венеры — Афродиты.

Согласно античной традиции, к моменту появления греческих колонистов Сицилия была заселена тремя народами — сиканами, сикулами и элимами. Элимы занимали ту же западную часть острова, куда вторгшиеся из Италии сикулы оттеснили древнейшее сиканское население[280].

О том, что народ этот, численность которого (судя по занимаемой территории) была невелика, появился в Сицилии позднее сиканов, можно заключить уже на основании того, что древнейшей мифологической и литературной традиции он неизвестен, как неизвестны и сикулы, оставившие острову своё имя. Ни у Гомера, ни у Гесиода нет ни малейшего намека на знакомство с элимами; что касается сикулов, то, хотя в «Одиссее» и упоминается прислуживавшая отцу Одиссея Лаэрту старуха сикулка (XXIV, 211 и след., 365–367, 388–390) и даже страна сикулов, куда можно продать «за хорошие деньги» рабов (XXIV, 383), не вызывает сомнения, что к Сицилии они никакого отношения не имеют[281]. Оба поэта жили в период, когда элимы (как и сикулы) должны были составлять часть сицилийского населения, однако современникам не только Гомера, но и Гесиода это известно не было, ибо после вызванного крушением микенского мира трехвекового перерыва контакты греков с западным миром полностью ещё не восстановились. Мифологическая же традиция, на которую опирались Гомер и Гесиод, этого народа ещё не знала, несмотря на то что создатели мифов имели достаточную информацию о Сицилии и прилегающих к ней островах и персонифицировали опасности, подстерегавшие корабли в водоворотах Мессинского пролива, в образах чудовищ Сциллы и Харибды, а удивительные особенности вулканов Эолийских островов поэтически переосмысливали в образе повелителя ветров Эола.

Называемая в соответствии со своей конфигурацией Тринакрией (Треугольной) или по населявшим её сиканам Сиканией, Сицилия становится полем деятельности героев целого ряда мифов — как тех, которые дошли до нас в переработке Гомера и Гесиода, так и тех, которые сохранились у более поздних авторов, особенно Аполлодора и Диодора Сицилийского.

В этнографической картине, рисуемой мифами, может быть отмечена определенная закономерность. Там, где сюжет мифа связан с движением героев вдоль побережья, как, например, в «Одиссее», народы, с которыми сталкиваются герои, предстают в виде гиперболизированных образов чудовищ или людей свирепых и коварных — таким способом подчеркивается опасность наполненных приключениями странствий. Там же, где место действия — внутренние районы Сицилии (как в мифах о преследовании Миносом Дедала или сицилийском пути Геракла), обычно фигурируют сиканы, т. е. вполне реальный народ, известный греческим авторам как древнейшее население Сицилии, причём население, не связанное с заморской торговлей, а следовательно, и с прибрежной полосой острова.

Все это свидетельствует о том, что в период, пока ещё существовали контакты крито-микенской Греции с западным миром (а они, насколько известно по археологическим данным, прерываются к середине XIII в. до н. э.[282]), среди народов Сицилии ни элимов, ни сикулов не было. Первые упоминания об элимах мы встречаем только в V в. до н. э. — у Гелланика и Фукидида, пользовавшихся трудом наиболее авторитетного из историков Сицилии — их современника Антиоха Сиракузского.

По свидетельству Гелланика, ещё до того, как из захваченной ахейцами Трои бежит Эней, её покидают Элим и Эгест. С их появлением в Сицилии историк и связывает основание города Эгесты (Сегесты)[283]. Так впервые появляются имена героев-эпонимов, в отличие от Энея гомеровскому эпосу неизвестные, но так же, как и Эней, связанные со временем падения Трои. Правда, в другом труде тот же Гелланик утверждает, что элимы высадились в Сицилии после изгнания их из Италии энотрами, всего за несколько лет до появления там сикулов, которое он датирует временем за три поколения до Троянской войны[284]. Таким образом, элимы пришли на остров, тогда ещё называвшийся Сиканией по населявшему их народу сиканов.

Информация, содержащаяся в «Истории» Фукидида, по существу, не отличается от картины расселения народов р Сицилии, нарисованной Геллаником. Первыми не легендарными (подобно циклопам и лестригонам), а вполне реальными поселенцами Фукидид также считает сиканов, отмечая, что к его времени они занимали западную часть Сицилии (VI, 1, 2). Следующими он называет элимов, которых так же, как Гелланик, выводит из Троады: «После взятия Илиона часть троянцев, спасшись бегством от ахейцев, прибыла к берегу Сицилии, заняла пограничную с сиканами землю и получила общее с ними название элимов; города их — Эрике и Эгеста» (VI, 1, 3). И лишь после сообщения о сиканах и элимах переходит Фукидид к сикулам, которые, будучи вытеснены из Италии, переправились на остров и, одержав победу над сиканами, оттеснили их в его южную и западную часть и заняли плодородные земли острова, с тех пор сменившего своё название (VI, 1, 4–5).

В географическом отношении сохранившиеся фрагменты Гелланика не противоречат ни друг другу, ни информации Фукидида. Ведь в сочинении о Трое, откуда взят первый из приведенных отрывков, Гелланик сообщает об уходе героев из Трои как о начале их странствий и об основании Эгесты как конечном пункте этих странствий и месте нового отечества. В труде, посвященном судьбе Трои и её защитников, вполне закономерен отказ от детального рассказа о пути, которым герои пришли к месту нового поселения. И напротив, фрагменты, повествующие о заселении Сицилии, сохранились в труде, касающемся хронологии: взяв за основу список жриц храма Геры Аргивской, Гелланик к каждому году жречества служивших богине жриц стремился приурочить все падающие на этот год события. В таком сочинении было естественным сделать акцент на последовательности событий: вытеснении из Италии в соседнюю Сиканию сначала элимов, затем сикулов. И здесь было бы просто неуместным излагать предысторию того, как элимы оказались в Италии. Таким образом, Гелланик не противоречит сам себе в рассказе о пути, проделанном элимами: покинув Трою, переселенцы могли оказаться сначала в Италии, а затем уже быть оттесненными более многочисленными народами в Сицилию.

Однако если в сведениях Гелланика нет географического несоответствия, то несоответствие хронологическое налицо. Это та разница в три поколения, которая делает совершенно невероятным появление как в Италии, так и в Сицилии беглецов из сожженной Трои за три поколения до Троянской войны. Подобное несоответствие должно особенно насторожить у такого автора, как Гелланик: ведь, насколько нам известно, именно он впервые ввел хронологические принципы в изложение исторических преданий греков.

Чтобы лучше понять последовательность и обстоятельства заселения Сицилии, обратимся к сообщениям других авторов о появлении на острове тех самых сикулов, с которыми Гелланик связывает переправу на остров элимов, и попробуем оценить достоверность этих сведений в свете последних археологических исследований на Сицилии и соседних с ней Эолийских (Липарских) островах.

Фукидид фиксирует тот период, когда сикулы, уже переправившись и окончательно оттеснив сиканов, «заняли своими поселениями плодороднейшую часть земли» (VI, 1, 5). Было это, по мнению Фукидида, лет за триста до появления в Сицилии греков, т. е. примерно в последней трети XI в. до н. э. Мы не знаем, какой срок казался Фукидиду необходимым для завершения процесса расселения, но вряд ли он мыслил появление сикулов за три поколения до Троянской войны (если судить по тому, что, излагая в хронологической последовательности историю древнейшей Сицилии, он пишет о них после рассказа об элимах, беглецах из разрушенной Трои. Напротив, Филист, живший в IV в. до н. э. и считавшийся в древности продолжателем Фукидида, придерживается хронологии Гелланика[285]. В I в. до н. э. Диодор, рассказывая о переселении в Сицилию Сикула, а на Эолийские острова Липара — вождей италийского племени авзонов, времени не уточняет, однако из контекста ясно, что он, как и за три столетия до него Филист, придерживался хронологии Гелланика, полагая, что Сикул и Авзон со своими народами покинули Италию поколения за три до Троянской войны. Ведь Эола, зятя Липара, наследовавшего его царство, Диодор отождествляет с тем самым Эолом, «к которому, как говорят, прибыл во время своих странствий Одиссей» (V, 7). Одиссей же, согласно Гомеру, появился на острове Эола, когда тот уже имел взрослых сыновей[286]. Современник Диодора Дионисий Галикарнасский, напротив, ближе к датировке Фукидида. Он связывает вытеснение сикулов из Италии с появлением там пеласгов, переправившихся в Италию на одиннадцатом поколении после Пеласга (I, 17–20), что дает, если следовать Паросской надписи, первое или второе поколение после Троянской войны. Какому варианту отдать предпочтение, на основе одной лишь литературной традиции решить невозможно.

Раскопками Л. Бернабо Бреа на Эолийских островах установлен резкий разрыв между слоями средней и поздней бронзы, отделенными друг от друга следами пожаров: около 1250 г. до н. э. на самом крупном из островов, Липаре, исчезли поселения средней бронзы и появились поселения, не похожие ни на местные, ни на сицилийские, зато прекрасно вписывающиеся в облик культур Апеннинского полуострова. Первооткрыватель связал эту культуру поздней бронзы с преданием о вожде авзонов Липаре, дав ей название авзонской[287].

Так же и в Сицилии примерно в то же время (около 1230 г. до н. э.) происходит смена археологических культур. Правда, новая культура Сицилии отличается от предыдущей не появлением новых элементов, сходных с италийскими (как на Липаре), а тем, что совершенно исчезают поселения средней бронзы, расположенные удобно, но не защищенные природой, а поселения поздней бронзы возникают на совершенно новых, нередко экономически неоправданных, зато имеющих естественную защиту местах. Находки керамики свидетельствуют, что эти выросшие на высотах укрепления принадлежат тому же досикульскому населению. Значит, оно вынуждено было покинуть равнину из-за грозившей опасности. Единственным местом, откуда она могла в то время исходить, был Апеннинский полуостров — та самая Италия, с которой древние авторы связывали движение в Сицилию и на Эолийские острова сикулов, авзонов, моргетов[288].

Вместе с тем отсутствие археологических следов пребывания в Сицилии италийских племен в момент появления авзонов на соседней Липаре наводит на мысль, что сикулы, переправившись через пролив и создав угрозу местному населению, не были, однако, настолько многочисленны, чтобы заполнить собой значительный по размерам остров, подобно тому как другая их ветвь заселила небольшую Липару. Только около 1000 г. до н. э. на Сицилии были засвидетельствованы первые следы присутствия апеннинских народов, да и то эти следы не могут быть приняты во внимание, потому что поселение, где они обнаружены, лежало непосредственно напротив Эолийских островов и входило в русло авзонской культуры соседней Липары. Вне сферы влияния Липары первые хижины чисто италийского типа, сопоставимые с хижинами Палатина, удалось найти на холме, где впоследствии возникла греческая колония Леонтины[289]. Но раскопки на этом месте не могли дать твёрдой уверенности в том, что элементы италийской культуры были внесены в Сицилию непосредственно из Италии, а не через соседние острова: ведь традиция располагала Леонтины на месте древнего Ксуфа, основание которого, как сообщает Диодор (V, 8, 2), приписывалось выходцу из Липары Ксуфу, считавшемуся сыном Эола. Уверенность дали только раскопки Моргантины — их результаты подтвердили связь города с моргетами античной традиции. В XI в. до н. э. в истории этого поселения наступила фаза апеннинской культуры, особенно заметная по керамике, сходной и с авзонской керамикой Липарских островов, и с чисто италийскими образцами[290].

Ключ к пониманию такого хронологического разрыва между появлением первых твёрдых следов италийцев на Липарском архипелаге и в Сицилии дает внимательное изучение авзонской культуры Липары. Опираясь на полученный археологический материал, Л. Бернабо Бреа выделил в эволюции авзонской культуры две фазы: Авзоний I (1250–1150) и Авзоний II (с 1150 до середины, если не до конца, IX в. до н. э.). При этом культура Авзоний II, хотя и содержит немало черт, характерных для Авзония I, отличается, однако, от предшествующей многими элементами, в частности керамикой и типом хижин, сходных с хижинами Палатинского холма. Второй период авзонской культуры, представленный значительно большим числом хижин на акрополе Липары, шире засвидетельствован и в том поселении на противолежащем берегу Сицилии, где нашли самые древние в Сицилии следы италийцев[291]. Материалы Леонтин[292] и Моргантины[293] сходны именно с материалом этого периода.

Все это позволяет думать, что вторая волна италийского нашествия, обрушившаяся на Сицилию и Эолийские острова, была намного значительней первой. На маленькой Липаре она может быть четко датирована серединой XII в. до н. э. (временем между 1170 и 1130 гг.). Для расселения второй волны пришельцев в Сицилии, занимающей площадь более 25 тыс. кв. км, потребовалось время. Поэтому, видимо, Фукидид и пишет не о времени вторжения, а о времени, когда сикульское население уже заняло, оттеснив сиканов, все плодородные земли Сицилии.

Таким образом, археология показывает, что интервал между первой и второй волнами вторжений из Италии составляет — если перевести его на принятый в древности генеалогический счет времени — как раз те три поколения, которые образуют хронологический разрыв у Гелланика. Значит, не следует отметать ни одного из двух сообщений древнего историка, но надо учитывать возможность сдвига во времени: два вторжения с Апеннинского полуострова могли остаться в памяти потомков как единое воспоминание о появлении в Сицилии нового населения. Сохранился в преданиях и тот факт, что вместе с потоком сикулов из Италии прорвался небольшой ручеек элимов, вытесненных, как и сикулы, более удачливыми соседями. Если допустить такую возможность, то общая картина движения элимов, по Гелланику и Фукидиду, может быть реконструирована следующим образом: покинув пределы Троады (Гелланик, Фукидид), элимы сначала оседают в Италии (Гелланик), но скоро оттесняются оттуда местными племенами в близлежащую Сицилию (Гелланик), где занимают пограничную с сиканами землю (Фукидид) и основывают города Зрик (Фукидид) и Эгесту (Гелланик, Фукидид).

Сведения Гелланика и Фукидида, восходящие к сицилийским источникам и, следовательно, к местной сицилийской традиции, — основа всех последующих рассказов об элимах, постепенно обраставших легендарными подробностями, которых не было ни у Гелланика, ни у Антиоха Сиракузского (насколько можно судить по оставшимся фрагментам их сочинений), ни у Фукидида, писавшего одновременно с Антиохом и широко использовавшего его труд в своём экскурсе в прошлое Сицилии.

У греческих авторов последующего времени традиция, связанная с народом, не имевшим для греческих колонистов большого значения уже потому, что он был немногочислен и занимал земли, входившие в орбиту не греческого, а пунийского влияния, не разрабатывается. В столетие, разделяющее Фукидида и Тимея, нам вообще неизвестны авторы, хотя бы упоминающие этот народ и относящиеся к нему предания. А когда вновь появляются сообщения об Элиме — эпониме народа элимов — и Эгесте — эпониме основанного этим народом города — мифологическая традиция, с ними связанная, не только не дополняется новыми подробностями, но скорее затушевывается по мере роста популярности легенды о другом троянском герое, Энее, о передвижении которого на Запад сообщалось вначале ничуть не более конкретно и ничуть не более полно, чем о передвижении Элима и Эгеста.

Не украшенные первоначально никакими подробностями, оба предания, в равной мере отражавшие реальный или вымышленный путь части троянцев, обрели разную судьбу в соответствии со значимостью тех городов, раннюю историю которых они объясняли. И по мере того, как обрастала живописными подробностями легенда об Энее в Лации, остальные предания, построенные на связи Трои с западными землями, отходят на второй план. Легенда об Элиме и Эгесте поглощается основной легендой об Энее, становясь её составной частью.

Характерно, что уже у Ликофрона (III в. до н. э.) в поэме «Александра» (так именует поэт дочь троянского царя Приама Кассандру) Элим действует не самостоятельно, а в кругу прочих героев, утешающих Энея во время погребения Анхиза,[294]. Поскольку Ликофрон опирался на «Сицилийскую историю» своего современника Тимея[295], самый читаемый в древности труд по Сицилии, можно установить точное время утраты легендой об Элиме самостоятельного значения — это первая половина III в. до н. э. К I в. до н. э. предания об Элиме и Эгесте вне связи с Энеем, видимо, уже не мыслились. К этому времени традиция о происхождении небольшого народа Западной Сицилии, давно уже ставшей провинцией Рима, занимала столь второстепенное место, полностью поглощённая легендой о прародителе Рима, что даже сами жители Эгесты (Сегесты, как её стали называть, будто бы для того, чтобы избежать неприятной ассоциации с латинским словом «egestas» — бедность) вели своё происхождение не от Эгеста, а от Энея. Во всяком случае знаменитый оратор Марк Туллий Цицерон, общавшийся с сегестянами во время своей квестуры в Сицилии, говорит о Сегесте как о городе, основанном Энеем, и даже не упоминает ни Элима, ни Эгеста.

Эти имена в I в. до н. э. были известны лишь эрудитам, специально изучавшим прошлое, — таким, как Дионисий Галикарнасский, Вергилий или Страбон. В общественном же сознании не только римлян, но и жителей римской провинции Сицилии прошлое Сегесты слилось с судьбой популярного героя Энея. И даже Дионисий Галикарнасский, подробно рассказывая о судьбах Элима и Эгеста, предпочитает у истоков города поставить Энея, хотя и знает об Эгесте.

Согласно Дионисию, Эгест и Элим, покинувшие Трою незадолго до Энея, прибывают в Сицилию на трех кораблях и обосновываются близ Кремисы. Местное синайское население дружески предоставляет им земли вдоль этой реки; ведь Эгест не был для них чужаком — он «воспринял язык и нравы страны», ибо родился и вырос в Сицилии, где оказались его родители, вынужденные покинуть Трою ещё в царствование Лаомедонта, и вернулся на родину отцов лишь в правление преемника Лаомедонта Приама (I, 47). Когда в Сицилии высаживается, в свою очередь, Эней, он застает там Элима и Эгеста и сначала основывает для них два города — Элиму и Эгесту, в которых оставляет часть своего войска (I, 52), а затем проводит в Сицилии остаток года и следующую зиму, «строя города для элимов, которые были в Сицилии» (I, 63).

Вергилий также делает основателем Эгесты (Акесты, как он её называет) не Эгеста-Акеста, а Энея. Но поэт мотивирует постройку города необходимостью расселить тех из спутников Энея, чьи суда уничтожил пожар, присоединив к ним стариков и женщин, утомленных бесконечными плаваниями (V, 711–717). Таким образом, не для Эгеста (Акеста), а для решивших остаться троянцев закладывает Эней на земле «троянца по крови» (I, 550) Акеста город, которому из расположения к Акесту дает его имя (V, 718, 746 и след.). По-иному, чем у Дионисия, выглядит у Вергилия и сама картина основания города: Эней проводит плугом границу, вносит в списки имена тех из своих спутников, кто изъявил желание остаться, распределяет жилища, а Акест тем временем дает новому царству законы. После девятидневного пира (V, 762 и след.), поручив друзей Акесту и принеся положенные жертвы, Эней отплывает в Италию (V, 771 и след.). Таким образом, если у Дионисия речь шла о реальном строительстве городов, занявшем всю зиму, то у Вергилия — лишь о ритуале закладки города, по завершении которого троянцы отплывают, предоставив непосредственное строительство Акесту.

Иначе, чем у Дионисия, представлена и взаимосвязь Энея и Эгеста. Вергилий не делает своего Акеста товарищем Энея по несчастью. Сын бога сицилийской реки Кремиса и троянской женщины, Акест радушно встречает Энея и его спутников не потому, что знает их лично по Троянской войне, а в намять об очень давнем родстве: он, как и Эней, потомок Дардана (V, 711) и, значит, «троянец по крови» (I, 550).

Рядом с Акестом у Вергилия появляется фигура его ровесника Энтелла — эпонима города Энтеллы, встречающегося, помимо Вергилия, лишь у его современника Гигина. Характеристика Энтелла позволяет уточнить, к какому времени относит поэт их появление в Сицилии. Оба героя уже далеко не молоды (V, 391), и оба состарились в Сицилии — Акест напоминает другу о том, как он был славен и известен во всей Тринакрии. Оба знали Эрикса — на их глазах разворачивался поединок сиканского героя с Гераклом (V, 391 и след.). Уже это ставит Эгеста и Энтелла вне контекста Троянской войны, вводя в поколение Эрикса и Геракла. Что же касается Элима (по Вергилию, Гелима), у Дионисия неразрывно слитого с Эгестом, он, напротив, хронологически оторван от него и охарактеризован как тринакрийский юноша, принимающий участие в устроенных Энеем состязаниях (V, 300).

Вряд ли Вергилий был инициатором внесения таких изменений в общепринятую версию. Ведь для сюжета поэмы принципиального значения они иметь не могли. Скорее всего, он просто взял другой, чем Дионисий, вариант из той обширной антикварно-исторической литературы, зависимость от которой поэта подчеркивали его комментаторы Сервий и Макробий.

От традиции этой сохранился до нашего времени лишь труд Дионисия Галикарнасского, но о широком диапазоне вариантов в антикварной литературе конца республики — начала империи свидетельствует и сам текст Дионисия Галикарнасского, и труд младшего современника Дионисия — Страбона, писавшего свою «Географию» немногим позднее «Римских древностей» Дионисия. К этому времени в легенде об Энее уже сложились определенные стандарты (в частности, путь Энея почти все авторы доводили до Италии), но в рамках этих стандартов отдельные детали излагались не идентично. Вариант легенды об Эгесте и Элиме у Страбона отличается от вариантов и Дионисия Галикарнасского, и Вергилия. Он разъединяет пути этих героев: Элим у него — спутник Энея (VI, 1, 3; VI, 2, 1), а Эгест несколько неожиданно «привязан» к греческому герою Троянской войны Филоктету, осевшему после победы греков над Троей на земле Италии, в той области, где в пору великой греческой колонизации возник Кротон. Оказавшийся одним из тех участников троянской эпопеи, кого, как рассказывали греки, при возвращении на родину отнесло бурями на чужбину, этот Филоктет посылает часть своих спутников во главе с троянцем Эгестом в земли Сицилии, и они то ли основывают Эгесту (VI, 2, 5), то ли укрепляют уже существующий город, дав ему имя своего предводителя (VI, 1, 3). А вскоре после этого в Эгесту прибывают Эней и Элим и, овладев Эриксом и Лилибеем, называют реки возле Эгесты троянскими именами — Скамандр и Симоэнт (XIII, 1, 53).

В сведениях, приводимых Страбоном, обращает на себя внимание не только то, что Элим и Эгест действуют независимо друг от друга, но также и тот факт, что у географа нигде не фигурирует этноним «элимы», хотя имя Элима как спутника Энея ему известно.

Между тем Страбон, известный своей исключительной тщательностью, обычно не пропускал при описании местности названий даже самых незначительных племен, в том числе и сошедших с исторической сцены. Поэтому отсутствие этнонима при наличии имени героя-эпопима могло означать только одно: во времена Страбона на территории Сицилии не было парода с таким названием, хотя незадолго до Страбона Дионисий Галикарнасский утверждал, что троянцы оставили след своего пребывания в Сицилии, взяв имя элимов из уважения к царской крови Элима (I, 53). Видимо, это место труда Дионисия носило чисто антикварный характер. Ведь Цицерон, исполнявший свою квестуру как раз в Западной Сицилии в 75 г. до н. э., почти за полстолетия до начала работы Дионисия над «Римскими древностями», никаких элимов не знает. Аналогичная тенденция полного игнорирования элимов наблюдается и у Вергилия: он не только не вводит элимов в свою поэму, но и самого Элима превращает в малозначимого тринакрийского юношу Гелима, не прославившегося ничем, кроме участия в устроенных Энеем поминальных состязаниях в честь Анхиза (V, 300 и след.).

Отсутствие в римское время названия «элимы» подтверждает два столетия спустя и знаменитый греческий ученый-путешественник Павсаний, описавший исторические и культурные достопримечательности греков. Сообщая о населении Сицилии, он, кроме греков и римлян, называет сиканов, сикулов и фригийцев (I, 14, 2; V, 25, 6), употребляя слово, уже у Вергилия ставшее синонимом троянцев.

Таким образом, к концу республики — началу империи от первоначальной, зафиксированной в VI–V вв. традиции об Эгесте, Элиме и элимах сохранилась лишь связь с Троей. Троянское происхождение заселявшего Западную Сицилию народа и троянское основание Сегесты принимают все авторы — независимо от того, предлагают ли они, как Дионисий Галикарнасский, говорить о троянцах, покинувших во главе с Элимом и Эгестом Трою незадолго до её падения и принявших на сицилийской земле имя своего предводителя, или, как Вергилий, считать, что Эней застает в Сицилии поселившихся там задолго до Троянской войны (или даже живших в пей от рождения) потомка Дардана Акеста, сына местного бога и смертной троянской женщины, и его сотоварища Энтелла, или, наконец, как Страбон, утверждать, что Эней, прибыв вместе с Элимом из Трои, застает в Сицилии троянца Эгеста, посланного туда из Кротона ахейцем Филоктетом во главе части его спутников. И все три автора связывают возникновение города Эгесты с троянцами, в той пли иной форме соединяя его с именем Эгеста. Но в отличие от авторов V в. до н. э. и у Дионисия, и у Вергилия город строит Эней, хотя и на земле Эгеста (по Дионисию — для заселивших Сицилию троянцев Элима, по Вергилию — для своих спутников, лишившихся из-за пожара кораблей, но при участии Эгеста-Акеста). Лишь Страбон делает основателем города непосредственно Эгеста, да и то не совсем ясно, строит ли он город или укрепляет уже существующий.

Интересно, что у всех трех авторов конца республики — начала империи, хотя и в разной форме, подчеркивается ведущая роль Эгеста, но не Элима. Дионисий дружеский приём Энея в Сицилии соотносит именно с Эгестом. Страбон превращает Элима в спутника Энея, вместе с пим прибывающего в земли, уже освоенные Эгестом, и вместе с Энеем их покидающего, что само по себе уже исключает возможность дать имя Элима народу, с этим героем фактически не связанному. Тем более не имеет никакого отношения к Элиму название народа у Вергилия — в его поэме это рядовой тринакрийский юноша. Таким образом, снижение значимости этого героя и постепенный отказ от связи его с именем народа — устойчивая тенденция, фиксируемая авторами, жившими в период, когда с этнической карты Сицилии этот народ фактически исчез. Вместе с тем с Сицилией все три автора связывают Эгеста, не теряя при этом и троянских корней героя: у Вергилия — через отца, сицилийского речного бога; у Дионисия Галикарнасского, несмотря на троянское происхождение обоих родителей, — по праву рождения и воспитания в Сицилии; у Страбона — непонятное решение ахейца Филоктета поставить во главе отправленных в Сицилию ахейцев именно троянца также свидетельствует, хотя и косвенно, что и в этом варианте мифа Эгест мыслился как имеющий какое-то отношение к Сицилии.

Подводя итоги античной традиции об элимах, следует отметить, что она развивалась в общем русле традиции о переселениях после падения Трои: сначала, очень недолго, самостоятельно, затем — полностью растворившись в преданиях об Энее и утратив собственную специфику.

В литературе нового времени интерес к элимам долгое время был невелик — не только из-за скудости и спорности сведений источников, но и ввиду незначительной роли этого народа в жизни как греческого, так и римского населения Сицилии. Занимавшие ограниченную территорию и не вступавшие в конфликты с соседями, элимы не волновали современных исследователей тайной своего происхождения, хотя, может быть, в общей проблеме миграций древнейших пародов вопрос об их судьбе заслуживает не меньшего внимания, чем проблема происхождения этрусков, пользующихся репутацией «загадочного народа».

Перелом в отношении к «элимскому вопросу» наступил в самом конце 50-х — начале 60-х годов в связи с раскопками на западном побережье острова, когда в отвале у подножия холма Монте Барбаро, где на вершине располагалась деревня Сегеста, были обнаружены сотни обломков керамики с процарапанными на ней короткими элимскими текстами (граффити). Так впервые древняя Сицилия «заговорила» на языке хотя и непонятном, по принадлежавшем не колонистам, а населению, с которым греки столкнулись во время захвата острова.

Начавшись в Сегесте, раскопки элимских центров к 1967 г. распространились на Эрике и Энтеллу, охватив таким образом три центра, местопребывания элимов, хотя герой Эрике — эпоним города Эрикса, никогда не считался ни троянцем, ни даже современником Элима, Эгеста и Энтелла.

Нигде, кроме Сегесты, граффити не нашли, но зато установили, каков тип элимской керамики. Раньше он известен не был. Керамика оказалась двух видов: расписная, геометрического стиля, иногда с восточным орнаментом, например с цветами лотоса, и черноватого цвета с нарезным декором, в которой наряду с обычными мотивами, известными и в других местах, присутствовали специфические, больше нигде не встречавшиеся. Особенно характерным было изображение, напоминающее упрощенную человеческую фигуру.

Знакомство с типом элимской керамики дало возможность выявить элимские поселения в местах, не отраженных античной традицией. И за короткий срок их было обнаружено больше десятка. Выяснилось, что элимы расселились гораздо шире, чем было принято считать на основании античной традиции, — почти по всему побережью на невысоких холмах, дававших естественную защиту, если, конечно, холмы эти не были заняты финикийскими центрами[296]. Вместе с тем раскопки подтвердили мнение Фукидида, считавшего, что элимы сформировались в результате слияния троянцев с местными жителями, сиканами. Это особенно ясно видно на примере Сегесты, где на холме Монте Барбаро совершенно определенно вырисовываются ранние сиканские слои поселения[297]. В Эриксе сиканские слои не сохранились, но и там они должны были быть — Эрике считался не троянским, а сиканским героем, и восприятие города Эрикса как элимского логично только в том случае, если вслед за Фукидидом понимать под элимами народ, вобравший в себя и сикансий элемент.

Как ни ценна была возможность установить археологический ареал расселения элимов, наиболее интересным в связанных с элимами раскопках было не это. Самое интересное — осколки сосудов, сбрасывавшихся сверху в течение четырех столетий (с VIII по IV вв.) и скопившихся на северо-восточном склоне и у подножия холма Монте Барбаро. Среди нескольких тысяч обнаруженных археологами черепков более четырехсот оказались с граффити. Эти короткие надписи, сделанные архаическим греческим алфавитом на неизвестном языке, который принято считать элимским, привлекли начиная с первой же публикации[298] внимание исследователей к проблеме элимов.

Итальянский археолог В. Туза, открывший элимские граффити, показал, что сосуды с нанесенными на них текстами использовались в культовых целях[299]. Это очень важное наблюдение, ибо все, что связано с культом, способствует консервации языка даже в самых неблагоприятных условиях, среди иноязычного населения. Поэтому выявление языковой среды, родственной языку сегестских граффити, могло бы помочь найти прародину элимов, интерес к которой возрос сразу же после сегестских находок. Но, к сожалению, поиск такого языка натолкнулся на значительные трудности. Как справедливо заметил французский лингвист М. Лежен, «столь краткие и искалеченные граффити Сегесты могут дать пусть общую, но представляющую ценность информацию относительно элимского языка только при условии, что какие-то из надписей будут прочитаны»[300].

Однако предложить бесспорное чтение хотя бы одного текста до сих пор не удалось. При том что самое длинное слово (или группа слов) состоит всего из двенадцати букв, невозможно определить синтаксическую структуру языка, что делает едва ли не беспочвенным сам поиск родственных языков для сравнения. Именно поэтому анализ одних и тех же граффити дает одним исследователям основание говорить о связях с италийскими языками[301], другим, напротив, настаивать на анатолийской среде[302]. Соответственно и перевод, предлагаемый сторонниками италийской или анатолийской среды одним и тем же словам или словосочетаниям, получается совершенно разным.

Видимо, принять или отвергнуть доводы какой-либо из сторон невозможно, поскольку они исходят из доказательства неизвестного через неизвестное. А вот анализ суффикса в самом названии народа «элимы» (по-гречески Ελυμοι), произведенный Р. Амброзини, одним из последователей В. Тузы, а следовательно сторонником восточного происхождения элимов, намного убедительнее.

Если принять в названии Ελυμοι за суффикс-υμ, то параллель приведет в Малую Азию: такой суффикс встречается в хеттском языке, но проник в него из малоазийской же области Каппадокии, где были распространены более древние, чем хеттский, неиндоевропейские языки (хаттский, хурритский). В каппадокийских топонимах и именах этот суффикс указывает обычно на происхождение города или входит в имя основателя рода. Связь с Каппадокией обнаруживается и в том случае, если считать суффиксом υμ., а-μο — так оканчиваются многие имена и названия местностей в Каппадокии[303].

Таким образом, единственное твёрдо известное нам слово из языка элимов — их собственное название, которое традиция связывает с Малой Азией, — имеет лингвистическую аналогию в Каппадокии.

Обращает на себя внимание связь с малоазийской средой и в топонимике. Известна гавань Панорм близ Милета[304] и ещё один малоазийский Панорм между Милетом и Миндосом[305]. Относительно названия другого города Западной Сицилии, Солунта (или Солоента), можно было бы предположить, что оно финикийского происхождения: Солоент — упоминаемый Геродотом (I, 157; II, 32; IV, 43) мыс на побережье Ливии (древнее название Африки); Солы — город на колонизованном финикийцами Кипре[306]. Однако есть упоминание народа солимов у Гомера[307] и сообщения Геродота (I, 173) и Страбона (XII, 8, 5) о том, что в древнейшее время солимами назывались жители Ликии. О малоазийском происхождении названия города говорит и суффикс — ευτ, совпадающий с суффиксом в названии чисто троянской реки Симоента, протекавшей близ Трои. Панорм и Солунт в период греческого преобладания в Сицилии были финикийскими городами, но первоначально они принадлежали элимам: Фукидид сообщает, что некогда финикийцы занимали восточную часть острова, но потом грекам удалось их оттеснить и они, доверившись союзу с элимами, поселились в Мотии, Солоенте и Панорме (VI, 2, 6). На сицилийскую почву оказались перенесенными и такие троянские названия рек, как Симоент и Скамандр, и традиция связывает их с движением именно троянцев (у Страбона Эней, попавший в Сицилию незадолго до переправы в Лаций, называет троянскими именами реки возле Эгесты).

Существуют параллели сицилийских названий также и с названиями, встречающимися на севере Апеннинского полуострова, в Лигурии. Для сторонников италийского происхождения элимов это довод в подтверждение их взглядов, для сторонников малоазийской прародины элимов — свидетельство проделанного ими из Малой Азии пути, на всем протяжении которого они должны были оставить зримые следы.

Более веским аргументом в пользу восточного происхождения элимов является постоянство восточных мотивов в их расписной керамике (цветы лотоса, звезды, меандры)[308], а главное — символические значки на целом ряде черепков, подчас не имеющих обычных граффити.

Сторонники восточного происхождения элимов выделили по крайней мере десяток граффити, состоящих только из значка, имеющего явные аналогии в Малой Азии и на Крите. Например, знак клепсидры — водяных часов, напоминающий по виду латинскую цифру X. Иногда от середины этого значка тянется прямая линия, и тогда возникает очертание столь характерного для древней Эгеиды двойного топора. В двух случаях встречается значок пятиконечной звезды, играющий существенную роль во всех клинописных алфавитах и, значит, тоже ведущий на Восток. Один из значков напоминает идеограмму «царь» хеттского иероглифического письма, имея к тому же фонетическое значение в критском линейном письме А. Фонетическим значением в линейном письме А обладает и знак обведенного окружностью крестика. Употреблялись ли эти знаки с декоративной целью или символически, установить с бесспорностью не удается, как не удается определить и роль букв в тех случаях, когда они начертаны на черепках по одной[309]. Но это не имеет принципиального значения, поскольку сама графика значков, изображавшихся на элимских сосудах, ведет в малоазийскую и даже шире — в эгейскую среду, что может служить наиболее убедительным аргументом в пользу восточного происхождения народа, которому принадлежит эта керамика.

Сегестские находки побуждают, таким образом, внимательней отнестись к традиции о малоазийском происхождении элимов. Но не следует игнорировать также и мнение Фукидида, влившего в понятие «элимы» и синайский элемент, или Гелланика, говорившего о приходе элимов в Сицилию через территорию Апеннинского полуострова, что могло бы дать обоснование для появления в элимском языке италийских элементов. Все это раскрывает перед исследователями широкие перспективы поиска как в малоазийской, так и в италийской языковой среде. Но пока они остаются только перспективами.

Небольшой народ давнов, занимавший в древности северную часть Апулии (Южная Италия), до последнего времени почти не привлекал внимания исследователей. Между тем греки связывали этот народ с несколькими микенскими героями, пережившими Троянскую войну, и как доказательство посещения этих мест героями демонстрировали то посвященные им храмы, то постройки или даже просто местности, с которыми соединяли предания.

Страбон, посетивший эти края в конце I в. до п. э. или начале I в. н. э., говорит о двух храмах на одном из холмов Апулии, один из которых (у подножия) был посвящен лекарю ахейского войска под Троей Подалирию, а другой (на вершине) — прорицателю Калханту, тоже принимавшему участие в Троянской войне. Географ рассказывает, что в храме Калханта приносили в жертву чёрного барана и спали на его шкуре, чтобы узнать во сне будущее (VI, 3, 9).

Авторы не донесли преданий, которые дали бы возможность понять, какое отношение к Италии имели эти два героя, зато в разных вариантах подробно рассказывали о Диомеде. Уверяли, что Диомед, один из самых значительных героев Троянской войны, уступавший разве лишь Ахиллу, в конце жизни оказался связанным с далёкой Гесперией.

Скорее всего, легенды о Диомеде в Италии были собраны греческими историками Южной Италии и Сицилии. Во всяком случае комментатор поэта Ликофрона Цец в рассказе о Диомеде и его спутниках в Апулии ссылается на авторитет Лика из южноиталийской колонии греков Регия и сицилийского историка Тимея из Тавромения[310]. Эти легенды, по крупицам донесенные до пас Псевдо-Скилаком, Ликофроном, Псевдо-Аристотелем, Диодором, Вергилием, Овидием, Дионисием Галикарнасским, Юстином, Страбоном, Плинием Старшим, Плутархом, Аппианом, Антонином Либералом, Солином, Стефаном Византийским, комментаторами Пиндара, Ликофрона и Вергилия, отражают подчас противоречащие друг другу версии, но неизменно приписывают Диомеду цивилизаторскую деятельность среди «варварского» племени давнов или других народов адриатического, обращенного к Греции, побережья Италии[311].

Чаще всего утверждали, что Диомед, занесённый бурей в земли Апулии, к мысу Гарган, оказал помощь царю давнов Давну в его войне с соседним племенем мессапов и получил за это в жены царскую дочь и часть владений Давна, где возвел города. У разных авторов мы встречаем разные названия этих городов, но большинство, в том числе Страбон, называли Аргириппу, Канусий и Сипунт. Рассказывали также, что, стремясь облегчить жизнь местного населения, Диомед начал проводить к морю канал (что должно было оздоровить болотистые земли Апулии), правда, не успел завершить работ, будучи отозван на родину, в Аргос, где и кончил свои дни. Но более распространенным было мнение, что остаток жизни он провел среди давнов. Плиний сообщает, что даже показывали могилу Диомеда под выросшим на тумулусе платаном (XII, 6), но обычно говорили об острове, на котором он будто бы исчез, взятый к себе богами, а спутники его превратились в птиц. Это был один из двух островков, носивших название Диомедовых. Он был необитаем и, действительно, занят птицами, о которых ходили самые невероятные слухи. Говорили, что они враждебны то ли к варварам, то ли просто к плохим людям, а к грекам настолько расположены, что совершенно их не боятся, устремляются к ним навстречу с распростертыми крыльями и доверчиво кладут головы на грудь, словно в память о родстве в бытность свою людьми[312].

Конечно, на свою территорию «переносили» Диомеда не только апулийские греки. Псевдо-Скилак сообщает, что в землях умбров, на севере Италии, тоже был храм Диомеда, где героя почитали за благодеяния, якобы оказанные населению[313]. Также и жившие ещё севернее генеты (венеты), по словам Страбона (V, 1, 9; VI, 3, 9), не сомневались, что именно у них он завершил свой земной путь, превратившись в бога, и географ не только сообщает о святилище, где они почитали Диомеда как своего героя, но и раскрывает подробности культа — принесение в жертву белого копя. Среди городов, основание которых приписывалось Диомеду, в устье реки По называли Спину[314], в Лации — Ланувий[315], в Самнии — Беневент[316], в прилегающей к Апулии Лукании — Венузию[317]. Но все же большинство авторов склонялись к «апулийскому» варианту, прочно соединяя Диомеда с давнами. Сами давны и их герой-эпоним Давн при этом историков почти не интересовали, и греческая традиция об этом народе чрезвычайно скупа. В сущности, единственно бесспорная информация, которую дает традиция, — это само название народа, место его обитания в северной части Апулии и предполагаемая прародина Балканы, поскольку Давн провозглашается наряду с Япигом и Певкетом сыном аркадского царя Ликаона[318]. Что же касается рассказов о прибытии к этому народу Диомеда, дающих кажущееся указание на обитание давнов в Апулии по крайней мере в XII в. до н. э., они оказываются не имеющими под собой хронологической основы: в конце прошлого столетия благодаря находкам давнской керамики было установлено появление давнов в Апулии лишь с X в. до н. э. Путаница в традиции, видимо, связана с тем, что Апулия действительно была регионом, где археологически зафиксировано микенское присутствие, и, когда греки появились на её берегах вторично, в ходе великой греческой колонизации VIII–VI вв., и застали там города давнов, у них не возникло сомнения в том, что города эти возведены для «варваров» греческим героем, хотя само их расположение на некотором расстоянии от побережья, куда в микенский период греки не проникали, свидетельствует о местном происхождении.

Постепенно оттесненное колонистами на неудобные заболоченные земли побережья, давнское население исчезает с территории своего первоначального обитания. К концу I в. до н. э — началу I в. н. э., когда Апулию описывал Страбон, уже и сам этноним вышел из употребления. «Так как имя певкетов и давнов, — пишет географ, — вовсе неупотребительно у местных жителей (кроме как, может быть, в древнее время) и вся эта область теперь называется Апулией, то приходится отказаться от точного определения границ этих народностей» (VI, 3, 8).

Когда современная наука в конце прошлого столетия впервые обратилась к вопросу о давнах в связи с находками местной керамики, ученые оказались не в лучшем положении, чем в своё время Страбон. Выделить специфику керамики давнов в общей массе догреческого керамического материала Апулии было настолько сложно, что многие исследователи отождествляли этот народ с жившими по соседству с ним мессапами и певкетами, воспринимая все три народа как единое население догреческой Апулии[319].

И вдруг... об этом полузабытом народе заговорили. В течение буквально двух десятилетий появился огромный археологический материал, обрисовавший столь самобытную цивилизацию, что потребовалось коллективное осмысление найденного. Не случайно очередной международный конгресс по доримской Италии, обычно имевший в программе доклады по этрускам, умбрам, фалискам и другим народам Апеннинского полуострова, в 1980 г. был полностью посвящен одному этому народу[320].

Началось все с того, что в 1962 г. в районе Сипонта (древний Сипунт), близ мыса Гаргана, археологической экспедицией Пизанского университета, возглавляемой С. Ферри, были обнаружены своеобразные погребальные памятники: довольно плоские (от 2,5 до 14 см) антропоморфные стелы из местного известняка высотой от 31,5 до 125,5 см при ширине от 20 до 70 см. Каждая стела — это как бы схематизированное человеческое тело. Конические, овальные или сферические головы большей частью имеют подчеркнуто круглый рисунок глаз, полоски бровей и рта, линию прямоугольника-носа, иногда с добавлением ушей. Та часть стел, которая соответствует телу, четко распадается на два типа, условно названных «стелы с орнаментом» и «стелы с оружием». И те и другие имитируют человеческую фигуру в богато орнаментированной, как бы «расшитой» одежде, с руками, чаще всего сложенными на груди и обязательно в перчатках. Но на «стелах с орнаментом» обычно изображены ожерелья, фибулы, ленты, подвески, а на «стелах с оружием» — меч в ножнах, круглый щит, панцирь, закрывающий грудь. Все это выполнено в технике рельефа, дополненного раскраской: от чёрной и красной красок, сходных с красками на давнской керамике, остались вполне различимые следы[321]. Первым побуждением ученых было отнести «стелы с орнаментом» к женским захоронениям, а «стелы с оружием» — к мужским. Сомнения в правильности такого мнения возникли, когда из 1211 постепенно накопившихся фрагментов было составлено 596 стел, и из них лишь 82 оказались «стелами с оружием», тогда как 514 (более чем в шесть раз!) — «с орнаментом». М. Л. Нава, занимающаяся все эти годы обработкой и публикацией материала стел из Сипонта, высказала мысль, что «стелы с оружием» могут быть признаком не любого мужского захоронения, а какой-то определенной категории воинов, относящейся к верхушке давнского общества[322].

Помимо «основных» изображений, стелы обоих типов имеют ещё и множество сцен, развернутых в оставшемся свободном от орнамента, украшений или оружия пространстве. Эти как бы «вторичные» (по отношению к воплощенному в камне «телу» покойника) изображения особенно для нас интересны ввиду своего необыкновенного сюжетного разнообразия. Здесь представлены погребальные трапезы; поединки; траурные процессии под музыку; жертвенные возлияния, которые в ситулах или иных сосудах несут на головах то женщины, то некие птицеголовые существа с человеческими телами; охота, пешая и конная, с собаками и без них; война и отдельно стоящие колесницы и лежащее оружие; кораблики с четырехугольным парусом и небольшим экипажем; встречи или беседы двух персонажей; животные и птицы — то охотящиеся, то спокойно стоящие; чудовища и фантастические существа и другие мотивы. В качестве фона этих сцен — животные (чаще всего волки и зайцы), птицы (преимущественно водоплавающие и ласточки), реже — рыбы, но вместе с тем — мужские фигурки, свастики и меандры, у всех народов символизирующие обычно плодородие[323].

Изображения эти дают представление об уровне развития давнского общества до поглощения его греками, о различных сторонах его жизни — месте в ней охоты, но также и земледелия (сцены растирания зерна на жерновах), ткачества (женская фигурка перед ткацким станком, сценки ткачества), мореплавания, военного дела (разнообразное оружие, колесницы, военные сцены) и даже музыкального искусства (лира, форминга).

Вместе с тем они документируют религиозную идеологию давнов. С одной стороны, широко представлен сам погребальный обряд с его печальным шествием и жертвенными дарами, поминальной трапезой и, возможно, ритуальными поединками, с другой — речь идет о каком-то символическом языке, который ещё предстоит разгадать, но отдельные его символы могут быть поняты уже сейчас благодаря параллелям в религиях других древних народов Центрального Средиземноморья. Давнские кораблики имеют аналогии и с кораблем стелы Новиллара (Пицен), и с изображениями на сосудах импасто у фалисков, и с сопровождавшими покойника сардскими моделями кораблей[324]. В плане соприкосновения с потусторонним миром следует трактовать изображение похожего на волка чудовища, сидящего с угрожающе разинутой пастью перед человеческой фигуркой. Как проводы покойника может рассматриваться сцена встречи мужского персонажа с котомкой и женского с ситулой на голове, руки которых как бы в приветствии соединяются на разделяющем их вертикальном жезле. Изображение женщины перед ткацким станком может быть понято в свете той роли, которую играют прядение и ткачество в мифах и фольклоре разных народов[325]. Но наиболее интересной представляется символика тотемистического характера.

Обилие птиц и птицеголовых людей среди изображений, часто встречающихся на давнских стелах, — не только и не столько отражение окружавшей давнов фауны, сколько мотив, тесно связанный с их религиозными представлениями. Эти изображения впервые сделали понятными истоки греческой легенды о превращении спутников Диомеда в птиц на прилегающем к Апулии островке. Сообщение не только Лика и Тимея, на которое ссылается комментатор Ликофрона, но и Страбона о ручных птицах на одном из Диомедовых островков показывает, что почитание птиц давнами сохранялось и полтысячелетия спустя после утраты ими независимости. Греки, увидев необычное для них почитание птиц и, возможно, зная от давнов предания о времени, когда птицы эти были людьми, воплотили незамысловатые рассказы местного населения в поэтической легенде о спутниках своего героя Диомеда, превращенных в птиц, напоминающих лебедей. Они не могли знать, что не только у италийских «варваров», но и у многих других народов на ранних ступенях исторического развития птицы, обычно воспринимаемые как первопредки, — общий элемент религиозномифологической системы и ритуалов[326]. Как выяснено современными исследователями, особенно широко «птичьи» мотивы распространены в балканском регионе[327], откуда, согласно традиции, переселились давны.

Ещё интересней в давнской иконографии мотив волка, поскольку он связан с названием племени Δαυνοι, Daunii, имеющем значение «принадлежащие к волкам»[328]. Форма эта чисто иллирийская, входящая, как установлено на обширном материале В. В. Ивановым, в круг «волчьей» теонимики и антропонимики[329]. Здесь проявляется характерное для мифов многих народов представление о вожде племени в образе волка или наделение его способностью превращаться в волка[330]. «Волчья» природа родоначальника давнов Давна подкрепляется его происхождением: в греческой мифологии он сын Ликаона (λυχος — по-гречески волк), превращенный богами в волка. В свете этих представлений становятся понятными без конца повторяющиеся на давнских стелах сцены погони волков за зайцами и изображения бегущих волков (итальянские ученые неправомерно считают их собаками). Это прославление силы и быстроты единоплеменников, отождествляемых с волками.

Для мифологического образа волка у многих народов характерна также связь с подземным миром. Его властитель приобретает черты чудовищного волка-пса, пожирающего души мертвых[331]. И упоминавшееся уже волкообразное существо, готовое проглотить стоящего перед ним человечка, полностью вписывается в этот круг представлений.

На мифологический уровень выводит и сценка с сидящими друг против друга волком и козлом. Для её понимания могут быть привлечены латинские параллели (связь волка и козла в празднике луперкалий). Главная часть луперкалий (от латинского lupus — волк), приходившаяся на середину февраля, считавшегося в античности месяцем очищения от смерти, состояла в том, что город обегали обнаженные, в одних набедренных повязках, жрецы-луперки с ремнями из шкуры жертвенного козла в руках, удары которых, как верили суеверные римляне, прогоняли все дурное и способствовали плодородию[332]. Комментатор Вергилия Сервий, использовавший более раннюю антикварную литературу, сообщает, что в ритуал праздника входило принесение в жертву козла[333]. По сведениям Плутарха, также сведущего в антикварной литературе, жертвовалась наряду с козлами и собака (видимо, по сходству с волком)[334]. Символика волка и козла на давнской стеле идеально вписывается в обряд луперкалий, относящихся к культу пастушеского божества Фавна, введенному в Лации по преданию аркадинянином Эвандром[335]. Поскольку Faunus — это латинизированное имя Daunus, отмеченная близость не случайна.

Таким образом, наряду с элементами, общими для народов, находящихся на сходных стадиях общественного развития, можно думать о параллелях, ведущих в тот регион и к тому этническому пласту, на которые указывает античная традиция, возводя родословную Давна к Ликаону, сыну Пеласга, эпонима пеласгов — согласно традиции догреческого населения Балкан, передвинувшегося с юга полуострова в северные его пределы и затем широко расселившегося вплоть до Италии[336].

В мир северобалканских народов и на пути их миграций уводят и те параллели, установление которых стало возможным после публикации в 1980 г. полного каталога стел Давнии. В ходе дискуссии, развернувшейся на посвященном давнам конгрессе, югославский ученый Д. Рендич Миочевич сообщил об обнаруженных в последние десятилетия в Югославии погребальных урнах, напоминающих по форме и технике декора «нарезкой» давнские стелы того же времени[337]. Итальянская исследовательница Дж. Фоголари обратила внимание на сходство «одеяний» на этих стелах с расшитой албанской одеждой[338].

Обращено было внимание и на те точки соприкосновения с занимающим Север Италии народом венетов, которым раньше не придавалось значения. Рассказ Страбона о принесении венетами в жертву Диомеду белого коня приобрел весомость в свете раскопок последнего времени, особенно ясно продемонстрировавших место коней в религиозной практике венетов. В венетских некрополях обнаружен ряд погребений VIII–V вв., выделявшихся обрядом трупоположения на общем фоне кремации, типичной для основной массы могил, и захоронением коней. В одной из таких могил найдено 30 конских скелетов[339].

В иконографии давнских стел ничто не дает оснований думать о сходной роли коня в погребальных обрядах давнов, но в преданиях о Диомеде в Италии бросается в глаза обилие «конной» тематики. Диомед женится на дочери Давна по имени Эвгиппа, в дословном переводе с греческого — Прекрасная Кобылица. Среди городов, основание которых ему приписывалось, — Аргириппа; Ликофрон, Страбон и Плиний дают и другое, как бы «развернутое» название — Аргос Гиппион (Αργος ιππιογ означает «Славный конями Аргос»),

Все это наводит на мысль, что народные предания давнов могли включать рассказы о каком-то герое, носящем имя Диомед. Возможно, предания эти имели что-то общее с теми, на основе которых сложился греческий миф о другом, не связанном с Троей Диомеде — жестоком фракийском царе, бросавшем путников на съедение своим кровожадным коням. Если это так, то для греков было естественно именно потому перенести «своего» Диомеда к давнам, что в «варварской» земле они услышали знакомое имя и решили, что в далёком прошлом её посетил эллинский герой.

Наконец, стелы Сипонта позволяют ответить и на тот вопрос, на который не в состоянии была дать ответа античная традиция, — о времени исчезновения давнской цивилизации.

Стелы Сипонта, неоднократно повторно использованные и в древности, и в новое время, давно уже не высятся над могилами, к которым они относились. Но по сопоставлению изображений погребального инвентаря на стелах с их оригиналами в могилах они датируются временем, начиная со второй половины VII по VI в. включительно. Вытесненные греками с удобных земель в болота и поселившиеся среди этих болот на небольших островках, давны сохраняли первое время свою своеобразную культуру. Стелы знакомят нас с этой культурой, и они же позволяют проследить постепенное её угасание. Не случайно современные исследователи разбивают их по стилю на пять периодов — настолько разительно отличаются самые ранние из них от созданных в конце VI в. Начальные периоды характеризуются реалистичностью и сюжетным разнообразием, с четвертого периода преобладает схематизация и стилизация, приводящая в конечном счете к предельному упрощению и схематичности, полному исчезновению «вторичных» сюжетов. В V в. до н. э. производство стел вообще прекращается, а керамика находится под сильным греческим влиянием. Перед нами впервые наглядно разворачивается тот процесс эллинизации и поглощения местного населения колонистами, который обычно реконструируется на основе менее полного археологического материала.

Прерванная насильственно культура давнов, как и других народов, чьи земли стали объектом греческой колонизации, исчезла. В античной традиции не сохранилось ничего, что могло бы рассказать нам о ней, и лишь археология не только познакомила нас с условиями жизни этого народа, но и раскрыла его духовный мир с такой полнотой, какая редко бывает возможной в отношении народов, не имеющих своей письменности.

Афинский историк Фукидид в первой, посвященной «древности» части своего труда, исследуя этнический состав населения островов, занимавшихся в прошлом пиратством, пришёл к выводу, что предание об обитании на островах Эгеиды карийцев правильно (I, 8). Заключение это было им сделано на основании анализа захоронений, обнаружившихся в древних могилах на острове Делосе во время религиозного очищения: покойники были похоронены вместе с оружием, тогда как у эллинов существовал другой погребальный обряд.

Таков едва ли не единственный в античной историографии пример использования хранимых землей реликтов старины для подтверждения предания.

Наряду с этим в древности существовал интерес к раритетам — произведениям скульптуры и прикладного искусства, разительно отличавшимся от всего, что было привычным для античного человека. В греческих храмах сохранялись грубые статуи из камня, приписывавшиеся «допотопным» художникам тельхинам, и деревянные идолы, творцом которых называли Дедала. В тех же самых святилищах до самых поздних эпох существования античного мира показывали такие достопримечательности, как щит и меч Агамемнона, весла аргонавтов или медный котел, в котором, как уверяли, Медея сварила старца Пелен, чтобы вернуть ему молодость.

Но какого бы то ни было исследования остатков старины, а тем более их целенаправленного поиска в античном мире не существовало. «Археологией» тогда называли изложение, основанное на мифах, — «древнюю историю». Современная наука, присвоившая древнее название, занимается не мифами, а вещественными остатками эпохи создания мифов.

Древние критики, используя мифы как источник исторических знаний, пытались перевести их с поэтического языка вымысла на язык правдоподобного происшествия. По этому же пути шли европейские ученые времени, предшествующего эпохе великих археологических открытий. Так, один из самых серьёзных исследователей исторических судеб древнейшей Италии, А. Швеглер, писал: «Разграничительная линия между мифами и историей должна быть проведена там, где прекращаются чудеса, ибо чудо — любимое дитя народной веры. Лишь там, где кончаются чудеса, начинается история»[340]. Одна из заслуг археологии в том, что она сделала беспочвенным этот символ веры примитивного рационализма и тем самым обусловила более глубокое и дифференцированное понимание мифа. За «чудесами» античных мифов могут скрываться реальные исторические события, оставшиеся в народной памяти благодаря своей неординарности. Но в той же мере верно и то, что народные суеверия могут причудливо нагромоздить буквально из ничего настоящую «вавилонскую башню». Археология — в этом другая её заслуга — выработала критерий для отделения мифов, за которыми находятся реальные события, от мифов, не имеющих точек соприкосновения с историей.

Археологические раскопки на территории Ближнего Востока, Греции, Италии и островов Центрального Средиземноморья позволили увидеть в рассказах о перемещениях отдельных героев сложную картину этнических, культурных и религиозных изменений, пережитых народами в ходе крушения микенского общества и образования полиса как новой общественной и государственной формы. По своему характеру эти рассказы отличаются от безыскусных преданий предшествующего времени и носят определенный отпечаток заданности, политической тенденциозности. Это находит отражение в появлении псевдогероев, образованных от названий народов и городов, таких, как Латин, Сабин, Тиррен, Ромул, в конструировании по образцу старых мифов, до того обработанных Гомером, некогда не существовавших походов и сражений. Но и генеалогические схемы создателей вторичных мифов, обычно лишённых чудес, не могут быть отброшены как фиктивные конструкции, поскольку за ними стоит определенная историческая реальность и память человеческих поколений.

Сопоставляя древние легенды с археологическим материалом, следует учитывать те несоответствия между мифом и историческими свидетельствами памятников материальной культуры, которые объясняются не только фундаментальными различиями этих источников информации, но и в значительной степени тем, что мифологическая традиция не современна освещаемой ею эпохе, а моложе её по крайней мере на четыре столетия. Поэтому каждый миф всегда многослоен — независимо от того, прост или сложен его сюжет.

Задача тех, кто исследует легенды о героях, отличается, как правило, от проблем, возникающих перед исследователями мифов о богах. Мифы о богах не менее, а чаще даже более многослойные, чем сказания о героях, отражают различные стадии уровня восприятия человеком окружавшего его мира. «Реальность», лежащая в основе мифов о богах — это реальность этапов развития человеческой мысли, её способности абстрагироваться, её опосредованной связи с производственными или иными условиями жизни общества. Анализом этой «реальности мысли» занимаются философы, открывающие в толще мифа слои, формировавшиеся на различных стадиях человеческого бытия.

«Реальность», лежащая в основе мифа о героях, иного плана: создатели многочисленных преданий, главными действующими лицами которых были герои, чья родословная восходила к какому-либо из богов и обязательно земной его паре, имевшей строго определенное место в том разветвленном, вбиравшем все знатные аристократические роды генеалогическом древе, из представления о котором исходили творцы преданий, в какой бы части Эллады они ни складывались.

Это, конечно, не означает, что любой миф о герое содержит в себе мифологизированную реальность. Мифотворчество может идти и по иному пути, преобразуя в смертного героя божество, побежденное более сильным соперником. И тогда сведенный с божественного пьедестала герой остается всего лишь отражением восприятия мира, которое присуще создавшему его человеку.

Какие из героев никогда не имели земного прототипа и какие, напротив, были подняты народной фантазией до уровня почти богов? Насколько рассказы об их деяниях в дальних землях отражают реальные знания о мире или, напротив, порождены стремлением локализовать вызывающие удивление подвиги вне пределов досягаемости современника? Установить это и составляет задачу исследования. Задача эта усложняется тем, что миф о герое, предстающий в изложении древнего мифографа, далеко не всегда отражает деятельность одного или даже двух персонажей. Чаще в нём слито несколько разновременных пластов. Снимая один пласт мифа за другим, за позднейшими наслоениями можно увидеть тот первоначальный костяк, который содержит в себе исторические черты.

Осуществление этой задачи, далеко не всегда достижимое, без археологии невозможно вообще, ибо только археология позволяет определить пласт материальной культуры, синхронный формированию того или иного мифологического слоя. Археологический материал, собранный к настоящему времени для Италии, Сицилии, Сардинии, позволяет установить историческую основу мифов, повествующих о связях балкано-эгейского населения с обитателями этих земель, а подчас и раскрыть пути, которыми проникали наслоения последующих эпох, нередко менявшие до неузнаваемости первоначально сложившуюся легенду.

Археология не только определяет степень достоверности тех или иных преданий, бытовавших в греческой среде несколько столетий спустя после гибели древнейших цивилизаций. Она в состоянии придать этим легендам вещественность и зримость, и при этом не произвольную, как в мифологических сценках на сосудах чернофигурной и краснофигурной керамики или на фресках этрусских гробниц и помпейских домов, а реальную, соответствующую историческим эпохам развития производства и техники и локальным вариантам тех или иных культур. С помощью археологии описанные Гомером или авторами трагедий дворцы Миноса, Приама, Агамемнона или Нестора наполняются подлинными реалиями — утварью, украшениями, оружием. Мы в состоянии представить себе, как выглядела боевая колесница, о которой так часто упоминает Гомер, каковы были размеры и форма «крутобоких» кораблей и даже какой груз размещался на их палубах и в трюмах — медные и оловянные слитки, служившие одновременно и экспортируемым сырьем и денежной единицей при обмене.

«Крепкостенный Тиринф» превращается из символа в реальное сооружение, окруженное стенами киклопической кладки толщиной от 10 до 18 м, а «златообильные» Микены предстают не только как город, изобилующий этим драгоценным металлом, но и как центр, куда стекались богатства, награбленные в ходе войн или создаваемые трудом искусных ремесленников и земледельцев.

Памятники Трои, микенской Греции, Крита стали хрестоматийными примерами при сопоставлении мифов с археологическим материалом. Археологические находки Западного Средиземноморья дают уникальную информацию для изучения прошлого не только Италии с прилетающими к ней островами или Испании, но и Балканской Греции. Загадочная для Гомера Гесперия, заселенная сказочными чудовищами, великанами и людоедами, которых мог одолеть лишь наделенный необыкновенной силой Геракл, а обмануть — лишь мудрый и хитрый Одиссей, предстает теперь — благодаря могуществу археологии — как территория, достаточно хорошо известная минойцам и микенцам, поддерживавшим с ней давние связи. Пусть открытые к западу от Балкан памятники не столь броски, как дворцы Крита или сокровища Трои и Микен, но без них представление о крито-микенском мире и о процессах, происходивших в Средиземноморье во II тысячелетии до н. э., было бы неполным.

Вместе с тем археология не только углубила понимание мифов и ввела их в исторический контекст, но и открыла новые варианты древних легенд, античными авторами не запечатленные. Благодаря археологии достоянием науки становятся многочисленные памятники древнего искусства — фрески, рельефы, статуэтки. Появляется возможность сравнить мифы, «застывшие» в камне и бронзе, с зыбкими и расплывчатыми преданиями, сохраненными античной традицией. И это сравнение не просто обогащает наши знания о многообразии мифологического творчества и о древнем искусстве, но и способствует новому их прочтению, поиску новых связей между искусством и образом жизни людей древнейшей эпохи.

BPI — Bolletlino di Paletnologia Italiana. Palermo.

FGrH — Fragmente der griechischen Historiker/Ed. F. Jacoby,

FIIG — Fragmenta Historicorum Graecorum/Ed. C. Müller.

HRR — Historicorum Romanorum Reliquiae/Ed. H. Peter.

MA — Monumenti antichi dell'Accaderaia dei Lincei. Roma.

MAL — Mеmorie della classe di Scienze morali e storiche dell Accademia dei Lincei. Roma.

NS — Notizie degli Scavi di Antichità. Roma.

PP — Parola del passato. Napoli.

RAL— Rendiconti della classe di Scienze morali, storiche e filologiche dell'Accademia dei Lincei. Roma.

RPPA — Rendiconti della Pontificia Accademia di Archeologia, Roma.

SE — Studi etruschi. Firenze.

См.: Немировский А. И. Племена Италии во II тысячелетии до н. э. // Вестн. древ. истории. 1957. № 1.

Beaufort L. de. Dissertation sur l'incertitude de cinq premiers siècles de l'histoire Romaine. Utrecht, 1738.

Niebuhr B. G. Römische Geschichte. Ed. 2. В., 1873. Bd. 1; Schwegler A. Römische Geschichte. Tübingen, 1853. Bd. 1.

Mommsen Th. Römische Geschichte. B., 1854. Bd. 1.

Grote G. History of Greece. L., 1846. Vol. 1.

См.: Воеводский Л. Ф. Введение в мифологию «Одиссеи» // Зап. имп. Новорос. ун-та. Одесса, 1882. Т. 33.

Schwartz F. L. W. Der Urschprung der Mithenbildung. В., 1860; Manhardt W. Wald- und Feldkulte. В., 1904–1905. Bd. 1–2.

Bachofen I. J. Das Muterrecht. Stuttgart, 1861.

Evans A. The Palace of Minos. L., 1935. Vol. 3. P. 177.

Keller C. Figuren des ausgestorbenen Ur // Globus, 1897. Bd. 72, N 22. S. 345.

Reichel A. Die Stierspiele in der kritisch-mykenischen Kultur // Mitt. Dt. Archeol. Inst. 1909. Bd. 34. S. 93.

См.: Дальский А. H. Театрально-зрелищные действия на Крите и в Микенах во II тысячелетии до н. э. М.; Л., 1937. С. 110.

Там же. С, 192.

Bethe Е. Troja, Mikene, Agamemnon und sein Grosskönigtum // Rheinische Museum. 1931. Bd. 80. S. 218 ff.

См.: Богаевский Б. Л. Крит и Микены. М.; Л., 1934.

Grote G. Op. cit. P. 91.

См.: Лукач И. Пути богов. М., 1984. С. 157.

См.: Немировский А. И. Рождение Клио: У истоков исторической мысли. Воронеж, 1986. С. 27.

FHG. I Нес. fr. 332.

Немировский А. И. Основы античной хронографии // Вопр. истории. 1987. № 5. С. 76.

См.: Немировский А. И. Рождение Клио. С. 61.

См.: Диодор. Историческая библиотека. V. 41–46; VI. 1.

Peruzzi E. Origini di Roma. Bologna, 1973. T. 2.

Аполлодор. Библиотека. II, 1, 1; Павсаний. Описание Эллады. II, 15, 5.

Впрочем, утверждали также, что начало девкалионову роду положил не Фороней, а бессмертный титан Прометей. Соединив с речной влагой только что отделенную богами от эфира землю, этим эфиром оплодотворенную, он «сделал подобье богов, которые всем управляют» (Овидий. Метаморфозы/Пер. С. В. Шервинского. I. 78–83). Вариант предания о сотворении рода человеческого Прометеем был распространен и в фокейском городе Панопее, где во времена Павсания (II в. н. э.) показывали две глыбы, якобы имевшие запах человеческой кожи, и уверяли, что это остатки глины, из которой были вылеплены первые люди (Павсаний. Описание Эллады. X, 6, 2).

Павсаний. Описание Эллады. IX, 5, 4.

Schol. Plat. Tim. 23 b.

Августин Блаженный. О граде божьем. XXI, 8.

Euseb. Chron. I, 182; II, 17.

FHG, I, Hell. fr. 15–16; Аполлодор. Библиотека. I, 47 и след.; Овидий. Метаморфозы. I, 260–415. Сопоставление этого греческого мифа с мифами о потопе у других народов, древних и современных, см.: Фрэзер Дж. Фольклор в Ветхом завете. М., 1985. С. 63–170.

По версии Аполлодора, Девкалион и Пирра спасаются в ящике, сооруженном для них Прометеем.

Hyg. Fab. 153. Не получил распространения и предложенный Геллаником вариант высадки Девкалиона и Пирры на фессалийской горе Офрис (FHG, I, Hell. fr. 16).

Овидий. Метаморфозы. I, 414–415.

Аполлодор. Библиотека. I, 7, 2–3.

FHG, I. Marmor Parium. P. 537.

Гесиод. Труды и дни/Пер. В. В. Вересаева. 152.

Woolley С. L. Excavation at Ur. L.; Bonn, 1958.

Страбон. География. X, 4, 8.

Marinatos S. Die Ausgrabungen auf Thera und Ihre Probleme. Wien, 1973. S. 12.

Kehnscherper G. Kreta. Mikene. Santorin. Leipzig, 1973. S. 113 sqq.

Marinatos S. Op. cit. S. 17.

Marinatos S. The volcanic destruction of Minoan Crete // Antiquity. 1939. Vol. 13.

Ibid.; Griechisch-amerikanische Thera-Expedition, 1966. Wien, 1967. S. 101 sqq.

Kehnscherper G. Op. cit. S. 115 sqq.

Ibid. S. 108.

Marinatos S. Die Ausgrabungen... S. 13.

Ibid. S. 14 sqq.

Ibid. S. 12.

Faure R. La vie quotidienne en Grète au temps de Minos. P., 1973. P. 112 sqq.

Kehnscherper G. Op. cit. См. карту шведско-американских исследований морского дна на с. 110–111.

Ibid. S. 116.

Библия. Исход. X, 21–23.

Плиний Младший. Письма/Пер. М. Е. Сергеенко. VI, 20, 10–18.

Cass. Dio. LXVI, 22.

Kehnscherper G. Op. cit. S. 114.

Блаватская T. В. Ахейская Греция. M., 1966. С. 162 и след.

Пендлбери Дж. Археология Крита. М., 1950. С. 261–272; Kehnscherper G. Op. cit. S. 118 sqq.; Чэдуик Дж. Дешифровка линейного письма Б // Тайны древних письмен. М., 1976. С. 173–184.

Диодор. Историческая библиотека. V, 55; Страбон. География X, 3, 18; XIV, 2, 7–8. Предания о тельхинах были распространены в древности достаточно широко. По словам Страбона, даже остров Родос когда-то назывался Тельхинией. Кроме устных рассказов, на которые ссылаются и Диодор, и Страбон, существовала «История тельхинов» — её, не называя имени автора, цитирует Афиней (VII, 282а).

Bloch R. Le origini di Roma. Milano, 1961. P. 63.

Диодор. Историческая библиотека. V, 7.

Там же. IV, 67.

Гомер. Одиссея. X, 2, и след.

Полибий. Всеобщая история. XXXIV, 2, 11; Диодор. Историческая библиотека. IV, 15.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 15.

Полибий. Всеобщая история. XXXIV, 2, 11, 18–19.

Там же. 2,6.

Диодор. Историческая библиотека. V, 7; Страбон. География. VI, 2.

Диодор. Историческая библиотека. V, 7.

Эратосфен // У Полибия. Всеобщая история. XXXIV, 2, 11.

Bérard J. La colonisation grecque de l'Italie meridionale et de la Sicile dans l'antiquité. P., 1941. P. 443.

Roscher W. Ausführliches Lexikon der Mithologie. Leipzig, 1884. Bd. 1. S. 193–195.

Bernabb Brea L., Cavalier M. Civiltà preistoriche delle isole Eolie e dei territorio di Milazzo // BPI. 1956. Vol. 65. P. 7–98; Cavalier M. Civilisations préhistoriques des îlles Eoliennes et du territoire de Milazzo // Rev. archeol. 1959. Vol. 50, N 2. P. 123–147; Pelagatti P. L'attività della soprintendenza aile antichità della Sicilia orientale fra il 1965 e 1968 // Kokalos. 1968/1969. Vol. 14/15. P. 345–346; Bernabb Brea L. Sicilia prima dei Greci. Milano, 1968. P. 44 sqq.

Griffo F. Recenti scavi archeologici in Sicilia. Problemi e risultati // Kokalos. 1964/1965. Vol. 10/11. P. 139; Bernabb Brea L. Sicilia prima dei Greci. P. 34–38.

Cavalier M. Op. cit. P. 134.

Manni E. Recenti studi sulla Sicilia antica // Kokalos. 1964/1965. Vol. 10/11. P. 10.

Cavalier M. Op. cit. P. 134.

Pugliese Carratelli G. Minos e Cocalos // Kokalos. 1956. Vol. 2. P. 98; Idem. Sui segni di scrittura eoliana di origine minoica // Ibid. 1955. Vol. 1. P. 5–9.

Cavalier M. Op. cit. P. 139.

Ibid. P. 142–143.

Bernabb Brea L. Leggenda e archéologie nella protostoria siciliana // Kokalos. 1964/1965. Vol. 10/11. P. 24.

Pugliese Carratelli G. Per la storia delle relazioni micenei con Пtalia // PP. 1958. Vol. 13. P. 205 sqq.

Согласно сицилийскому историку Филисту, вторжение апеннинских народов в Сицилию относится к 1270 г. до н. э.

Manni E. Recenti studi sulla Sicilia antica // Kokalos. 1964/1965. Vol. 10/11. P. 9.

Orsi P. Siracusa. Nuove esplorazioni nel Plemmyrium // NS. 1899. P. 29.

Полибий. Всеобщая история. XXXIV, 2, 1.

Страбон. География. I, 2, 9.

Там же. I, 2, 19.

Lasserre F. Strabon // Kleine Pauly Lexikon der Antike. München 1975. Bd. 5. S. 383.

Страбон. География. I, 2, 4.

Там же.

Там же. I, 2, 15–16 (аналогично у Полибия, Всеобщая история, XXXIV. 2, 12).

Полибий. Всеобщая история. XXXIV, 2, 10.

FHG, I, Ant. fr. 1.

Страбон. География. I, 2, 18.

Dion. Hal. I, 31–34; 39–40; 52–54; Диодор. Историческая библиотека. IV. 23; Страбон. География. I, 2, 13; I, 2, 18; V, 3, 6; V, 4, 7–8; VI, 1, 1; VI, 1, 14; VI, 3, 9; VI, 5, 1; XVII, 3, 7; Вергилий, Энеида. V, 748 и след.; 840 и след.; VI, 160 и след.; Плутарх. Марцелл. 20.

Pugliese Carratelli G. Santuari extramurani in Magna Grecia // PP. 1962. Vol. 17. P. 241–246. Гипотеза Дж. Пульезе Каррателлй была принята и другими исследователями, см., в частности: Napoli М. Civiltà della Magna Grecia. Napoli, 1978. P. 241.

Фукидид. История. I, 4, 1.

Аполлодор. Историческая библиотека. Ill, 15, 8; Плутарх. Тесей. 15; Павсаний. Описание Эллады. I, 27, 9.

Аполлодор. Историческая библиотека. III, 15, 8.

Плутарх. Тесен. 19.

Фукидид. История. I, 4, 1.

Геродот. История. VII, 169.

FHG. I. Philist. fr. 1.

FHG. I. Ephor, fr. 99.

FHG. II. Heracl. Pont. fr. 19.

Аристотель. Политика. II, 7, 1271.

FHG. III. Philost. fr. 2.

Аполлодор. Историческая библиотека. I, 13–15.

Aeschyli et Sophoclis Tragoediae et fragmenta/Ed. A. Nauh. P., 1886. Fr. 636.

 Диодор. Историческая библиотека. IV, 77–79.

Страбон. География. VI, 2, 6; VI, 3, 2.

Овидий. Ибик. 289 и след.

FHG. III. Charax, fr. 25–53.

Павсаний. Описание Эллады. VII, 4, 6–7.

FHG. IV. Hippostr. fr. 5.

Steph. Byz. S. V. Camicos.

Steph. Byz. S. V. Inicos.

Геродот. История. VII, 171.

Материалы о первых находках П. Орси, публиковавшиеся по мере открытий, обобщены в кн.: Orsi P. Quattro anni di esplorazioni sicule nella provincia di Siracusa (1890–1893). Parma, 1894.

Пендлбери Дж. Археология Крита. М., 1950. С. 200–225.

Bérard I. La colonisation grecque de l'Italie meridionale et de la Sicile dans l'antiquité. P., 1941. P. 443; 2e éd. P., 1959. P. 423.

Pareil L. La Sicilia antica. Palermo, 1959. P. 50.

Эта мысль, высказанная ещё в середине прошлого столетия (Natale V. Sulla storia della Sicilia. Napoli, 1843. Vol. 1. P. 112 sqq, 309 sqq), была развита Б. Гайстенбергом (Heistenberg В. Fragen der Geschichte Siziliens // Berliner Studien für klassische Philologie und Archäologie. 1889. Bd. 9. S. 54 sqq) и Э. Пайсом (Pais E. La storia della Sicilia e della Magna Grecia. Torino; Palermo, 1894. Vol. 1. P. 137 sqq). Поддержанная в дальнейшем Дж. Джаннелли (Giannelli G. Culti e miti della Magna Grecia. Firenze, 1924), Э. Чачери (Ciaceri E. Storia della Magna Grecia Roma, 1927. P. 82 sqq) и Л. Парети (Pareti L. Studi Siciliani e Italioti. Firenze, 1920. P. 325; Idem. La Sicilia antica. P. 26), эта интерпретация долгое время оставалась в науке господствующей, хотя ещё в 1933 г. известный лингвист Ф. Рибеццо обратил внимание на то, что топонимика западного побережья Сицилии может быть признана средиземноморской, ближе всего стоящей к критской, и это привело его к пересмотру своего первоначально скептического отношения к легенде (Ribezzo F. L'iscrizione sicana italica scoperta a Sciri Sottano // Riv. Indo-Greca-Ital. filol., lingua, antichità. 1933. Vol. 17. P. 207).

Griffo P. Sull'identificazione di Camico con l'odierna S'Angelo Muxaro a nord-ovest di Agrigento // Arch. stor. Sicilia orient. 1954. Fase. 1/3. P. 89–103.

Griffo P. S'Angelo Muxaro // Fasti archeol. 1957. Vol. 12. N 2960,

Manni E. Alla ricerca della reggia di Cocalo // Sicilia. 1968. Fasc. 20. P. 62; Idem. Minosse ed Eracle nella Sicilia nell'età di bronzo // Kokalos. 1962. Vol. 8. P. 11.

Pugliese Carratelli G. Minosse e Cocalos // Kokalos. 1956. Vol. 2. P. 102.

Cassola F. La talassocratia cretese e Minosse // PP. 1957. Vol. 12. P. 347.

 Manni E. Minosse ed Eracle... P. 16 sqq.

Немировский А. И. Этруски в греческой литературе и историографии // Вестн. древ, истории. 1976. № 3. С. 77 и след.

Аполлодор. Библиотека. II, 5, 10.

Диодор. Историческая библиотека. IV. 23.

Dion. Hal. I, 39.

Tzetze. Ad Lycophr. 45.

Schol. Horn. Od. XII, 235.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 23, 2.

Аполлодор. Библиотека. II, 5, 10.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 23, 1,

FHG. I. Hell. fr. 47.

Вергилий. Энеида. V, 402–405.

Аполлодор. Библиотека. II, 5, 1.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 23, 2–3.

Павсаний. Описание Эллады. III, 16, 4.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 23, 4–5.

Head В. V. Historia nummorum. Oxford, 1911. P. 154.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 24, 1–7.

Dion. Hal. I, 40.

Ойкист — в эпоху великой греческой колонизации избиравшееся из граждан должностное лицо, которому поручалась организация колонии — составление списков колонистов, размежевание земель на месте нового поселения, выработка законов.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 23; Павсаний. Описание Эллады. III, 16, 4.

Фукидид. История. VI, 3, 1.

Чистякова Н. А. Древняя поэзия греческого Запада // Вестн. древ. истории. 1980. № 4. 43.

Там же. С. 48.

Каталог микенских находок см.: Taylour W. Mycenaeans pottery from the Italia and adjacent Areas. Cambridge, 1958.

Movers F. Die Phönizier. Bonn, 1850. Bd. 2. S. 85 sqq.

Ibid. S. 91; Baudissin W. Studien zur semitischen Religionsgeschichte. Leipzig, 1876 Bd. 2. S. 156.

Pellicer Catalan M. Ein altpunisches Gräberfeld bei Almunécar (Granada) II Madridei Milt. 1963. Bd. 4. S. 9 sqq.

Pellicer Catalan M., Нiemeyer H., Schubart H. Eine altpunische Kolonie an der Mündung des Rio Velez // Archäol. Anz. 1964. S. 176 sqq. В последней обобщающей публикации тот же памятник назван уже «финикийским поселением», т. е. подчеркнуто его докарфагенское возникновение (Niemeyer H. G. Die phönizische Niederlassung Toscanos: eine Zwischenbilanz // Phönizier im Westen. Mainz a. R., 1982. S. 186 sqq).

Раскопки в Мотии осуществлялись двумя экспедициями — итальянской и английской. О их результатах см. Tusa V. Relazioni preliminari: Mozia. Roma, 1964–1970. Vol. 1–6; Isserlin B. J. The Oxford University archaeological trials excavation at the Phoenician site of Motia // Atti del VII Congresso internazionale di Archeologia classica. Roma, 1961. Vol. 2. P. 41 sqq; Mozia: Rapporta prelimenare della Missione archeologica dell'Soprintendenza aile antichità della Sicilia Occidentale e dell'Università di Roma/ A cura di J. Brancioli, A. Ciasca. Roma, 1980. Vol. 3–8; Vol. 9/A cura di A. Ciasca. Roma, 1980. О раскопках до 1971 г. см. также: Ильинская Л. С. История и культура античной Италии и Рима в свете археологических открытий последнего десятилетия: Проблема начала Рима. Новое в этрусской археологии. Начало пунической колонизации // Вестн. древ. истории. 1973. № 1. С. 193 и след.

Whitaker J. I. Motya a Phoenician Colony in Sicily. L., 1921. Б. Паче, свидетель этих раскопок, пришёл к выводу, что колонизация Сицилии финикийцами осуществлялась уже в VIII в. до н. э., но не допускал и мысли, что она могла идти с сирийского побережья. Он полагал, что следует говорить о распространении её из Ливии, колонизованной теми же финикийцами несколько ранее (Расе В. Arte e civiltà della Sicilia antica. Milano, 1935. Vol. 1. P. 216.).

Tusa V. Mozia // Enciclopedia (Parte antica, classica e orientale. Roma, 1963. Vol. 5. P. 29 sqq; Шифман И. Ш. Возникновение карфагенской державы. М.; Л., 1963. С. 29; Tusa V. La presenza fenicio-punica in Sicilia // Phönizier im Westen. S. 95 sqq.

Ciasca A. Scavi recenti al tophet di Mozia // Kokalos. 1968/1969. Vol. 14/15. P. 315 sqq.

Bisi A. M. Le stele puniche. Roma, 1967. P. 95 sqq, 83.

Moscati S. Italia sconosciuta... Milano, 1971. P. 86.

Moscati S. Iconismo e anticonismo nelle piü antiche stele puniche // Oriens antiquus. 1969. Vol. 8. P. 64 sqq; Idem. Le stele di Mozia: Nuove scoperte sull'arte punica in Sicilia // RAL. 1970. Vol. 25, P. 367.

Кац T. П. Финикийцы в Сардинии // Норция. Воронеж, 1971. Вып. 1. С. 54.

Moscati S. Il mondo dei Fenici. Milano, 1979. Cap. 16; Idem. L'urne del sacrificio // RAL. 1978. Vol. 78. P. 289 sqq.

Moscati S. Italia sconosciuta... P. 95–97; Isserlin B. J. Mozia: urban features // Phönizier im Westen. S. 115 sqq.

Tusa V. La presenza fenicio-punica in Sicilia. S. 95 sqq.

Barreca F. et al. Monte Sirai I–IV. Relazioni preliminari. Roma, 1964–1967; Moscati S. Italia sconosciuta... P. 102 sqq; Barreca F., Bondi S. F. Scavi nel tofet di Monte Sirai. Campagna, 1979 // Riv. stud. Fenici. 1980. Vol. 8. P. 143 sqq; Moscati S. Il seconde quadrennio di scavi a Monte Sirai // Ibid. 1982. Vol. 11. P. 183 sqq. О раскопках до 1966 г. см. также: Кац Т. П. Финикийцы в Сардинии. С. 54; до 1971: Ильинская Л. С. История и культура античной Италии и Рима в свете археологических открытий последнего десятилетия. С. 199 и след.

Moscati S. La penetrazione fenicia e punica in Sardegna // MA. 1966. Vol. 12. fasc. 3.

Страбон. География. V, 4, 4; V, 4, 9.

Buchner G. Die Beziehungen zwischen der euböischen Kolonie Pithekoussai auf der Insel Ischia und dem nordwestsemitischen Mittelmeerraum in der zweiten Hälfte des 8. Jhs v. Ch. // Phönizier im Westen. S. 294.

Moscati S. L'espansione fenicia nel Mediterraneo occidentale // Ibid. S. 5 sqq.

Picard C. Les navigations de Carthage vers l'Ouest // Ibid. S. 167 sqq.

Sil. It. III, 32–44.

Циркин Ю. В. Финикийская культура в Испании. М., 1976. С. 66 и след.

 Bayet J. Herde. P., 1926.

Pfiffig A. J. Religio etrusca. Graz, 1975. S. 340 sqq.

Геродот. История. II, 44.

Диодор. Историческая библиотека. V, 82.

Ps.-Arist. De mirab. ause. 100.

Sol. IV, 1.

Диодор. Историческая библиотека. IV, 29–30.

Ps.-Arist. De mirab. ause. 100.

Павсаний. Описание Эллады. I, 19, 3; V, 17, 4; VIII, 45, 3.

Pfiffig A. J. Religio etrusca. Graz, 1975. S. 345.

Moscati S. Sardus Pater: Nuove scoperte puniche in Sardegna // RPAA. 1968/1969. P. 53. sqq.

Moscati S. Il mondo dei Fenici. Milano, 1979. P. 163.

Athen. IV, 392 e.

Bayet J. Herde. P., 1926. P. 170.

Французскому исследователю Ж. Эргону (Heurgon J. A propos du cognomen Violens et du tombeau des Volumnii // Archeologia classica. 1958. Vol. 10. P. 151 sqq) удалось найти в античной традиции у грамматика IV в. н. э. Теренция Макра (De syullab., 6566), что Виде (Violens) соответствует имени Иолай (Iolaos).

Немировский А. И. Пеласгийские имена в Италии: Доклад на международной конференции «Историчность и актуальность античной культуры». Тбилиси, 1980; Он же. Этруски: От мифа к истории. М., 1983. С. 49 и след.

Не исключены и более ранние передвижения отдельных групп Эгейского населения, но с середины II тысячелетия до н. э. микенское присутствие в западных землях твёрдо фиксируется керамическим материалом (см.: Ильинская Л. С. Этнические и культурные контакты Западного и Восточного Средиземноморья в микенскую эпоху: Сицилия и Эгеида. М., 1983. С. 25 и след.).

Подробное освещение этимологии этого названия см.: Pittau М. Problema di lingua sarda. Sassari, 1975; см. также: Кац Т. П. Сардиния в нурагическую эпоху и её финикийско-карфагенская колонизация: Автореф. дис... канд. ист. наук. Воронеж, 1973.

Pais Е. La Sardegna prima del dominio romano // Atti dell'Accademia dei Lincei. 1881. Vol. 7. P. 279 sqq; De Palma Cl. La Tirrenia antica. Firenze, 1983. Vol. 1. P. 336 sgg; Кац T. П. Сардиния в нурагическую эпоху... С. 19. Правда, в последнее время тезис о стратегическом назначении нурагов стали отвергать К. Максиа и особенно М. Питтау. Оба лингвиста возвращаются к высказанной ещё в прошлом веке идее о погребальном назначении нурагов. Они исходят из этимологии слова, которое рассматривают как субстантивированное прилагательное от существительного «mira, nurra, murra, mura» в значении куча (груда) камней, каменная груда над могилой, могила с полостью — будь то пещера, пропасть или карстовая бездна типа пропасти, куда, согласно Тимею (FHG. I. Tim. fr. 29), в Сардинии сбрасывали старцев после семидесяти лет (см.: Pittau М. Op. cit. Р. 83 sqq). Однако и на новой лингвистической основе гипотеза не встретила поддержки большинства исследователей (см.: Contu Е. Arcliitettura nuragica // Ichnussa: La Sardegna dalle origini all' età classica. Milano, 1981. P. 66.

Pais E. Op. cit.; Spano G. Paletnologia sarda ossia l'età preistorica segnata nei monumenti che si trovano in Sardegna. Cagliari, 1871; Idem. Scoperte archeologichc fattesi in Sardegna in tutto l'anno 1873. Cagliari, 1874; Idem. Scoperte archeologiche fattesi in Sardegna in tutto l'anno 1874. Cagliari, 1875; Idem. Scoperte archeologiche fattesi in Sardegna in 1875. Cagliari, 1876.

Lilliù G. La civiltà dei Sardi dal neolitico all'età nuragica. Torino, 1963.

Lilliù G. I nuraghi: Torri preistoriche di Sardegna. Cagliari, 1962. P. 37; Idem. La civiltà... P. 56. Серединой II тысячелетия до н. э. датирует первые нураги также Э. Копту (Contu E. Op. cit Р. 169). Хронология эта принята и в советской историографии (Кац Т. П. К вопросу о периодизации древнейшей истории Сардинии // Античный мир и археология. Саратов, 1979. Вып. 4. С. 196 и след.). Однако ряд исследователей, в том числе К. Де Пальма, предлагают датировать нураги по находкам пурагической керамики на Эолийских островах в слоях XII в. до н. э. и на основании изучения типологии металлических предметов, обнаруженных в нурагах (De Palma Cl. Op. cit. P. 336 sqq). Несколько снижают хронологию также Г. Даниэль и Дж. Эванс, начинающие архаический нурагический период с 1400 г. (Daniel G., Evans J. The Western Mediterranean II Cambridge Ancient Hist. 1975. Vol. 2, pt 2).

Lilliû G. La Sardegna nel secondo millènnio a. C. // Riv. stor. Ital. 1965. Vol. 77. Fasc. 2. P. 408; Contu E. Op. cit. P. 9 sqq, 22 sqq, 31 sqq, 45 sqq. При всех изменениях, претерпеваемых нурагами, они представлены двумя основными вариантами — с толосом (куполом) и с коридорами (так называемые псевдонураги), масса которых особенно резко превалирует над внутренним пространством.

Contu E. Op. cit. Р. 18 sqq. Ныне ни один из нурагов не имеет завершения, обрываясь на половине, трети, четверти первоначальной высоты. Но по сохранившимся каменным (стеатитовым) моделям нурагов видно, что заканчивались они выступавшим над кладкой широким каменным кругом с внутренним углублением или галереей. Такие террасы обеспечивали обзор и возможность отражения нападения с любой стороны.

Contu E. Op. cit. Р. 5.

Монгайт А. Л. Археология Западной Европы: Бронзовый и железный века. М., 1974. С. 96; Contu E. Op. cit. Р. 81 sqq.

Zervos Ch. La civilisation de la Sardegne du début de l'eneolitique à la fin de la periode nouragique. P., 1954. P. 257 sqq; Lilliù G. La Sardegna... P. 268 sqq; Guido M. Sardinia. L., 1963. P. 88 sqq; Contu E. Op. cit. P. 29 sqq, 115 sqq, 142 sqq.

Впервые внимание на сардские бронзетти обратил итальянский этрусколог первой половины XVIII в. Ф. Гори. Познакомился с ними в середине того же столетия и И. Винкельман, охарактеризовавший их как произведения варварского искусства. Первый корпус из 53 статуэток был опубликован А. Ля Мармарой в его книге, посвященной путешествию по Сардинии (La Marmora A. Voyage en Sardaigne ou description statistique, physique et politique de cette île. P., 1840. Vol. 2). Лишь в 20-х годах нашего века бронзетти стали предметом научного изучения. Сначала к ним обратился В. фон Биссинг (Bissing W. von. Die Sardische Bronzen // Mitt. Dt. Archeol. Inst. 1928. Bd. 43.). В послевоенные годы систематическим изучением сардских бронзетти занимается Дж. Лиллью (Lilliù G. Bronzi figurati paleosardi // Studi sardi. 1945. Vol. 6. P. 24 sqq; Idem. Sculture della Sardegna nuragica. Cagliari, 1966; Idem. Bronzetti e statuaria nella Sardegna nuragica // Ichnussa. P. 179 sqq). Исследование бронзетти в аспекте их отношения к религии см.: Zervos Ch. Op. cit.

Эта странная фигура, повторяющаяся в разных вариантах в единственном месте Сардинии (в горном районе острова, на месте святилища Абини, которое, по предположению Дж. Лиллью, было центром религиозного мира нурагической Сардинии), находит параллели в мифологии древнейшего Средиземноморья: наряду с такими известными мифологическими образами, как недремлющий стоокий Аргус, Дж. Лиллью обнаруживает близкую ей параллель в статуях Кипра, представляющих воинов, имеющих много ног и много щитов (Lilliù G. Bronzetti e statuaria... Р. 214).

Contu Е. Op. cit. Р. 5.

Lulliù G. La civiltà... P. 163; Ruggeri V. G. Antropologia e archéologie in taluni riguardi della preistoria europea, antropologia e archeologia // Archivio per l'antropologia e l'etnologia 1916. Vol. 46, fasc. 1/2. P. 13 sqq.

Martini F., Pitzasis G. Il paleolitico in Sardegna // Ichnussa. P. 603 sqq.

Lilliù G. La Sardegna... P. 358 sqq; Pugliese Carratelli G. Sardegna prenuragica // Ichnussa. P. XXI sqq, XXXII sqq, XLI; Lulliù G. Religione della Sardegna prenuragica // BPI. 1957. Vol. 66. P. 78; Guido M. Sardinia. P. 45 sqq.

Этого мнения в настоящее время придерживается большинство ученых, в том числе советская исследовательница Т. П. Кац (см.: Кац Т. П. К вопросу о периодизации древнейшей истории Сардинии. С. 196 и след.).

Lilliù G. La Sardegna... P. 411; Idem. La civiltà... P. 163.

Zervos Ch. Op. cit. P. 44 sqq.

Riba D. Mystère des statues-menhires de Corse. P. 1979. P. 120 sqq. Сравнивая башни трех островов, не следует, однако, забывать, что сопоставления эти касаются только однобашенных нурагов, некоторых оград и предстенных укреплений и что ни на Корсике, ни на Балеарах строительство не было столь монументальным, как на Сардинии, именно поэтому исследователи нурагической культуры настаивают на том, что понятие «нураги» в собственном смысле вне Сардинии не существует (Contu Е. Op. cit. Р. 73).

Lilliù G. I nuraghi. P. 61 sqq.

Guido M. Op. cit. P. 110. Определен даже химический состав сардской бронзы, отлитой из местной меди и олова, привезённого с Британских островов (Lilliù G. Bronzetti e statuaria... Р. 192).

Contu Е. Op. cit. Р. 178.

Sandars A. The Sea Peoples. L., 1978. P. 106 sqq.

Pais E. La Sardegna prima del dominio romano // Atti dell'Accademia dei Lincei. 1881. Vol. 7. P. 14 sqq.

Grosjean R. Torres et Torréens. P., 1975; Riba D. Mistore des statues-menhirs de Corse. P., 1979. P. 115 sqq.

Гомер. Илиада. VI, 77; XX, 307–308. Здесь и далее пер. Н. И. Гнедича.

Arct. Myl. Iliu Persis, fr. 5 А 1.

 Cycl. 187.

Galinsky G. K. Aeneas, Sicily and Rome. Princeton, 1969.

Boissier G. Nouvelles promenades archéologique. P., 1898. P. 137 sqq.

FHG. I. Нес. fr. 27.

FHG. I. Hell. fr. 53.

FHG. II. Damast. Sigeens. fr. 8 (Apud. Dion. Hal. I, 72).

FHG. I. Ant. Syr. fr. 27.

Galinsky G. К. Op. cit. P. 171.

Sommella P. Heroon di Enea a Lavinium: Recenti scavi a Pratica di Mare // RPAA. 1971–1972. Vol. 44. P. 43 sqq.

Agaph. Apud Fest. P. 328.

FHG. I. Polem. II. fr. 37.

Agaph. Apud Dion. Hal. I, 72.

Sophocl. Apud Dion. Hl. I, 48.

FGrH. Tim. fr. 566.

Nev. Apud Serv. Aen. 1, 170.

HRR. Enn. fr. 14.

HRR. Fab. Piet. fr. 21, 23.

Исторические труды, созданные в Риме до Катона, были на греческом языке.

Cat. Apud Serv. Aen. I, 5, 267, 269, 501, 111, 711; IV, 427; VII, 158; IX 316, 745.

Galinsky G. К. Op. cit. P. 87.

Varr. Apud Serv. Aen. I, 382; II, 81; III, 256.

Вергилий. Энеида. Ill, 3. Здесь и далее пер. C. Ошерова.

Там же. 60–61.

Там же. V, 755–757.

Там же. VI, 781–782, 793–797, 847–853.

Vico G. Principi di una scienza nuova d'intorno alla comune natura delle nazioni. Napoli, 1725.

Nibuhr B. G. Römische Geschichte. 1837. Bd. 1. S. 199 sqq.

Schwegler A. Römische Geschichte im Zeitalter der Könige. Tübingen, 1853. Bd. 1. S. 307; Perret I. Les origines de la legende troyenne de Rome. P., 1942.

Boissier G. Op. cit. P. 157 sqq.

Pinza G. Monumenti primitivi di Roma e del Lazio antico // MA. 1905. Vol. 15. P. 5–844; Немировский А. И. История раннего Рима и Италии. Воронеж, 1962. С. 81 и след.

Curtis С. D. The Bernardini tomb // Memoria of the American Academy in Rome. 1919. Vol. 3. P. 1; Idem. The Barberini tomb // Ibid. 1925. Vol. 5. P. 9. Новое издание материалов о гробнице Бернардини с критическими и библиографическими дополнениями см.: Cancioni F., Hasse F. W. La tomba Bernardini in Palestrina Latium Vetus. R., 1979. Золотая фибула с надписью «Маний меня сделал для Нумерия», без которой ещё недавно не обходилась ни одна книга по латинской эпиграфике, поскольку надпись эта считалась древнейшим латинским текстом, оказалась подделкой, умело выполненной на подлинном предмете. Своим существованием надпись обязана талантливому граверу и коллекционеру Ф. Маринетти и беспечности археолога В. Гельбига, который без должной проверки ввел её в 1887 г. в научный оборот. См.: Guarducci М. La cosidetta fibula Prenestina // MAL. Sér. 8, 1980. Vol. 24. P. 413–574.

Binder J. Die Plebs. Leipzig, 1909. S. 249 sqq; Alföldi A. Early Rome and the Latins. Ann Arbor, 1965. До сих пор некоторые исследователи считают эти гробницы захоронениями живших в латинском городе этрусков и расценивают их как «впечатляющее свидетельство раннеэтрусской культуры». См.: Weber K.-W. Geschichte der Etrusker. Stuttgart, 1979. S. 37.

Schauenburg R. Aeneas und Rom // Gymnasium 1960. Bd. 67, S. 176 sqq.

Zvatas tvl dardanim // SE. 1970. Vol. 38. P. 331. Обращает на себя внимание, что авторы надписи сохранили в имени дарданов (или Дардана) букву «d» (хотя обычно этруски заменяли её на «t»), возможно, не решившись изменить мифологическую форму этнонима.

Börner F. Rom und Troia // Untersuchungen zur Frühgeschichte Roms. Baden-Baden, 1951; Alföldi A. Die Troianischen Urahnen der Römer. Basel, 1957; Idem. Die Etrusker in Lazium und Rome // Gymnasium. 1963. Bd. 70. S. 385–393.

Castagnoii F. I luoghi connessi con l'arrivo di Enea nel Lazio // Archeologia classica. 1966. Vol. 19, fase. 2. P. 338 sqq; Giuliani C., Sommella P. Lavinium: Compendio dei documenti archeologici // PP. 1977. Vol. 32. P. 356 sqq.

Giuliani C., Sommella P. Op. cit. P. 361 sqq; Castagnoii F. Roma arcaica ed i recenti scavi di Lavinio // PP. 1977. Vol. 32. P. 342 sqq.

Sommella P. Heroon di Enea... P. 43 sqq; Giuliani C., Sommella P. Op. cit. P. 367 sqq; Poucet I. Une culte d'Enée dans la région Lavinante // Hommage à Robert Schilling P., 1983. P. 187 sqq.

Borner F. Op. cit.; Alföldi A. Die Troianische Urahnen...

Гордезиани P. В. Проблемы гомеровского эпоса. Тбилиси, 1978, С. 221.

Zevi S., Bedini A. La necropoli arcaica di Castel di Decima //SE. 1973. Vol. 43. P. 27; Bedini A. L'Ottavo secolo nel Lazio e l'inizio del Torientalizzante antico alla luce di recenti scoperte nella necropoli di Castel di Decima // PP. 1977. Vol. 32. P. 275 sqq.

Cat. Orig. fr. 26; Вергилий. Энеида. V, 564 и след.

Dion. Hal. Ill, 37–43; Тит Ливий. Римская история. I, 33, 1.

Ряд исследователей вообще считают, что об едином археологически засвидетельствованном центре можно говорить лишь с середины VII в. до н. э. (Castagnioli F. Roma arcaica... P. 342).

Вергилий. Энеида. XI, 342–351.

Nibbi Е. Analisi della carta dei dintorni di Roma. Roma, 1848/1849. P. 542, 572.

Lanciani M. Le antichità del territorio Laurentino // MA. 1903. Vol. 13. Col. 154.

Zevi F., Bedini A. Op. cit. P. 27 sqq; Zevi F., Bartolonl G., Cataldi Dini M. Castel di Decima // NS. 1975. P. 222 sqq; Bedini H. L'Ottavo secolo... P. 274 sqq; Cornell T. J. Rome and Latium Vetus // Archaeol. Rep. 1979/1980. P. 77 sqq; Zevi F. Sulla necropoli di Decima // PP. 1981. Vol. 36. P. 24 sqq.

Bedini A. L'Ottavo secolo. P. 290 sqq.

Вергилий. Энеида. VII, 170 и след.

Там же. VII, 163.

Bedini A. L'Ottavo secolo. P. 294.

Тит Ливий. Римская история. I, 33, 2; Dion. Hal. Ill, 38.

Bartoloni G., Fischer-Hansen T., Zevi F. Ficana // SE. 1977. Vol. 45. P. 432; Brandt J. R., Pavolini C., Cataldi Dini U. Ficana // Archéologie laziale. 1979. Vol. 2. P. 29; Cornell T. J. Op. cit. P. 81 sqq; Rathhfe A. A banquet service from the Latin city of Ficana // Anal. rom. Inst. Danici. 1983. Vol. 12. P. 9 sqq.

Фукидид. История. VI, 4, 5; Тит Ливий. Римская история. VIII, 22, 6; Страбон. География. V, 9; Веллей Патеркул. Римская история. I, 4, 1.

Buchner G. Die Beziehungen zwischen der euböischen Kolonie Pithekoussai auf der Insel Ischia und dem nordwestsemitischen Mittelmeerraum in der zweiten Hälfte des 8. Jhs. v. Ch. // Phönizier im Westen. Mainz a. R., 1982. S. 290 ff.

Интерпретацию текста надписи см.: Peruzzi E. Origini di Roma. Bologna, 1973. Vol. 2. P. 24.

Гомер. Илиада. XI, 632–637.

Фукидид. История. VI, 2.

Соколов Ф. Ф. Критические исследования, относящиеся к древнейшему периоду истории Сицилии. СПб., 1865. С. 126.

См.: Ильинская Л. С. Проблемы греческой колонизации Запада в свете археологических исследований последних 25 лет. Эолийские острова и проблема микенской колонизации // Вестн. древ. истории. 1975. № 3. С. 195 и след.

FHG. I. Hell. fr. 127.

FHG. I. Hell. fr. 51, 53.

FHG. I. Philist. fr. 2.

Гомер. Одиссея. X, 2 и след.

Bernabb Brea L. Leggenda e archéologie nella protostoria siciliana // Kokalos. 1964/1965. Vol. 10/11. P. 24; Cavalier M. Civilisations préhistoriques des Tiles Eoliennes et du territoire de Milazzo // Rev. archéol. 1959. Vol. 50. P. 143.

Bernabb Brea L. Op. cit. P. 27–31.

Cavalier M. Op. cit. P. 139; Bernabb Brea L. Op. cit. P. 30–31.

См.: Ильинская Л. С. Проблемы греческой колонизации Сицилии // Вестн. древ. истории. 1976. № 2. С. 173–174.

Bernabb Brea L. Sicilia prima dei Greci. Milano, 1966. P. 141–142.

Bernabb Brea L. Leggenda e archéologie... P. 30–31.

Sjbqvist E. Excavations at Morgantina, 1963 // Amer. J. ArcheoL 1964. N 2. P. 146.

Lycophr. Alex. 965.

Scuderi R. II tradimento di Antenore // I canali della propaganda nel mondo antico. Milano, 1976. P. 36.

Tusa V. Soprintendenza aile antichità della Sicilia occidentale: Scavi e scoperte // SE. 1974. Vol. 42. P. 537 sqq.

Tusa V. Aspetti srorico-archeologici di alcuni centri della Sicilia occidentale // Kokalos. 1957. Vol. 3. P. 88.

Tuta V. Frammenti di ceramics con graffiti da Segesta // Ibid. 1960. Vol 6. P. 34–48,

Аргументацию В. Тузы см.: Ильинская Л. С. Проблемы греческой колонизации Сицилии. С. 188.

Lejeunne М. Intervento // Ambrosini R. Italica о anatolica la lingua dei graffiti di Segesta? // Kokalos. 1968/1969. Vol. 14/15. P. 179.

Durante M. Sulla lingua degli Elimi // Ibid. 1961. Vol. 7. P. 81–90; Parangeli O. Osservazione sulla lingua dei graffiti Segestani // Ibid. 1967. Vol. 13. P. 19–28; Alessio G. Fortune della grecità Iinguistica in Sicilia. Palermo, 1970.

Tusa V. Un altro gruppo di frammenti di ceramica con graffiti di Segesta // Kokalos. 1968/1969. Vol. 14/15. P. 462–467; Schmoll U. Zu den vorgriechischen Keramikinschriften von Segesta // Ibid. 1961. Vol. 7. P. 67–82; Ambrosini R. Op. cit. P. 168–185.

Ambrosini R. Op. cit. P. 173.

Геродот. История. I, 157; Фукидид. История. VIII, 24, 1.

Anon. Stad. Mar. Magn. 285, 287, 294.

Геродот. История. V, 110, 115; Фукидид. История. VIII, 24, 1; Диодор. Историческая библиотека. XIV, 98, 2.

Гомер. Илиада. VI, 204; Одиссея. V, 282.

Tusa V. Soprintendenza... P. 537. В. Туза полагает, что речь идет о типе керамики с анатолийско-субмикенскими мотивами, попавшими в Западное Средиземноморье через Кипр.

Ambrosini R. Op. cit. P. 170 sqq.

Tzetze. Ad Lycophr. 615.

Ps.-Skyl. 16; Lycophr. 591 sqq; Ps.-Arist. De mirab. ausc. 80; Вергилий. Энеида. XI, 246, след.; Диодор. Историческая библиотека. VII, 14; Овидий. Метаморфозы. XIV, 441, след.; Dion. Hal. I, 72; Страбон. География V, 1, 9; VI, 3, 8–9; Just. XII, 2; Plin. N. Н. Ill, 103, 120, 127, 151; X, 127; XII, 6; Anton. Lib. 37; Плутарх. Ромул. 2; Аппиан. Гражданские войны. II, 20; Sol. II, 10; Schol. Pind. Nem. X, 12; Tzetze. Ad Lycophr. 615; Schol. Lycophr. 592; Serv. Aen. VIII, 9; Steph. Byz. S. v. Diomedeia.

В том, что спутники Диомеда превратились в птиц, авторы были единодушны, но некоторые из них полагали, что произошло это ещё при жизни Диомеда — то ли вследствие враждебности давнов, то ли из-за козней Венеры, не простившей Диомеду нанесенной ей под стенами Трои раны, а одному из его спутников — дерзких речей.

Ps.-Skyl. 16.

Plin. N. Н. Ill, 120.

Аппиан. Гражданские войны. Il, 20; Диодор. Историческая библиотека. VII, 4.

Serv. Aen. VIII, 9; Sol. II, 10.

Вергилий. Энеида. XI, 246.

FGrH. Lyc. Rheg. 570 F 3; Nikandr. fr. 47.

Против такого отождествления ещё в начале нашего столетия возражал русский исследователь В. И. Модестов. См.: Модестов В. И. Введение в римскую историю. СПб., 1904. Ч. 2. С. 144 и след.

La civiltà dei Dauni nel quadro dei mondo Italico: Atti del XIII Convegno di studi etruscni e italici (Manfredonia, 21–27 giugno 1980). Firenze, 1984.

Moscati S. Italia sconosciuta. Milano, 1971. P. 164 sqq; Naoa M. L. Stele daunie: Catalogo. Firenze, 1980; Eadem. Le stele della Daunia Il La civiltà dei Dauni... P. 163 sqq.

Nava M. L. Le stele della Daunia. P. 192.

Некоторые из этих сюжетов встречаются только на «стелах с орнаментом» (процессии, беседующие персонажи, растирание верна), другие — только на «стелах с оружием» (военные сцены, всадники, изолированные изображения колесниц и оружия); сцены охоты составляют в основном репертуар «стел с оружием», хотя появляются также и на «стелах с орнаментом», тогда как сцены приношений стоящему или сидящему на тропе персонажу типичны для «стел с орнаментом». Остальные сюжеты более или менее равномерно распространены в том и другом виде памятников.

Camporeale G. Intervento // La civiltà dei Dauni... P. 191.

Топоров B. H. Пряжа // Мифы народов мира. М., 1982. Т. 2. С. 343 и след.

Иванов В. В., Топоров В. Н. Птицы // Там же. С. 346 и след.

Немировский А. И. Античный миф о человеке-лебеде и его древнеславянские параллели // Норция. Воронеж, 1978. Вып. 2. С. 23 и след.; Кнежевик С. Птиците во фолклорот и во симболиката kaj балканските народи // Македонски фолклор. 1971. Год. 4, bр. 7–8.

Altheim F. Römische Religionsgeschichte. В., 1932. Bd. 2. S. 81.

Иванов В. В. Реконструкция индоевропейских слов и текстов, отражающих культ волка // Изв. АН СССР. Сер. лит. и яз. 1975. Т. 34. № 5.

Иванов В. В. Волк // Мифы народов мира. М., 1980. T. 1. С. 242.

Иванов В. В. Древнебалканский и общеиндоевропейский текст мифа о герое-убийце Пса и евразийские параллели // Славянское и балканское языкознание. М., 1977. Вып. 4.

Овидий. Фасты. II, 266 и след.; Плутарх. Ромул. 21; Serv. Аеn. VIII, 343.

Овидий и Плутарх считают, что жертвовалась коза, но это явная ошибка: жертву приносили Фавну, а по римским обычаям жертва мужскому богу должна быть мужского рода. И правильность сообщения Сервия подтверждает та этимология слова, которую предложил Дж. Каркопино, производя lupercus от lupus (волк) и hircus или в архаическом написании — ircus (козел).

Плутарх. Ромул. 21.

Овидий. Фасты. XIV, 271, след.; Dion. Hal. I, 32, 3; Плутарх. Ромул. 21; Serv. Аеn. VIII, 343; Serv. Auct. Georg. I, 10.

Немировский А. И. Этруски: От мифа к истории. М., 1983.

Rendit Miolevic D. Intervento in discussione finale // La civiltà dei Dauni... P. 375.

Fogolari G. Intervento in discussione finale // Ibid. P. 379.

Ibid. P. 378.

Schwegler A. Römische Geschichte im Zeitalter der Könige. Tübingen, 1853. S. 46.