— Ого! — присвистывает Марина, осматривая меня. — Это куда такая красивая замужняя дама собралась?

Не знаю почему, но моментально краснею.

— Муж у меня приехал. Утром сообщение прислал. Сказал, на три дня отпустили.

— А чего у Мегеры не отпросилась? — я на нее кошусь, и Маринка сразу все понимает. — Ясно, не отпустила.

— Хорошо, что пораньше с работы отпустили, — закрываю шкафчик и вновь на себя смотрю. — Побежала я.

— Хорошего вечера.

Поднимаю повыше ворот, когда холодный ветер касается моего лица. В платье до дома идти холодновато, но мы не виделись полгода, и встречать мужа в форме официантки как-то совсем не хочется.

Всю дорогу подсознательно сжимаю в одном кармане ключ, выдвинутый между пальцев. Жалкое оружие, если кто-то нападет в двенадцать ночи. В другой руке сжимаю перцовый баллончик. Вряд ли я его использую, можно же покалечить человека, а как потом жить?

Если бы меня не задержали, то я бы точно успела на последний автобус.

До дома в буквальном смысле добегаю. Стараюсь тихо открыть дверь, чтобы не разбудить мужа, но едва порог перешагиваю, как слышу скрип, а затем смех и…

— Боже! Да! Да! Еще! — кричит женский голос явно из комнаты. — Ты такой ненасытный!

Впервые чувствую себя героиней романа об измене. Кажется, там так все описывается. Жена приходит с работы и застает мужа в постели с…

Прохожу дальше и едва сдерживаю рвотный порыв.

Леша сидит на диване, том самом диване, который мы с мамой выбирали. Последняя вещь перед тем, как у нее случился инсульт.

Брюнетка быстро опускается и поднимается на моем муже. Леша же сидит, широко расставив ноги, и запрокинув руки по обе стороны от себя.

— Лешик? — тихо произношу я, понимая, насколько жалко я выгляжу.

Брюнетка останавливается, цепляясь за его плечи.

— Чего остановилась, красивая? — он проводит по ее голому бедру, а она резко на меня оборачивается. Глазами хлопает, тут мой муженек и меня замечает.

Вот ведь неожиданность! Как там говорится, жена раньше времени вернулась?!

— Ты… ты чего здесь?

— Я? — у меня даже все слова разом из головы вылетают.

— Леш, а кто это? — брюнетка быстро с него сползает. К его футболке тянется.

А тут уже я рот открываю. То есть, как это кто я?

— Жена я этому кобелю! — бросаю ей с яростью, которая резко меня переполняет сейчас, пока он даже не торопится прикрыться.

— Как это жена? Ты не говорил, что женат?

У меня даже нервный смех вырывается.

— Ой, милочка, он у нас вообще такой фантазер! — опережаю его.

Девушка с визгом вскакивает, начинает лихорадочно собирать одежду. На ходу что-то Лёше бросает. Проклинает. А потом дверь громко хлопает.

— Меня встретить ты не мог. Устал! — бросаю ему. Внутри меня поднимается самая настоящая волна негодования, раздражения и гнева. Я не просила его встретить меня с работы, думала, устал сильно. Служба у него. Платье даже с собой на смену взяла, чтобы его красивой встретить. Макияж сделала. — А развлечься с этой… ты…

— А что ты хотела? — огрызается муж, натягивая на себя боксеры. — Я мужик, мне нужна активность. Если ты не даешь, найдутся те, кто даст. Баба должна быть отличной кухаркой и шлюхой в постели. Ты подходишь только под первый пункт, а под второй я нашел другую.

— Ты… ты это серьезно? — не узнаю свой голос.

Да, в интимной жизни у нас все плохо. Мы поженились полгода назад, но я все еще не могу снова попробовать. Потеря девственности была слишком болезненной. Мы хотели еще раз попробовать, но я так и не смогла возбудиться. Понимаю, фригидна, но мы же еще могли попробовать. Я даже лубрикант новый купила.

— Ты фригидна. Я и так с тобой и сяк, а ты вообще никак не можешь. Хоть бы ртом научилась, а то ни так ни эдак.

Нос начинает щипать, но я держусь. Он ведь был таким… А каким он был? Я на трех работах работала, а ему все время зарплату задерживали. Потом отцу помогал, потом ему за свой счет приказали форму новую купить. А я телевизор новый в кредит взяла. Сестре новую одежду купила. Маме подарок сделала. А он… он ведь даже меня не встретил с работы. Не встретил, потому что… потому что был с другой.

— Ладно, — спокойно произносит. — Продолжения, я так понимаю, не будет, поэтому давай ложиться спать.

— Почему же не будет? — он даже бровь вскидывает, а у меня самая настоящая пелена слез перед глазами.

— Правда, малышка? Продолжишь за нее?

— Ты хотел разнообразие, вот тебе оно, — я хватаю швабру у стены, которую не успела утром после уборки убрать, и со всей дури бью ей по спинке дивана, в сантиметре от его головы. Хлипкий алюминий сгибается пополам с оглушительным хрустом.

Алексей даже пружинит на диване. Глаза расширяются. Что такое, милый, не ожидал?

— Ты совсем охренела?! — рычит он, делая шаг ко мне. — Ты могла меня покалечить!

— Ты хотел разнообразие, я решила начать с БДСМ. Сам уйдешь или продолжим?!

Пелена слез застилает глаза, и я замахиваюсь уже на ощупь…

Швабра со звоном бьёт по торшеру. Жалко, конечно, стекло, но он мне всё равно не нравился. Его Лёшик любил. Купил на какой-то ярмарке.

Алексей отскакивает, и на его скуле поблескивает кровь. Видимо, осколок задел его.

Его лицо искривлено от злости, брови сдвинуты к переносице, ноздри раздуваются, руки сжимает в кулаки.

— Ну ты и дрянь! — он рывком бросается ко мне, и его пальцы сильно сжимают моё запястье, даже кости начинают хрустеть. Боль пронзает до локтя, и я с визгом выпускаю обломок швабры. — Я тебя сейчас убью!

Он трясёт меня, и мир превращается в мелькание потолка, его перекошенного лица и осколков на полу.

— Пусти! — начинаю задыхаться, когда он чуть сильнее сдавливает шею, и страх наконец перевешивает ярость. Он реально может меня убить.

— Ты мне всю квартиру переломала! — орёт он прямо мне в лицо. — Я тебя…

Я с силой выдергиваю руку, чувствуя, как кожа на запястье сдирается под его ногтями. Я бью его по коленной чашечке и бегу на лестничную площадку. Сердце колотится где-то в горле, в ушах — звон.

Его вспыхнувшие от ярости глаза мелькают перед глазами. Я ещё никогда не видела его в таком состоянии.

— Стой, стерва! — его голос грохочет в подъезде, подстегивая двигаться быстрее.

Я выскакиваю на улицу. Холодный воздух обжигает легкие. Куда? Просто бежать. От него. Подальше. А потом? Надо в полицию? Заявление написать.

— Ладно, погорячился, родная, — раздается за спиной его голос. — Вернись в квартиру, и всё обсудим.

— А чего тут обсуждать? Ты изменил, я хочу развода.

— Зай, ну какой развод!

Он делает ещё шаг, а я лезу в карман и направляю на него перцовый баллончик. Он голову набок склоняет.

— Серьёзно? Ну, брызнешь на меня, что дальше?

— Ты ослепнешь, — бросаю ему с вызовом, а в голове уже мелькает неприятная мысль: если подойдёт, то я ведь… не смогу нажать. Он ведь и вправду может ослепнуть. А как мне потом с этим жить? Но понятно, что я ему это не скажу.

— Слушай, все мужчины изменяют, тем более когда у жены ничего не получается.

Он вновь это делает. Зачем? Знает же, что, кроме него, у меня никого не было. Да и было у нас всего один раз. Может, время ещё нужно? А может, лечение? Я ведь толком и к гинекологу не ходила.

— А ты представь, что я вот терпеть измены точно не буду. Тем более в своей квартире!

— В твоей? — он усмехается. — Ты забыла, что она в браке куплена.

— Ты же… ты…

— Давай ты сейчас успокоишься, мы поднимемся домой и всё обсудим, а то я замёрз уже. В самом деле, чего ты так реагируешь?

И где были мои глаза? Ведь точно же говорят, что сказок не бывает, а я поверила. Маме лечение по квоте сделал, сестрёнку пристроил в частную школу-интернат. Я ведь ничего не могла дать ему, зачем он женился на мне? Ради чего?

— Зачем? — голос подрагивает от эмоций. — Зачем ты женился на мне?

Он делает шаг ко мне, а мне серьёзно хочется прыснуть ему в глаза.

— Ну, вот прыснешь ты, — словно читая мои мысли, произносит он. — Я ослепну, тебе со мной всё равно возиться придётся. И тут уж не отвертеться и не договориться.

Он делает ещё шаг, а у меня палец словно приклеен к этой кнопке. Он специально воспользовался моей ситуацией. Обманул и женился. Только зачем? Зачем?!

Что-то тяжёлое ложится на моё плечо. От неожиданности я начинаю кричать, отпрыгивая в сторону.

— Ай, блять!

Высокий, мускулистый мужчина в военной форме, стискивает зубы, склоняется от боли. Сильно матерится. И где-то я его уже видела.

Он руками лица чуть касается, и до меня только сейчас доходит, что с испугу я нажала на кнопку. Только вот покалечила не того мужчину.

— Ты чего натворила, курица! — вскрикивает мой муженёк.

— Я… я нечаянно. Я… просто… и-испугалась.

— Дура! Это мой командир! Ты хоть представляешь, что мне теперь за это будет?!

Сильнее сжимаю в руках полотенце, стоя перед дверью ванной, из которой доносится непрекращающийся мат. Каждое слово — будто удар хлыстом по моим нервам. Паника нарастает, сжимая горло.

Что, если я покалечила его? Что, если он никогда не сможет видеть? Боже! Это же нападение на человека. Военнослужащего. Меня точно посадят. И все из-за этого… муженька.

Алексей мерит шагами узкий коридор прихожей. От него так и веет токсичностью. Удивительно, как я этого раньше не замечала?

— Поздравляю, Алина, — его голос звучит приглушенно. — Ты только что выиграла приз в номинации “дура года”. Нападение на майора. Служебное расследование. Ты представляешь, какое клеймо на меня повесят?! Что будет с моей карьерой? А что, если до отца слухи дойдут?

Мне и так плохо, а он о карьере беспокоится?! Вот уж точно, кто занял бы призовое место “Муж года”, только с конца конкурса. Мне срок грозит, а он о себе печется? Я даже не могу понять, что унизительнее: его слова или то, что я была такой слепой?

— А тебя… Тебя, дорогуша, ждёт уголовка, — продолжает Лешик. — Ты думала, твой перчик — это шутки? Это тяжкие телесные. Еще и с отягчающими обстоятельствами. Он точно тебя посадит.

Не успеваю ничего ответить. Дверь со скрипом открывается. Майор занимает весь дверной проем. Но меня привлекает не его высота, а именно масштабы. Бугристые вены, четко очерченный рельеф мышц. Он стоит без рубашки, только в одной майке, но она ничего не скрывает.

Леша у меня парень спортивный, но ему явно далеко до его командира.

— Чего застыла, дура?! — шипит сквозь зубы муж. — Хватит уже глазеть на чужих мужиков. Замужем, а пялишься. Стыдно должно быть.

Я даже не нахожу, что ответить. То есть нахожу, но обычно матом я ругаюсь только мысленно. Сама не понимаю, почему.

— Прошу прощения, товарищ майор, — начинает Лешик. — Видите ли, жена у меня того… Я просто в части об этом никому не говорил, но она у меня с отклонениями.

Хочу возразить, но приходится прикусить себе щеку. Может, этот майор не такой, как его подчиненный, и пожалеет полоумную. Лучше жить с этим крестом, чем с правдой, но в тюрьме.

Я подхожу чуть ближе к этому мужчине. Вблизи он кажется еще массивнее. На Атланта похож. Черты лица грубые, жесткие, заостренный подбородок. Бугристые мышцы и… высота. И как я умудрилась попасть ему в лицо при его росте?

— Майор, я… Я прошу прощения, я не хотела… — голос предательски дрогнул.

Он бросает на меня короткий взгляд покрасневших глаз, и я инстинктивно делаю шаг назад, протягивая полотенце.

Он молча принимает его, и его мышцы словно перекатываются под смуглой кожей. С его темных, коротко стриженных волос скользят к виску несколько капель воды.

Наверное, я слишком много перечитала романов, если считаю, что этот майор слишком… выделяется.

— Младший лейтенант Курсаков, — резко командует он, и Лешик сразу выпрямляется. Ого. Не знала, что он так может. Нужно запомнить, вдруг понадобится. — Принести мне чай.

— Есть, товарищ майор.

Мой муж даже честь отдает. Мне он даже воды не приносил, когда я болела и лежала с температурой тридцать девять. А своему командиру хоть чай, хоть воду и все в приказном порядке принесет.

Внутренний голос начинает истошно смеяться. Может, я и вправду того самого, если бешусь от того, что он чай своему боссу несет, которого я могла сделать слепым.

Алексей разворачивается и быстрым шагом идет в сторону кухни. Хочу с ним же идти, но голос майора едва ли не припечатывает:

— А вас, гражданка, я не отпускал.

Блин, и ведь не скажешь, что я не подчиненная. Меня нельзя вызвать или отпустить.

— Я… я… заплачу.

— Чего?

— Заплачу за то, что… вы такой красный. То есть за глаза, — впору уже и впрямь признаваться в своем слабоумии. — В общем, простите меня. Я не хотела. Просто… вы меня испугали.

— А целилась ты, конечно же, в Алексея.

— Нет, — он на меня свой суровый взгляд бросает, от которого мне спрятаться хочется.

— Значит, в мужа, — констатирует он, словно не слыша мой ответ.

— Нет, просто темно на улице, а мне страшно… в темноте. Маньяка недавно в местности поймали, вот я и… ношу с собой баллончик на всякий случай.

— Случайно размахивала баллончиком перед лицом своего мужа? Или твой муж маньяк?

Он складывает руки на груди, прищуривая глаза. От этого Атланта у меня ледяной ком внутри образуется. Теперь понятно, почему он старший по званию. От него ничего не скроешь. Один тяжелый взгляд только чего стоит.

— Нет… говорю же, испугалась. Простите, — стараясь даже придать…

— А побои тоже маньяк поставил?

Он ловит меня в капкан своих темных глаз, заставляя сердце бешено участиться. Его рука горячая. Очень. Лешик всегда холодный. В любую погоду мог замерзнуть, а командир его совсем другой. От него жар, как от печки, исходит.

— К-какие п-побои?

— Эти, — он дергает мою руку, на которой огромный синяк виднеется.

— Ой, нет, — вздрагиваю от облегчения. — Это я на работе упала.

— Упала? На работе? — киваю. — Хорошо, а это что за синяки?

Он показывает на руку, шею, коленку. Оказывается, когда я убегала от Лешика, то порвала колготки. И вот что теперь мне придумать?

— Не стоит прикрывать того, кто этого не достоин. Вы можете рассказать все мне. Я помогу вам составить заявление в полицию. Не волнуйтесь, статус его отца ничего вам не сделает.

— Товарищ майор, — доносится из прохода голос моего мужа. — Кипяток готов.

А что? Может, это мысль? Если я сдам этого кобеля, то я при квартире останусь и от него развод получу. Уверена, сидеть за решеткой Лешик точно не станет, поэтому ему ничего не будет. Почти ничего, потому что какое-то время ему придется посидеть за решеткой.

— Говорите, — отрывает меня от мыслей майор. — Поверьте, сейчас вам нечего опасаться. Вы можете рассказать мне все.

В дверях появляется настороженный Леша. Взгляд бегает от меня к его начальнику.

— Что здесь происходит?

— Понимаешь, Леш, твой начальник спросил о побоях. Не ты ли мне их сделал?

Он напрягается, руки на пояс ставит, во взгляде блеск появляется. Алексей всегда был азартным. До замужества он даже в казино проигрывал.

— И что ты ответила?

А вот тут я даже расплываюсь в улыбке.

Я чувствую, как улыбка расползается по моему лицу, и ничего не могу с этим поделать. Синяки и вправду от того, что я неаккуратно упала на работе. Причем так, что растянулась едва ли не на всю лестницу, но мерзкий внутренний голос так и подначивает соврать. Не знаю почему, но мне кажется, что этот майор точно этого не спустит.

— И что ты ответила? — снова спрашивает муж, и в его голосе слышится легкая дрожь. Не страх даже, а недоумение. Его планы рушатся, и он не понимает почему.

Я поворачиваю голову к майору. Его темные, все еще покрасневшие глаза внимательно изучают меня. В них нет ни давления, ни требования. Есть лишь ожидание и та самая пронзительная внимательность, от которой не скрыться.

— Я ответила, что упала на работе, — говорю я четко, глядя то на одного, то на другого мужчину. — И это действительно так.

Тишина в прихожей становится густой, звенящей. Майор медленно кивает, видимо, мой ответ его удовлетворил, как и Лёшика, который шумно выдохнул.

— Чай, — коротко бросает майор, переводя взгляд на моего мужа.

Алексей замирает на секунду, словно не понимая приказа, затем резко кивает и почти бежит в сторону кухни. Майор с места не двигается, только голову ко мне поворачивает.

От одного его взгляда хочется спрятаться. Наверное, за таким и вправду как за каменной стеной. Если уж заметил синяки и решился помочь незнакомой женщине, он точно настоящий мужчина. Ну, или мне нужно читать поменьше романов.

— Гражданка, — произносит тихо, полностью разворачиваясь ко мне, и накрывая своей массивной фигурой. — У вас есть двадцать четыре часа.

Мне приходится несколько раз моргнуть, чтобы понять смысл его слов, но, видимо, у меня сильный стресс, если я не понимаю этого грозного мужчину, напоминающего больше медведя.

— Двадцать четыре часа на что?

— На то, чтобы решить. Либо вы идете с заявлением, и я лично прослежу, чтобы его приняли и ваши интересы были учтены. Либо… — он бросает взгляд в сторону кухни, откуда доносится звон посуды, — вы остаетесь здесь. И тогда это ваши личные проблемы. Я сделал свое предложение. Мой долг — защищать граждан. Даже от моих же подчиненных.

Я незаметно даже начинаю себя щипать. Такое вообще бывает или я просто сплю? Он вообще настоящий? Лёшик даже не обратил внимания на меня, когда я пришла с работы с большими гематомами, а посторонний мужчина заметил их. Помощь предложил.

— Спасибо, но синяки и вправду от падения, — спокойно произношу, стараясь не смотреть на мужчину.

— Вы хотите меня убедить в том, что синяки у вас появились случайно, а ночью вы просто выбежали на улицу и стали размахивать перцовым баллончиком просто так? Вы не должны покрывать мужчину, который поднимает руку на слабых. Если вы боитесь, что он что-то сделает вам, то я возьму дело под свой личный контроль.

— Мы просто с ним разводимся. Я застала его на измене. У нас произошла ссора, и я выбежала на улицу.

Стыдно признаваться в этом, но наговаривать на Лёшика тоже не хочу. Пусть даже если он это заслуживает.

— Товарищ майор, ваш чай, — прерывает нас Лёшик, протягивая старшему по званию белоснежную чашку.

Майор кивает, молча принимая из его рук чашку. В его руках она кажется совсем кукольной.

— Спасибо, младший лейтенант, — он одним глотком выпивает горячий напиток и передает чашку обратно. — Утром жду у себя в кабинете. С докладом о произошедшем. Письменным и подробным.

— Не понял… — командир хмурится, а Лёшик тут же выпрямляется, и в лице меняется. — Виноват, товарищ майор. Не понял приказа.

— Что непонятного?! Ваша жена едва не причинила увечья сотруднику при исполнении. Жду подробного рапорта о произошедшем.

Лёшику явно эта идея не нравится, но он больше не пытается перечить своему начальнику.

Я закрываю за майором дверь, и какое-то время мы даже с мужем просто стоим в тишине, смотрим друг на друга так, словно мы чужие люди. Наверное, так и есть. Мы ведь почти и не встречались. Толком и не узнали друг друга. Он просто стал тем мужчиной, который, как я думала, был мне нужен. Мама заболела, у сестры переходный возраст. Мне нужна была помощь, вот я все себе и придумала.

— Ну что, Алина? — говорит он тихо, делая шаг ко мне. — Довольна? Испортила мне карьеру. Разнесла слухи. Все из-за того, что с бабой меня увидела? Так я бы не пошел налево, если бы ты была нормальной.

Слова снова режут по больному месту. Я читала об этом. Много читала и даже сегодня готова была попробовать снова с лубрикантом. На мне даже новое белье, а еще я на шугаринг сходила. Специально в две смены работала, лишь бы все купить. Хотела ему сюрприз сделать, но куда там. Его “сюрприз” у меня в квартире куда лучше оказался.

— Нет, Алексей, — говорю я тихо, стараясь контролировать эмоции. Еще одного такого майора могу не встретить. — Давай все закончим.

— Ты мне угрожаешь?

— Нет, — головой качаю, сил нет устраивать скандалы. Особенно после контраста с его командиром. Надо бы узнать как его зовут и как-то его отблагодарить. Интересно, что такие мужчины любят? — Я говорю как есть, либо ты уходишь по-хорошему, либо я пишу заявление о телесных повреждениях. Что-то мне подсказывает, что твой командир мне поможет.

— Уже снюхалась с ним. Меня в измене обвиняешь, а сама налево ходишь. Пока я служу, жизнью рискую, ты разнаряженная по городу ходишь. Мужиков ищешь.

Сглатываю очередной ком оскорбления и унижения. Он ведь даже не пытается оправдаться. Ведет себя как обычный козел. Зачем он на мне женился?

— Не суди всех по себе, Алексей.

— А знаешь, милая, я не уйду, — он ближе подходит, а я к двери отхожу. Я точно не знаю этого мужчину перед собой. — Так что давай, пиши свою заяву, если так сильно хочешь опозорить своего мужа, — моя спина касается холодного металла. Муж только еще ближе подходит. — Квартира в браке. Хочешь терпи меня, а хочешь покупай мою половину.

— Это моя квартира. Ты к этому отношения не имеешь.

— Ничего не знаю, — пожимает плечами. — Адвокат моей семьи утверждает обратное. Так что, дорогая женушка, тебе решать, выгодно ли тебе разводиться со мной или нет?

— Вот мразь! — Марина с грохотом ставит кружку передо мной. — Да я бы ему не шваброй, а утюгом по башке съездила! Как он смеет?! Изменяет в твоей же квартире, да еще и угрожает!

Я сижу на ее диване, закутавшись в мягкий плед. С Маринкой мы дружим с самого детства. В жизни ей так же, как и мне досталось. Родители спились, бабушка с шести лет воспитывала. В восемнадцать лет замуж вышла, все хорошо шло, пока ей не рассказали об измене ее супруга. Сейчас одна дочь воспитывает. Ее бывший муж даже не навещает малышку. Просто подписал документы на развод. Вот так, оказывается, заканчиваются сказки для таких наивных девочек, как мы.

Ее поведение меня не удивляет. Измена действует на нее как самый настоящий триггер.

Она ходит по комнате взад-вперед, как самая настоящая тигрица в клетке. Я смотрю на ее разгневанное лицо и чувствую, как по щекам снова текут слезы. Только с ней я могу позволить себе быть слабой, потому что дальше этой комнаты моя слабость точно не уйдет.

— Он сказал, что не уйдет, — тихо говорю я, сжимая уже остывшую кружку с чаем. — Что квартира куплена в браке, и я должна либо выкупать его половину, либо терпеть.

— Да он блефует! — Марина резко останавливается передо мной. — Это же твоя квартира! Да, ты купила ее в браке, но он-то к этому не имеет никакого отношения. Ты продала вашу семейную трешку, и купила эту однокомнатную. Он точно блефует. Можно же даже поднять все документы и счета. Часть денег ты потратила на лечение матери, а на оставшуюся часть купила квартиру. Все законно и можно объяснить. Он точно блефует. Он там не прописан, не платил за нее ни копейки! Он просто пугает тебя. Он знает, что ты добрая, не пойдешь воевать, вот и гнет свою линию.

— Но он сказал, что его адвокат…

— А у нас что, юристов нет? — Марина садится рядом со мной и обнимает за плечи. — Слушай, этот его майор… Он же тебе прямо сказал — двадцать четыре часа. Он готов помочь. Это же золотой шанс! Надо звонить. Сразу утром.

— Марин, у меня нет его номера.

— Можно до части дойти. Он ведь явно командир твоего мужа, значит, можно позвонить в часть и…

— Я не знаю его фамилии, только должность.

Подруга даже присвистывает.

— Да ты полна сюрпризов, Одинцова, — губу прикусываю. Да, дура, что тут добавишь. — Ладно. Есть у меня один знакомый. Как раз в той части с твоим муженьком работает. Завтра через него узнаем фамилию твоего майора.

— Он не мой, Марин.

— Не хочешь себе брать, давай я заберу.

— Марин, как ты это себе представляешь? Я прихожу к нему и говорю, не мог бы он припугнуть моего мужа? Он точно скажет, как по мне дурка плачет. Если вообще сам скорую не вызовет.

Она недовольно губы поджимает. Мы снова в тишине сидим. За окном уже рассвет. Я к ней ночью пришла. Просто не знала, куда еще мне идти. С ним в квартире мне совсем не хотелось оставаться.

— Можно просто его припугнуть. Написать заявление и прислать ему фотографию. Если не согласится на развод без раздела имущества, то его карьера и репутация останутся незапятнанными.

— Я должна подумать, Марин. Ты же знаешь, какие у Леши связи.

— Связи не у него, а у его отца. Если он так волнуется о своем звании, значит, оно ему важно.

— Предлагаешь шантаж?

— С такими только так, — она руками разводит, а внутри меня неприятно все сжимается. — Ладно. Идем сейчас спать, утром на свежую голову подумаем.

Я не спорю. Сил на это просто нет. Правда, уснуть не удается. Внутри прокручиваю вечер, и тошно становится. Как можно быть такой дурой и не замечать очевидных вещей?

Утром я еду к маме в больницу. Не стану ее волновать и говорить еще и о майоре, но совет ее сейчас мне очень нужен.

Я захожу в палату. Мама сидит на кровати, смотрит в окно. Она все еще бледная, но глаза уже светятся. Она поворачивается ко мне, и ее лицо озаряется слабой улыбкой.

— Зайка моя, — она ко мне тянется. Здесь она лежит для профилактики. Доктор сказал, что нужно еще дополнительное обследование, я сразу же согласилась. Внесла сразу полную стоимость лечения.

— Зачем столько пакетов с едой? У меня еще с прошлого раза осталось.

— Мам, — не слушаю ее, продолжаю выкладывать продукты, которые по пути купила. — Вечером съешь. С соседками поделишься.

— Я одна в палате. Вчера Раю выписали, нового не подселили, — она мягко улыбается, и я присаживаюсь рядом с ней на деревянный стул.

— Расскажи, как ты? Как Алексей? У него такая работа, такая работа, — она головой качает, а мне так и хочется сказать, какая вчера на коленях у него работа была.

— Мам, понимаешь, мы… В общем, я решила подать на развод.

Мама внимательно на меня смотрит. Хмурится, а потом руку от моей руки отодвигает.

— Ты что, с ума сошла? — ее голос тихий, но в нем ледяная волна разочарования, которая бьет мне прямо в сердце.

— Мама, он… он мне изменяет. Прямо у нас дома. И он… он поднял на меня руку, — пытаюсь я объяснить, чувствуя, как снова подступают слезы.

— Алина, все мужчины изменяют! — она вырывает свою руку, и ее глаза вспыхивают. — Это нормально! Ты думаешь, твой отец был святым? Да он с каждой юбкой в округе бегал! Но он был кормильцем! Он обеспечивал! А ты что сделаешь? Одна? Я здесь лежу, Света учится… На что вы будете жить? На твою зарплату официантки?

Ее слова обжигают. Я знала, что она может отреагировать не сразу, но не ожидала такого.

— Он не обеспечивает, мама! Он сам у меня деньги берет! На форму, на отца… А квартира… он говорит, что она теперь общая, и я должна выкупить его половину!

— Вот видишь! — мама хлопает рукой по одеялу. — Накаркала! Надо было молчать, терпеть! Мужчина должен быть главой, а ты его сразу под каблук захотела! Теперь он злится, вот и довела его! Может, ты сама виновата, что он к другой пошел? Может, не ублажала его как следует?

Я вскакиваю со стула, отступаю на шаг. Меня трясет. Это моя мама. Та самая, которая всегда говорила, что я самая умная и красивая. А сейчас она обвиняет во всем меня.

— Мама, он меня едва не ударил! — почти кричу я.

— Довела! — ее лицо искажается гневом. — Он военный, у него характер! А ты со своим… Алина, я тебя умоляю! Одумайся! Вспомни, когда у меня случился инфаркт, когда вы только познакомились, он пристроил меня в больницу. Оплатил все счета. А Свете оплатил частную закрытую школу. Такие мужчины на вес золота, а ты хочешь добровольно отказаться? Попроси у него прощения! Иначе ты нас всех в могилу сведешь! Мне эта операция нужна, Свете школа… Ты одна не потянешь! Тебе и так пришлось квартиру продать. Разменять трешку на однушку.

— Мама, это было нужно на твое лечение! — голос срывается и дрожит. От обиды, от слез, от непонимания. Да, когда-то Лёшик был для меня тем самым рыцарем, поэтому я вышла за него замуж, но по факту, все, что он для меня сделал, было сделано до свадьбы, а после он просто отмахнулся от такой жены, как я.

— Я все сказала, Алина. Ты хотела совет, я тебе его озвучила.

Сердце в груди грохочет, разливаясь отчаянной болью.

Мне приходится собраться и быстро покинуть палату, потому что стены резко начинают на меня давить. Мне не хватает воздуха.

Мама неожиданно стала иной. Не то чтобы она всегда и во всем меня поддерживала, но я не думала, что она будет такой холодной к моей боли.

Уже на улице, отойдя от больницы на приличное расстояние, я достаю телефон и набираю Маринке.

— Ты можешь узнать имя того майора, Марин?.. Да, я хочу с ним встретиться.

Ковыряю вилкой остывшую запеканку, практически не слушая, что именно мне рассказывает Марина. Понимаю, подруга хочет расшевелить меня, отвлечь, но сейчас мне совсем не до этого. Я ведь надеялась, что мама меня поддержит, а сейчас я чувствую, что впервые иду против неё.

— Ну, так что решила?

— А?

— Алло, подруга, ты уже сорок минут где-то витаешь?

— Прости, — виновато опускаю голову. — Просто я… не ожидала, что мама так отреагирует.

— Её тоже можно понять. Она же знает Лёшу как порядочного мужчину, который спас тебя. Матери оплатил лечение, сестрёнку пристроил. Я помню, какие он тебе букеты дарил, — подруга даже глаза закатывает.

— Да, и закончилось это банальной изменой.

Я вновь утыкаюсь в тарелку. Слова мужа всё ещё звучат у меня в голове. Может, он прав? И я действительно не пригодна для семейной жизни? Не подхожу как женщина? Может, нужно было раньше начинать, а я дотянула до двадцати одного года. Кажется, в таком возрасте уже старыми девами считаются, но я хотела, чтобы по любви всё было. Думала, как в романах, будет всё красиво и не больно. Что всё само собой случится.

— Так что решила? Будешь звонить своему майору? — Она снова тычет мне в лицо телефоном с сообщением: «Громов Демид Каримович, майор. Живёт один, с собакой (немецкая овчарка). Служебная репутация безупречная, подчинённые его побаиваются, но уважают. Считается принципиальным и честным. Кстати, в разводе 😉».

— Нет, не буду ему звонить.

— Почему?! — подруга смотрит на меня как на ненормальную.

— Что я ему скажу? Здравствуйте, не могли бы вы меня защитить от вашего же подчинённого и моего мужа? Это неправильно. Он военный, у них своя солидарность. Тут скорее я буду выглядеть полной истеричкой, чем Алексей изменщиком и предателем.

— Правильно или нет, но я бы на твоём месте рискнула! — Марина хлопает ладонью по столу. — Тем более, холостяк с собакой — значит, не пустой волокита. Серьёзный мужчина.

— Марин, мне сейчас точно не до романов, — вздыхаю я, отодвигая тарелку. — Мне хороший юрист нужен. Чтобы понять, как развестись и остаться с квартирой.

Я быстро себя заставляю доесть остатки запеканки, и, помыв тарелку, иду собираться.

— А куда это ты собралась? У тебя вчера была смена.

— Наташа, вторая официантка, заболела. Мегера попросила выйти на подмену.

— Попросила? А Трудовой кодекс она читать не пробовала? — недовольно фыркает подруга. — Ты имеешь полное право отказаться!

— Иметь право и иметь возможность — разные вещи, — спокойно произношу, надевая куртку. — Мне нужны деньги, Марин. На адвоката… Я не могу позволить себе отказываться от работы.

— Ой, Алинка! Не доведёт тебя твоя доброта до хорошего, — кричит она мне вслед, но я уже выхожу на лестничную клетку.

Пока иду до автобусной остановки, пытаюсь проанализировать ситуацию. В часе суда показывали, что если предъявить все чеки, то можно доказать через суд, что Лёша к квартире не имеет никакого отношения.

Смотрю на часы, которые показывают, как сильно я уже опаздываю. Администратор решила сегодня устроить ещё и оперативку, за два часа до начала работы.

Поднимаю руку, чтобы остановить автобус. Приходится встать на последнюю ступеньку. Ждать следующий нет времени.

Едва двери закрываются, как телефон в кармане начинает громко трезвонить.

Сидящие пассажиры недоверчиво косятся на меня. Кое-как достаю мобильный, и, не глядя, смахиваю экран, чтобы ответить.

— Алло?

— Здравствуйте, я по поводу продажи одной второй части квартиры. Ваш муж, Алексей, перенаправил меня к вам. Сказал, всеми документами занимается его супруга. Подскажите, её можно будет посмотреть завтра вечером?

На секунду я даже теряюсь. А его еще жалела. Супы, котлеты, каждый день что-то свежее. Каждый день выглаженная рубашка. Он даже не интересовался, устала ли я после смены, когда шла готовить ему его любимый пудинг. Вот где мои глаза были?

— Извините, но я не продаю ни квартиру, ни её часть! — чуть прерывисто и грубо произношу, сбрасывая вызов.

Это же надо быть таким… козлом!

Автобус резко дёргается, толпа сперва наваливается на меня, а потом едва не сносит, когда спешит выйти. Кто-то задевает меня, и я, теряя равновесие, лечу вперед, пытаясь ухватиться за поручень, но промахиваюсь и цепляюсь за что-то большое и горячее. Ладонь обжигает от царапины. Лямка на рюкзаке рвется, и часть моей косметички разлетается по полу. Блестки для глаз окрашивают чьи-то чёрные брюки и до блеска начищенные лакированные ботинки.

— Ой, п-простите, — виновато произношу, рассматривая пуговицу в своей ладони. — Я… н-нечаянно.

— Гражданка Одинцова, — звучит над головой ледяной тон, пробирающий до самых костей. — Вы что, объявили мне личную войну?

Блин! Только не он. Ну почему мне так не везёт?!

Я замираю, с пуговицей от чужой формы в одной руке и разорванным рюкзаком в другой. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с парой холодных, изучающих глаз. Майор Громов. Конечно, это должен быть именно он. Судя по всему, я только что испортила его брюки блёстками, оторвала пуговицу и окончательно закрепила за собой статус полоумной истерички.

— Товарищ майор, — выдавливаю я, пытаясь выпрямиться. Ноги подкашиваются, но я цепляюсь за поручень. — Я… это случайность.

— Судя по частоте наших «случайных» встреч, гражданка Одинцова, это уже похоже на закономерность, — его голос низкий, ровный, но в нем слышится легкая искра раздражения. Он смотрит на свои испорченные брюки, затем снова поднимает взгляд на меня.

Пассажиры вокруг моментально устремляют любопытные взгляды. Еще бы, такое шоу. Спасибо, что еще на телефон не снимают, а то бы точно стала звездой Ютуба. Идеальное унижение. По-другому и не назовёшь.

— Я не преследую вас, — бормочу я, начиная собирать рассыпавшиеся вещи с пола. Помада закатилась под сиденье, рассыпанные таблетки от головной боли теперь валяются у всех на виду. — Я просто опаздываю на работу.

Он молча наклоняется и поднимает мою разорванную косметичку. Его движения резкие, точные.

— На работу? — переспрашивает он, и в его голосе проскальзывает что-то, отдалённо напоминающее сарказм. — Судя по вчерашнему вечеру, у вас и так достаточно… непростая работа по дому.

Я чувствую, как кровь приливает к лицу. Он намекает на нашу сцену. Видел надломленную швабру? Или это он о баллончике?

Кстати, о нём…

Снова краснею, когда майор протягивает мне его. Приз “неудачница года” точно у меня есть. И ведь до встречи с ним у меня никогда таких ситуаций не было, а сейчас…

— Я официантка, — тихо произношу, принимая из его рук свои вещи. — И я правда опаздываю. Простите еще раз.

Я пытаюсь пройти мимо него к двери, лучше на остановку раньше выйти, чем ощущать напряжение. Автобус резко трогается, и меня снова бросает вперед. На этот раз я падаю прямо на него.

Его мощные руки рефлекторно обхватывают меня за талию, прижимая к своей широкой и натренированной груди. Приятный запах чего-то древесного с нотками крахмала и свежести ударяет в нос.

— Кажется, вы объявили войну не только мне, но и законам физики, — слышу я над самым ухом его тихий, насмешливый голос.

Я отскакиваю от него, как ошпаренная. Лицо пылает, и я выскакиваю на улицу, едва двери открываются. Сердце колотится как сумасшедшее. Никогда не была в такой ситуации. Никогда не было столько… казусных ситуаций, а за последние сутки я не просто побывала во всех комичных случаях, я еще и нарвалась на начальника своего мужа. Не просто опозорилась, а опозорилась перед единственным человеком, который, возможно, мог бы мне помочь. Теперь он точно решит, что я неуравновешенная истеричка. И как после такого не быть на стороне Лёшика?

Я прибегаю в кафе ровно за минуту до начала оперативки. Мегера, наша администратор, смотрит на меня с таким видом, будто я только что растоптала её любимый цветок.

— Одинцова, вы опаздываете. И выглядите так, будто только что дрались в подворотне. Это совсем не соответствует статусу нашего клуба.

Совсем забыла, обслуживающий персонал — это же лицо клуба.

— Извините, Людмила Петровна, автобус…

— Меня не интересуют ваши оправдания, — обрывает меня. — После смены зайдите ко мне в кабинет.

— Угу, — киваю ей и начинаю поправлять на себе одежду.

Всю смену я работаю на автомате, разнося заказы и улыбаясь посетителям. Но внутри всё кипит. Звонок от риелтора. Угрозы Алексея. Неподдержка матери. И теперь этот… майор. Почему конфуз перед ним волнует меня больше, чем то, что мама отвернулась от меня?

После смены иду в кабинет к Мегере. Она сидит за своим столом в идеальном ярко-красном брючном костюме. Смотрит поверх очков на меня, и я замечаю новые следы “уколов красоты”.

— Одинцова, у нас непростая ситуация произошла в клубе, — как-то слишком странно начинает она. Обычно сразу кричит, обвиняет кого-то, говорят, даже матом послала, а сейчас она словно слова подбирает. — Дело в том, что в клубе произошла реструктуризация. И у нас произошло сокращение рабочих мест. Я вынуждена с вами попрощаться.

У меня подкашиваются ноги.

— Сокращение? Но… почему я?

— А кто, Одинцова? — нагло поправляет свои новые очки в чёрной оправе. — Сама подумай. Крестинина в декрете, её не уволишь. У Рыбаковой двое детей, а Томочка вообще одна воспитывает ребёнка, — она показательно вздыхает. Вот же стерва. Томочка — её племянница, и что-то я не заметила её частых выходов на работу. Светка Рыбакова вообще вышла на работу только из-за спора с мужем. Она ещё и её подруга. А я полная безотказная дура. Всегда за них выходила, всё мне деньги нужны были, дополнительные смены просила. — К тому же вы часто опаздываете.

— Это было только один раз, — начинаю неизвестно зачем возмущаться. — И я объяснила причину, что сегодня автобус…

— У тебя всегда одни только причины. Дело уже решённое. Зайдите в бухгалтерию за расчётом. И удачи.

Вот так просто, без отработки, мне откровенно сказали, куда я могу идти.

Я выхожу из кафе на холодную улицу. Опустошенная. Без работы. С врагом в лице мужа и без поддержки матери. Ещё и с испорченной репутацией в глазах единственного человека, который… Который что? Который вообще ничего мне не должен.

Я иду по улице, не зная, куда себя деть. Домой? К Алексею? Нет, только не это.

Мой телефон неприятно вибрирует в кармане. На дисплее светится незнакомый номер. Шмыгаю носом и отвечаю.

— Алло?

— Гражданка Одинцова.

Я даже чуть не падаю, потому что ну вот никак не ожидала услышать его низкий грубый бас, который сейчас точно не спутаю.

— Товарищ майор, — выдавливаю я.

— Вы закончили работать или ещё в клубе?

Впервые вопрос до меня не сразу доходит. О чём это он? Ой, наверное, хочет, чтобы я ему брюки постирала. Да, это было бы правильно. Я испортила вчера его рубашку, сегодня брюки, а форма у них дорогая.

— Я… да, уже вышла.

С другой стороны провода наступает короткая пауза.

— Где вы находитесь?

— Я… ну, иду к остановке.

— Хорошо. Я рядом с вами. Подождите пять минут.

Он кладёт трубку, не дав мне ничего сказать. Я стою на холодном ветру, совершенно сбитая с толку. Он так быстро переоделся? Или просто хочет отчитать меня за испорченные брюки?

Я стою одна на остановке, пропуская автобус. Прошло уже двадцать минут, может, майор просто номером ошибся? А может, передумал сюда ехать?

На улице ещё темно. Нет даже проезжающих мимо машин.

— Ух ты, какая красивая девочка тут у нас, — доносится откуда-то сбоку.

Не оборачиваюсь. Стараюсь даже не дышать. Следующий автобус должен вот-вот подъехать, главное — не разговаривать и не подавать вида, что мне страшно.

— А чего молчаливая такая?

Тянусь к внутреннему карману рюкзака, но… нет, нет, нет. Моего перцового баллончика нет. Видимо, я выронила его в автобусе.

Приходится чуть вперёд отойти, чтобы увеличить расстояние от двух полупьяных мужчин.

— Не спеши, красивая. Деньгами не обидим. Сколько возьмёшь с двоих?

От этих слов всё внутри леденеет, и я срываюсь с места, бегу обратно в клуб. Лучше такси вызову. Главное — добежать бы.

Ноги подкашиваются, в горле пересыхает от паники. Я слышу за спиной грубый смех и тяжелые шаги, которые становятся все ближе. Каждый их смешок, каждый нецензурный возглас подстегивает меня ускориться.

— Эй, красотка, куда так спешишь? Поухаживать хотели!

— Молчит, наверное, дорогая, — вторит второй голос, ближе, слишком близко.

Я закусываю губу до боли, пытаясь не кричать. Внутри все сжимается в ледяной ком. Проклинаю себя за то, что выронила баллончик. Мои пальцы лихорадочно нащупывают в кармане ключи, жалкое оружие. Следующий автобус не скоро, а темнота сгущается, поглощая улицу.

— Давай, пошли с нами, весело проведем время!

Их тени уже настигают меня. Я срываюсь с места, стараясь петлять и перебегать по дорожке. Они пьяны, а значит, не так осторожны.

Успеваю перебежать дорогу, и резкий свет фар освещает улицу. Массивный внедорожник с визгом останавливается прямо позади меня.

Небольшие пылинки мечутся в свете фар. Звук все еще эхом разносится по округе. Фары выжигают в ночи два ослепительных луча, в которых мечутся пылинки.

Прежде чем я успеваю что-то понять, водительская дверь распахивается. Из машины выходит он. Майор Громов. Не в форме, в черной куртке и джинсах, но в его осанке, в каждом движении — безошибочная команда и самая настоящая мощь. Он казался еще более массивным и опасным без кителя.

Он не смотрит на меня. Его взгляд прикован к двум хамам. Он молча делает один шаг в их сторону, и этого достаточно. Его кулаки непроизвольно сжимаются, плечи напрягаются, и во всей его фигуре читается готовая к взрыву мощь, сдерживаемая лишь усилием воли.

— Ты чего, дядя, — бросает тот, что пьян больше всего.

Майор не издает ни звука. Он просто стоит, и его молчание страшнее любой угрозы. Он доминирует над пространством, над ситуацией, над этими людьми. В его глазах — не злость, а холодное, безразличное презрение, от которого по спине бегут мурашки.

Этого оказывается достаточно. Незнакомцы переглядываются, но не нападают. Даже шагу ближе не делают. Видимо, даже в таком бессознательном состоянии они понимают, что лучше к такому, как Громов, не лезть.

Они пятятся назад, начинают бормотать что-то невнятное, а потом скрываются в темном переулке.

Только тогда он поворачивается ко мне. Я все еще стою, прижавшись к стене.

— Одинцова. В машину, — его голос не допускает возражений.

Он открывает пассажирскую дверь. Я почти падаю внутрь, мои ноги не слушаются, а зубы едва попадают друг на друга. Салон пахнет кожей, холодным металлом и его древесным одеколоном — запах неожиданного спасения.

Он садится за руль, и мы трогаемся. Я сижу, сжавшись в комок, пытаясь отдышаться.

— С-спасибо… — почти шепотом произношу.

— Муж должен в такое время забирать.

Смотрю на свои руки, которые вцепились в край кофты.

— Мы. разводимся.

Выдавливаю из себя. Стыдно признаваться в этом именно сейчас, но и скрывать нет смысла.

— Ясно, — коротко бросает он, и между нами вновь наступает молчание.

Я поворачиваюсь к окну и только сейчас понимаю, что мы почти приехали к дому. Точнее, в мою квартиру, в которой сейчас Алексей.

— Подождите. Я… мне не сюда нужно.

— Куда? — он бросает на меня короткий взгляд, заставляя еще больше краснеть.

— К п-подруге. К Марине. Я пока там живу, — сбивчиво произношу, называя адрес.

Он кивает и на первом же перекрестке разворачивает машину. В салоне повисает неудобное молчание, прерываемое только предательскими всхлипами, которые я пытаюсь заглушить.

— Зачем… зачем вы мне звонили? — решаюсь спросить, лишь бы тишина так сильно не давила. Лишь бы отвлечься и не думать, что могло бы быть, если бы майор Громов не появился. — О чем вы хотели поговорить?

Он на секунду отрывает взгляд от дороги, и я вижу, как уголок его рта чуть подрагивает в чем-то, отдаленно напоминающем усмешку.

— Хотел вернуть, — он протягивает руку, и в его ладони лежит мой перцовый баллончик. — Выпал, когда вы так стремительно покидали автобус. Подумал, вам может пригодиться. Учитывая, как легко вы попадаете в неприятности, — он бросает на меня быстрый взгляд, и в его глазах мелькает та же насмешливая искра, что и в автобусе.

Я молча беру баллончик. Пластик холодный. Я сжимаю его в ладони, чувствуя, как дрожь понемногу отступает, сменяясь странным облегчением.

Посторонний человек решил привезти мне самый обычный перцовый баллончик, а вот родной муж, который красиво говорил и ухаживал до свадьбы, даже никогда не встречал меня с работы.

— Одинцова, — останавливаясь напротив подъезда подруги, вновь обращается ко мне мужчина. — Это не мое дело, но почему вы не поехали домой? Если мне не изменяет память, то квартира ваша, но бежите из нее вы, а не Алексей. Почему?

Я замираю. Прикусываю внутреннюю сторону щеки. Его забота сильно подкупает, но вешать свои проблемы на постороннего человека неправильно.

Стоп! Откуда он узнал про квартиру?

Я разворачиваюсь к нему. В свете фонаря его лицо кажется еще суровее.

— Откуда вам известно, что квартира моя? Вы мной интересовались?

Вопрос повисает в воздухе салона. Я смотрю на его профиль, освещенный тусклым светом уличного фонаря. Он не отворачивается, его пальцы все так же лежат на руле.

— Откуда вам известно, что квартира моя? Вы мной интересовались?

Он медленно поворачивается ко мне. Его глаза, темные и непроницаемые, встречаются с моими.

— Я интересуюсь всеми, кто связан с моими подчиненными, — его голос звучит ровно. — Особенно когда один из них женится на девушке, у которой на иждивении больная мать и несовершеннолетняя сестра, и при этом оформляет на себя недвижимость. Это стандартная проверка, гражданка Одинцова. В моей должности это необходимо.

От его слов становится холодно. Он знал. Все это время он знал о моей ситуации. Возможно, даже больше, чем я сама.

— Вы… вы проверяли меня? — мой голос срывается.

— Я проверял обстоятельства, — поправляет он. — Ваш муж — офицер. Его финансовое положение, его связи, его семья — все это влияет на службу. И внезапный брак по расчету, пусть и тщательно замаскированный под романтический, всегда вызывает вопросы.

Я откидываюсь на спинку сиденья, ощущая, как почва уходит из-под ног. Он видел наш брак насквозь с самого начала.

— Почему вы ничего не сказали? Тогда?

— Потому что это были лишь подозрения, — он пожимает плечами, и это движение кажется неестественно спокойным в накаленной атмосфере салона. — И пока ваш муж выполнял свои обязанности, его личная жизнь была его личным делом. До тех пор, пока она не начинает влиять на службу. Или пока его жена не начинает размахивать перцовым баллончиком в лица незнакомых людей и не убегает из собственного дома.

В его словах нет упрека, лишь констатация фактов. Но от этого они бьют больнее.

— Так почему же вы сейчас… вмешиваетесь? — спрашиваю я, чувствуя, как в горле снова подступает ком. — Если это его личное дело?

Он смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом, словно взвешивая, что можно сказать.

— Потому что вчера я увидел не расчетливую авантюристку, вышедшую замуж за обеспеченного наследника. Я увидел испуганную женщину с синяками на руках. А сегодня… — он делает паузу, и его взгляд становится еще более пронзительным, — сегодня я увидел, что эта женщина предпочитает ночевать у подруги, а не возвращаться в свою квартиру. Это перестает быть личным делом. Это становится вопросом безопасности и чести мундира.

Я молчу, переваривая его слова. Со мной еще никто так не разговаривал. Тем более не верил. Лёшик из обеспеченной семьи. Муж рассказывал, что даже против отца пошел, так хотел стать офицером. Он его за это лишил наследства. Мы с его семьей так и не виделись. Кажется, пару раз ему звонил отец, но Леша всегда сбрасывал или же сухо говорил, что все хорошо.

— Он хочет, чтобы я выкупила его часть квартиры, — вырывается у меня тихо, смотря в окно на темный подъезд. — Уже риелторы звонят. Он сказал, что я должна выкупить его часть, иначе…

— Иначе что? — его голос становится тише, но в нем появляется опасная нотка. — Квартира в долевой собственности?

Я вскидываю на него свой взгляд и качаю головой.

— Квартиру я покупала одна. Точнее… — закусываю губу, стараясь подбирать слова. — Мне пришлось продать стандартную трешку, чтобы оплатить лечение мамы, а эту однокомнатную квартиру я купила уже после заключения брака с Лёшиком.

— Как же вы смогли продать ту квартиру, если у вас несовершеннолетняя сестра?

— Она у бабушки прописана.

Произношу это, а потом на него взгляд поднимаю. Откуда… откуда он так много знает? Зачем? Зачем простому командиру знать так много о его подчиненных?

— Ясно, — коротко бросает этот Громов, а мне отчего-то совсем нехорошо становится.

В салоне снова наступает тишина. От мужчины исходит странная энергетика, такая, от которой мне хочется бежать. Может, я криминальной хроники пересмотрела, но его спокойствие, холодность и в то же время какая-то излишняя заинтересованность начинает пугать.

— У вас есть документы на квартиру? — внезапно спрашивает он, его голос снова деловой и собранный.

Я киваю, не до конца понимая, чего он хочет. А самое главное, зачем ему все это.

— Чеки, выписки? Доказательства, что это ваши средства?

— Д-да, — вытираю скатившиеся слезы. — Все есть.

— Хорошо, — он говорит это слово с такой окончательностью, будто только что принял важное тактическое решение. — Завтра в десять утра будьте у здания военной прокуратуры. Возьмите все документы с собой.

Я даже щипаю себя, чтобы убедиться, что это точно не сон. Так ведь не бывает. Зачем ему это?

— Военной… прокуратуры? Зачем?

— Чтобы написать заявление, — его взгляд становится твердым, как сталь. — Не рапорт. Не жалобу. А официальное заявление о вымогательстве и давлении со стороны военнослужащего с целью завладения имуществом. С моей поддержкой и вашими документами это будет не просто "личное дело". Это будет уголовное преследование.

Я замираю, осознавая масштаб того, что он предлагает.

— Но… его карьера… — неуверенно начинаю я.

— Его карьера, гражданка Одинцова, — перебивает он меня, и в его голосе звучит ледяная уверенность, — закончится в тот момент, когда он поднял руку на женщину и решил обогатиться за ее счет. Офицер, который так поступает, не заслуживает погон. Решайтесь. Десять утра. С документами.

Он не говорит «до свидания». Он просто смотрит вперед, давая мне понять, что разговор окончен. И объяснять он точно ничего не собирается.

— И он просто так, без лишних вопросов, привез тебя ко мне? — Марина ставит передо мной кружку с только что заваренным чаем, ее глаза горят любопытством. Уют и запах свежей выпечки кажутся сейчас спасением после вчерашнего кошмара.

Я киваю, сжимая теплую керамику в ладонях. Я уже ей дважды пересказала все с самого начала: увольнение, пьяные хамы на остановке, внезапное появление Громова, но, видимо, для нее это так же удивительно, как и для меня. Громов — какой-то нереальный мужчина. Такие мужчины только в фильмах, которые ничего не боятся, а тут в жизни попался!

— Да. Сказал только: «Садитесь в машину, гражданка Одинцова». И все. Я даже не успела испугаться, просто сделала, как он сказал.

— Вау, — Марина протягивает слово, ее взгляд становится мечтательным. — Это же прям как в кино! Мрачный, властный мачо на огромной машине появляется из ниоткуда, чтобы спасти бедную девушку в беде. Ты уверена, что он просто из чувства долга действовал?

— Марин, не начинай, — я закатываю глаза, но чувствую, как предательский румянец заливает щеки. — Он начальник Алексея. У него служебный долг. Он сам сказал — «честь мундира».

— Ага, «честь мундира», — фыркает подруга, отламывая кусок от свежего круассана. — И эта «честь мундира» велит ему лично развозить по ночам жен своих подчиненных? Ой, да ладно тебе! — она тычет в меня пальцем, видя мое скептическое выражение лица. — Ты сама посуди! Он мог бы просто отчитать тебя за баллончик, мог бы вызвать такси и уехать. Но нет! Он сам тебя привез, причем на другой конец города! И номер твой он где-то раздобыл, чтобы позвонить! Это, милая моя, называется личная заинтересованность.

— Он нашел мой баллончик в автобусе, вот и позвонил, — пытаюсь я оправдаться, но звучит это уже не так убедительно даже для меня самой.

— Ну да, ну да, — Марина качает головой, ее глаза хитро щурятся. — Очень занятой майор, у которого куча подчиненных, нашел время, чтобы лично вернуть какой-то женщине ее баллончик. Очень логично. Он на тебя как смотрел?

Я отвожу взгляд в сторону, к окну, за которым просыпается город. Вспоминаю его взгляд в салоне машины — тяжелый, изучающий, но без злобы. Вспоминаю, как он стоял против тех двоих — молчаливый, недвижимый, но такой мощный, что от него исходила почти физическая волна угрозы.

— Нормально смотрел. Строго. Как начальник.

— Врешь! — Марина торжествующе хлопает ладонью по столу. — Я вижу, ты краснеешь! Он на тебя не как начальник смотрел, а как мужик на женщину! Я тебя знаю, Одинцова, ты не из тех, кто краснеет просто так.

— Марин, хватит! — я сдаюсь, потирая виски. — У меня в жизни и так полно проблем. Последнее, о чем я сейчас могу думать, это о каком-то… майоре. У меня завтра… то есть сегодня, — я смотрю на часы, — через пару часов встреча в военной прокуратуре. Он сказал прийти с документами.

Марина замирает с круассаном на полпути ко рту.

— В прокуратуру? Серьезно? И он тебе это предложил?

— Да. Сказал, поможет написать заявление на Алексея. О вымогательстве и давлении.

Подруга свистит, ее игривое настроение мгновенно сменяется серьезностью.

— Вот это поворот. Значит, твой майор не просто рыцарь на броневике, а еще и решил добить твоего непутевого мужа по всей строгости. Интересно… очень интересно.

— Он не «мой майор», — устало поправляю ее. — И я до сих пор не уверена, стоит ли идти. Это ведь… это конец. Официально. Его карьеру уничтожат.

— А твою жизнь он что, не уничтожал? — голос Марины становится резким. За что я люблю свою подругу, так это за то, что она говорит все прямо, ничего не утаивает. — Алина, он тебя предал, ударил, выгнал из дома и теперь пытается отобрать последнее, что у тебя есть! Ты еще чего-то жалеешь его? Да если бы не этот твой майор, ты бы сейчас ночевала в подъезде или того хуже! Иди. Иди и сделай это. Это твой шанс выйти из этой ситуации не в роли вечной жертвы, а победительницей, — она руки отряхивает и ставит свою чашку в раковину. — Пойду свое чадо проверю, видимо, мы уже снова заснули перед телевизором.

Она идет в комнату, и я слышу, как она вновь начинает ее уговаривать встать. Мне даже становится смешно. Марина жаворонок, видимо, Катя пошла в отца.

Я сижу за столом, ворочая в руках кружку.

С одной стороны, она права. Лешик после свадьбы не сделал мне ничего хорошего. А все, что он сделал хорошее до свадьбы, я давно уже ему возместила. Что я теряю? Марина права. Пора уже прекращать думать обо всех, кроме себя, но внутри все равно скребутся сомнения.

Через пятнадцать минут Марина выходит из комнаты, ведя за ручку заспанную Катюшу в ярком розовом комбинезончике.

— Ну что, — подруга оценивающе смотрит на меня, пока дочка надевает ботиночки. — Ты все еще тут сидишь? Я думала, ты уже мчишься на встречу со своим спасителем.

— Марин…

— Никаких «Марин», — она перебивает меня, подходя ближе и поправляя воротник моей блузки. — Слушай сюда. Ты идешь в прокуратуру. Ты берешь с собой все документы. Ты делаешь то, что он сказал или скажет. Потому что это — единственный правильный ход. А потом, когда все уладится, ты пригласишь этого майора на ужин в знак благодарности. И тогда мы посмотрим, действительно ли это просто «честь мундира».

Она подмигивает мне и, не давая мне возразить, берет Катюшу за руку и открывает дверь.

— А теперь выметайся отсюда и сделай то, что должна. И не вздумай трусить. Держи меня в курсе!

Дверь закрывается. Я остаюсь одна в тишине ее квартиры, а потом решаю просто действовать. Лешик из обеспеченной семьи. Уверена, он на улице не останется, а вот я…

Я сбрасываю с себя домашний халат, впопыхах подкрашиваю глаза, и через сорок минут стою у здания военной прокуратуры, сжимая в руках папку так, что костяшки пальцев белеют. Прохладное утреннее солнце слепит глаза. Внутри все сжато в тугой, трепещущий комок.

В голове звучат слова майора Громова. «Уголовное преследование». Это точка невозврата.

А если он все же прав? Если Леша просто напугал меня, а на самом деле ничего не сможет сделать? Вдруг я все преувеличиваю? Вдруг, стоит мне сделать этот шаг, и вся — его карьера, его жизнь — рухнет, и я останусь виноватой в глазах всех, включая саму себя?

Но потом я вспоминаю его глаза в ту ночь. Холодные, полные ненависти. Его руку на моем запястье. Звонок риелтора. И страх, леденящий душу, когда я бежала от тех двоих в темноте.

Нет. Я не могу отступить.

Делаю глубокий вдох и толкаю тяжелую дверь.

Внутри царит тишина, нарушаемая лишь мерным стуком клавиатуры и приглушенными голосами. В воздухе ощущается запах чего-то тяжелого. Звук моих шагов разносится эхом по коридору. Я чувствую себя чужой, заблудившейся.

— Гражданка Одинцова.

Я вздрагиваю. Майор Громов стоит в нескольких шагах от меня. Он в форме, и в официальной обстановке выглядит еще более внушительным. Его лицо холодное, словно он ничего не испытывает. Совсем никаких эмоций.

— Вы принесли документы?

Я молча киваю, протягивая ему папку. Он берет ее, его пальцы лишь на секунду касаются моих. От этого прикосновения по коже бегут мурашки.

— Идемте, — он разворачивается и ведет меня по длинному коридору, не оглядываясь.

Я иду за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мы заходим в кабинет. За столом сидит немолодой мужчина в форме с погонами полковника. Его взгляд внимательный, словно он мои мысли читает.

— Товарищ полковник, это гражданка Одинцова, — четко чеканит Громов, и его голос звучит как никогда жестко.

— Садитесь, — полковник указывает на стул перед столом. — Майор Громов проинформировал меня о ситуации. Вы хотите написать заявление?

Я снова киваю, чувствуя себя глупо от своей немоты. Громов кладет папку с документами на стол.

— Изложите все подробно, с самого начала, — говорит полковник, открывая блокнот.

И я начинаю говорить. Сначала робко, запинаясь, потом все увереннее. Я рассказываю о браке, о том, как все начиналось. Упускаю только момент о единственной брачной ночи, оставшейся болезненным шрамом в памяти. О его холодности, о постоянных просьбах дать денег. Об измене. О том, как он схватил меня за руку. Об угрозах. О звонке риелтора.

Полковник внимательно слушает, изредка задавая уточняющие вопросы. Майор Громов стоит у окна, неподвижный, как скала, и я чувствую его присутствие спиной, как настоящий щит.

Когда я заканчиваю, в кабинете повисает тишина. Полковник перелистывает документы, сверяя какие-то даты. Я не разбираюсь в юридических тонкостях, но в фильмах не так все показывают.

— Документы в порядке, — наконец говорит он. — Показания убедительны. Мы примем ваше заявление к рассмотрению. Офицер Курсаков будет вызван для дачи объяснений…

Он не успевает договорить, из холла доносятся какие-то странные крики, а потом дверь резко открывается и в кабинет буквально вваливается Алексей.

— Что это за цирк?! — его голос громко раскатывается по кабинету. — Алина, ты совсем охренела? Ты вообще понимаешь, где ты и что несешь?!

Его лицо раскраснелось, волосы всклокочены. Он словно марафон бежал. Его взгляд скользит по мне, по полковнику, и останавливается на майоре Громове. В его глазах — не страх, а наглая, кипящая ярость.

— Курсаков! — голос полковника режет воздух, как нож. — Вы в каком звании находитесь? Вы отдаете себе в этом отчет?

— Отдаю, товарищ полковник. Моя жена… она, — он переводит дыхание. — Она… сумасшедшая. У меня и справка имеется.

Он тянется к карману, а через секунду протягивает небольшое заключение врача.

«Сумасшедшая».

Он назвал меня сумасшедшей. При всех. В военной прокуратуре.

— Это… это неправда, — мой голос звучит тихо и хрипло, словно мне в горло насыпали песка. Я сжимаю подлокотники стула, чтобы руки не тряслись. Это всё больше напоминает бред. — Я никогда не обращалась к психиатру. Это ложь!

— Зайка, ну перестань, — Алексей поворачивается ко мне, на его лице появляется притворная жалостливая улыбка, от которой меня начинает тошнить. Он подходит ближе и пытается погладить меня по голове, как ребенка. Я резко дергаюсь в сторону, задевая карандашницу на столе полковника. — Осторожно, милая, не поранься. Мы же с тобой договаривались. Ты обещала принимать таблетки. Я тебя люблю, забочусь о тебе. Но ты опять забыла выпить лекарства, вот и нафантазировала себе всякого.

Его голос звучит ласково, пропитанный насквозь фальшью. Он играет на публику, и даже слишком убедительно. Я вижу, как полковник смотрит на меня с новым, настороженным интересом. А майор Громов… он всё так же стоит у окна, его лицо снова ничего не отображает. Ни тени удивления, ни гнева. Ничего. И эта его невозмутимость почему-то цепляет больше всего. Он ведь не мог поверить ему?

Хочется кричать, доказывать, что это не так, а ещё до покалывания в пальцах хочется расцарапать своему муженьку лицо. Но любая моя реакция сейчас будет выглядеть как подтверждение его слов.

— Я не сумасшедшая, — стараюсь произнести это спокойным тоном. — Он врёт. Он изменял мне, угрожал, хочет отобрать мою квартиру!

— Видите, товарищ полковник? — цокает языком Алексей, принимая озабоченный вид. — Бред. Полный бред. Она постоянно ревнует меня к сослуживцам, ко всем подряд. И про квартиру… это её мания. Ей кажется, что все хотят её отобрать.

Сильнее сжимаю пальцами подлокотник. Вот ведь скотина! Где только были мои глаза? А я ещё о его карьере думала? Жаль, что я промахнулась тогда, когда шваброй ударяла диван.

— Младший лейтенант Курсаков, — раздается спокойный голос Громова. — Раз уж вы здесь, проясните несколько моментов по службе.

Мы все на него смотрим. По лицу Лёшика видно, как сильно он напрягся. Интересно, почему? Не по сценарию что-то пошло? Или же есть ещё причины?

— Так точно, товарищ майор.

— Вчера, в восемнадцать тридцать, вы были в расположении части?

Я смотрю на Алексея, не понимая, к чему клонит Громов. Какое это имеет отношение? Причём тут часть и моё дело?

— Так точно, — уверенно кивает Алексей. — Занимался оформлением рапорта, как вы и приказывали.

— А в девятнадцать пятнадцать? — голос Громова всё так же звучит спокойно.

Алексей на секунду замирает. Я вижу, как в его глазах мелькает неуверенность.

— Э… тоже в части. Готовил документы к утреннему построению.

Майор Громов медленно кивает, его взгляд скользит по лицу Алексея, словно он уже нашёл то, что искал.

— Странно. По данным журнала посещений КПП, вы покинули территорию части в восемнадцать сорок и вернулись только сегодня утром в семь ноль-ноль.

— Я… я ошибся. Я вышел на пару минут, за сигаретами.

— На двенадцать часов? — Громов поднимает одну бровь. — И, если не ошибаюсь, вы не курите, Курсаков. Это отмечено в вашем личном деле.

Я перевожу взгляд с побледневшего Алексея на невозмутимое лицо Громова. Он не верит ему? Это его метод проверить его?

— Я… мне нужно было… — Алексей начинает запинаться, его уверенность тает на глазах.

— И ещё один вопрос, — Громов продолжает тем же ровным тоном, будто ведёт допрос. — В своём рапорте о финансовом положении, поданном три месяца назад, вы указали, что не имеете дополнительных источников дохода, кроме офицерского жалования. Это верно?

— Да, — Алексей кивает, но я замечаю, как его взгляд начинает блуждать по кабинету.

— Тогда объясните, — Громов делает паузу, давая осмыслить каждое слово, — каким образом вы в течение последнего года совершали регулярные переводы на крупные суммы в адрес… — он бросает взгляд на бумагу в руке полковника, — в адрес игорного онлайн-клуба «Золотой Джекпот»? И почему, согласно тому же финансовому отчёту, ваш отец, Курсаков Михаил Алексеевич, ежемесячно покрывал ваши карточные долги, что, кстати, является нарушением устава?

Я замираю, рот у меня открывается сам собой. Игорный клуб? Долги? Отец покрывает? Он же мне говорил, что отец с ним не общается, говорил, что в наряде постоянно. То учения, то горячая точка, то ещё что-то. Его и дома никогда не было, а тут целый клуб.

Алексей кривит рот, пытаясь что-то придумать. На меня взгляд бросает, но, видимо, его примерный образ офицера и заботливого мужа сильно дал трещину.

— Папа… он просто… помогал, — наконец выдаёт он, потирая переносицу. — Он…

— Помогал скрывать ваше пристрастие к азартным играм и финансовую несостоятельность, — безжалостно заключает Громов. — И, судя по всему, именно для того, чтобы отучить вас от этого пагубного увлечения и приучить к дисциплине, ваш отец и устроил вас сюда, в нашу часть, используя свои связи. Не для службы, младший лейтенант, а для перевоспитания. Так?

Алексей не отвечает. Взгляд на меня бросает, а я едва истерический смех сдерживаю. Вот значит, почему он женился на мне. Простушка, которой нужно помогать. Что-то мне подсказывает, что отец деньги ему давал не на покрытие долгов, а на нашу совместную жизнь. Если бы я ему выплатила часть своей же квартиры, он бы не остановился. Он обычный мажор, сосланный папой в армию «на перевоспитание» и женившийся на мне от отчаяния, чтобы хоть как-то улучшить своё положение.

Я смотрю на майора Громова, и в его глазах я вижу какое-то удовлетворение. Ну, конечно же, он знал это. Все знали, одна я, наивная дурочка, не знала. Точнее, не хотела знать. Мне же так “повезло” встретить именно того мужчину, который подставит своё плечо.

Полковник медленно закрывает папку с моими документами. Его лицо строгое, неумолимое.

— Заявление гражданки Одинцовой будет принято к производству, — его голос режет воздух, как нож. — Младший лейтенант Курсаков, вы отстраняетесь от должности до окончания служебной проверки. Сдать все дела. Оставайтесь в расположении части. Понятно?

— Довольна? — шипит мне почти в ухо. — Разрушила всё? Тебе мало было просто уйти? Надо было меня уничтожить? Ты…

Он делает резкий шаг в мою сторону. Его рука сжимается в кулак. Инстинктивно я вскакиваю со стула, отступаю назад, но именно в этот момент меня прикрывает большая спина, а потом я слышу, как Лёшик сгибается пополам, а майор его тащит за воротник к выходу, выталкивая за дверь.

— Ты в курсе, майор, — произносит полковник с какой-то странной усмешкой, — что так нельзя поступать с подчинёнными?

— В курсе, товарищ полковник, и готов понести наказание за это.

Слова полковника повисают в воздухе, острые и неумолимые. «Готов понести наказание». Сердце у меня замирает, а потом начинает колотиться с новой силой. Нет. Нет, только не это. Он помог мне, а теперь из-за меня пострадает.

Я резко вскакиваю с места, едва не опрокидывая стул.

— Нет! — мой голос звучит громко и резко, перекрывая все остальные звуки в кабинете. — Я… я ничего не видела. Ничего такого не произошло. Майор… майор просто… вывел его, потому что я испугалась. Я запаниковала. Он просто… не дал ему ко мне приблизиться. Все.

Я говорю быстро, путано, понимая, что мои слова звучат неправдоподобно. Но я не могу позволить, чтобы из-за меня у Громова были проблемы.

Полковник смотрит на меня со странным выражением лица — где-то между интересом и… странной оценкой? Потом он переводит взгляд на Громова.

— Майор, забирайте уже гражданку Одинцову и… уходите. Оба. Пока я не передумал.

Громов кивает, цепляя меня под локоть.

Я иду рядом с ним, чувствуя, как дрожу. Мы молча проходим по длинному коридору и выходим на улицу, залитую холодным осенним солнцем.

Как только дверь закрывается за нами, я снова рискую на него посмотреть. Он ведь мне помог. Рискнул и едва не лишился звания.

— Простите! Я… я не хотела, чтобы вы из-за меня… из-за моих проблем… Что вам будет? Вас накажут? Из-за меня?

Он останавливается, а мне серьезно хочется провалиться сквозь землю. Я словно его личная катастрофа. Он постоянно попадает из-за меня в какие-то неприятности. То едва глаза его не лишила, то погон. Может, со мной что-то не так? Я ведь не специально.

Уголки его губ чуть приподнимаются, и это самая настоящая, хоть и сдержанная, улыбка.

— Успокойтесь, гражданка Одинцова. Со мной ничего не будет.

— Но полковник сказал…

— Полковник Зайцев, — перебивает он, и его голос звучит почти… тепло? Точно тот перцовый баллончик ему повредил глазное яблоко. — Это мой друг. Мы с ним еще в школу вместе ходили.

Глазами хлопаю. Глазами хлопаю. Мой мозг медленно переваривает информацию. Мой мозг, перегруженный адреналином, обидой и страхом, с трудом переваривает эту информацию.

— Друг? Но… прокуратура… заявление… все это… — оборачиваюсь назад. На здание смотрю. Мне ведь не показалось? Я ведь… точно была в военной прокуратуре? И тот полковник… он вел себя…

— Выдохните, гражданка Одинцова, — меня впервые коробит от собственной фамилии. — Прокуратура настоящая. Полковник — настоящий. А вот ваше заявление… — он делает паузу, глядя на мое растерянное лицо, — его не примут. Точнее сказать, мы с другом немного преувеличили значимость вашего дела, чтобы как следует припугнуть младшего лейтенанта.

Я смотрю на него, и по кусочкам в голове складывается пазл. Недоуменный, обидный, горький пазл.

— Вы… вы использовали меня? — вырывается у меня почти шепотом, но, судя по изменившемуся выражению лица майора, он меня слышит. — Это была… инсценировка?

— Это была операция, — поправляет он, и его взгляд становится серьезным. — Ваш муж, вернее, его отец, уже полгода поставляет в часть контрафактное горючее. Дешевую смесь, которая выводит из строя технику, а далее всю технику также ремонтируют через его отца. Иными словами, черная отлаженная схема отмыва государственных средств. Алексей, пользуясь своим служебным положением, умело подделывал документы о приемке. Внутри работал сын, снаружи отец. Доказать было сложно — слишком хорошо заметали следы. Мне нужно было создать ситуацию, в которой он бы дрогнул, ошибся, показал свое истинное лицо. Ваша история… оказалась вовремя. Я знал о его долгах, о его слабостях. И сегодня он все подтвердил. Сейчас ему предложат уйти по собственному желанию. Тихо, без скандала. В обмен на отказ от претензий на вашу квартиру и молчание о поставках. Его отец предпочтет сохранить лицо и бизнес.

Я слушаю и, чего скрывать, окончательно теряю веру в настоящих мужчин. Вся эта эпопея, весь мой ужас, мои слезы, мое ощущение, что я наконец нашла защитника… все это было частью его служебного задания. Холодная, расчетливая спецоперация. Ну да, а чего еще я ожидала. Я его чуть зрения не лишила, а он будет вести себя как рыцарь? Где мой приз “наивность года”? Несите, это точно заслуженная победа.

Слезы подступают к глазам, но я поджимаю губы, втягивая носом воздух. Даю себе несколько секунд, чтобы не расплакаться.

— Значит, вы меня тоже использовали, — произношу с неконтролируемой дрожью.

— Это была вынужденная мера, — также холодно бросает. — Если бы я во все это вас посвятил, то не было бы все так реалистично. И это было совсем небезопасно для вас.

— Чем тогда вы лучше него, майор? — он напрягается, брови сдвигаются к переносице. — Вы такой же, как и он. Я для вас была просто… инструментом для получения цели. Вашей цели. Удобной дурочкой, на меня вам было плевать.

Его лицо вновь становится безэмоциональным. Взгляд серым, но цепким.

— Нет. Вы ошибаетесь.

— А что же это было? — я смахиваю слезы тыльной стороной ладони, которые все равно вырвались наружу. В груди что-то оседает. Словно мне положили что-то слишком тяжелое. И я даже не могу ответить себе, почему же все так… мерзко. Он ведь мне не обещал быть рыцарем, это я все придумала, а теперь еще и плачу. — Вы же все знали с самого начала! И ждали подходящего момента! Вы могли просто помочь мне, но вместо этого устроили этот спектакль! Смотрели, как меня унижает муж с этой справкой. Как я вас защищаю перед этим полковником, который оказался вашим другом.

Он смотрит на меня, и я замечаю, как его взгляд меняется. В нем проскальзывает что-то, что я не могу понять.

— Я помог вам, — сухо бросает свое очередное оправдание. — Вы получите развод. Сохраните квартиру. Он больше не посмеет к вам приблизиться. И да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. В этом есть разница.

— Какая? — почти кричу я, не в силах сдержать эмоций. Да, мне больно и обидно, и я сама не понимаю почему.

— Я не обещал вам ничего, кроме помощи. И я ее предоставил. Просто… более сложным путем, чем вы ожидали. Иногда, чтобы добиться правды, приходится идти в обход.

Я отворачиваюсь, смотря на проезжающие мимо машины. Он прав. Результат тот же. Я свободна. Квартира моя. Алексей точно даст развод. Но в душе оседает горький осадок. Ощущение, что я снова была пешкой в чужой игре. Просто на этот раз пешка оказалась на стороне победителя.

— Я… мне нужно идти, — бормочу я, не глядя на него. — Спасибо за помощь, товарищ майор.

— Одинцова, — он произносит мое имя, и в его голосе снова слышится та твердость, что была в кабинете. — Вы не инструмент. Вы — сильная женщина, которая нашла в себе силы дать отпор. Все остальное… — он делает небольшую паузу, — всего лишь тактические детали.

Я не отвечаю. Молча киваю, а потом резко разворачиваюсь и иду к станции метро. Внутри меня борются два чувства: облегчение от того, что кошмар позади, и горечь от того, как именно этот кошмар закончился.

Он дал мне свободу. Но отнял веру в то, что помощь может быть бескорыстной. И теперь я не знаю, что из этого больнее.

— И он просто взял и признался, что все это был спектакль? — Марина ставит передо мной чашку с ромашковым чаем и, отодвигая в сторону детскую раскраску, присаживается рядом.

Я делаю глоток, но даже ее небольшая уютная кухня, наполненная запахом детского шампуня, разбросанными карандашами и мирно жужжащим холодильником, не приносят облегчения.

— И вот как потом доверять людям? — тяжело вздыхает, качая головой. — Мне говорили о нем только самое хорошее. Как теперь доверять информаторам? — я даже улыбаюсь в ответ. Вот кто всегда может рассмешить, а в ее судьбе для смеха не так много радости. — Я-то думала, он твой рыцарь на броневике! Выходит, все мужики как один сволочи. Одни — откровенные козлы, как твой Лёшка, другие — скрытые манипуляторы, как этот твой майор. Выбирай, мол, на какой яд тебе приятнее подсесть.

Я бессмысленно вожу пальцем по краю чашки, пытаясь поймать ход собственных мыслей. В голове — каша из обрывков сегодняшнего дня: унизительная сцена с фальшивой справкой, леденящее спокойствие Громова, когда он разбивает Лешику нос. И его же спокойное, циничное признание на ступенях прокуратуры.

— Он и не давал мне слова, Марин. Никаких обещаний. Он сказал «помогу» — и помог. Просто… его помощь оказалась с двойным дном. И он прав — я получила то, что хотела. Развод. Квартиру. Гарантии, что этот негодяй больше не сунется. Просто… не знаю, я ожидала чего-то другого. Большей честности, наверное. Мне казалось… — я замолкаю, сама не зная, что мне казалось. Что он увидел во мне что-то особенное? Смешная, наивная Алина. Когда ему это рассматривать во мне? Когда я в него перцовым баллончиком прыснула? Или когда я в автобусе на него блестки просыпала, или…

— Честности? — фыркает подруга, вырывая меня из собственных мыслей. — Дорогая, в наше время честность — это роскошь, которую никто не может себе позволить. Особенно мужчины. Ты должна радоваться, что хоть так все обернулось! Он мог бы тебя просто послать подальше, разбирайся, мол, сама со своими семейными дрязгами. А он вписался, пусть и со своими тараканами и служебными интересами. Результат-то какой! Ты свободна! И квартира при тебе! Слава Богу, ты еще не успела воспользоваться моим глупым советом и связаться с этим двуликим майором. Выпей лучше чаю, остынет.

Я понимаю, что она права. Логически, по всем статьям — да, все сложилось лучшим образом. Угроза миновала. Я отбилась. Но где-то глубоко внутри, под слоем облегчения, сидит обиженный, наивный ребенок, который поверил в сказку про сильного защитника, появившегося из ночи, и теперь горько разочарован, обнаружив за рыцарскими доспехами холодный расчет штабного офицера.

— Ладно, — вздыхаю я, отпивая глоток горячего, чуть горьковатого чая. Он обжигает язык, и это отвлекает. Удается отвлечься хотя бы на физическую боль. — Он ведь и вправду ничего не обещал. Никаких тебе «я тебя спасу» или «положись на меня». Это я сама все придумала, нафантазировала, насмотревшись дурацких сериалов. “Золушку” надо было меньше в детстве читать, тогда бы и на Лешика бы не запала, и майора этого бы раскусила. Наверное, пора наконец повзрослеть и перестать ждать от жизни честности и простых решений. Главный подвох уже случился, его звали Алексей Курсаков. А майор Громов… он просто сделал свою работу. Жестко, цинично, без лишних сантиментов, но чертовски эффективно. Своего рода хирург, который вырезал опухоль, не особо заботясь о том, насколько больно пациенту, лишь бы результат был.

— Точно! — Марина улыбаясь кивает. — Усвоили урок, сделали выводы, движемся дальше. Что там у нас дальше по плану? — она задумчиво взгляд на потолок бросает, словно там есть подсказка. — Ах, точно, отметить твой развод! Минус один балласт из твоей жизни!

— Мама, мама! — Катя радостно к нам бежит, тыча зайцем мне в колено. — Смотли, заяц плачет! Он суп плолил! Весь плолил! Теперь он голодный и будет кушать твои тапки!

Она вся в розовых оборках и с размазанным по щеке шоколадом. В руках сжимает потрепанного игрушечного зайца.

Мы с Мариной переглядываемся, и через секунду взрываемся смехом. Эта маленькая выдумщица всегда умела разрядить самую тяжелую атмосферу своим детским, искренним восприятием мира.

— Нет, Катюш, мои тапки несъедобные, — сквозь смех говорю я, гладя ее по мягким, шелковистым волосам. — Они же кожанные, он их не прожуешь. Лучше давай ему печенье дадим. Вот, — я протягиваю ей тарелку с печеньем.

— Не хочет печенье! — настаивает маленькая егоза, ее большие голубые глаза начинают сверкать той самой детской непосредственностью и очередной задумкой. — Хочет тапки! Он так мне сказал! — она начинает весело хлопать в ладоши, явно довольная вызванным эффектом и нашим смехом.

Марина, все еще улыбаясь, разворачивается к окну и тянется за пакетом приготовленных конфет.

— Алина, — она паузу делает, из-за стола поднимается, в окно вглядывается. — Иди сюда. Срочно.

— Что такое? — в животе появляется знакомое неприятное чувство тревоги. Неужели Алексей? Он же не посмеет… Майор мне пообещал. Или я снова все не так поняла?

— Иди сюда, тебе говорю! — она почти шипит, не отрываясь от стекла. — Ты просто обязана это видеть. Немедленно.

Я подхожу к окну, и Катюша, подхваченная всеобщим волнением, бежит за мной, весело топая босыми ножками и снова начиная хлопать в ладоши.

— Машинка! Большая-плебольшая машинка! — радостно кричит она, указывая пальцем вниз, на улицу. — Как у дяди Болиса! Только челная!

Я смотрю туда, куда прикован взгляд Марины и рот сам приоткрывается от увиденного. Это… что… майор Громов?

Демид

Раскатистый, довольный смех друга оглушительно грохочет под высокими сводами частного спортзала.

— Да ты сам не свой, Демид! Признай уже это, майор Громов! Железный человек, гроза подчиненных и контрабандистов, стоит под окнами какой-то девушки, как провинившийся кадет!

Я бью по груше с такой силой, что она отскакивает и летит обратно с угрожающим свистом. Очередная серия ударов. Правый, левый, апперкот. Мускулы на плечах и спине горят, дыхание ровное, но учащенное. Физическая нагрузка — единственное, что хоть как-то помогает прочистить голову от навязчивых мыслей.

— Я не стою под окнами, — сквозь зубы бросаю, уворачиваясь от ответного качка груши. — Мне просто нужно передать ей документы.

— О, да! — с довольным видом, опираясь на канаты, тянет Тим. — Конечно, «документы»!

— И эти «документы» такие срочные, что их нельзя отправить с курьером или положить в почтовый ящик? — продолжает он подкалывать, наслаждаясь моей редкостной неуверенностью. — Нет, ты должен лично вручить их ночью, тайком, под окнами. Очень похоже на тебя, ага. Прямо классический майор Громов — секретность и скрытность превыше всего.

— Заткнись, Тимур, — рычу я, нанося серию быстрых джебов. — Ты ничего не понимаешь.

Тимур, мой лучший и, пожалуй, единственный друг. Его мощная, атлетическая фигура в простой футболке и спортивных штанах выглядит так, будто он только что сошел со страниц глянцевого журнала о здоровом образе жизни. Высокий, чуть выше меня, с густыми темными волосами и пронзительными серыми глазами, которые видят насквозь. Он — тот, кого в деловых кругах за глаза зовут «Палач». Не из-за жестокости, а из-за безжалостной, хирургической точности в бизнесе. Он умеет добиваться своего, не оставляя противникам ни шанса. Таким он стал после развода. Они с женой девочку ждали, но что-то пошло не так. Тим тогда в командировку уехал, а у Маринки начались преждевременные роды. Малышка родилась на седьмом месяце, врачам не удалось ее спасти. Я тогда думал, что друг с ума сойдет, он только ради жены и держался, а она с ним увидеться не захотела. Он еще в поезде обратно ехал, когда адвокат прислал ему бумаги на расторжение брака. С тех пор три года прошло, но женщин он к себе ни одну не подпустил. Стал тем самым мужчиной, которые просто пользуются и уходят, оставляя за собой дорогой подарок.

— Я понимаю, что ты ведешь себя как последний романтик, а это с тобой случается не так часто. Точнее… никогда? Я даже с Иркой не припомню, чтобы ты так маялся, — он произносит имя моей бывшей жены, а у меня сразу в голове воспоминания проносятся. С Ириной развелись тихо, без скандалов. Просто поняли, что мы два разных человека, идущих в разных направлениях. Точнее, она поняла. Я просто пришел со службы и увидел на пороге чемоданы. Не то чтобы это стало для меня удивлением, но все равно отпустить не могу. Брак у нас по любви был, но в итоге счастливой я ее так и не сделал. Я был слишком поглощен службой, она — карьерой. Ирка не стала затягивать, в один день собралась. — Так вот, с Ириной ты так не метался. Все было четко, ясно, по плану. А тут… Ты сам не понимаешь, что делаешь. Майор, а ведешь себя как…

— Хватит! — я резко останавливаю грушу ладонями. Спортзал наполняется звуком моего тяжелого дыхания. — Она… она другая.

— Чем? — Тимур поднимает одну бровь. Что говорить о его удивлении, когда я сам себя не узнаю. — Тем, что плеснула тебе в лицо перцем? Или тем, что ты за ней, как нянька, бегаешь, возвращая забытые баллончики? Друг, я тебя знаю сколько? С того самого дня, как ты, бледный пацан с чемоданом, приехал в Суворовское, а я, местный «авторитет», решил проверить новенького на прочность. И чуть не остался без зубов.

Я все еще не могу не смеяться, вспоминая тот день. Мы дрались насмерть, а потом, истекая кровью и синяками, пошли в столовую есть гречневую кашу. Хер знает, когда успели стать лучшими друзьями? Он, сын олигарха, отправленный отцом на перевоспитание, наверное, поэтому я до последнего видел в Алексее хорошее, что он тоже может измениться. Я же — сын простого армейского капитана, мечтавший о погонах. Мы были совершенно противоположными личностями, но сейчас уже можно сказать, что наша дружба выдержала все — и академию, и его уход в бизнес, и мое погружение в службу, и его личную трагедию.

— Она не такая, — повторяю я, снимая перчатки. — Она… хрупкая. Но при этом в ней столько силы. Ты бы видел, как она смотрела на этого… мужа в том кабинете, после всей его грязи. Если бы я не вмешался, то она бы точно его затыкала линейкой, — друг усмехается, да и я тоже, вспоминая, как она косила глаза в сторону канцтоваров. — И когда она поняла, что я ее использовал… Она посмотрела на меня так, будто я ударил ее, хуже, чем он.

Тимур перестает улыбаться. Его лицо становится серьезным.

— И что ты теперь будешь делать, майор? Твоя блестящая операция завершена. Цель достигнута. Курсаков написал заявление по собственному, а судя по уже разросшимся слухам, он нехило обосрался, когда ты ему стал угрожать. Явно же к ней не сунется. Да и документы он подписал об отказе на квартиру. Его отец уже в тень свалил. Ты должен быть доволен. А ты стоишь здесь и лупишь по груше, будто хочешь ее убить. А после к ней собираешься идти. Зачем?

— Я не знаю, — честно признаюсь я. Впервые за долгие годы я не знаю, что делать дальше. У меня нет плана. — Мне нужно… объясниться.

— Объясниться? — Тимур снова хмыкает, но уже без насмешки. — Ты, Громов Демид Каримович, собираешься объясняться с женщиной? Мир определенно сошел с ума, — он головой встряхивает, словно и вправду поверить в это не может. — Ладно. Адрес у тебя есть? Ты сказал, что ее нет в собственной квартире, тогда где она может быть?

— У подруги она живет. Точнее, жила, — говорю я, вытирая лицо полотенцем. — Адрес дома есть. А номера квартиры… не знаю.

Тимур смотрит на меня с нескрываемым изумлением, а потом снова начинает смеяться.

— Ну что ж, друг. Похоже, тебе предстоит операция по установлению места дислокации гражданки Одинцовой. Удачи. Только, ради всего святого, на этот раз постарайся обойтись без тактических уловок и служебных хитростей. Иногда, я слышал, помогает просто быть честным.

Я не отвечаю. Просто беру свою спортивную сумку и иду к выходу. В чем-то друг прав. Пора заканчивать с тактическими схемами и стратегическими целями. Пора говорить правду. Какую — я пока и сам не до конца понимаю. Но я знаю, что должен увидеть ее снова.

Алина

Прямо под окнами, у подъезда, стоит тот самый, уже знакомый до боли темный внедорожник. Он кажется еще более массивным и внушительным в тесном дворе старого спального района. Он действительно выглядит, словно боевой танк, заблудившийся среди песочниц.

Прислонившись к водительской двери и сложив руки на груди, стоит майор Громов. Он в гражданском — темные джинсы и та самая черная куртка, в которой он появился той ночью и спас меня от хулиганов. В правой руке он держит большой букет роз. И он не смотрит по сторонам, не листает телефон. Он смотрит прямо на наше окно. Прямо на меня, словно знает, где я нахожусь.

Сердце начинает дико колотиться в груди, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках.

Что ему нужно? Почему он здесь? Неужели что-то пошло не так с его «операцией»? Алексей передумал, отец нашел на него управу, и теперь он пришел сообщить, что все мои надежды рухнули? Или он пришел потребовать какую-то плату за свои «услуги»? Может, он все же не такой бескорыстный, как пытался казаться, и сейчас предъявит счет? А цветы… цветы — это что? Отвлекающий маневр? Приманка?

Моя фантазия, всегда работающая лучше интуиции, уже начала рисовать самые дурацкие и пугающие картины. В висках начинает давить от переизбытка адреналина и неопределенности.

— Ну что, твой «тактик» пожаловал, — шепчет Марина, не сводя с него глаз. — Интересно, это еще одна служебная операция или на этот раз что-то… личное? Может, совесть замучила, пришел извиняться? С цветами, между прочим! Белыми розами! Это ж символ… начала чего-то нового, что ли? Или невинности? Хотя, с твоей-то биографией последних дней о какой невинности речь…

Я даже не могу ей возразить. Просто стою и смотрю на мужчину, а он, словно мой взгляд ловит, чуть позу меняет, но не делает ни шага к подъезду. Он ждет. Он явно ждет, чтобы я вышла.

— Выйдешь к нему? — Марина толкает меня локтем в бок. — Как-никак, он всю дорогу перегородил своим танком. Надо бы ему сказать, чтобы… подвинулся. А то соседи сейчас начнут возмущаться, а он у нас тут с цветочками.

— Вот ты выйди и скажи ему, — бормочу, чувствуя, как по спине бегут мурашки. — Может, он к кому-то другому приехал? Просто… этот кто-то живет в твоем дворе. Или у него тут любовница живет…

— Ага, конечно, — фыркает Марина. — Случайно совпал двор, случайно та же машина, и он случайно пялится именно в наше окно. Очень вероятно. Слушай, если ты не выйдешь, я сейчас Катюшу выставлю на балкон, пусть она ему про тапки расскажет. Может, тогда он поймет, что его миссия провалена и у тебя тут дела поважнее. Как-никак зайца надо накормить, а это уже не шутки.

Мысли путаются, сердце продолжает бешено колотиться. Он обманул меня. Использовал. Но… он же и спас. Дважды. И сейчас он здесь, еще и с цветами. Не с документами, не с угрозами, а с белыми розами, которые так не вяжутся с его суровым обликом.

— Ладно, — выдыхаю и иду в прихожую. — Ладно. Я выйду. Узнаю, что ему нужно. И скажу, чтобы передвинул свой танк.

— Вот это настрой! — одобрительно кивает Марина. — Только давай без швабр на этот раз. Хотя… нет, бери швабру. Она безопаснее перцового баллончика.

Смотрю на подругу, которая едва смех сдерживает.

Ладно. В чем-то она права. Швабра и вправду безопаснее, но… в последнее время в моих руках все превращается в оружие.

Я набрасываю себе на плечи куртку и выбегаю на улицу. Вечерний воздух моментально бьет в лицо, заставляя поежиться. Он все так же стоит там, на своем посту. Его взгляд встречается с моим. В его глазах нет ни насмешки, ни холодной расчетливости. В них какое-то странное, непривычное для него выражение — сосредоточенности и серьезности, смешанное с… неуверенностью?

Я делаю несколько шагов вперед, останавливаясь в паре метров от него. Между нами повисает напряженное молчание.

— Гражданка Одинцова, — хрипло произносит он. Его голос по-прежнему звучит низко и твердо, но в нем нет привычного приказа. — Мне нужно с вами поговорить.

Молча вздыхаю, стараясь не показывать, как сильно это его “гражданка Одинцова” режет слух. Звучит это не как обращение, а как… не знаю точно, как именно это звучит, но так точно не обращаются, когда хотят извиниться. Как будто он до сих пор видит перед собой не живого человека, а дело, подлежащее разрешению.

Я молчу, сжимая руки в кулаки внутри карманов куртки. Готовая к обороне. Всегда готовая к обороне. Интересно, в какой момент эта черта у меня появилась? До замужества я никогда не задумывалась над объяснениями, а когда вышла замуж за Лешу, то он почти всегда спрашивал где я, что делаю, с кем нахожусь. И если раньше я все списывала на волнение, усталость, даже ревность, то сейчас я понимаю, что это всего лишь был банальный контроль.

Он делает шаг вперед, и инстинктивно я отступаю на шаг назад. Его лицо, освещенное тусклым светом дворового фонаря, кажется еще более резким. Он замечает мое движение и останавливается.

— Я принес вам это, — он протягивает букет. Белые розы, крупные, идеальной формы, кажутся абсолютно инородным предметом в его сильной руке. — В знак извинений.

Я смотрю на цветы, потом на него. В голове стучит одна мысль: «Тактика. Это всего лишь тактика».

— За что извиняться, товарищ майор? — мой голос звучит холодно и отстраненно, я даже сама удивляюсь этому. — Вы блестяще провели свою операцию. Достигли всех целей. Я получила то, что хотела. Тут скорее я должна быть вам благодарна, а не вы мне.

Он едва заметно морщится, делая небольшой шаг ко мне, но при этом не нарушая личного пространства.

— Вам не стоит разговаривать со мной, как с начальником штаба, отчитывающимся о выполнении боевой задачи.

— А как же мне с вами говорить? — вырывается у меня, и в голосе прорывается та самая обида, которую я пыталась задавить. — Я ведь для вас так и осталась «гражданкой Одинцовой». Удобным инструментом в ваших руках. Вы использовали мою боль, мой испуг, мое унижение… Вы смотрели, как он тычет мне в лицо эту справку, и ничего не говорили! Вы дали ему унизить меня, чтобы он почувствовал себя увереннее и совершил ошибку! Разве это не так?

Он слушает, не перебивая, пока я высказываю обиду. Понимаю, глупо, он ничего мне не обещал, и вообще не обязан был помогать, но в груди почему-то все равно жжет.

— Да. Все так.

От его признания становится еще больнее. Где-то в глубине души я ждала оправданий, отрицаний, но не этой солдатской прямоты, к которой я не привыкла.

— Но это была не вся правда, — продолжает он. Его голос теряет официальные нотки, в нем появляется какая-то новая, непривычная хрипотца. — Да, я использовал ситуацию. Но я не использовал вас. Есть разница. Я видел, как он на вас смотрит. Как говорит с вами. Я видел синяки. И я понял, что просто помочь вам написать заявление — значит оставить вас один на один с ним и его связями. Мне нужно было не просто наказать его. Мне нужно было полностью его обезоружить. Чтобы он больше никогда не смог к вам подойти и не начал вновь угрожать.

Он делает паузу, его взгляд становится настолько пронзительным, что мне хочется отвернуться.

— Но я не учел одного. Я не учел, что вы… что вы будете смотреть на меня потом так, как будто я нанес вам удар хуже, чем он.

В его словах нет ни капли оправдания. Есть лишь констатация ошибки в расчетах. Тактической ошибки.

— И что теперь? — спрашиваю я, все еще не двигаясь с места. — Вы исправили ошибку? Привезли цветы в качестве… извинений? Чтобы сгладить неприятную ситуацию?

— Нет, — он качает головой. — Я… я хочу начать все сначала.

Он снова протягивает мне цветы. На этот раз его рука кажется менее уверенной.

— Начать что? — у меня даже голос садится. Он ведь… он это сейчас о чем? О свидании?

— Не знаю, — честно признается он. И в этой честности есть что-то, что заставляет мое сердце сделать неровный, предательский толчок. — Но я хочу попробовать.

Я медленно, почти не веря себе, вынимаю руку из кармана и принимаю букет. Шипы роз цепляются за грубую ткань моей куртки. Они пахнут чем-то неуловимо сладким, нежным, так не сочетающимся с этим человеком, с этим двором, со всей моей жизнью.

— Я не прошу у вас доверия, — говорит он, видя мое замешательство. — Понимаю, что не заслужил. Я просто предлагаю… прошу дать мне еще один шанс на реабилитацию. Я дам вам время подумать, гражданка Одинцова.

— Подумать?

— Да. Дня три хватит.

Он резко, тем самым офицерским шагом разворачивается и делает несколько шагов к своей машине, не оставляя мне времени для вопросов. Он ведь… точно говорил о свидании? Или я снова не так все поняла?

Я стою, вжавшись спиной в холодную стену подъезда, сжимая в руках букет. Шипы цепляются за дырку на кармане моей старой куртки. Их нежный, сладкий аромат кажется верхом абсурда на фоне вони сигаретного окурка.

«…дать мне еще один шанс на реабилитацию».

Его слова звучат в голове, словно эхо в пустой пещере. Реабилитацию? Он что, на исправительных работах у меня? Я не проект, не служебное задание. Я — живой человек, с разбитым сердцем и дырявой памятью, где образ заботливого Лёшика навсегда перекрыт картиной того, как он сидел на нашем диване с другой.

А этот… Демид. Майор Громов. Он ворвался в мой мир, как ураган, — то спасая, то обманывая, то снова появляясь из ночи с цветами. И теперь он предлагает «начать все сначала». Начать что? У нас даже и намека на что-то не было. И главное — зачем?

Поднимаюсь на этаж. Ноги ватные, в висках стучит. Я застываю на площадке, не в силах повернуть ключ в замке. Что я скажу Маринке? «Вот, смотри, мой личный стратег прислал мне белый флаг. Непонятно, капитуляция это или предложение о перемирии».

После нескольких неудачных попыток дверь распахивается сама. На что я надеялась? Видела же, что Марина наблюдает за мной. Ее глаза сразу же прилипают к белоснежному букету.

— Ну что?! — почти кричит она, хватая меня за рукав и втягивая в квартиру. — Хочу подробностей, немедленно! Он извинился? Предложил встречаться? Говори!

Я молча протягиваю ей цветы. Она хватает их, рассматривает с пристрастием, будто пытаясь найти в бутонах скрытый микрофон или взрывчатку.

— Белые розы, — тянет она с видом знатока. — Это же символ…

— …начала чего-то нового, я знаю, — перебиваю ее, вешая куртку. — Он уже говорил.

— И? Что именно он сказал? Дословно!

— Сказал, что хочет начать все сначала. Что не использовал меня, а использовал ситуацию. Что это «тактическая ошибка», что он не учел, как я буду на него смотреть после его спектакля.

Я поднимаю на нее глаза. Внутри все ноет от этой дурацкой обиды, которую не получается задавить логикой.

— Попросил дать ему шанс на «реабилитацию». Дал три дня на раздумья.

Марина ставит вазу с цветами на стол с таким грохотом, что вода чуть расплескивается.

— Реабилитацию? — фыркает она. — Ну, знаешь, оригинально. Не «прости» и не «давай попробуем», а «реабилитацию»? Прямо как в армии, солдату дают исправиться, — она садится напротив, ее взгляд становится серьезным. — А ты чего хочешь, Алин? Голова твоя что думает? А сердце?

Пожимаю плечами. Впервые не знаю, что именно ответить.

— По факту, я почти не знаю майора. Да, он красивый, высокий, военный, — смущенно отвечаю подруге. — Явно с дисциплиной у него все хорошо, но… Лёшик. Мне ведь казалось, что я люблю его. Получается, забыла через пару дней. Даже то, что он был застукан с другой, меня ранит меньше, чем то, что майор меня использовал. Значит ли это, что я на самом деле была плохой женой?

— Зайка, ты чего? — подруга приобнимает меня. — Просто он у тебя первый был. Начиналось все красиво. Просто мы, девочки, любим верить в сказки. Верить, что есть мужчины, на которых можно положиться, которые надежные, где в семье любовь до гроба. Но это только сказки.

Она устремляет взгляд куда-то вперед, понимаю, что в этот момент вспоминает о бывшем муже, который бросил ее и семимесячную дочь в больнице, когда сказали, что ребенок не выживет. Марина ушла тогда от него, а он не остановил ее. И даже не стал пытаться наладить отношения с дочкой. Не пытался увидеть ее.

— Если убрать тот факт, что ты все еще замужем за этим говнюком, — я усмехаюсь. — Что если бы вы с Громовым встретились до Лёши? Что тебе подсказывает голова?

— Голова говорит, что он циничный манипулятор, который добился своих целей, поставив мне спектакль. Что он видел, как меня унижают, и ничего не сделал, чтобы это остановить, потому что это было выгодно для его плана. Голова кричит, что бежать от него надо без оглядки.

— А сердце? — тихо спрашивает Марина.

Я замолкаю. Прислушиваюсь к себе. К тому хаосу, что творится внутри.

— А сердце… — выдыхаю я. — Сердце помнит, как он появился той ночью. Как он просто своим молчаливым присутствием разогнал этих уродов. Как он был единственным, кто заметил мои синяки. Кто предложил помощь, когда даже родная мать отвернулась.

Я смотрю на розы. Они такие идеальные, такие чужие в этой скромной кухне.

— Он обманул меня. Да. Но он же и спас. Дважды. И сейчас он здесь, с этими… цветами. Он не обязан был этого делать. Он мог просто забыть.

— Мог, — соглашается Марина. — Но не забыл. Значит, ты ему не безразлична. Вопрос — в качестве кого «небезразлична»? Не хочет ли он просто залечить свою совесть? Или ты ему и вправду интересна?

— Не знаю? — голос срывается почти на шепот.

Я чувствую себя абсолютно потерянной. Только что у меня была четкая картина мира: муж — козел, майор — манипулятор, я — жертва. А теперь все изменилось. Враг оказался спасителем, а спаситель — лжецом, который хочет все исправить.

— Три дня, — говорю я, больше для себя. — Он дал мне на размышления три дня.

Марина тяжело вздыхает.

— Ну что ж… Подумай, чего ты хочешь сама. Не оглядываясь на него, Лешу, маму, на меня. Только ты. И помни, — она указывает на меня пальцем, — какое бы ты ни приняла решение, я всегда на твоей стороне. Даже если ты решишь дать этому Громову шанс.

Я слабо улыбаюсь. Слезы снова подступают к глазам.

— Спасибо, Марин.

— Не за что, — отмахивается она, вставая и направляясь к плите. — А теперь будем пить чай. Крепкий. И заедать его этими пафосными розами. Ну, в смысле, печеньем. Хотя, если бутоны засахарить, наверное, тоже съедобно…

Я смотрю на нее и понимаю, что каким бы ни было мое решение, с такой подругой точно не пропаду. А насчет майора… Эти три дня обещают быть самыми долгими в моей жизни.

Три дня. Семьдесят два часа. Они тянутся мучительно медленно и в то же время пролетают в одно мгновение. Мой мозг устроил сам себе американские горки: с утра я уверена, что Демид Громов — исчадие ада в армейских ботинках, а к вечеру ловлю себя на мысли, что его низкий, хриплый голос и широкие ладони вызывают странное, тревожное тепло где-то в груди.

Марина, верный страж моего шаткого рассудка, пытается отвлечь меня бытом. Мы гуляем с Катей в парке, печём печенье, рисуем, дурачимся. Временами мне даже удается выдохнуть.

Когда вечером второго дня мне поступает звонок с незнакомого номера, я даже на месте подпрыгиваю. Он ведь дал мне три дня, а сейчас решил нарушить свое обещание?

Я долго смотрю на телефон, пока он не перестаёт звонить. И даже успокаиваюсь, когда звонок обрывается, но через пару секунд на дисплее снова появляется этот номер.

— Алло? — выдавливаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Алина? — я даже моргаю несколько раз, потому что ожидала услышать совсем иной голос, и это как-то слишком резко идёт вразрез с моим и без того воспаленным сознанием.

— Да. Это я.

— Меня зовут Тимур. Я друг Демида, — раздаётся спокойный баритон на другом конце телефона. — Мне нужно с вами поговорить. Сейчас.

— Поговорить? О чём? — настораживаюсь я.

— О Демиде. Спускайтесь, я уже у подъезда.

Он сбрасывает вызов, не оставляя выбора. Интересно, у Демида все друзья такие же, как и он сам? Не дают даже права ответить. Просто ставят перед фактом и всё.

Я начинаю собираться, когда Марина выходит из комнаты.

— И куда мы? — с улыбкой спрашивает подруга. — Твой “тактик” звонил?

Она смеётся, а вот мне ну как-то совсем не смешно. Почему друг Демида решил мне позвонить? И о чем ему со мной разговаривать?

— Нет. Его друг, — отвечаю я, натягивая куртку. — Сказал, ждёт у подъезда и хочет поговорить.

Марина ловит мой растерянный взгляд, но ничего не добавляет. Только пожимает плечами.

Выскакиваю на улицу. У тротуара стоит очередной массивный внедорожник. Еще немного, и соседи точно начнут сплетничать. Где простые офицеры берут деньги на такие машины? Лёшик…

Обрываю себя. Запрещая даже мысленно говорить о бывшем муже.

— Не волнуйтесь, я не укушу, — произносит он с холодным равнодушием, но оценивающим взглядом, когда я приближаюсь. — Просто хочу понять, что за женщина свела с ума моего друга. Он обычно… более расчётлив.

— Может, он просто устал от расчётов? — парирую в ответ, чувствуя, как щёки начинают краснеть.

— Интересная теория, — усмехается. — Скажите, а Демид упоминал, чем именно занимался ваш муж? Кроме очевидного.

Я даже напрягаюсь. Не думала, что Демид с кем-то обсуждал мою ситуацию. Хотя я бы никогда не подумала, что он будет упоминать и меня, а его друг здесь. Еще и говорит, что я интересна Демиду.

— Он говорил, что это служебное расследование, — уклончиво отвечаю. Мало ли с какой он целью интересуется.

— И вас не смутило, что майор лично занимается такими мелочами? — он поднимает бровь. — Что он рисковал карьерой ради жены младшего лейтенанта?

От его слов по спине бегут мурашки. Я и сама задавала себе этот вопрос. Только вот ответа не находила. Точнее, находила: он хотел избавиться от гнилого человека в своей части, а я была удобным механизмом.

— Вы к чему ведёте?

— К тому, что Демид видит в вас что-то особенное. А я привык проверять всё, что кажется ему особенным, — он прислоняется спиной к кузову своей иномарки, вновь бросая на меня оценивающий взгляд. — Кстати, о вашем окружении. Вы живете у подруги, верно? У Марины?

— Да, — осторожно подтверждаю, чувствуя напряжение.

— Как она… справляется? Одна с ребёнком.

Неприятная дрожь пробегает по позвоночнику. Почему он спрашивает о ребёнке? Откуда он вообще знает о Кате?

— Справляется, — сухо отвечаю. — А почему это вас интересует?

— Проявляю участие, — он пожимает плечами, но его взгляд становится каким-то… пристальным и слишком острым. — Девочка… Катя, кажется? На неё похожа? На маму?

Вот тут я не выдерживаю. Это уже не проверка, это что-то другое. Что-то личное.

— Послушайте, что вам на самом деле нужно? Почему вы расспрашиваете о Марине и её дочери?

Мужчина поджимает губы, словно не ожидал вопроса.

— Я бы тоже хотел это знать, — после недолгой паузы произносит он. — Я бы очень хотел понять, почему она решила похоронить меня заживо? — смотрю на него и не сразу понимаю смысл его слов. — И, Алина? — после недолгой паузы продолжает, вновь бросая на меня оценивающий взгляд. — Демид — лучший из мужчин, которых я знаю. Не сломайте его. Ему и так досталось.

Он разворачивается и садится в свой внедорожник, быстро выезжая со двора. А вот я так и стою на месте. Он ведь точно не приезжал ради Демида.

Поднимаю голову и смотрю на дом. Окон с этого угла дома не видно, но что-то мне подсказывает, что подруга смотрит. И он ведь точно приезжал сюда ради неё.

В квартиру я возвращаюсь медленно. Марина на кухне, что-то режет, на плите кастрюля.

— Ну что, поговорили? — бросает она через плечо.

— А ты что, в окно не подсматривала? — пытаюсь шутить, но голос срывается.

— Прямо как в том анекдоте. Соседка за солью забегала.

Я подхожу чуть ближе, потому что разговор слишком странный.

— Марин… Он… Тимур. Он спрашивал не только о Демиде. Он спрашивал о тебе и… Кате.

Нож с грохотом падает на разделочную доску. Я не вижу лица подруги, но замечаю, как она резко напрягается.

— О чём именно? — её шепот едва слышен.

— Спрашивал, на кого Катя похожа. Сказал… — я делаю глубокий вдох, — что три года назад его «похоронили заживо». Я не знаю, как это понимать. Он ничего не сказал. Все это… вы знакомы?

— С кем? — её голос становится едва различим.

— С Тимуром. Он так представился.

— Тимур… — она произносит его имя, и в её голосе какой-то странный страх появляется. — Нет… Нет, нет, нет! Это невозможно, Алин.

Она начинает суетиться. Вытирать грязные руки о чистое полотенце. Затем ко мне разворачивается, в глазах самый настоящий испуг и страх. Она хватает меня за запястья, смотрит как самый настоящий оленёнок, на которого направили оружие.

— Он не должен был узнать! Не должен! Понимаешь!

— Кто узнать? О ком? Я не понимаю, Марин.

— О Кате. Я… я скрыла её от него. Он отнимет её! Я знаю! Он отнимет у меня мою девочку!

— Почему? Почему это должно произойти? — её взгляд наполняется слезами. Она пытается сделать вдох, который ей явно тяжело даётся.

— Тимур — мой бывший муж, и он… он не знает о Кате. Я сказала, что девочка не выжила после родов. Я… просто… просто не хотела, чтобы этот изменщик и предатель был в нашей с дочкой жизни. А сейчас… сейчас….

— Тихо, — успокаиваю её. — Всё будет хорошо.

— Нет, Алин, — она головой мотает. — Не будет, потому что я его знаю. Он всегда был собственником, и сейчас он точно захочет вернуть своё по праву.

Демид

Груша отскакивает от моих ударов с глухим, ритмичным стоном. Правый хук, левый джеб, апперкот. Мышцы горят, дыхание ровное, но учащенное. Физическая нагрузка — единственный способ не сойти с ума от навязчивых мыслей о ней. О её глазах, полных обиды и недоверия. О том, как её пальцы сжали стебли тех дурацких белых роз.

— Да ты сам не свой, Громов! — раскатистый, довольный смех друга оглушительно грохочет под сводами частного спортзала. — Железный человек, гроза подчинённых, а сам под окнами какой-то девушки дежурил с букетиком! Признавайся, майор, на тебе точно приворот!

Я бью по груше с такой силой, что она отскакивает и летит обратно с угрожающим свистом.

— Я не дежурил, — сквозь зубы бросаю. — Я просто… хотел лично принести извинения.

— О, да! — Тимур с довольным видом присаживается на скамейку рядом. — Теперь цветы и приглашение на свидание именно так и называются. Прямо классический майор Громов.

— Заткнись, Тимур, — рычу я, снимая перчатки. — Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что ты ведёшь себя как последний романтик, а это с тобой случается… никогда? — он не унимается.

— Мне кажется, или ты повторяешься? — Отмахиваюсь полотенцем от пота. — Кажется, у тебя уже самая настоящая старость началась.

Друг только сильнее ржать начинает.

А я рядом присаживаюсь. По факту он прав. Я не узнаю себя. Эта хрупкая блондинка сломала все мои шаблоны.

— Ладно, не кипятись, — Тимур смягчается, хлопая меня по плечу. — Шучу. Рад за тебя. Пора уже кому-то, кроме службы, в твоей жизни появиться.

— Ты лучше скажи, когда обратно? Столица без тебя точно скучает.

Он смеётся, облокачиваясь спиной к стене.

— Ты никогда не умел тонко намекать на то, чтобы сваливали, — он скалится, явно что-то задумал. — Знаешь, а городок твой мне понравился. Тихий, спокойный. Думаю, задержусь ещё тут на пару дней. Отдохнуть от суеты мегаполиса.

Тимур «отдыхает» только тогда, когда готовится к крупной сделке или… когда что-то замышляет.

— Впервые слышу, чтобы ты отдыхал в провинции, — парирую, внимательно изучая его лицо.

— А что? Воздух свежий, люди… интересные, — он говорит небрежно, но в его глазах мелькает знакомый блеск охотника. — Кстати, о людях. Ты говорил, твоя Алина пока у подруги живёт. А подруга-то что за фрукт? Не поделишься контактами? Себе нашёл — и друзьям помоги.

Я фыркаю, отбрасывая полотенце в сторону.

— Не светит тебе. У неё ребёнок. Мать-одиночка. Я не копался в её истории, но, судя по всему, там всё непросто. Девочка семимесячной родилась, и, судя по всему, отец не общается с малышкой. Видимо, бросил их в роддоме, ну, или сразу после.

Тимур резко в лице меняется, от привычной лёгкости и юмора нет и следа.

— Как ты сказал, зовут ту подружку?

— Марина.

— А девочке сколько?

— Сказал же, не светит. У неё всё сложно, видно же, что досталось, не для игрушки она.

— Сколько девочке лет? — тон его голоса меняется. Становится жёстким. Взгляд острым. Он словно выискивает что-то в своей памяти, а на словах ищет подтверждения.

— Слушай, друг, я понял, — стараюсь говорить аккуратно. Уверен, он сопоставляет свою жену. Его ребёнку, дочке, тоже должно было быть три года, а жену звали Мариной. — Я знаю, о чём ты сейчас подумал, но это не твой вариант.

— Ты прав. Не бери в голову, — отмахивается друг, но я его слишком хорошо знаю. Боли у него внутри слишком много.

«Похоронили заживо», — вот что он сказал тогда, после того как его жена ушла, забрав всё, после смерти ребёнка, о которой он не мог говорить.

— Слушай, друг…

— Хватит, — обрывает меня. — Только не затягивай свою мелодраму. Проехали.

Он резко вскакивает со скамейки и начинает наносить точные удары по тяжёлой груше, не надев даже перчатки.

Алина

«Он отнимет её! Я знаю!»

Слова Марины всё ещё звонят у меня в ушах, пока я осторожно приоткрываю дверь, смотрю не проснулась ли Катя. Малышка спит, зарывшись носом в подушку. Она выглядит слишком хрупкой и беззащитной.

Я прикрываю дверь и возвращаюсь на кухню. Марина сидит за столом, уставившись в одну точку, лицо мокрое от слёз.

— Марин, — осторожно начинаю я, садясь напротив. — Ты должна мне всё рассказать. Я не могу тебя защищать, если не знаю, от чего.

Она смотрит на меня пустыми глазами, будто проваливаясь в прошлое.

— Мой телефон тогда разрядился, — начинает тихо. — А мне нужно было вызвать скорую — живот тянуло с утра. Времени искать зарядку не было... Я взяла его служебный. Он всегда носил его с собой, никогда не расставался, а в тот день забыл.

Она делает паузу, сглатывая ком в горле.

— Я писала и звонила ему несколько раз, но он не брал телефон. И в этот момент... пришло сообщение. Я думала, это он. Что он на совещании и решила ответить сообщением, а не перезванивать. Я даже не посмотрела на дисплей, когда смахивала экран… А там… там было фото. Почти обнаженное... Развратная поза. А следом текст: «Разрешаю сделать со мной всё то же, что ты делал со мной тогда». Я сразу узнала девушку — его бывшую.

Марина закрывает руками глаза, и её начинает трясти.

— Это была та самая... та, ради которой он чуть не женился до меня. Дочь его партнёра. А я... я никогда не соответствовала его семье. Никогда не была ровней. Девочка из детдома, которая не знает семьи. С неизвестными генами. Для него я была точно экзотический фрукт, вот он и обратил на меня внимание, но его место всегда было с ней, — её голос срывается на шепот. — У меня тут же отошли воды. Роды были стремительными. Катя родилась семимесячной...

Она замолкает, начиная беззвучно плакать. Я беру её холодные руки в свои и немного растираю их.

— Врачи не давали шансов. В лучшем случае — инвалидность. А он… он… так и не пришел. Он даже не позвонил мне, когда я лежала под капельницами, молясь только о том, чтобы моя малышка выкарабкалась. На второй день медсестра проговорилась, что в графе «Решение о продлении интенсивной терапии» стояла галочка «Прекратить». И его роспись... «Отключить от ИВЛ»…

Теперь я понимаю её ужас. Понимаю, почему она скрывалась все эти годы. Ничего не рассказывала о муже. О своем прошлом. Какая мать сможет доверить ребёнка мужчине, который подписал такой документ?

— Он не нашел времени на то, чтобы заглянуть ко мне в палату, когда я была без сил, почти в бессознательном состоянии. Низкий гемоглобин, давление, боли, но нашел время поставить подпись на документах, которые не оставляли моей девочке шансов. Понимаешь, Алин?

Она закрывает лицо руками, и больше уже не сдерживается. А у меня в голове никак не ложится образ того мужчины, которого я видела и того, о чем говорит подруга. И странные слова Тимура о захоронении заживо. К чему они?

— Ты… не сказала ему, что Катя выжила? — догадка срывается с моих губ.

— Что я должна была сказать? — её голос полон горечи. — «Извини, дочь, которую ты приказал умертвить, выжила»? Та самая медсестра помогла мне оформить документы. Фактически она подменила ребенка, и по документам я ращу чужую девочку. Если бы Тимур и стал копаться, то по документам наш ребенок умер. За день до меня в этой же больнице рожала восемнадцатилетняя девушка. Она не вела образцовый образ жизни, поэтому ребенок умер еще в утробе. И тоже на седьмом месяце. Вот мы с той медсестрой и провернули это дело. Мне не нужно было от него ничего. я забрала только самое важное и ушла, подав документы на развод и написав ему записку, чтобы он не мучил меня больше и дал развод. Адвокат все передал и он… подписал.

Между нами повисает неловкое молчание. Она всхлипывает.

— Ты… осуждаешь меня? — тихо срывается вопрос с ее губ.

— Нет.

— У него деньги, связи! Он бы отнял её у меня! И я… я не стала мешать им. Просто ушла с малышкой, которой не давали шансов.

— Он сказал, что его похоронили заживо. Как-то… странно все это.

— Он... даже не пытался найти нас все эти годы! С его связями — это было бы легко сделать.

Марина смотрит на меня полными надежды глазами, ища поддержки. Впервые за всю нашу дружбу я вижу в них девочку из детдома, которая до сих пор боится, что у неё отнимут самое дорогое.

— Я не осуждаю тебя, — говорю я твёрдо. — Ты сделала то, что считала нужным, чтобы защитить дочь. В первую очередь ты мама. Это твое право.

Она слабо улыбается, вытирая слёзы.

— Спасибо, что ты есть, Алин. Без тебя я бы...

Она не успевает договорить. Нас прерывает звонок в дверь. Он повторяется снова и снова. Словно кто-то не может подождать.

Марина вскакивает, её лицо белеет.

— Это он... — едва слышно произносит. — Что теперь будет?

Тишина в собственной квартире оглушает. Я медленно обхожу единственную комнату, и каждый сантиметр горько бьет по памяти. Вот диван. Тот самый. Тот, на котором…

Одергиваю себя, чтобы не вспоминать.

Смещаю взгляд чуть в сторону и замечаю осколок торшера на полу — тот самый, что я разбила шваброй в приступе ярости.

Пустота звенит в ушах, смешиваясь с эхом недавних скандалов. Только сейчас понимаю, как давно это было.

Юридически я выиграла. Алексей подписал все бумаги, испуганный перспективой военного трибунала. Но почему-то вместо облегчения я чувствую такую опустошенность?

Подхожу к окну, смотрю на серый двор. Свобода кажется странной и неудобной, как новое платье, сшитое не по мерке.

Впервые не знаю, что делать дальше.

Телефон коротко вибрирует в кармане. Тянусь за ним, смахивая сообщение от Демида.

«Как вы?»

Коротко. Сдержанно. Но в этой лаконичности мне кажется намного больше тепла, чем даже от моей мамы, которая с момента нашей последней встречи мне даже не позвонила.

«Вернулась домой. Спасибо», — отвечаю, тщательно подбирая слова.

«Если что — звоните. В любое время».

Да мне уже хочется позвонить. «Свободная женщина» — звучит гордо, но пока — пустой звук. Я здесь одна в звенящей тишине, и мне совсем не нравится это. Касаюсь стен, оконной рамы. Это мое пространство. Моя крепость. Но пока что крепость напоминает поле боя.

Подхожу к дивану и резко срываю постельное белье. Небрежно комкаю его и запихиваю в черный пакет для мусора. Как раз, холодный ночной воздух проветрит остатки чужого запаха и предательства.

Сажусь на матрас и открываю ноутбук. Листаю сайт с вакансиями. Смотреть в раздел «Обслуживающий персонал» больше не хочется. Взгляд сам цепляется за рекламу курсов. Прохожу по ссылке, просматривая каждый: курсы администраторов, дизайнеров, даже что-то про SMM.

А почему бы и нет?

Не знаю, что выберу. Но впервые за долгие годы у меня появился выбор. И этот выбор — только мой.

Закрываю ноутбук. На улице уже темно, где-то зажглись фонари. Где-то там — город. Новая жизнь. И я должна найти в себе силы сделать к ней первый шаг.

Живот скручивает от голода, и я заказываю продукты. Мне выплатили часть зарплаты и даже премию за прошлый квартал выписали. Спрашивать я не стала, но внутренний голос говорит, что дело не обошлось без вмешательства Демида.

В корзину бросаю все то, что мне нравится, то, что давно хотела купить, но старалась экономить. Конечно, наивная дурочка же должна была содержать неверного мужа.

Пока жду доставку, включаю на телефоне музыку. Не его рок, тяжелый металл, а “сопливую” попсу, как любил называть мои любимые песни Лешик.

Встаю посреди комнаты и начинаю танцевать. С поднятыми руками и закрытыми глазами. Одна. Но это не одиночество — это свобода. Кажется, я впервые себя так ощущаю.

Когда приезжает доставка, накрываю себе ужин прямо в зале. Забираюсь на диван, на журнальном столике ставлю свечи и зажигаю их. Включаю на компьютере свой любимый сериал и впервые расслабляюсь.

Перед сном пишу Марине: «Справилась с первым вечером. Всё хорошо».

Ложусь на чистый матрас, укрываюсь старым пледом. Завтра нужно будет купить новое постельное белье. Свое. Купить продукты. В идеале, еще бы сделать ремонт и устроить перепланировку.

У меня точно все должно быть хорошо.

— Привет, — голос подруги звучит странно, словно она очень устала. — Ты как?

— Выживаю, — отвечаю, поднимаясь с дивана, поправляя волосы. — А у тебя голос какой-то странный. Что-то случилось?

Она тяжело вздыхает, а потом молчит. Знаю, что ее бывший муж, Тимур, не просто узнал о дочери, а действительно старается участвовать в ее жизни.

— Тимур. Он вчера приходил. Принес Кате огромного плюшевого медведя и… сел с ней играть в куклы.

— И? — осторожно спрашиваю.

— Она его в гости звала. Спрашивала, когда он снова придет, — Марина замолкает, и в тишине я слышу, как сдерживает дыхание. — Он старается, Алин. Смотрит на нее так… как будто все эти годы искал. Сожалеет о потерянном времени. Самое главное, что я действительно это вижу.

— А ты? — задаю главный вопрос. — Что ты чувствуешь?

На другом конце повисает долгая пауза. Не хочу судить, правильно ли сделала Марина, не сказав бывшему мужу, что дочь выжила. Я бы и сама не знала, как поступила бы, окажись на ее месте.

— Не знаю, — наконец признается. — Думала, все заросло, забылось. А он словно сорвал пластырь, и под ним — все та же рана. Такая же свежая и кровоточащая. Я смотрю на него и вижу того человека, который… который подписал те бумаги. И в то же время вижу, как Катя тянется к нему, как она смеется, когда он качает ее на коленях. А внутри у меня все сжимается от боли и страха.

Мое сердце сжимается от ее боли. Я знаю эту боль — не такую, но свою. Боль предательства, после которого мир уже не может быть прежним.

— Слушай, — произношу мягко. — Ты сильная. Ты одна вырастила дочь, построила жизнь. Теперь у тебя есть выбор. Не нужно торопиться. Если хочешь — дай ему шанс, но на своих условиях. Если нет — имеешь полное право закрыть дверь. Главное — чтобы ты и Катя были счастливы. А боль… Она всегда будет частью нас. Но она не должна управлять нашей жизнью.

— Спасибо, — шепчет она. — Я подумаю. Как ты там?

— Поеду за новыми обоями. Надо же с чего-то начинать новую жизнь, — удается даже засмеяться.

— Обоями?

— Да. Если уж начинать новую жизнь, то с ремонта, а то тут все провоняло грязью. Еще неизвестно, чем здесь мой муженек занимался.

После разговора с подругой внутри у меня снова возникает неприятная тяжесть. В голове звучит ее история. Забавно, как прошлое может ворваться в настоящее и перевернуть все, что с таким трудом строилось.

Потянувшись, не даю себе больше лежать в постели. Решила, что у меня новый этап начинается, нужно довести до конца.

Час спустя я уже брожу между бесконечными стеллажами с обоями в строительном магазине. Рулоны с цветами, полосками, абстракциями сливаются в одно пестрое пятно. Я не могу сосредоточиться. Мысли возвращаются то к Марине, то к моей собственной жизни.

Задумавшись, я натыкаюсь на кого-то. Знакомый парфюм забивается в легкие, и, чего скрывать, сердце моментально учащается. Поднимаю голову и встречаюсь взглядом с карими глазами.

— Гражданка Одинцова, — гудит над головой низкий голос. — Вы, кажется, объявили войну не только мужьям-изменникам, но и строительным магазинам.

Демид стоит передо мной в простой темной футболке и джинсах, держа в руках банку с краской и несколько кистей. Без формы он кажется… более человечным. Более доступным. Простым.

Чувствую, как от этих странных мыслей щеки начинают гореть. Быстро одергиваю себя, даже чуть вперед встаю. Как раз под открытое окно.

— Майор, — выдавливаю я, чувствуя, как сквозняк совсем не спасает. — Я… выбираю обои.

— Вижу, — уголки его губ подрагивают. — И, судя по выражению вашего лица, это задача сложнее, чем штурм укрепленного района.

Я не могу сдержать улыбку. Шутка так себе, но почему-то от нее хочется смеяться. А еще он абсолютно точно описал мои эмоции.

— Что-то вроде того.

Между нами возникает короткая пауза. Я перевожу взгляд на рядом стоящий стеллаж с образцами.

— Если нужна помощь… Я, конечно, не дизайнер, но стену покрасить или обои поклеить — могу.

Я смотрю на него, на эту банку с краской в его сильной руке, на серьезное выражение лица, и что-то внутри меня сжимается. Не от страха. От чего-то другого.

— Вы серьезно?

— Алексей Курсаков был последним человеком, о котором я говорил несерьезно, — его взгляд становится твердым. — Если вы не против, конечно.

Я колеблюсь всего секунду. Потом киваю.

— Спасибо. Мне действительно нужна помощь.

Он коротко кивает, и в его глазах вспыхивает та самая искра, которую я уже видела раньше. Искра, которая говорит, что, возможно, не все мужчины — козлы. Некоторые просто приходят в нужный момент с банкой краски.

Демид

Стою на стремянке в её однокомнатной квартире, сдираю старые обои. Комната пахнет пылью, клеем и её духами — сладкими, напоминающими цветущий жасмин в вечернем саду, когда его аромат становится особенно густым и томным.

Она внизу, подметает пол, её волосы собраны в небрежный хвостик, на лбу размазана капля краски. Смотрю на неё и чувствую, как что-то сжимается внутри. Нечто давно забытое, тёплое и опасное.

Она смеётся над какой-то моей неуклюжей шуткой про сержанта и обойный клей, и этот звук бьёт прямо в солнечное сплетение. Столько света в одном человеке. Столько силы, после всего, что с ней сделали.

Опускаюсь вниз, чтобы отмерить новый кусок обоев. Она в это время тянется к верхней полке шкафа, пытаясь достать банку с краской. Замечаю, как стул под ней качнулся.

Инстинкт срабатывает быстрее, чем я могу это осознать. Ловлю её за талию, прижимаю к себе, не давая упасть. Она лёгкая, почти невесомая. Её тело на мгновение обмякает от неожиданности, а потом резко напрягается. При падении её кофта задралась, и мои пальцы касаются обнажившейся кожи у самого низа спины. Она невероятно нежная, почти шёлковая. Я невольно провожу большим пальцем по ней, и чувствую, как по её спине бегут мурашки. Её сердце колотится где-то рядом с моим. Дыхание становится прерывистым.

И тут во мне что-то обрывается. Тот самый тщательно выстроенный контроль, та самая дисциплина, что держала меня все эти годы. Голод поднимается из глубины. Я слишком долго был один. Слишком долго ни до кого не касался. А она… она живая, настоящая, и пахнет так, что голову сносит.

Наклоняюсь. Целую её. Сначала несмело, вопреки всему, потом — глубже, настойчивее, почти с отчаянием. Рука сама тянется к её шее, пальцы вплетаются в волосы. Я забываюсь. Забываю, кто я, где я. Есть только её губы, её тепло, её прерывистое дыхание.

Где-то на задворках сознания мелькает тревожная мысль, что надо бы остановиться, но тело не слушается. Оно жаждет, требует, колет и давит изнутри, и кажется, ещё секунда — и я не смогу себя сдержать.

И в этот момент я чувствую, как она замирает. Не отвечает. Не отталкивает, но и не участвует. Она просто… застыла. Как испуганная птица в руках.

Резко отрываюсь. Отступаю на шаг, задыхаюсь. Вижу её глаза — широко раскрытые, полные непонимания и страха. Того самого страха, который я видел в ночь, когда она убегала от мужа.

Чёрт. Чёрт возьми. Что я наделал?

— Прости, — хриплю я. Стыд накатывает такой волной, что темнеет в глазах. Я стал таким же, как он? Набросился, не спросив, не убедившись? Испугал её. Стал самым настоящим животным, не умеющим контролировать свои инстинкты. — Я… я не должен был.

Она пытается что-то сказать, но замечаю, как её губы дрожат, как тело напряжено.

— Демид, я… просто…

Я резко разворачиваюсь, хватая свою рубашку, набрасывая прямо на грязную футболку, в которой работал. Не могу видеть её такой. Я ведь офицер. Взрослый мужик, а не смог справиться с… банальным желанием.

— Прости, — бросаю ей через плечо, не в силах обернуться и посмотреть в её глаза.

Выбегаю из квартиры, жадно ловя воздух улицы, пропитанный выхлопными газами города.

Сорвался. Не сдержался. Оказался тем самым животным, который испугал её.

И самый горький парадокс: я, майор Громов, который всегда держал себя в железных руках, спас её от одного монстра, чтобы самому им стать.

Алина

Я стою посреди комнаты, чувствуя жгучий след его пальцев на коже, вкус его губ на своих. А потом меня накрывает ледяной ужас от осознания, что я не смогла зайти дальше.

Часы тянутся мучительно медленно. Я сижу на голом матрасе, обняв колени, и глотаю беззвучно слезы. Он такой сильный, уверенный, а я… я сломалась от одного прикосновения. Он, наверное, презирает меня. Или жалеет. Что хуже. Мысли крутятся по одному и тому же кругу, выжигая изнутри. В какой-то момент усталость берёт своё, и я проваливаюсь в беспокойный сон, где его укоризненный взгляд смешивается с насмешкой Алексея.

Мне снится, что я падаю, а он ловит меня, но вместо того чтобы удержать, отталкивает. Я падаю в темноту, и от этого ощущения свободного падения вскрикиваю и резко сажусь на матрасе, сердце колотится как сумасшедшее. Сознание медленно возвращается, но я всё равно не сразу понимаю, что кто-то звонит в дверь.

Сердце тут же уходит в пятки, а потом резко поднимается к горлу. Это он. Должен быть он. Кто же ещё в такую рань? Мгновенная надежда — яркая, болезненная — сменяется страхом. А что я ему скажу? Как посмотрю в глаза?

Я вскакиваю, поправляю вчерашнюю одежду, я настолько была эмоционально вымотана, что даже не смогла переодеться. Пока иду к двери, поправляю пятерней волосы. Я даже дыхание задерживаю, когда вижу в глазок его массивную фигуру.

Он занимает почти весь широкий дверной проем. Стоит, опустив глаза, в руках сжимает коробку с инструментами, будто это его щит.

— Я… не могу так оставить, — глухо произносит, всё ещё не глядя на меня. — Недоработка за мной. Доделаю и уйду.

Он проходит внутрь и молча принимается за работу. Воздух становится невыносимо наэлектризованным. Между нами повисает напряжение, которое заметил бы даже посторонний.

Он отворачивается, когда наши взгляды случайно встречаются. Избегает даже малейшей возможности прикоснуться ко мне. И с каждым его отстранённым движением во мне растёт чувство вины. Это я всё испортила. Своей неопытностью.

К вечеру он заканчивает поклейку последней полосы обоев. Комната моментально стала светлее, чего нельзя сказать о наших отношениях.

— Всё, — он моет кисти в ведре, даже мусор собирает. — Можете звать нормальных мастеров для остального.

— Демид, подожди.

Он останавливается, но не оборачивается. Вижу, как напрягаются мышцы на его спине.

— Прости, ты… я просто… ты должен понимать, что я…

— Не стоит объяснять, Алина. Мы слишком разные. Слишком велика разница в возрасте между нами. Ты еще молода, а я сам полез.

Смысл его слов до меня не сразу доходит. Он считает, что я оттолкнула его… из-за возраста?

— Подожди, Демид, это не из-за тебя, — выдыхаю я. — И не из-за возраста. Это… я.

Он медленно поворачивается, по его лицу скользит удивление. Он ведь и вправду думал, что я оттолкнула его из-за возраста. Сколько ему? Ему точно нет и сорока. Скорее, не больше тридцати пяти.

— У меня… с Лешей это было всего один раз. И это было так больно и унизительно, что я… боюсь повторения. У Алексея богатый опыт, и он сказал, что дело во мне. Что я не способна… что я фригидная. И вчера… я просто испугалась. Не тебя. А того, что повторится та боль.

Он смотрит на меня, а в глазах что-то меняется. Демид делает шаг ко мне, и я чувствую его дыхание, жар его тела.

— Я думал, что напугал тебя. Сорвался, вел себя грубо. Между нами есть разница в возрасте.

— Нет, — шепчу я. — Ты еще очень молод, и не напугал совсем. Просто… я не такая. Не хочу тебя разочаровать.

Он подходит совсем близко, осторожно касается своей широкой и шершавой ладонью моей щеки.

— Я не причиню тебе боли, Алина. Никогда. Ты мне просто скажи, и я остановлюсь. Всегда.

Я киваю, и он медленно, давая мне время отстраниться, наклоняется и целует. На этот раз это он все делает медленно. И я отвечаю. Не знаю почему, но верю ему. Верю, что он остановится, если я попрошу его.

Не разрывая поцелуй, он укладывает меня на диван. Сердце все еще колотится, но он не позволяет ощущать страх. А еще его касания не доставляют мне дискомфорта или отторжения.

Кожа горит в местах его касаний, и впервые между ног ощущается дикая пульсация, которую я хочу унять. А еще… там влажно.

Боже… это ведь… возбуждение? В прошлый раз такого не было. Лешик даже лубрикант использовал, сказал, что со мной что-то не так, что я не возбуждаюсь, потому что фригидна, и придется использовать искусственную смазку.

Между поцелуями и жаркими прикосновениями я слышу голос Демида. С каждым переходом к новому этапу он спрашивает, все ли хорошо, комфортно ли мне. Напоминает, что я могу остановить его в любой момент. А я не хочу останавливаться. Я чувствую его сильные, но такие аккуратные руки, его кожу, его запах.

Он входит медленно, растягивая меня, давая привыкнуть к его размеру. Я замираю в ожидании знакомой, разрывающей боли. Но её нет. Есть лишь глубокая, непривычная наполненность, легкий дискомфорт, который моментально пропадает под лаской его рук и шепотом. Он замирает внутри меня, давая мне время, его взгляд прикован к моему лицу, выискивая малейшую тень неудовольствия.

— Всё хорошо? — низкий голос с нотками хрипотцы сейчас отзывается совсем странно внутри меня.

Я могу только кивать, боясь, что голос сорвется. И тогда он начинает двигаться. Медленно, почти невыносимо размеренно. Он будто изучает моё тело заново, находит те ритмы, что заставляют меня выдыхать, а не зажиматься. Его таз плавно раскачивается, входя глубже с каждым толчком, и вскоре дискомфорт окончательно сменяется нарастающим, теплым покалыванием.

В какой-то момент моё тело, опережая разум, само подается бедрами навстречу, ища большего, требуя. Его глаза расширяются в удивлении, а потом в них вспыхивает огонь, и ритм меняется. Он становится увереннее, глубже, и этот огонь внутри меня разгорается в настоящий пожар. Внутри всё сужается до точки соединения, до этого нарастающего, невыносимого напряжения в самом низу живота. Мир пропадает. Есть только он, его тяжёлое дыхание у моего уха, его руки, впившиеся в мои бедра, и эта волна, что поднимается из глубин, сметая всё на своём пути.

И я кончаю, содрогаясь в немыслимой судороге наслаждения. Это похоже на маленькую смерть и новое рождение одновременно. Всё внутри пульсирует, разливаясь по жилам жидким тлеющим огнём.

Демид, видя мой пик, срывается с тормозов. Его движения становятся резче, отрывистее, и с низким, сдавленным стоном он выходит из меня, а через секунду горячая влага разливается по моему животу. Он тяжело дышит, несколько секунд просто лежа на мне, а потом перекатывается на бок, увлекая меня за собой, прижимая к своей потной, горячей груди.

Мы лежим молча, и только наши сердца выстукивают бешеный ритм. Он проводит рукой по моим волосам, откидывая прядь с лица.

— Все хорошо? — снова спрашивает он, и в его голосе та же тревожная, бережная нота, от которой мне хочется мурчать.

Все, что я сейчас могу, это просто смущенно улыбнуться и уткнуться лицом в его плечо, кивая. Он обнимает меня крепче, и в этой тишине, под его тяжелой, надежной рукой, до меня наконец доходит простая и освобождающая истина. Дело было не во мне. Никогда не было во мне. А в том, кто был рядом. Кто видел во мне не женщину, а объект для использования. А этот мужчина… этот мужчина увидел меня.

Демид сам протирает меня влажным полотенцем, убирая остатки своего семени, а затем несет в ванную. Хорошо, что он не идет со мной, хотя я и не против этого. Оказывается, секс может быть очень даже приятен.

Едва я выхожу, как он снова притягивает меня к себе, а я не то чтобы сильно сопротивляюсь. Я лежу на его широкой груди, слушаю стук его мощного сердца и чувствую себя… целой. Исцеленной. Я нашла недостающую часть себя, которую даже не знала, что искала.

Нашу идиллию нарушает настойчивый, громкий звонок в дверь.

Демид лениво целует меня в макушку.

— Наверное, наша пицца приехала, — шепчет он. — Я сейчас.

Он натягивает штаны, а я неосознанно любуюсь его фигурой, проработанным прессом и накаченными бицепсами. Я укутываюсь в простыню, с глупой улыбкой слушая его шаги.

Тянусь к зеркальцу, чтобы на себя посмотреть, когда резкий и знакомый голос оглушает.

— Вы кто такой? Что вы здесь делаете? Где моя дочь?!

Ой-ей-ей, это совсем не хорошо.

— Свободная женщина, в разводе? Так ты называешь беспорядочные половые связи со взрослыми мужиками? — мама недовольно фыркает, окидывая меня презрительным взглядом.

— Мама! — моментально вспыхиваю. — Перестань!

— Я вижу, во что ты превращаешь свою жизнь, Алина! Променяла Алексея, такую партию, на этого… — она кивает в сторону комнаты, и хоть Демид сразу же ушел, мама делает вид, словно он все еще там, — на этого вояку! Да он тебе в отцы годится!

Я только вздыхаю. Ему максимум тридцать пять. Он в расцвете сил, и мысль о том, что он мне «в отцы годится», настолько абсурдна, что я почти смеюсь.

— Мама, он младше тебя, — на удивление холодно замечаю. — И, в отличие от Алексея, он честный человек.

Она недовольно морщится. Мама всегда так делает, когда понимает, что проигрывает.

— Алексей приходил ко мне! — выпаливает она. — Он плакал, умолял вернуть тебя! Говорил, что ты связалась с каким-то майором, который использует тебя! Я ему не поверила. Ты же у меня не такая. Я тебя не так воспитывала, но сейчас… сейчас я вижу, что он был прав! И мне стыдно за тебя!

Вот оно в чем дело. В голове все складывается в единую картину.

— Так вот почему ты здесь? — мой голос становится еще спокойнее. Я все еще помню, как ее это бесит, когда она провоцирует на эмоции, а кто-то не ведется на это. — Потому что Алексей пришел к тебе и пожаловался, какой же он бедный и несчастный! И ты, моя родная мать, поверила ему, а не мне? Ты пришла сюда не из-за беспокойства обо мне, а чтобы удовлетворить эго самовлюбленного бывшего зятя?

Она невозмутимо поправляет свои короткие волосы, отступая на шаг, но ее глаза все так же горят решимостью.

— Я не хотела этого делать, — произносит, но в ее голосе так и сквозят фальшивые нотки. — Но ты сама меня вынуждаешь. Ты живешь в грехе, опозорила нашу семью…

— Мама, ты себя слышишь? В каком еще грехе я живу? В чем проблема, если свободная женщина начнет встречаться с мужчиной?

— Видит Бог, не хотела этого, но, видимо, придется тебе открыть глаза.

Она уходит в прихожую, а возвращается уже с телефоном в руках. Ее пальцы дрожат, когда она открывает галерею.

— Держи, — она кладет передо мной мобильный. — Смотри, с кем ты связалась! Твой «честный» майор!

Я беру телефон. На экране — серия фотографий. Демид в кафе. Рядом с ним стройная брюнетка. Она смеется, положив руку ему на плечо. На следующем фото она что-то шепчет ему на ухо, а он наклоняется к ней. Он не отталкивает ее. Он улыбается, сжимая ее за талию, притягивая ближе.

Стук захлопнувшейся двери слишком громко отзывается в тишине. Я стою посреди комнаты, неожиданно понимая, что плачу. И дело даже не в Демиде, не в тех фотографиях, а в горьком разочаровании в маме. Её слова, её взгляд, полный презрения… И эти фотографии.

Нахожу свой телефон и снова просматриваю их. Мама не постеснялась прислать мне их. Сказала, чтобы я помнила, кому именно доверилась.

Демид улыбается. А эта женщина… Он не отталкивает её. Он выглядит счастливым рядом с ней. Таким, каким я его ещё не видела.

«Он тебе в отцы годится!»

«Ты никому не нужна!»

Голос матери звенит в ушах, сливаясь с ехидным шёпотом Алексея. А что, если… Что, если они правы? Что, если его забота, его «честность» — всего лишь умелая игра? Опытный военный, майор… Кто я для него? Наивная дурочка, которую легко обмануть?

Я хватаю подушку и изо всех сил швыряю её в стену. Бессилие душит. Я чувствую себя той же самой Алиной, что убегала от мужа, — потерянной, униженной, обманутой.

Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть. Сердце бешено колотится. Я быстро вытираю лицо, пытаясь взять себя в руки.

— Кто там? — голос дрожит.

— Это я, Демид.

Я медленно открываю дверь. Он стоит на пороге. В одной руке держит пакет с продуктами, в другой — небольшой букет ирисов.

Опытный мужчина сканирует меня взглядом, давая быструю оценку. Это видно в его глазах.

— Что случилось? — он осторожно заходит внутрь, ставя пакет и цветы на тумбу.

Я отступаю назад. Моё движение такое резкое, что он замирает.

— Алина?

— Кто это? — мой голос срывается, когда я протягиваю ему телефон. — Кто эта женщина?

Он внимательно рассматривает экран. Его лицо не меняется, лишь в глазах мелькает понимание, а потом прежняя холодная маска майора.

— Это Ирина, — говорит он спокойно, убирая телефон на тумбу, рядом с пакетом и цветами. — Моя бывшая жена.

Его ответ честный. Он смотрит в глаза, не пытаясь скрыться.

— И что… что вы делали? Она висела у тебя на плече! Ты… ты её обнимал!

— Она проходила мимо кафе, зашла поздороваться, — его голос ровный, без единой нотки оправдания. — Спросила, как дела. Пожала руку. Положила руку мне на плечо на секунду, я вежливо убрал её. Больше мы не виделись. Это заняло три минуты.

— Но на фото… — я снова смотрю на снимок и теперь замечаю лёгкое напряжение в его улыбке.

— На фото — момент, вырванный из контекста, — он перехватывает мой взгляд. — Спроси что угодно. Я не буду врать тебе. Никогда. Алина, — он делает шаг ближе ко мне, — я не из тех людей, которые будут врать, а тем более использовать женщин. Сама подумай, зачем мне это?

Во мне борются страх и надежда. Ярость и желание верить. Я ведь уже ошиблась один раз и не хочу больше.

— Мама принесла мне эти фото. Алексей прислал их ей. Он пришёл к ней, плакал, говорил, что я связалась с тобой… И она поверила ему.

Я жду насмешки, гнева. Но Демид смотрит на меня с таким пониманием, что слёзы снова наворачиваются на глаза.

— Иди ко мне, — тихо произносит, не делая движения.

Я колеблюсь секунду, потом шагаю вперёд. Он не хватает меня в охапку, а просто открывает объятия. Я прижимаюсь к его широкой груди, впервые ощущая себя слабой. Демид крепко обнимает меня, поглаживая по спине своей большой ладонью.

— Мне жаль, что тебе пришлось через это пройти, — его голос глухо звучит у меня над головой.

— Это не из-за тебя, — выдыхаю. — Это из-за них.

Я делаю выбор. Прямо здесь и сейчас. Я выбираю доверять ему.

— Я верю тебе, — произношу, поднимая на него глаза.

Он медленно наклоняется, касаясь губами моего лба.

— Спасибо, — так же тихо произносит. — Это многое для меня значит.

Мы стоим так несколько минут, пока напряжение не начинает уходить. Мы против всего мира, но я верю, что мы есть друг у друга. И впервые этого кажется достаточно.

Всю дорогу я как на повторе прокручиваю в голове своё собеседование. Без поддержки Демида я бы точно не справилась. Он старался со мной пробежаться по всем вопросам, старался пошутить вечером, чтобы я забылась. Старался всю дорогу, пока я шла до офиса, быть со мной на связи, постоянно показывая, что он здесь, со мной, и всегда поддержит.

Ощущение странное. Вроде бы всё прошло хорошо, но внутри всё равно раздирают сомнения. Новое резюме, попытка устроиться администратором в солидную компанию… Не официанткой. Это уже достижение.

— Ну, здравствуй, бывшая жена, — вздрагиваю от знакомого голоса. Лёха стоит передо мной, слегка шатаясь, взгляд мутный, запах перегара ощущается даже с нашего расстояния в три метра. — Гуляешь одна? А где твой майор? Уже бросил?

Я пытаюсь обойти его, не вестись на обвинения. Он ведь только этого и ждёт, вывести меня на эмоции. Не считая мамин визит, его не было в моей жизни с момента развода, что изменилось сейчас?

Мне почти удаётся обойти его, когда он больно сжимает мой локоть, резко притягивая к себе.

— Отпусти, Алексей.

— А что такое? — он усмехается, ему явно всё это нравится. — Уже и поговорить нельзя? Хотел извиниться… Вернуться. Ты же понимаешь, все мужчины изменяют. Это нормально. А ты сразу — развод… С жиру бесишься.

Его слова, как всегда, бьют точно в больное. Только вот теперь боль совсем иная. Мы с Демидом уже месяц вместе, и за это время он показал мне, каким должен быть настоящий мужчина. Так что я больше обижаюсь на себя за то, что слепо терпела и верила тому, кто просто решил действовать через унижение.

— Отойди от меня, — произношу негромко, но достаточно, чтобы он понял: лучше не связываться. — И не появляйся больше здесь. Нам с тобой нечего обсуждать.

— Ой, как грозно! — он смеётся и хватает меня ещё сильнее. — Давай пойдём, поговорим по-хорошему…

Я пытаюсь вырваться, но он только зло скалится, видя мои бессмысленные попытки.

Его взгляд уходит мне за спину, а через секунду он отлетает от меня и прижимается к стене подъезда. Широкая спина Демида загораживает меня, и я выдыхаю, в очередной раз убеждаясь, что мой выбор правильный.

— Тебе сказали отойти, — голос моего мужчины негромкий, но в нём такая сталь, что даже у меня по спине спускается неприятный холодок. — Кажется, ты плохо расслышал.

Алексей пытается что-то сказать, вырваться, но Демид даже не шевелится, просто удерживает его одним только взглядом.

— Я… я ухожу, — бормочет он, шмыгая носом.

Алексей пятится в сторону, а затем шаткой походкой, что-то бормоча себе под нос, уходит.

— Иди ко мне, — Демид притягивает меня в свои большие медвежьи объятия. И я только сейчас понимаю, что меня трясёт от адреналина. — Успокойся. Больше этот тип ничего тебе не сделает.

Прикрываю глаза, вдыхая его парфюм. Я уверена в том, что больше Лёшик ко мне не подойдёт. Майор Громов никогда ещё не разбрасывался словами. Он вообще говорит мало, зато всегда действует.

— Я хочу, чтобы ты переехала ко мне.

Я замираю с вилкой в руке. Мы не обсуждали этого. Жили как бы параллельно: он — в своей квартире, я — в своей, встречаясь где-то посередине.

Мне нужно было время привыкнуть к новой работе. Жизнь офисного сотрудника кардинально отличается от работы официанткой. С коллективом мне очень повезло, я даже не ожидала такого теплого приема в команду, а ведь я простой помощник руководителя.

Демид всегда старается забрать меня с работы. Иногда мы уходим гулять, у нас даже своя любимая кофейня появилась, своё место под старым кленом. Обычно мы рассказывали друг другу о том, как прошел день. Я даже не думала, что военные байки могут быть так увлекательны. Он же слушал о моих маленьких победах. И хоть внутренне я была готова, что этот момент настанет, тем более Демид уже пару раз говорил, что не любит современные отношения под названием “сожительство”, но все равно полагала, что у меня есть время.

— Ты уверен? — осторожно спрашиваю я.

— Да, — он смотрит, глядя мне в глаза. — Я устал возвращаться в пустую квартиру. Хочу, чтобы ты была там, когда я прихожу. Чтобы твои вещи лежали в моем шкафу. Чтобы утром я видел тебя первой.

В его словах нет романтического пафоса. Только простая, суровая правда. И это заставляет мое сердце биться чаще.

— А моя квартира? — не знаю зачем спрашиваю.

— Сдавай или продавай. Это твое решение. Но твое место — со мной.

Я смотрю на него и понимаю, что хочу того же. Хочу засыпать и просыпаться рядом с ним. Хочу, чтобы его дом стал нашим.

— Хорошо, — говорю я. — Я перееду.

На его лице снова появляется та редкая, светлая улыбка.

Переезд занимает несколько дней. Мои вещи, которых не так много, скромно занимают угол в его просторной квартире. Сначала я чувствую себя немного чужой, но Демид делает все, чтобы это изменить. Он освобождает для меня половину шкафа, вешает мою косметичку в ванной, ставит мою любимую кружку на видное место.

Однажды вечером мы разбираем последнюю коробку. В ней — старые фото, несколько безделушек и тот самый плюшевый заяц, которого я купила себе вскоре после развода.

— Не хотел сразу давить на тебя, но… — он достает с полки небольшую коробочку, протягивая ее мне. — Понимаю, ты только переехала. Наверное, хотела бы время узнать меня в быту, я дам тебе это время, если хочешь. Дам столько, сколько захочешь, но хочу, чтобы ты знала, мои намерения — узаконить наши отношения.

Я непроизвольно улыбаюсь, сдерживая смех. Что тут скажешь, эта романтика в стиле майора Громова.

— Знаешь, а ведь мама была не совсем неправа, — произношу, наблюдая, как его бровь едва заметно приподнимается. — Она говорила, что я променяла Алексея на вояку. Так и есть. Только это был лучший обмен в моей жизни. Мне не нужно время, Демид, чтобы понять, что я хочу стать твоей женой.

Он надевает мне кольцо на палец, крепко обнимая, словно я у него самое ценное, что только есть. Хотя сейчас я обнимаю его точно так же, потому что не жалею, что тогда не поверила матери и выбрала своего вояку.

Год спустя

Я завариваю травяной чай на нашей с Демидом кухне. Как только я попробовала этот рецепт, то теперь пью только его.

Солнечный свет заливает комнату, отражаясь в стеклянных дверцах шкафов, которые мы выбирали вместе полгода назад. Демид не просто перевез меня к себе и сделал своей женой, он поменял квартиру. Сказал, что новую семейную жизнь нужно начинать со всего нового. А ту квартиру я отдала маме, которая так и не приняла Демида, но мне впервые все равно. Впервые я не чувствую вины за то, что ослушалась ее.

Смотрю на часы и моментально слышу, как в прихожей щелкает замок. Как обычно, я бегу встречать мужа, целую его, или он меня. В общем, это наш ритуал. Даю ему время помыть руки и переодеться, стараясь от нетерпения унять дрожь в теле.

— Демид, — произношу тихо, а муж сразу же оценивает меня своим командирским взглядом. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

Он мгновенно настораживается, его плечи напрягаются.

— Что-то случилось? Ты в порядке? — в его голосе звучит волнение. И я уже знаю это волнение, потому что в последние три недели по утрам меня тошнит. Мы боялись думать, потому что у нас не получалось почти год.

— Со мной все в порядке, — улыбаюсь, чувствуя, как по спине бегут мурашки от волнения. Я беру его большую, сильную руку — руку, которая держала оружие, ломала чужую подлую игру и так бережно касалась меня — и прижимаю ее ладонью к своему еще плоскому животу. — С нами. Нас теперь… трое.

Он замирает. Кажется, даже дыхание его остановилось. Его пальцы слегка сжимаются на ткани моей кофты. Смотрит то мне в глаза, ища подтверждения, то на свою руку, лежащую на мне, словно пытаясь через прикосновение ощутить реальность происходящего. Его «железное» майорское лицо совершает странное, почти неуловимое движение — губы чуть дрогнули, брови поползли вверх, стирая привычную суровую складку между ними. И затем оно медленно-медленно озаряется такой счастливой, такой чистой и беззащитной улыбкой, какой я у него еще не видела.

Он не издает ни звука. Не кричит «Ура!», не задает вопросов. Он усаживает меня к себе на колени, и я прячу лицо у него в шее. Я чувствую, как напряжены его плечи, как бьется его сердце — часто-часто, выстукивая непривычный, взволнованный ритм.

— Это… — он говорит прямо в мое ухо, горячо и сдавленно, и я чувствую, как он целует меня в волосы, — это лучшее из всех моих заданий. Самое главное.

Я закрываю глаза, прижимаюсь к его груди, вдыхаю знакомый запах его кожи, крахмала и чего-то неуловимо своего, домашнего, и чувствую легкое, пока еще призрачное, но уже такое реальное тепло внутри. Тихую пульсацию новой жизни.

— Я люблю тебя, детка. Люблю.

Он начинает целовать меня, но не отрывает руку от живота.

— И я люблю тебя, Демид. Очень.

Он снова притягивает меня к себе, и на этот раз его объятие другое — не сдерживающее бури эмоций, а нежное, оберегающее.

Моя новая жизнь не просто началась. Она только набирает обороты. Самый важный и долгожданный проект, самый главный маршрут нашего с ним пути — он только начинается. И я знаю, что мы пройдем его вместе. Как и все, что ждет нас впереди.

Демид

В холле роддома немного шумно. Кого-то забирают, фотографируют. А я только сильнее сжимаю у основания букет. Не думал, что буду так волноваться. Я — человек, прошедший горячие точки, сейчас стою в роддоме, жду жену и сына.

Я все еще помню ту ночь. Я шел тогда, чтобы найти доказательства измены своего гнилого подчиненного Курсакова. Дело было не только в служебном долге. Во мне кипела ярость: я ненавижу тех, кто обижает слабых. О его похождениях знала вся часть. А для меня семья — прежде всего опора, та часть жизни, которая заставляет тебя возвращаться домой, ради которой не жалко умереть. А он просто стер эти понятия. Тогда я не знал, что моя жизнь разделится на «до» и «после».

«До» — это казарменная тишина моей квартиры, служба, заменявшая все, и холодная уверенность, что так и будет до конца. «После» — это она. Алина.

Я не знал тогда, что иду не наводить порядок. Я шел навстречу своей судьбе. Навстречу этой девчонке, которая не побоялась пшикнуть на меня перцовым баллончиком, рассыпать блестки на мою форму, разбить вдребезги все мои железные принципы и поселиться в моей душе навсегда.

Дверь открывается, и я вижу ее. Свою Алину. Уставшую, бледную, но невероятно красивую. Она сияет изнутри таким счастьем, перед которым меркнет все на свете.

— Поздравляю, папа, — улыбается медсестра, протягивая мне синее одеяло. — Держите своего богатыря.

Я опускаю взгляд на конверт в своих руках. Наш сын. Его крошечное личико сморщено, кулачки сжаты. Он такой маленький, что кажется, его можно нечаянно сломать. Но в этом хрупком теле — моя целая вселенная.

Я протягиваю руку, касаюсь его щечки мизинцем. Кожа нежная, как лепесток. Он шевелится во сне, и мое сердце сжимается от щемящего, незнакомого чувства. Это страх. Страх не справиться, не защитить, не быть достаточно хорошим. И одновременно — самая мощная, всепоглощающая любовь, которую я когда-либо испытывал.

— Спасибо тебе, — обращаюсь уже к жене, которая утирает слезы.

Подхожу чуть ближе к ней, обнимаю ее осторожно, боюсь сделать больно.

— Как ты? — глухо спрашиваю, целуя ее в висок.

— Счастливая, — шепчет она в ответ, прижимаясь ко мне. — Поехали домой.

— Поехали.

Она кивает, и в ее глазах я вижу полное доверие. Такое же, как тогда, когда она решила поверить мне, несмотря на все интриги и фотографии.

Машину я веду осторожнее, чем когда-либо. Каждая кочка на дороге кажется мне Эверестом. Я смотрю в зеркало заднего вида на Алину, на рядом с ней черную люльку. Она не сводит глаз с сына, и на ее лице — то самое выражение нежности, которое заставляет что-то таять глубоко внутри меня.

Я вспоминаю, как она боялась моих прикосновений. Как замирала от страха, думая, что с ней что-то не так. А сейчас она — мать моего ребенка. Она невероятная женщина, которая на протяжении всей беременности успела даже получить повышение. Горжусь ей невероятно.

Я несу люльку с сыном, поддерживая Алину под локоть. Наш дом. Не просто квартира, а место, где теперь будет расти наш сын, где по утрам будет слышен его плач, а по вечерам — наш с Алиной смех.

Жена быстро справляется, освобождая сына от одежды и укладывая его в кроватку. Мы смотрим на него вместе. Я обнимаю ее и не могу поверить, что она подарила мне самую настоящую жизнь.

— У меня есть для тебя подарок.

Приходится разжать объятия, чтобы сходить за ним в гостиную.

Протягиваю ей небольшую коробочку, в которой драгоценный кулон с пяточками, как у малыша, и датой рождения сына.

— Демид, Боже… Это… очень красиво, — со слезами произносит она.

— Люблю тебя. Спасибо за сына.

Смахиваю ее соленые капли, вновь прижимая ее к своей груди.

Тогда, той ночью, я думал, что иду наводить порядок. А нашел беспорядок, который навела в моей душе эта хрупкая женщина с глазами, полными страха и силы. И этот «беспорядок» оказался единственным настоящим порядком в моей жизни. Единственным, что имело значение.

Я сажусь в кресло рядом с кроваткой, не в силах отойти от нее и сына. Чтобы охранять. Чтобы защищать. Чтобы просто быть рядом. Потому что здесь мой главный пост. И я ни за что его не покину.