«ВАМПИРСКАЯ МОЗАИКА»

Вампиры в фольклоре, прозе и поэзии, 1689-1913

Конечно, в XIX веке и на рубеже XX века существовало множество других вариаций на тему вампиров, включая разнообразные вампирские растения (такие, как «Человекоядное Дерево в Нубийском лесу» Фила Робинсона, 1881 г., и «Странная орхидея» Г. Уэллса, 1895 г.), психические приемы (например, «Паразит» Артура Конан Дойля, 1891 г., и «Луэлла Миллер» Мэри Э. Уилкинс-Фримен, 1903 г.), вампирские дома и портреты (такие, как в «Желаниях мужчин» Л. Т. Мида, 1899 г.), злые ученые, выдающие себя за вампиров, чтобы отпугивать крестьян (например, в «Карпатском замке» Жюля Верна, 1892) и даже «крылатый кенгуру с шеей питона» («Последний из вампиров» Фила Робинсона, 1893 г.). Важно отметить, что большинство этих странных вариаций датируются 1890-ми годами, когда жанру приходилось либо саморазрушаться, либо повторяться. И моя схема «Вампирская мозаика» не включает детальные ссылки на «Пентесилею» Генриха фон Клейста (1808), где дикая царица амазонок вгрызается в живую плоть своей жертвы и любовника Ахилла, или на странное пиротехническое шоу вампирских образов в Песне первой из «Песен Мальдорора» Лотреамона (1868-й), или на изысканную повесть Ивана Тургенева о вампире Эллис, которая путешествует с рассказчиком по небу и в конечном итоге исчезает в лучах солнца после встречи со смертоносным змееподобным существом («тем более ужасным, что оно не имело формы») – «Призраки», также 1868-й – в основном потому, что эти три произведения не поддаются категоризации. Также не рассматривается вампирское значение «Сказания о старом мореходе» Кольриджа, сборщика пиявок Вордсворта, «Призрака блохи» Блейка, «Манфреда» Байрона, «Ченчи» Шелли, «Ламии» Китса, Хитклиффа Эмили Бронте и Берты Рочестер Шарлотты Бронте. (Эти произведения были тщательно изучены на предмет следов заражения вирусом вампиризма Джеймсом Твитчеллом, который интерпретирует тему как любой пример в романтической литературе, где можно найти смешение «желания и отвращения» Кольриджа.) Но «Вампирская мозаика» включает все ключевые этапы развития жанра – согласно последним исследованиям специалистов в этой области.

По сути, в художественной литературе XIX века было четыре архетипических вампира: дьявольский аристократ (Полидори и подражатели), Роковая Женщина (Раупах, Гофман, Готье, Бодлер, Суинберн, Ле Фаню, Нисбет, Гилкрист, Уотсон и Донован), Невидимая Сила (О’Брайен, де Мопассан) и Фольклорный Вампир (Мериме, Гоголь, Толстой, Тургенев, Линтон, Готорн, Бертон и Норрис). Можно также добавить собирательный образ вампира (Стенбок, Вирек и, возможно, Раймер), хотя он паразитирует – в общем смысле – на всех остальных. Также появляются и вампиры – летучие мыши из Южной Америки. Время от времени встречается и вампир, как своеобразная метафора творческого процесса (будь то писательство, живопись или сочинение музыки).

Очевидно, что «Вампир» Полидори породил полноценный литературный жанр с четко определенными правилами и серией сюжетных формул, которые можно было адаптировать к вкусам публики в любой момент между 1820 и 1850 годами. Местоположение могло изменяться (Рутвен был реинкарнирован в Греции, Италии, на Балканах, в сельской Англии и Шотландии – на севере он появился не из-за каких-либо ассоциаций с Байроном, а потому что у английской оперы оставался большой запас неиспользованных килтов), но сюжет оставался более или менее неизменным. Феномен Рутвена (возможно, первая литературная формула в истории, возникшая в высококультурной среде и в итоге проникшая в литературу для рабочего класса) прекрасно иллюстрирует то, что историк литературы Цветан Тодоров определил как жанр (в своем вступлении к «Фантастической литературе», 1970): «тексты, которые не представляют значительных сдвигов в представлениях, существующих в данное время о типе литературы» и «которые обычно не квалифицируются для включения в историю литературы, и таким образом переходят в другую категорию – известную как «популярная» или «массовая» литература», кажутся особенно подходящими примерами для анализа жанра или формулы. С другой стороны, добавляет Тодоров, представления о жанре или формуле меньше говорят нам о текстах, которые действительно представляют такой «значительный сдвиг» и, следовательно, квалифицируются для включения в основную литературную историю («личные произведения» в отличие от «механических стереотипов»); с этими текстами критик может обнаружить, что исключительно тематический (или жанровый) подход недостаточен – могут потребоваться вопросы об «определяющих характеристиках фантастического дискурса в любое данное время» или, другими словами, о том, как достигаются эффекты писателя и на каком уровне они действуют.

Хотя основное внимание в моей схеме очевидно уделяется повторяющимся мотивам и формулам, она тем не менее ясно показывает, как различия между дьявольским аристократом и Роковой Женщиной в XIX веке олицетворяют различие, отмеченное Тодоровым. Возможно, существуют правила, регулирующие последний тип (Роковая Женщина, как правило, аристократического происхождения, и, как утверждал Марио Прац, она становится «неоспоримым клише» в период эстетизма во Франции), но критик, игнорирующий модификации вида, которые представляют некоторые личные произведения в рамках этого типа (как это делал Прац), предоставляет только частичный анализ. Медуза не стала «механическим стереотипом» до гораздо более позднего периода в XIX веке.

Из моей схемы возникают некоторые довольно очевидные обобщения. Фольклорный вампир, популярный среди русских писателей, обычно ассоциируется с крестьянством и имеет самые сильные политические коннотации. Невидимая Сила (и психический вампиризм, который, по-видимому, впервые появился с духовным вампиризмом), популярная среди американских писателей, во многом обязана По, и предпочитает действовать в буржуазном мире «богемных писателей»; местоположение варьируется в течение фазы Рутвена, но, особенно в популярной литературе, закрепляется где-то вблизи Карпатских гор около 1844 года, становясь клише (и объектом насмешек) задолго до «Дракулы» в «Настоящей истории» Стенбока. В течение века вампирская тематика постепенно «одомашнивается»; параллельно жанр (который становился респектабельным в связи со средневековыми или классическими легендами) все больше и больше начинает разворачиваться в «настоящем» (с существенным перерывом между 1865 и 1887 годами, когда исторические исследования злодейства стали модными). Только в Англии и Франции вампир (во всех его воплощениях) соответствовал вкусам массового читателя; однако ни один вампир в художественной литературе XIX века не может быть назван представителем рабочего класса – я подчеркиваю художественную литературу, потому что два французских некрофила, которые добились некоторой известности в XIX веке (и которые по какой-то странной причине всегда назывались «вампирами» в популярной прессе, хотя это слово означает почти противоположное), сержант Франсуа Бертран (конец 1840-х) и Виктор Ардиссон (1890-е), оба были представителями рабочего класса. Их деяния воспевались во французской бульварной литературе и даже в мюзик-холльных песнях (таких, как «Le Vampire De Muy ou le violeur de cadavres», Chanson Complainte Жана Бала, 1901, об Ардиссоне), но для целей этого обсуждения они не вносят существенного вклада в жанр. Кстати, более интересное упоминание о вампире в культуре рабочего класса (в данном случае, викторианской Англии) встречается в журнале Чарльза Диккенса «Household Words» от 10 мая 1851 года, в статье писателя и спиритуалиста Уильяма Хоувита, протестующего против предложенного закрытия Эппингского леса; в статье упоминается «старая вампирская песня», которая, по-видимому, гласит: «Когда мертвец учится вынимать гвоздь ⁄ Он скоро разломает железный прут пополам». Вероятно, это отсылка к восстанию из мертвых (или вытаскиванию гвоздей из гроба) и пригвождению (железным прутом), выраженная на языке ремесленников.

Одной из примечательных особенностей схемы является то, что она демонстрирует ценный вклад ирландских и англо-ирландских писателей (Фитц Джеймс О’Брайен в 1859 году, Шеридан Ле Фаню в 1872 году, Брэм Стокер в 1897 году) в продолжающуюся историю о вампирах в ключевые моменты. К этому списку можно, возможно, добавить «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда (1891): один критик называл Дориана «одним из источников мифа о Дракуле». О’Брайен выделяется в этой группе, так как он был римско-католическим выпускником Дублинского университета и самозваным «литературным солдатом удачи», который эмигрировал в Америку вскоре после Всемирной выставки 1851 года (о которой он редактировал журнал), став регулярным автором журналов издательства Harper’s. Остальные члены группы были не только из схожих протестантских кругов – интеллектуальной, культурной и административной элиты дублинского общества; они также были социально связаны. Авраам Стокер, отец Брэма, работал третьеклассным клерком в канцелярии главного секретаря Дублинского замка в то же время, когда Уильям Ричард Ле Фаню, брат Шеридана, был комиссаром общественных работ. Томас Филлип Ле Фаню, сын Уильяма Ричарда, стал первоклассным клерком в канцелярии главного секретаря в то же время, когда Брэм Стокер работал в суде малых сессий. И первые опубликованные работы Стокера появились в Dublin Evening Mail, газете, которой владел и редактировал Шеридан Ле Фаню. Возможно, именно ощущение Брэма Стокера, что его душат бюрократией на мишурном дворе вице-короля – его дневная работа в Дублине – дало ему особое чувство сродства с жертвами графа Дракулы. Даже можно предположить, что расстояние между Дублинским замком и замком Дракулы – на символическом уровне – не было столь велико, как показывают карты. Безусловно, как родовое поместье Карнштайнов в «Кармилле» Ле Фаню (1872), так и владение Дракулы в земле за лесом представляют собой превосходные метафоры двора вице-короля в конце XIX века; возможно, это плоды бюрократии и воображения.

Но англо-ирландские связи уходят глубже. Известно, что молодой Брэм Стокер был регулярным посетителем вечеров, организованных родителями Оскара Уайльда, сэром Уильямом и леди Франческой Уайльд, на Меррион-сквер, 1 (в то время, когда Оскар только поступил в Тринити-колледж, Дублин). Мы знаем, что Стокер знал ирландские народные сказки, унаследовав интерес к ним от своей матери, уроженки Слайго, Шарлотты, и вполне возможно, что леди Уайльд, которая редактировала и публиковала легенды и сказания, собранные ее мужем от его пациентов с заболеваниями органов слуха и зрения, обсуждала их взаимный интерес. Безусловно, персонажи некоторых сказок леди Уайльд – например, демоническая невеста, которая, как говорили, обитала на кладбище в графстве Монахан и высасывала жизненные силы у прохожих – имеют некоторое сходство с невестами Вампира. По таким связям опубликовано много исследований. Именно Брэм Стокер успешно выдвинул кандидатуру Оскара Уайльда в Философское общество Тринити-колледжа и в декабре 1878 года женился на «исключительно красивой» Флоренс Балкомб – возлюбленной Уайльда на протяжении последних трех лет. Для завершения картины, Джулиан Готорн – сын американского писателя Натаниэля Готорна – был современником и другом Уайльда в Оксфорде и часто бывал личным гостем Брэма Стокера в театре Лицеум. Если вампиры любят восставать из мертвых на закате, то есть удивительное количество свидетельств, что кельтский закат был особенно благоприятным для них.

С середины до конца 1980-х годов – и с ростом академического интереса к исследованиям ирландской культуры и вопросам диаспор, истоков, идентичности – стало модным трактовать «Дракулу» как в некотором смысле ирландский роман, так же как работы других блудных сынов и дочерей, таких как Фрэнсис Бэкон, Эйлин Грей и, конечно, Оскар Уайльд, были возвращены в культурное наследие Ирландии. Точнее говоря, это означает попытку понять «Дракулу» в ирландском контексте. Так, страхи Стокера, воплощенные в его самой известной книге, интерпретировались как метафора упадка и падения феодализма в Ирландии; как выражение страха угнетенной протестантской элиты после 1870-х годов; как образ англо-ирландского помещика, у которого закончилась пригодная для использования земля и который уносит свою землю с собой; на более низком социальном уровне – как образ ростовщика, обирающего крестьян; как образ корабля-гроба; как воплощение харизматичного политика Чарльза Стюарта Парнелла в роли графа; как память о далеком предке Стокера, Манусе «Великолепном» О’Доннелле, лидере воинственного клана, восставшего против короля Генриха VII; как воспоминания о том, как мать Стокера, уроженка Слайго, рассказывала ему народные сказки в детстве, когда он был болезненным ребенком, или как воспоминания о рассказах, которые он слышал во время своих путешествий по Ирландии в качестве инспектора по судам малых сессий в возрасте около двадцати лет, или как воспоминания о салоне леди Уайльд. И – что, возможно, более правдоподобно – как образ протестантского ирландского готического романа, находящегося в диалоге с произведениями Чарльза Роберта Мэтьюрина и Шеридана Ле Фаню, завидующего католической магии, с его разрушенными большими домами и замками, эксцентричными аристократами, бодрствующими всю ночь; с его наследием, чувством вины и оккультизмом.

Предсказуемо, что некоторые из этих более упрощенных «объяснений» недавно были пересмотрены: играло ли для творчества Брэма Стокера англо-ирландское происхождение решающую роль? Он, безусловно, не был землевладельцем-аристократом: он был средним классом, протестантом, дублинским чиновником. Как может Дракула быть одновременно помещиком, ростовщиком и прибывать в Англию на корабле-гробе? Был ли утрирован мотив неуверенности и вины? И если да, то почему? Потребуют ли исследования Бернарда Шоу, Уайльда или Джойса столь же настойчиво утверждать ирландскость своих героев? Я думаю, что нет, потому что их работы более уверенно вписываются в литературный канон, потому что ирландскость их работ почти не требует доказательств. Очевидно, что исследования Брэма Стокера содержат нечто большее, чем просто вопросы национальной идентичности… А что насчет вклада ирландских католиков в готику? И разве не раздражает читать снова и снова, насколько мы умны и насколько заблуждались поздние викторианцы? Были ли некоторые из этих идей слишком упрощенными, учитывая, что это культура, которая, по словам историка Роберта Фостера, была «очень сложным интеллектуальным и культурным феноменом»? Был ли Дракула вообще о магии – или скорее о пишущих машинках, фонографах, скоростных поездах, передовом вооружении, камерах и переливаниях крови – своего рода поздневикторианская технофантастика, где технологии не всегда работают? Измышления Стокера полны увлечения современной технологией. Дело в том, что нет никаких реальных доказательств ни для одного из них. Все, что мы действительно знаем наверняка, это то, что в единственном романе Брэма Стокера, действие которого происходит в Ирландии – на западном побережье, у моря, – «Змеиный перевал», опубликованном в ноябре 1890 года, он проявил мало интереса к ирландской сельской местности, ее народным сказкам или ее политике; и хотя в какой-то момент своей жизни, в Англии, он, кажется, поддерживал гомруль в рамках Британской империи (он однажды назвал себя «философским гомрулером» и наслаждался случайными беседами с Уильямом Гладстоном об ирландской политике), это не было основным его интересом. По крайней мере, на сознательном уровне. Возможно, это было, а может и нет. Мы действительно не знаем. Мы знаем только то, что миф о Дракуле неизмеримо глубок.

В общем, дьявольский аристократ был популярен (с точки зрения кассовых сборов) до 1847 года, когда он объелся до смерти в романе Раймера «Вампир Варни». Роковая Женщина делала робкие появления в Германии и Франции в начале периода романтизма, но по-настоящему проявила себя в 1840–1880 годах, когда писатели-мужчины были увлечены экзотикой, эстетикой и декадансом; в отношении массовой популярности формула Медузы стала по-настоящему успешной только в 1880-х и 1890-х годах, оказавшись в раннем кино с «вампами» задолго до дьявольского аристократа. Гёте, «Монах» Мэтью Льюиса, Эрнст Раупах и (менее непосредственно) Генрих фон Клейст эксплуатировали эту тему в то время, когда, по словам Марио Праца, «не существовало установленного типа Роковой Женщины, подобно установленному типу байронического героя». Те, кто внес вклад в этот поджанр позднее, (подобно Теофилю Готье) использовали «Коринфскую невесту» Гёте (и, следовательно, классическую тему любви за гранью могилы) и «Монаха» Льюиса в качестве моделей, но отсутствие «установленного типа» в фазе господства Рутвена лучше символизируется работой Проспера Мериме. «Гусли» (1827), которые маскировались под сборник иллирийских народных сказок, почти исключительно посвящены вампирам байронического типа: «проклятый венецианец» характерно саморазрушителен, в то время как Бей Мойна столь же характерно является мощной политической фигурой, которая игнорирует чувства менее значительных смертных. Однако всего десятилетие спустя цыганка Кармен Мериме стала прообразом архетипа экзотической испанской роковой женщины, пленительной чародейки. Примечательно, что когда Марио Прац перечисляет атрибуты Роковой Женщины на этом этапе, он не цитирует Кармен; вместо этого он цитирует «Гусли», повторно применяя описание рокового героя к одной из (более поздних) черных вдов Готье: «Его взгляда был достаточно, чтобы заставить тебя развеять прах твоего отца по четырем ветрам, топтать святые изображения богов и, как Прометей, украсть огонь с небес…». Ведь только в 1836 году, с Кларимондой Готье в «Любви мертвой красавицы», «красавица без милосердия» стала «неоспоримым клише», чьи «типичные черты» можно было впервые выделить из широкого спектра литературных источников. Прац описывает их следующим образом: «Любовник обычно молод, и занимает пассивную позицию; он неизвестен и уступает либо по положению, либо по физической привлекательности женщине, которая находится с ним в таком же отношении, как и самка паука с самцом: сексуальный каннибализм является ее монополией…» Фантазия мужчины середины XIX века.

Мы стали свидетелями совсем другой ситуации, очень варварской, на том же острове Миконосе, которая произошла из-за одного из тех трупов[7], которые, как они думают, оживают после погребения. Человек, историю которого мы собираемся рассказать, был миконским крестьянином, по природе своей злобным и сварливым; это важное обстоятельство, на которое следует обратить внимание, так как он был убит в поле неизвестно кем и как. Спустя два дня после того, как его похоронили в городской часовне, появился слух, что его видели по ночам, ходящим в большой спешке, что он ворошил чужие вещи, тушил лампы, хватал людей сзади и совершал еще тысячу других проказ. Сначала эта история была встречена со смехом; но дело показалось серьезным, когда на него начали жаловаться более состоятельные люди; сами священники отдавали должное этому факту и, несомненно, имели на то свои причины; для верности нужно было отслужить литургию: но при всем этом крестьяне занимались своим обычным ремеслом и не обращали внимания на то, что они могли сделать. После многих собраний знатных людей города, священников и монахов было заключено, что необходимо подождать девять дней после погребения.

На десятый день они отслужили литургию в часовне, где похоронено тело, чтобы изгнать демона, который, как они думали, вселился в него. После литургии подняли тело и приготовили все для извлечения сердца. Городской мясник, старый неуклюжий мужик, сначала вскрыл живот, а не грудь: он долго шарил во внутренностях, но не мог найти того, что искал; наконец кто-то сказал ему, что следует разрезать диафрагму. К восхищению всех зрителей, сердце было извлечено. При этом труп вонял настолько отвратительно, что пришлось жечь ладан; но дым, смешиваясь с испарениями трупа, только усиливал вонь и начинал путать сознание людей. Их воображение, пораженное предшествующим зрелищем, наполнилось видениями. Им пришло в голову, что из тела поднимается густой дым; мы не осмелились сказать, что то был дым от благовоний. В часовне и на площади перед ней они непрерывно выкрикивали «Вриколакас»: так они называют этих предполагаемых призраков. Шум разносился по улицам, и казалось, что это слово специально придумано для того, чтобы сорвать крышу часовни. Некоторые из присутствовавших утверждали, что кровь несчастного была необычайно красной: мясник клялся, что тело было все еще теплым, из чего они заключили, что покойник был очень болен из-за того, что не был мертв, или, проще говоря, из-за того, что позволил старине Нику[8] реанимировать себя; таково было их представление о Вриколакасе. Затем они оглушительно громко выкрикивали это слово. Как раз в это время появилась толпа протестующих людей, которые четко видели, что, когда тело несли с поля в церковь, оно не было окоченевшим, из чего следовало, что это был настоящий Вриколакас.

Я не сомневаюсь, что они поклялись бы, что там не воняло, если бы мы сами там не были; так были поражены бедные люди этим бедствием и так увлечены идеей о воскрешении мертвых. Что же касается нас, подобравшихся как можно ближе к трупу, чтобы быть более точными в своих наблюдениях, то мы чуть не отравились нестерпимой вонью, исходившей от него. Когда они спросили нас, что мы думаем об этом теле, мы ответили им, что считаем его совершенно мертвым. Но, поскольку мы хотели их успокоить или, по крайней мере, не бередить их предвзятое воображение, мы объяснили, что нет ничего удивительного в том, что мясник чувствовал немного тепла, когда рылся в гниющих внутренностях, и в том, что от тела исходил пар, тоже нет ничего необычного, поскольку с навозом, поднятым из навозной кучи, будет происходить то же самое, что же касается чрезмерной красноты крови, то в руках мясника это все равно выглядело не чем иным, как отвратительным вонючим месивом.

После всех наших доводов они пришли к выводу, что разумнее всего было бы сжечь сердце мертвеца на берегу моря; но эта казнь ничуть не сделала его более сговорчивым; он продолжал шуметь еще яростнее прежнего: его обвиняли в том, что он избивал людей по ночам, ломал двери и даже крыши домов, бил стекла, рвал одежду, опустошал бутылки и сосуды. Это был сам жаждущий дьявол! Я думаю, он не пощадил никого, кроме консула, в доме которого мы остановились. Трудно было представить что-то более плачевное, чем состояние этого острова; все жители, казалось, были напуганы до полусмерти: даже самые мудрые из них были поражены так же, как и остальные, это была эпидемическая болезнь мозга, такая же опасная и заразная, как собачье бешенство. Целые семьи покидали свои дома и переносили свои походные кровати из самых отдаленных районов города в общественное место, чтобы провести там ночь. Они ежеминутно жаловались на какое-нибудь новое нападение, с наступлением ночи не было слышно ничего, кроме вздохов и стонов: лучшие люди уехали за город.

Когда предвзятость стала настолько всеобщей, мы решили, что нам лучше бы попридержать язык. Если бы мы выступили против, нас сочли бы не только нелепыми болванами, но и атеистами и неверными. Как можно было противостоять безумию целого народа? Те, кто считал, что мы сомневаемся в истинности этого факта, приходили и упрекали нас в нашем неверии и стремились доказать существование таких существ, как Вриколакасы, цитатами из «Щита веры», написанного отцом Ришаром, миссионером-иезуитом. Он был католиком, говорили они, и, следовательно, надо отдать ему должное. Мы бы ничего не добились, отрицая справедливость этого заключения: каждое утро мы словно смотрели комедию, слушая о новых безумствах, совершаемых этим полуночником, – они обвиняли его в самых отвратительных грехах.

Некоторые жители, наиболее ревностно заботившиеся о благе общества, сочли, что им не хватило самой существенной части церемонии. Они считали, что были не правы, отслужив литургию до того, как вырвали сердце несчастного: если бы мы предусмотрели это, говорили они, мы бы ранили самого дьявола, будто выстрелом из пистолета; его бы повесили прежде, чем он снова пришел бы туда. А получилось так, что хитрая собака убежала на некоторое время и вернулась снова, когда опасность миновала.

Несмотря на эти мудрые размышления, они оставались в таком же недоумении, как и в первый день: они встречались ночью и утром, они спорили, они устроили крестный ход на три дня и три ночи; они заставляли священников поститься; можно было увидеть, как они бегают от дома к дому со святой водой, разбрызгивая ее повсюду и омывая ею двери; более того, они влили ее в рот этому бедному Вриколакасу.

Мы так часто повторяли городским властям, что в христианском мире мы должны в таких случаях соблюдать строжайшую бдительность по ночам, чтобы наблюдать за тем, что будет происходить в городе, что в конце концов они поймали нескольких бродяг, которые, несомненно, приложили руку к этим беспорядкам; но либо не они были главными зачинщиками, либо их отпустили слишком рано. В течение двух дней после этого, дабы возместить ущерб за

Великий пост, который они соблюдали в тюрьме, они снова набросились на бочки с вином тех, кто был настолько глуп, что оставлял свои дома пустыми ночью: люди были вынуждены снова вернуться к своим молитвам.

Однажды, когда они усердно молились, воткнув бесчисленное множество обнаженных мечей над могилой этого трупа, которого они выкапывали по три или четыре раза в день по прихоти любого, албанец, случайно оказавшийся на Миконосе, взял на себя смелость заявить авторитетным тоном, что в высшей степени нелепо использовать мечи христиан в подобном случае. «Неужели вы, слепцы, не можете понять, – говорил он, – что рукояти этих мечей, сделанные в виде креста, препятствуют выходу дьявола из тела? Почему бы вам лучше не взять турецкие сабли?» Совет этого ученого человека не возымел никакого действия: Вриколакас был неисправим, и все жители пребывали в странном смятении. Теперь они не знали, к какому еще святому обратиться, как вдруг в один голос, словно намекнув друг другу, они начали кричать на весь город, что больше ждать невыносимо; что единственный оставшийся выход – сжечь Вриколакаса целиком; что после этого пусть дьявол скрывается в нем, если сможет; что лучше прибегнуть к этой крайности, чем оставить остров полностью безлюдным: и действительно, целые семьи начали собираться, чтобы уехать на Сиру или Тинос. Поэтому городские власти приказали перевезти Вриколакаса на мыс острова Святого Георгия, где они приготовили большой погребальный костер из смолы и дегтя, опасаясь, что дерево, каким бы сухим оно ни было, сгорит недостаточно быстро. То, что осталось от этого жалкого трупа, было брошено в огонь и сгорело за короткое время: это было первого января 1701 года. Мы видели пламя, когда возвращались с Делоса: его можно было бы назвать праздничным костром, поскольку после этого больше не было слышно жалоб на Вриколакаса, они говорили, что дьявол теперь встретил свою пару, и было сочинено несколько баллад, высмеивающих его.

На всем архипелаге убеждены, что у греков, придерживающихся греческого церковного устава, дьявол может оживлять трупы: жители острова Санторини ужасно боятся этих оборотней. Жители Миконоса, после того как их видения явно рассеялись, начали в равной степени опасаться преследований со стороны турок и епископа Тиноса. Ни один священник не присутствовал в день Георгия Победоносца, когда сжигали тело, из опасения, что епископ потребует с них определенную сумму денег за то, что они выкопали и сожгли труп без его разрешения. Что касается турок, то во время своего следующего визита они заставили общину Миконоса дорого заплатить за свою жестокость по отношению к бедному разбойнику, который стал предметом отвращения и ужаса для своих соотечественников. После такого примера глупости можем ли мы отказаться признать, что нынешние греки – не чета великим грекам и что среди них нет ничего, кроме невежества и суеверий?

Однажды, в пору зимних увеселений, в лондонских кругах законодателей моды появился дворянин, примечательный своей странностью более даже, чем знатностью рода. На окружающее веселье он взирал так, как если бы сам не мог разделять его. Несомненно, легкомысленный смех красавиц привлекал его внимание лишь потому, что он мог одним взглядом заставить его умолкнуть, вселив страх в сердца, где только что царила беспечность. Те, кому довелось испытать это жуткое чувство, не могли объяснить, откуда оно происходит: иные приписывали это мертвенному взгляду его серых глаз, который падал на лицо собеседника, не проникая в душу и не постигая сокровенных движений сердца, но давил свинцовой тяжестью. Благодаря своей необычности дворянин стал желанным гостем в каждом доме; все хотели его видеть, и те, кто же пресытился сильными ощущениями и теперь был мучим скукою, радовались поводу вновь разжечь свое любопытство. Несмотря на мертвенную бледность, его лицо, никогда не розовевшее от смущения и не разгоравшееся от движения страстей, было весьма привлекательным, и многие охотницы за скандальной славой всячески старались обратить на себя его внимание и добиться хоть каких-нибудь знаков того, что напоминало бы нежную страсть. Леди Мерсер, от которой не ускользнул ни один чудак, сколько бы их ни появлялось в гостиных со времен ее замужества, воспользовалась случаем и разве что не облачилась в шутовской наряд, дабы оказаться замеченной им, однако все было напрасно. Он смотрел на нее, когда она стояла прямо перед ним, но взор его оставался непроницаем. Даже ее беспримерное бесстыдство было посрамлено, и ей пришлось покинуть поле битвы. Но хотя распутницам не удавалось даже привлечь к себе его взгляд, этот человек вовсе не был равнодушен к женскому полу. Однако с добродетельными женщинами и невинными дочерьми он знакомился, выказывая величайшую осмотрительность, и потому его редко заставали беседующим с дамой. Он имел репутацию очаровательного собеседника, и то ли красноречие скрадывало угрюмость его нрава, то ли его подчеркнутая неприязнь к пороку трогала женские сердца, но женщины, славившиеся своей добродетелью, разделяли его общество столь же охотно, как и те, кто успел запятнать свое имя.

Приблизительно в то же время в Лондон приехал молодой аристократ по имени Обри. Родители его умерли, когда он был ребенком, завещав ему и сестре большое состояние. Опекуны, заботившиеся лишь об имуществе детей, предоставили юношу самому себе, поручив воспитание его ума своекорыстным наставникам, и потому Обри развил свое воображение более, нежели умение судить о вещах. Соответственно он обладал тем романтическим чувством чести и искренности, которое ежедневно губит не одну ученицу модистки. Он верил, что добродетель торжествует, а порок Провидение допускает ради живописности, как это бывает в романах; он полагал, что платье бедняка такое же теплое, как платье богача, но скорее привлекает взор художника обилием складок и цветистостью заплат. Словом, поэтические мечтания он принимал за реальную действительность. Стоило только миловидному, простодушному и вдобавок богатому юноше войти в блестящее общество, как его тут же окружили маменьки, которые принялись неустанно расхваливать своих томных или резвых любимиц, соревнуясь в преувеличениях. Лица дочерей при виде его загорались радостью, и стоило лишь ему заговорить, как глаза их светились счастьем, что внушило Обри ложное представление о собственном уме и талантах.

В романтические часы своего уединения Обри с удивлением обнаружил, что сальные и восковые свечи мерцают не по причине присутствия некоего духа, но оттого, что он забывает снять с них нагар; реальная жизнь не соответствовала сонму приятных картин, воссоздаваемых в тех многочисленных томах, из коих он почерпнул свое образование. Найдя, впрочем, некоторое удовлетворение в светской суете, юноша готов был уже отказаться от своих грез, когда ему встретилась необыкновенная личность, о которой говорилось выше.

Обри наблюдал за ним; однако невозможно было без взаимного общения постичь характер человека, столь замкнутого в самом себе, что значение для него окружающих предметов сводилось лишь к молчаливому признанию их существования. Позволяя воображению рисовать каждую вещь так, чтобы это льстило его склонности к экстравагантным вымыслам, юноша вскоре сделал из объекта своих наблюдений героя романа и продолжал наблюдать более поросль своей фантазии, чем находившуюся перед ним реальную личность. Обри постарался завязать с ним знакомство и уделял ему столь много внимания, что вскоре оказался замечен и признан. Постепенно юноша узнал, что дела лорда Рутвена расстроены, и по приготовлениям на ***-стрит обнаружил, что тот собирается отправиться в путешествие. Желая узнать поближе эту одинокую душу, которая до сего момента только подстегивала его любопытство, Обри дал понять своим опекунам, что для него настало время совершить поездку в дальние страны, которая – поколение за поколением – считается важной, так как позволяет юноше сделать решительные шаги на стезе порока и, став наравне со взрослыми, не выглядеть так, будто они свалились с неба, когда скандальные похождения упоминаются как предмет шутки или похвалы, в соответствии со степенью проявленного здесь искусства. Опекуны согласились, Обри немедленно уведомил о своем решении лорда Рутвена и был весьма удивлен, получив приглашение присоединиться. Польщенный этим знаком расположения со стороны человека, который, очевидно, не был подобен другим людям, Обри с радостью принял предложение, и через несколько дней они пересекли воды пролива.

До этого Обри не имел возможности изучать характер лорда Рутвена, и теперь он нашел, что многие поступки лорда, представшие его взору, позволяют сделать различные выводы из вроде бы очевидных мотивов его поведения. Щедрость его спутника была беспредельной; являвшиеся к нему лентяи, бродяги, нищие получали подаяние, которое значительно превосходило их сиюминутные нужды. Однако Обри не мог не заметить, что милосердие лорда не распространялось на попавших в беду добродетельных людей (ибо и добродетель может быть подвержена превратностям судьбы). Таковые отсылались прочь с плохо скрываемой насмешкой. Но если какой-нибудь мот приходил просить подаяния для удовлетворения не насущных нужд, но своей страсти или чтобы еще глубже погрузиться в бездну порока, то его награждали с безграничной щедростью. Обри, впрочем, отнес это за счет того, что разврату присуще обычно самое низменное упрямство, тогда как находящейся в нужде добродетели всегда сопутствует стыдливость. Было одно обстоятельство в щедрости его светлости, которое все более и более впечатляло Обри: все, кого он облагодетельствовал, со временем обнаруживали, что на его дарах лежит некое проклятие; несчастные либо оказывались на эшафоте, либо впадали в еще более беспросветную и унизительную нищету. В Брюсселе и других городах, через которые они проезжали, Обри поражался страстности, с которой его спутник искал средоточия всевозможных модных пороков. Донельзя воодушевленный, он подходил к игорному столу, делал ставки и всегда оказывался в большом выигрыше, если только его соперником не был какой-нибудь известный шулер. В этом случае лорд терял более, чем выигрывал, но всегда с неизменным равнодушием, с каким он вообще смотрел на окружавшее его общество. Иначе было, когда ему противостоял неоперившийся юноша или незадачливый отец многочисленного семейства; тут каждое желание лорда, казалось, становилось законом для фортуны, его всегдашняя небрежная рассеянность исчезала и в глазах загорались хищные огоньки, как у кошки, играющей с полузаду-шенной мышью. В каждом городе он оставлял разоренного молодого богача, проклинавшего в тюремном одиночестве судьбу, которая свела его с этим демоном, тогда как многие отцы сидели, обезумев, под безмолвными, но красноречивыми взглядами своих голодных чад; от былой роскоши у них не оставалось ни фартинга, чтобы купить даже самое необходимое. От игорного стола он не брал ничего, но тут же проигрывал свои деньги разорителю многих, причем последний золотой мог быть вырван из судорожно сжатых пальцев неискушенного: возможно, это было результатом некоторых познаний, уступавших, однако, ухищрениям более опытных игроков. Обри часто испытывал желание объяснить это своему другу и убедить его отказаться от щедрости и развлечений, что приводят к крушению всего и не служат к его собственной выгоде. День за днем юноша откладывал этот разговор, надеясь, что друг предоставит ему возможность для открытой, честной беседы, но, к сожалению, этого не происходило. Лорд Рутвен, находился ли он в своей карете или совершал прогулку по живописным диким местам, всегда оставался неизменен: глаза его говорили еще менее, чем губы, и хотя Обри постоянно пребывал вблизи предмета своего любопытства, он так и не смог найти удовлетворительную разгадку; его волнение лишь возрастало от тщетных попыток проникнуть в тайну, которая начала представляться его пылкому воображению чем-то сверхъестественным.

Вскоре они прибыли в Рим, и Обри на время потерял своего спутника из виду: лорд ежедневно посещал утренние собрания у одной итальянской графини, а Обри блуждал в поисках достопримечательностей другого, почти исчезнувшего города. Пока он предавался этим занятиям, пришли некоторые письма из Англии, которые он распечатал со страстным нетерпением. Первое было от его сестры и дышало любовью, другие от опекунов, и, прочтя их, Обри ужаснулся. Прежде его уже посещали мысли, что лорд Рутвен одержим некой злой силой, письма же представляли вполне убедительные тому доказательства. Опекуны требовали, чтобы юноша немедленно расстался со своим другом, и утверждали, что характер последнего ужасно порочен, что его развращающему влиянию невозможно противостоять и именно это делает его необузданные наклонности чрезвычайно опасными для общества. Было обнаружено, что его видимое презрение к распутнице происходило не из ненависти к ее характеру, но что подлинное удовольствие он получал лишь тогда, когда его жертва и соучастница во грехе бывала свергнута с высот незапятнанной непорочности вниз, в глубочайшую пропасть бесславия и разврата. Все женщины, которых он добивался, очевидно стоявшие на вершине своей добродетели, после его отъезда сбросили маски и не постыдились выставить на всеобщее обозрение всю омерзительность своих пороков.

Обри решился порвать с человеком, в чьем нравственном облике не было ни одной привлекательной черты. Желая сыскать к тому благовидный предлог, Обри еще теснее сблизился со своим спутником и продолжил наблюдать за ним, не упуская ни одного, даже мимолетного штриха. Он стал посещать дом графини и вскоре заметил, что лорд намеревается воспользоваться неопытностью ее дочери. В Италии редко встретишь в светских кругах молодую девушку, и потому лорд вынашивал свои замыслы в строжайшей тайне. Но Обри удалось разгадать его уловки, и вскоре он узнал, что назначено свидание, которое почти наверняка погубит невинную, хотя и легкомысленную девушку. Обри поспешил к лорду и без обиняков расспросил его о намерениях относительно юной графини, не скрывая, что знает о свидании, назначенном как раз в предстоящую ночь. Лорд Рутвен ответил, что его намерения таковы, каковы и должны быть при подобных обстоятельствах. Обри поинтересовался, не предполагает ли его светлость жениться на девушке. Вместо ответа лорд расхохотался. Вернувшись к себе, Обри письменно уведомил лорда, что остаток путешествия им придется совершить порознь. Велев слуге подыскать новое пристанище, он поехал к матери девушки и сообщил ей все, что знал, о взаимоотношениях между ее дочерью и лордом Рутвеном и обрисовал ей характер его светлости в целом. Свидание было предотвращено. На следующий день лорд Рутвен через слугу передал, что против отъезда Обри возражений не имеет, однако никак не намекнул, что догадывается о том, кто разрушил его замыслы.

Из Рима Обри отправился в Грецию и, пересекши полуостров, вскоре прибыл в Афины. Остановившись в доме одного грека, он занялся изучением полуистлевших обломков былой славы, которые, словно стыдясь того, что запечатлели деяния свободных людей перед рабами, спрятались под слоем пыли и разноцветных лишайников. В том же доме жила молодая девушка, чья утонченная красота могла бы послужить образцом для художника, вознамерившегося запечатлеть на холсте воздаяние, обещанное правоверным в магометанском раю, если бы не ее выразительные глаза, которые выдавали в ней создание, имеющее душу. Танцевала ли девушка на равнине, ступала ли на горный склон – она несомненно была много прекрасней газели, ибо кто променял бы эти глаза – глаза одухотворенной природы – на сонный, сладострастный взгляд животного, который по вкусу лишь эпикурейцу? Ианфа легкой поступью часто сопровождала Обри в его поисках древностей, и он, позабыв о неразгаданных надписях, с восхищением любовался красотой ее форм, когда она, порхая, будто сильфида, гонялась за пестрой кашмирской бабочкой. Ее взметнувшиеся локоны то вспыхивали, то гасли, переливаясь под лучами солнца, и вполне можно простить рассеянность антиквара, который забывал о драгоценных табличках, прояснявших тот или иной отрывок из Писания. Но к чему пытаться описать чары, которым легко поддается всякий, но которые никто не может постичь? Это были невинность, молодость и красота, не потерявшие своей естественности в переполненных гостиных и душных бальных залах. Пока Обри зарисовывал руины, над набросками которых ему хотелось бы впоследствии проводить часы раздумья, Ианфа стояла рядом, наблюдая, как под его карандашом проступают на бумаге картины родного ей края. Девушка рассказывала ему о хороводах на лугу, вспоминала о свадьбах, которые ей доводилось видеть еще в детстве, живописуя их в сияющих красках юной памяти, а затем обращалась к темам, сильнее всего впечатлившим ее ум, и пересказывала истории о сверхъестественном, которые слышала от няни. Обри поневоле заражался ее искренней верой в эти истории. И часто, когда она рассказывала о живом вампире, который подолгу пребывал в кругу родных и друзей, каждый год вынужденный питаться кровью красивых женщин, чтобы еще на несколько месяцев продлить себе жизнь, Обри холодел от ужаса, хотя и пытался высмеять наивную веру девушки в страшные сказки. Ианфа, возражая, называла имена стариков, которые в конце концов обнаруживали в своем окружении вампира, после того как их родственники и дети были найдены мертвыми с отметиной дьявольского укуса. Она заклинала его поверить, ибо те, кто осмеливался сомневаться в их существовании, всегда получали доказательство и принуждены были с растерзанным горестью сердцем признать это за истину. Девушка подробно описала обычный вид этих чудовищ, и, слушая ее, Обри со все возраставшим ужасом узнавал портрет лорда Рутвена. Он уговаривал Ианфу отбросить пустые страхи, но сам не переставал дивиться многочисленным совпадениям, подтверждавшим его догадки о сверхъестественной власти лорда Рутвена.

Обри все сильнее привязывался к Ианфе; ее невинность, столь непохожая на притворную добродетель женщин, среди которых он надеялся найти воплощение своих любовных мечтаний, победила его сердце; и хотя мысль о женитьбе благовоспитанного англичанина на необразованной гречанке казалась ему нелепой, он находил себя все более и более влюбленным в чудесное создание, которое видел перед собой. Иногда он покидал ее на некоторое время и отправлялся на поиски какой-либо антикварной редкости с намерением не возвращаться домой, пока его цель не будет достигнута; однако он всякий раз оказывался неспособным сосредоточиться на окружавших его руинах, поскольку в мыслях своих лелеял облик, уже давно безраздельно владевший им. Ианфа не ведала о его любви и, как и прежде, хранила детскую непосредственность. Она неохотно расставалась с Обри, но лишь потому что видела в нем спутника, в сопровождении которого могла посещать излюбленные ею окрестности, в то время как он зарисовывал или расчищал обломки, избежавшие всесокрушительного действия времени. Девушка не преминула также передать родителям, что Обри не верит рассказам о вампирах. Побледнев от ужаса при одном лишь упоминании об этих существах, родители Ианфы, приводя множество примеров, тщетно старались переубедить его.

Вскоре после этого Обри вознамерился совершить поездку, которая должна была продлиться несколько часов. Когда родители девушки услышали название местности, куда он хотел отправиться, они принялись в один голос умолять его не задерживаться там до позднего вечера, ибо путь пролегал через лес, куда ни один местный житель не отваживался ступить после захода солнца. Они рассказали, что в лесу этом по ночам устраивают свои оргии вампиры, и горе тому, кто отважится пересечь их тропу. Обри не воспринял всерьез этих предупреждений и постарался высмеять наивную веру в вампиров, но, заметив, какой ужас вызвали у родителей Ианфы его насмешки над сверхъестественными адскими силами, при одном упоминании которых кровь стыла в их жилах, юноша замолчал.

На следующее утро Обри отправился в путь один, без сопровождения; он был удивлен, заметив, сколь унылы лица его хозяев, и понял, что именно его насмешка над их верой в этих ужасных демонов служит тому причиной. Едва он сел в седло, Ианфа подошла к нему и умоляла воротиться прежде, чем наступит ночь и эти злые твари вновь обретут власть. Обри пообещал ей это. Однако он был настолько поглощен своими разысканиями, что не заметил, как приблизился вечер и на горизонте появилось небольшое облачко – одно из тех, которые в странах с жарким климатом стремительно разрастаются в грозовые тучи и яростно проливаются на благодатную землю. Обри вскочил на лошадь, намереваясь стремительной ездой искупить свое промедление, но было уже поздно. В южных странах почти не бывает сумерек; солнце стремительно садится, и наступает ночь. Прежде чем Обри успел отъехать на некоторое расстояние, гроза оказалась над ним: гром грохотал непрерывно, мощный ливень обрушился сквозь шатер листвы, зигзаги голубых молний падали и вспыхивали прямо у его ног. Внезапно лошадь испугалась и понеслась стремглав сквозь чащобу. Наконец, изнемогши, она остановилась, и при свете молний Обри заметил утлую лачугу, что едва возвышалась над окружавшими ее грудами сухих листьев и веток. Спешившись, Обри приблизился к лачуге в надежде, что ее обитатели помогут ему добраться до города или по крайней мере предоставят кров на время грозы. Едва Обри подошел к лачуге, гром на мгновение стих, и юноше почудились ужасающие крики женщины, сопровождаемые глухим торжествующим хохотом, с которым они слились почти нераздельно. Обри вздрогнул, но тут снова загрохотал гром, и с внезапным приливом сил юноша распахнул дверь хижины. Оказавшись в кромешной тьме, он стал продвигаться в ту сторону, откуда слышался шум. Появления его, очевидно, не заметили, ибо, хотя он звал, странные звуки продолжались и на Обри никто не обращал внимания. Наконец

Обри наткнулся на невидимого противника и немедля схватил его; незнакомец воскликнул: «Снова ты на моем пути!» – и громко расхохотался. Обри был сжат с нечеловеческой силой; намереваясь продать свою жизнь как можно дороже, юноша вступил в борьбу, но напрасно: его подняли в воздух и затем сверхъестественно мощным толчком швырнули оземь. Противник бросился на него, сдавил грудь коленом и уже схватил за горло, как вдруг в хижину через окно проник свет множества факелов. Потревоженный незнакомец вскочил, опрометью кинулся к двери, оставив свою жертву лежать на полу, и выбежал наружу. Громкий треск сучьев возвестил о его бегстве, и тут же все стихло. Гроза прекратилась, и люди с факелами расслышали стоны Обри. Они вошли в лачугу, огни осветили закопченные стены и соломенный потолок, покрытый хлопьями сажи. По настоянию Обри люди стали искать женщину, чьи стоны привлекли его во время ночной грозы. Юноша опять оказался во тьме; но каков же был его ужас, когда комната вновь озарилась факелами, и он увидел бездыханное тело своей прежней прекрасной спутницы! Обри закрыл глаза, надеясь, что это было всего лишь видение, порожденное его расстроенным воображением, но, взглянув снова, он увидел то же тело, распростертое подле него. Щеки и даже губы Ианфы лишились красок; живость, прежде нерасторжимо свойственная ее чертам, уступила место недвижимому покою. Шея и грудь были залиты кровью, и на горле виднелись следы зубов, прокусивших вену. «Вампир, вампир!» – с ужасом воскликнули все, указывая на отметину. Были сооружены носилки, и Обри поместили рядом с той, которая еще недавно являлась предметом его сладостных мечтаний, ныне развеянных, ибо цветок ее жизни был оборван. Обри не в силах был постичь свои мысли, его разум оцепенел, перестал воспринимать реальность, ища спасения в бездействии. В руке юноша безотчетно стискивал причудливой формы кинжал, найденный в хижине. Вскоре печальная процессия встретила горожан, посланных на поиски Ианфы, чья мать была обеспокоена долгим отсутствием дочери. Когда они достигли города, их горестные восклицания предупредили отца и мать девушки о каком-то ужасном происшествии. Скорбь, охватившая ее родителей, не поддается описанию; однако, осознав причину смерти своего ребенка, они взглянули на Обри и указали на бездыханное тело. Оба были неутешны и умерли, снедаемые горем.

Обри пролежал несколько дней в жару; он часто бредил и звал то лорда Рутвена, то Ианфу; в силу какой-то необъяснимой связи он умолял своего спутника пощадить создание, которое было ему столь дорого. Иногда Обри призывал проклятия на голову Рутвена и обличал его как убийцу Ианфы. Лорду случилось в это время прибыть в Афины; когда он узнал о положении Обри, то, каковы бы ни были его мотивы, немедленно остановился в том же доме и ни на шаг не отлучался от юноши. Оправившись от лихорадки, Обри с ужасом увидел подле своей постели того, чей облик наводил его на мысли о вампирах; но лорд Рутвен говорил столь добрые слова, почти что раскаиваясь в дурном поступке, приведшем к их разрыву, и столь неустанно заботился о больном, что Обри вынужден был смириться с его присутствием. Его светлость, казалось, совершенно переменился: от былой апатии, что когда-то поражала Обри, не осталось и следа. Однако, как только юноша пошел на поправку, к лорду постепенно вернулось прежнее умонастроение и разница меж прежним и нынешним лордом Рутвеном исчезла, разве что временами Обри с недоумением ловил на себе его пристальный взгляд, сопровождаемый улыбкой злобного торжества, и не понимал, почему эта улыбка лорда Рутвена так мучительна для него. Пока больной выздоравливал, лорд проводил долгие часы на берегу моря, наблюдая рябь легкого бриза на воде или следя за ходом светил, вращающихся, подобно нашей планете, вокруг недвижного солнца; для своих прогулок он выбирал наиболее уединенные места.

Рассудок Обри значительно ослаб после пережитого потрясения. Молодой человек, казалось, навсегда утратил бодрость духа. Подобно лорду Рутвену, он искал теперь уединения и тишины. Но возможно ли было сыскать их в Афинах? Когда он посещал древние руины, где часто бывал прежде, ему чудилось, будто Ианфа стоит рядом с ним, когда уходил в леса – Ианфа, казалось, легкой поступью бродила между деревьев, собирая скромные фиалки. Затем его расстроенному воображению она вдруг представлялась бледной, с прокушенным горлом и отрешенной улыбкой на устах. Несчастный собрался покинуть края, где все вызывало в нем такие горькие воспоминания. Он предложил лорду Рутвену, считая себя обязанным ему за его заботливый уход во время болезни, посетить те области Греции, в которых они еще не бывали. Они путешествовали повсюду и посетили все достойные обозрения места, но, кажется, словно не замечали того, что видели. Они были наслышаны о разбойниках, но мало-помалу стали забывать о предупреждениях, считая, что это выдумки проводников, которые толками о мнимых опасностях желают побудить путешественников к большей щедрости. Итак, пренебрегши советами местных жителей, они отправились в путь с немногими сопровождающими, которые служили скорее проводниками, чем охраной. Достигнув узкого ущелья, по дну которого, усеянному огромными валунами, сорвавшимися со склонов, бежал ручей, путешественники вынуждены были раскаяться в своем легкомыслии, ибо, едва вся партия проникла в ущелье, над их головами засвистели пули и эхо выстрелов раскатилось меж каменных стен. Проводники тут же отбежали назад и, спрятавшись за камнями, открыли огонь в том направлении, откуда раздались выстрелы. Лорд Рутвен и Обри, последовав примеру провожатых, укрылись за спасительным изгибом ущелья; но затем, устыдившись того, что отступили перед противником, который криками ликования возглашал о своем преимуществе, и предвидя неизбежное кровопролитие в случае, если разбойники вскарабкаются на скалу и нападут с тыла, они решились броситься вперед и настичь врага. Едва лишь они оставили укрытие, лорд Рутвен был ранен в плечо и упал наземь. Обри поспешил к своему спутнику; не обращая внимания ни на перестрелку, ни на грозившую ему самому опасность, он вскоре с удивлением увидел вокруг лица разбойников; проводники, едва заметив, что лорд Рутвен ранен, тут же побросали оружие и сдались.

Пообещав разбойникам большое вознаграждение, Обри убедил их сопроводить своего раненого друга до ближайшей хижины; согласившись на выкуп, он был избавлен от их докуки: лишь у входа в хижину была выставлена охрана до тех пор, пока один из разбойников не вернулся с суммой, о которой распорядился Обри. Лорд Рутвен быстро слабел; через два дня началась гангрена, и смерть приближалась к нему скорыми шагами. Его внешность и поведение не изменились; казалось, он не замечает боли точно так же, как когда-то не замечал окружавшей его обстановки; но на исходе последнего вечера он стал испытывать очевидное беспокойство и остановил свой взор на Обри, который все это время ухаживал за ним с необычайным усердием.

– Помогите мне! Вы можете спасти меня – и даже более чем спасти; кончиной своей я обеспокоен так же мало, как мимолетностью этого дня. Но вы можете спасти мою честь, честь вашего друга!

– Как я могу это сделать? Скажите, я исполню все, что должно! – отозвался Обри.

– Я нуждаюсь в самой малости. Жизнь моя убывает, и я не могу объяснить всего. Но если вы скроете все, что знаете обо мне, честь моя будет спасена от позорной молвы; и если о моей смерти некоторое время не будут знать в Англии, тогда… тогда я спасен.

– О ней никто не узнает, – заверил Обри.

– Поклянитесь! – воскликнул умирающий, приподнимаясь на постели в порыве величайшего волнения. – Поклянитесь всем, что есть сокровенного в вашей душе, всем, за что вы опасаетесь, что ровно один год и один день вы никому ничего не расскажете ни о моих преступлениях, ни о моей смерти – ни одному живому существу, ни при каких обстоятельствах, что бы ни случилось и что бы вы ни увидели.

Глаза лорда, казалось, готовы были вылезти из орбит.

– Клянусь! – сказал Обри. С хохотом лорд откинулся на подушку и испустил дух.

Обри удалился, чтобы отдохнуть, но сон бежал от него. Многие обстоятельства, сопутствовавшие его знакомству с этим человеком, неизвестно почему будоражили ум юноши; о данной им клятве он вспоминал с содроганием, как если бы она должна была навлечь на него некие ужасные последствия. Поднявшись рано утром, он уже собрался было вернуться в хижину, где оставил покойного, когда встретившийся ему разбойник сказал, что после ухода Обри он и его товарищи, исполняя обещание, данное его светлости, отнесли тело лорда на вершину ближайшей горы и оставили там в бледном сиянии восходящего месяца. Обри был потрясен; взяв с собой нескольких человек, решился он идти с ними и предать покойного земле. Но, когда они поднялись на вершину, он не обнаружил ни тела, ни одежды, хотя разбойники клялись, что это та самая гора, где они оставили умершего. Некоторое время Обри терялся в догадках, но в конце концов заключил, что разбойники похитили и тайно погребли покойного, дабы присвоить его платье.

Не в силах задерживаться долее в стране, где он пережил столько злоключений и где душу его охватывало суеверное уныние, Обри переехал в Смирну. В ожидании судна, на котором можно было бы отплыть в Отранто или Неаполь, он занялся приведением в порядок вещей, доставшихся ему после кончины лорда. Среди них он обнаружил небольшой сундук, где хранилось оружие, годное, чтобы насмерть поразить жертву. Это были кинжалы и ятаганы. Осторожно поворачивая их и рассматривая диковинные очертания, Обри с удивлением обнаружил ножны, орнамент на которых был точь-в-точь как на рукоятке кинжала, подобранного им в ту роковую ночь в лесной хижине. Он вздрогнул. Спеша удостовериться в своей правоте, он достал оружие, и можно вообразить себе его ужас, когда он заметил, что клинок в точности повторяет причудливую линию ножен. Взор его, прикованный к кинжалу, не нуждался в дальнейших подтверждениях; и все же Обри не желал верить своим глазам. Однако совпадение очертаний ножен и клинка и одинаковый орнамент на ножнах и рукоятке кинжала служили неопровержимыми доказательствами, не оставлявшими места сомнениям; и тут и там виднелись следы крови.

Обри покинул Смирну. Проезжая по пути домой через Рим, он первым делом попытался разузнать что-либо о юной девушке, которую ему удалось похитить из силков развратника. Ему сообщили, что родителей ее постигло несчастье и они впали в нищету, а о девушке со времени отъезда его светлости никто ничего не слышал. У Обри едва ум не помутился от столь часто повторявшихся ужасных событий; он опасался, что юная леди стала жертвой того, кто погубил Ианфу. Обри сделался мрачен и молчалив и был занят лишь тем, что торопил возничих, дабы из-за промедления не утратить еще одно дорогое существо. Он прибыл в Кале; бриз, словно повинуясь его воле, скоро доставил корабль к берегам Англии. Обри поспешил ступить под кров отчего дома и там, в нежных объятиях своей сестры, как будто позабыл о печальных переживаниях. Если прежде он был привязан к ней как к милому ребенку, то теперь в ее проступавшей женственности он обрел удовольствие дружбы.

Мисс Обри не обладала той чарующей красотой, что приковывает взоры и вызывает восхищение в великосветских гостиных. Ей не был присущ тот поверхностный блеск, который так часто можно встретить в переполненных разгоряченными толпами бальных залах. Легкомыслие никогда не сквозило в ее голубых глазах; в них читалась очаровательная меланхолия, происходившая, казалось, не из несчастья, а из некоего сокровенного чувства, испытываемого душой, которой ведомы иные, более светлые обители. Ее поступь не отличалась той легкостью, с которой девицы преследуют бабочку или устремляются к пестрому цветку, но соответствовала ее всегда спокойному, задумчивому настроению. Когда она бывала одна, ее лицо никогда не озарялось улыбкой радости; но когда брат одаривал ее любовью и забывал в ее обществе о горестях, разрушивших его покой, – кто мог бы променять ее улыбку на улыбку распутницы? Казалось, ее глаза и лицо в такие мгновения озарял свет ее собственной духовной родины. Мисс Обри было около восемнадцати. Ее еще не представили свету: опекуны дожидались возвращения с континента брата, который мог бы оказывать ей покровительство. Решили, что в ближайший же официальный прием при дворе девушка вступит в «этот суетный мир». Обри, конечно, предпочел бы оставаться в своем родном гнезде, предаваясь унынию. Он не испытывал теперь интереса к легкомысленным удовольствиям модных чудаков, так как его ум терзали события прошлого. Тем не менее он согласился пожертвовать собственным покоем ради заботы о сестре. Вскоре они приехали в город и занялись приготовлениями к предстоявшему торжеству.

В залах было многолюдно: собраний не устраивалось давно, и всякий, чье сердце жаждало королевской улыбки, торопился поспеть сюда. Обри приехал вместе с сестрой. Он стоял в стороне, безразличный ко всему вокруг, и вспоминал, что именно здесь он впервые встретился с лордом Рутвеном. Вдруг кто-то крепко сжал ему руку, и знакомый голос произнес: «Помните о своей клятве!» Обри едва нашел в себе силы обернуться, ожидая увидеть восставший из могилы грозный призрак. Неподалеку от него во плоти стоял его прежний спутник. Обри чуть не лишился чувств и был вынужден опереться на руку стоявшего с ним рядом знакомого. Пробравшись сквозь толпу к выходу, он бросился к своей карете и направился домой. Торопливыми шагами ходил он по комнате, стиснув голову руками, словно боялся, что одолевавшие его мысли могут вырваться наружу. Лорд Рутвен снова здесь – события стали принимать ужасный оборот – кинжал – данная лорду клятва… Обри сердился на самого себя, он не верил собственным глазам – возможно ли, чтобы мертвец восстал?! Не воображение ли вызвало призрак человека, о котором он постоянно размышлял? Не может быть, чтобы это случилось наяву. Обри решил не избегать общества. Он хотел было навести справки о лорде Рутвене, но само это имя замирало у него на устах, и ему не удалось собрать никаких сведений. Несколько дней спустя он повез сестру на прием, который устраивала их близкая родственница. Оставив мисс Обри под покровительством почтенной матроны, он уединился в соседней комнате и всецело отдался своим мучительным думам. Наконец, заметив, что общество начинает расходиться, он встряхнулся, воротился в залу и нашел сестру окруженной тесным кольцом беседующих. Пытаясь пробиться к ней, он попросил одного джентльмена уступить дорогу. Тот обернулся – и Обри узнал ненавистные ему черты. Ринувшись вперед, Обри схватил сестру за руку и поспешно вывел на улицу. У входа в ожидании господ теснились слуги. Минуя их толпу, он снова услышал, как знакомый голос шепнул ему: «Помните о своей клятве!» Обри, не осмеливаясь оглянуться, поторопил сестру, и вскоре они оказались дома.

Обри был близок к помешательству. Он и раньше только и думал что о лорде Рутвене, теперь же мысли о воскресшем чудовище целиком поглотили его рассудок. Сестре он почти перестал уделять внимание; напрасно девушка пыталась выяснить у брата, в чем причина его странного поведения. К ее ужасу, Обри бормотал в ответ что-то невнятное. Чем больше он размышлял, тем больше путались его мысли. Данная им клятва ужасала его: может ли он позволить мертвецу бродить по свету и нести погибель близким его сердцу, не пытаясь пресечь его путь? Даже его сестра могла стать жертвой призрака! Но если он нарушит клятву и выскажет свои подозрения – кто поверит ему? Он мог бы своей рукой освободить мир от этого изверга, но тот явно глумился над смертью. Целыми днями Обри просиживал в своей комнате, не видясь ни с кем, кроме сестры. Она приносила ему пищу и со слезами на глазах умоляла хотя бы ради нее поддержать свои силы. Наконец, не вынеся неподвижности и одиночества, он покинул дом и отправился бродить по улицам, чтобы избавиться от преследовавшего его призрака. Заботы о внешности были оставлены; юноша сделался неузнаваем и слонялся по городу, не боясь ни полуденного зноя, ни вечерней сырости. Поначалу он возвращался домой с наступлением сумерек, но потом стал ночевать там, где его одолевала усталость. Сестра, заботясь о его безопасности, заставляла слуг следить за ним, но он ускользал от преследователей быстрее, чем иной – от мысли. Вскоре, однако, его намерения переменились. Тревожась за неосведомленных об опасности друзей и знакомых, которым в его отсутствие угрожала гибель от демона, он решил вернуться в общество, наблюдать за своим врагом и, презрев клятву, предупреждать всех, с кем лорд Рутвен успел сойтись. Но когда он воротился домой, его дикий, испытующий взгляд был настолько поразителен, его внутренняя дрожь столь заметна, что обеспокоенная сестра принялась уговаривать его ради любви к ней не посещать общества, так пагубно на него повлиявшего. Уговоры оказались бесполезны, и тогда опекуны сочли необходимым вмешаться, полагая, что у их подопечного повредился рассудок и что самое время вновь приступить к обязанностям, некогда порученным им родителями Обри.

Желая оградить юношу от оскорблений и страданий, ежедневно испытываемых им на улицах, а также скрыть от сторонних взглядов признаки его вероятного безумия, они пригласили в дом врача, который должен был постоянно за ним наблюдать. Обри почти не замечал его присутствия. Ум его был занят одной-единственной ужасной мыслью. Наконец он стал вести себя так нелепо, что его заперли в комнате. Там он лежал целыми днями, безнадежно погруженный в тоску. Он выглядел истощенным, глаза его приобрели стеклянный блеск. Только в присутствии сестры он преображался, показывая, что не утратил окончательно памяти и способности любить. Когда она заходила к нему, он вскакивал, хватал ее за руки и, устремив на нее взгляд, повергавший ее в отчаяние, заклинал: «Остерегайся его! Если ты все еще любишь меня – не подходи к нему!» Она пыталась узнать, кого же брат имеет в виду, но он только повторял: «О, верь мне, верь!» – и снова погружался в тоску, из которой даже она бессильна была его вывести. Так прошло много месяцев. Год почти истек, Обри сделался не таким рассеянным и мрачным, и опекуны начали замечать, что он по нескольку раз в день пересчитывает что-то на пальцах и при этом улыбается.

Условленный срок близился к концу. Как-то, в последний день года, в комнату к юноше вошел один из опекунов и, обращаясь к врачу, выразил сожаление о том, что тот находится в столь прискорбном состоянии как раз накануне свадьбы мисс Обри. Молодой человек встревожился и спросил, за кого сестра выходит замуж. Собеседники, обрадовавшись, что к Обри возвращается разум, который, как они опасались, навсегда покинул его, назвали имя графа Марсдена. Обри остался доволен, так как подумал, будто речь идет о юном графе Марсдене, с которым он не раз встречался в свете и который был известен своими высокими достоинствами. К удивлению родных, он заявил, что хочет присутствовать на свадьбе сестры, и выразил желание немедленно ее видеть. Опекуны ничего не ответили, но через пять минут она уже была у него в комнате. Растроганный ее нежной улыбкой, Обри обнял сестру и расцеловал в обе щеки, мокрые от слез умиления, вызванных сознанием того, что брат вновь обретает способность любить. Он заговорил с ней, по обыкновению, с нежностью и благословил ее предстоящий союз с человеком столь выдающегося положения и достоинств. Внезапно, заметив медальон у нее на груди, он открыл его и увидел изображение чудовища, которое имело столь долгое влияние на его жизнь. В ярости он схватил портрет, швырнул на пол и принялся топтать ногами. Девушка спросила, чем ему не по нраву ее будущий муж. Обри, вперив в нее безумный взор, схватил ее за руки и умолял дать обещание, что она никогда не станет женой этого монстра, ибо… Но он не мог продолжать – он как будто снова услышал голос, приказывавший ему хранить клятву. Обри с испугом оглянулся, думая, что рядом находится лорд Рутвен, но никого не увидел. Тем временем опекуны и врач, которые все слышали и решили, что у него вновь помутился рассудок,

поспешно вошли в комнату и разлучили его с девушкой, убедив ее удалиться. Обри упал перед ними на колени и заклинал хотя бы на день отложить свадьбу. Те, воображая, что он безумен, всячески постарались успокоить его и ушли.

На следующий день после приема во дворце лорд Рутвен заезжал к Обри, однако он, как и все прочие, не был принят. Услышав о болезни Обри, лорд Рутвен тотчас понял, что он является тому причиной; когда же он узнал, что молодого человека считают безумным, то с трудом смог скрыть от собеседников свое радостное волнение. Он сделался частым гостем в доме былого спутника, прилежно расспрашивал мисс Обри о здоровье брата, выказывал свою привязанность к нему и тем снискал ее расположение. Кто смог бы противостоять его власти? Искусными и опасными речами он описал себя как человека, который ни в одной душе, населяющей этот мир, не находит сочувствия. Он заверял мисс Обри, что стал ценить жизнь лишь с тех пор, как встретил ее, что ему достаточно лишь слышать от нее слова утешения. Иначе говоря, владел ли он в совершенстве искусством змия или такова была воля судьбы, только лорд Рутвен сумел завоевать привязанность девушки. Графский титул, неожиданно доставшийся ему, и сопутствовавшее званию высокое дипломатическое назначение стали поводом к тому, чтобы ускорить свадьбу, несмотря на расстроенное здоровье брата мисс Обри. Брачные узы должны были связать ее и лорда Рутвена накануне его отбытия на континент.

Когда врач и опекуны ушли и оставили Обри одного, он попытался подкупить слуг, но безуспешно. Он попросил перо и бумагу, ему их подали. Несчастный написал письмо сестре, заклиная девушку ее собственным счастьем, честью и памятью покойных родителей, некогда видевших в ней утешение и надежду семейства, отложить хотя бы на несколько часов свадьбу, которую он осыпал самыми тяжкими проклятиями. Слуги обещали доставить письмо по назначению, однако передали письмо врачу, который не счел нужным тревожить мисс Обри бреднями маньяка.

Всю ночь в доме не спали. Обри с ужасом, который легче вообразить, чем описать, понимал, что идут приготовления к свадьбе. Наступило утро, и он услышал, как подъехали экипажи. Он был близок к неистовству. Наконец сторожившие Обри слуги, поддавшись любопытству, потихоньку ушли, и он остался на попечении одной беспомощной старухи. Воспользовавшись случаем, Обри бросился вон из комнаты и через несколько минут был уже в покоях, где собрались все. Первым его заметил лорд Рутвен. Вне себя от злобы, он подскочил к Обри и, схватив несчастного за руку, в безмолвной ярости выволок за дверь. У лестницы лорд шепнул ему: «Помните о клятве! И знайте: если свадьба расстроится, сестра ваша будет обесчещена. Женщины слишком слабы!» С этими словами он толкнул его навстречу сбежавшимся слугам: его уже искали, так как старуха подняла переполох. Обри был сломлен: гнев его, не найдя выхода, разорвал кровеносный сосуд; молодого человека отнесли в его комнату и уложили на постель. Мисс Обри, которая не была свидетельницей его внезапного появления, ничего не сказали: врач боялся волновать ее. Брак был заключен, и молодые уехали из Лондона.

Слабость Обри возрастала; кровоизлияние вызвало симптомы, свидетельствовавшие о приближении смерти. Обри призвал опекунов сестры и, когда часы пробили полночь, во всех подробностях поведал им историю, уже известную читателю. Тотчас после этого он скончался.

Опекуны поторопились вослед мисс Обри, желая защитить ее, но было уже слишком поздно. Лорд Рутвен исчез; сестра Обри утолила жажду ВАМПИРА!

Перевод С. Лихачёвой

17 июня 1816

В 17.. году, решившись посвятить время на обозрение стран, до сих пор редко посещаемых путешественниками, я отправился в путь вместе с одним другом, которого назову здесь Августином Дарвеллом. Он был на несколько лет старше меня, происходил из древней фамилии, был довольно богат и вполне ценил эти преимущества, хотя и не гордился ими. Некоторые особенные обстоятельства его частной жизни сделали его для меня предметом внимания, любопытства и даже уважения: и несмотря ни на отдаляющую холодность обхождения его, ни на порывы беспокойства, которые часто казались в нем близкими к сумасшествию, ничто не могло угасить во мне этих чувств.

Я был еще молод и совсем недавно близко познакомился с ним. Мы воспитывались в одной школе и учились в одном университете, но он опередил меня своими успехами и был уже глубоко посвящен в таинства так называемого «большого света», между тем как я был всего лишь неопытным начинающим. Я много слышал о его прошедшей и настоящей жизни, и хотя в этих слухах было много несообразных противоречий, из суммы их можно было видеть, что он не принадлежит к разряду существ обыкновенных, и, несмотря на всю его скрытность, он всегда оставался человеком заметным. Я не прервал наше знакомство и старался выиграть дружбу его, но последняя казалась недостижима; каковы бы ни были прежние страсти его, некоторые из них, казалось, угасли ныне; другие сосредоточились во глубине сердца. Я имел довольно случаев заметить, что чувства его были сильны; хотя он и владел собою, совершенно их скрыть он не мог. Однако он так умел одной страсти придать вид другой, что всегда было трудно угадать, что потрясает его внутри; выражение же лица его переменялось хотя и разительно, но так быстро, что определить его не было возможно. Какое-то неизлечимое горе, очевидно, терзало его; но было ли причиной его страданий честолюбие, или любовь, или раскаяние, или утрата, или все вместе, или то была природная меланхолия, почти болезненная, – я не мог понять: многие явления говорили в пользу каждой из причин, но, как я уже сказал, все так противоречило одно другому, что ни на одном нельзя было остановиться с уверенностью. Где есть тайна, там обыкновенно предполагают и зло: не знаю, справедливо ли это, но в Дарвелле, безо всякого сомнения, была первая, хотя я никогда не мог определить степени последнего, и, питая к нему уважение, мне всегда было тяжело верить, что оно в нем существует. Мои знаки внимания были приняты довольно холодно; но я был молод и не привык отказываться от своих намерений. Наконец мне удалось завязать с ним более близкое знакомство и приобрести некоторую доверенность, которая рождается от сходства занятий и частых встреч и называется коротким знакомством или дружбою – смотря по понятиям, какие с этими словами связывают.

Дарвелл уже много путешествовал, и я обратился к нему, испрашивая совета о предполагаемом путешествии. Тайным моим желанием было уговорить его ехать вместе, и я имел причины надеяться на это, так как знал его равнодушие к окружавшей его роскоши. Еще прежде я заметил в нем какое-то мрачное беспокойство, которое усиливалось при мысли о странах отдаленных, видимо, оживлявшей дух его. Сначала я говорил намеками, но наконец высказал свое желание: его ответ, хотя и не совсем неожиданный, имел, однако же, для меня всю прелесть нечаянности – он согласился. Устроивши все необходимое, мы отправились в путь. Проехав многие страны полуденной Европы, мы решили посетить Восток, согласно плану нашего путешествия, и происшествие, которым ознаменовалась наша встреча с этими странами, будет главной темой моего рассказа.

Судя по наружности, в ранней юности Дарвелл отличался необыкновенно крепким сложением, однако с некоторого времени силы начали постепенно оставлять его, хотя и не было в нем заметно никаких признаков болезни. У него не было ни кашля, ни жара, однако с каждым днем он видимо ослабевал. В дороге он вел умеренный образ жизни, не изменялся в наружности и не жаловался на усталость, но силы его заметно угасали: час от часу он делался молчаливее, терял сон и наконец так переменился, что я начал сильно беспокоиться о его здоровье. И чем больше, как мне казалось, увеличивалась опасность, тем сильнее возрастало мое беспокойство.

По прибытии в Смирну мы собирались посетить развалины Эфеса и Сард. Видя болезненное состояние Дарвелла, я старался отговорить его от этого намерения, но напрасно: казалось, что-то тяготило его душу; в его поведении появилось нечто торжественное, и я не мог понять, почему он с такой жадностью стремится к поездке, в которой я видел одну только цель – удовольствие – и которая могла повредить больному. Но я больше не возражал ему, и через несколько дней мы отправились в сопровождении местного лекаря и янычара.

Мы миновали половину пути к развалинам Эфеса, оставив позади плодородные окрестности Смирны, и ехали мимо болот и теснин по пустынной дороге, ведшей к нескольким хижинам, стоявшим среди разрушенных колонн храма Дианы, среди голых стен церквей изгнанного христианства и развалин заброшенных мечетей, когда внезапное изнеможение моего товарища вынудило нас остановиться на одном из турецких кладбищ, где только могильные камни, украшенные чалмами, свидетельствовали, что некогда в этой пустыне обитали люди. Единственный виденный нами караван-сарай остался далеко позади, впереди же не было ни намека на селение, ни даже хижины, к которой мы могли бы стремиться. Окружавшее нас обиталище мертвых, по-видимому, было единственным убежищем для моего несчастного друга, самою судьбою, казалось, приведенного в это жилище. В таком положении я отыскивал глазами место, где бы можно было отдохнуть, и взгляду представилось не похожее на обычные магометанские кладбище. Кипарисов было мало, и они росли, изрядно рассеянные по всему пространству; могильные камни по большей части заросли и изгладились от времени. Едва держась на ногах, Дарвелл облокотился на один из огромных валунов, покоившийся в сени могучего кипариса. Моего бедного друга мучила жажда.

Я сомневался в возможности найти источник и готовился идти его отыскивать, но он просил меня остаться; и, обратившись к Сулейману, нашему янычару, который спокойно курил подле нас трубку, сказал:

– Сулейман, вербана су [Принеси воды (турецк.).], – и с большой обстоятельностью принялся описывать место в ста шагах вправо от нас, где был небольшой источник для верблюдов.

Янычар повиновался.

– Откуда вы знаете это место? – спросил я у Дарвелла удивленный.

– По нашему положению, – отвечал он, – вы сами можете видеть, что некогда это место было населено и потому поблизости непременно должен находиться источник. Однако я был здесь и прежде.

– Вы были здесь прежде! Почему же вы никогда об этом не говорили? И что можно искать здесь, где и остановиться может заставить только необходимость?

Мой вопрос остался без ответа. Между тем Сулейман возвратился с водой, оставив лекаря с лошадьми у источника. Свежая влага, казалось, на минуту оживила Дарвелла; у меня появилась надежда продолжать путь или по крайней мере возвратиться назад, и я сказал ему об этом. Он молчал и, казалось, собирал силы для того, чтобы говорить. Наконец он сказал:

– Здесь лежит конец моего путешествия и моей жизни. Я пришел сюда затем, чтобы умереть, но перед смертью… я хочу, чтобы вы исполнили мое последнее желание… просьбу… Исполните ли вы?

– Не сомневайтесь. Но у меня есть еще надежда…

– У меня нет ни надежды, ни желания продолжать эту жизнь; прошу только одного – ни одно живое существо не должно знать о моей смерти.

– Надеюсь, что этого не потребуется, когда вы выздоровеете…

– Нет! Это должно свершиться. Обещайте!

– Обещаю.

– Клянитесь всем, что вам… – Тут он произнес торжественную клятву.

– В этом нет необходимости. Я и без того исполню ваше желание, а сомневаться во мне, значит…

– Я не могу поступить иначе. Вы должны поклясться.

Я произнес клятву: это, казалось, облегчило его. Он снял с руки перстень, на котором было изображено несколько арабских букв, и подал мне.

– В девятый день месяца, – продолжал он, – ровно в полдень: какого угодно месяца, но непременно в девятый день, бросьте этот перстень в соленые источники, впадающие в Элевзинский залив. На другой день, в тот же самый час, придите к развалинам храма Цереры и один час подождите.

– Для чего же?

– Увидите.

– В девятый день месяца?

– В девятый.

Когда я заметил, что и теперь девятый день месяца, он изменился в лице и замолчал. Когда он сел, очевидно, ослабев еще больше, неподалеку от нас на один из могильных камней опустился аист со змеею в клюве и, не пожирая добычу, устремил на нас взгляд своих глаз. Не знаю, что побудило меня прогнать его, но моя попытка оказалась тщетной; совершив несколько кругов в воздухе, аист возвратился на то же самое место. Дарвелл улыбнулся, указал на птицу и сказал – не знаю, мне ли или самому себе:

– Славно!

– Что вы хотите сказать?

– Ничего. Сегодня вечером похороните меня здесь, на том самом месте, где сейчас сидит эта птица. Остальные мои желания вам известны.

Потом он начал рассказывать мне о различных способах, как лучше всего скрыть его смерть, и под конец воскликнул:

– Видите эту птицу?

– Вижу.

– И змею, извивающуюся у нее в клюве?

– Вижу; тут нет ничего удивительного, ведь это ее обычная добыча. Но странно, что аист не съедает змею.

Судорожная улыбка мелькнула на его лице, и слабым голосом он сказал:

– Еще не время!

Между тем аист улетел. Не больше двух минут я провожал его глазами, когда вдруг почувствовал, что тяжесть Дарвелла увеличивается на моем плече; оборотился взглянуть на него и увидел, что он уже умер!

Меня поразила его внезапная смерть, сомневаться в которой не было возможности, так как через несколько минут он почти совершенно почернел. Такую скорую перемену я приписал бы яду, если бы не знал, что отравить его втайне от меня было невозможно. Солнце садилось, тело начинало разлагаться, и нам осталось только исполнить его последнюю волю. С помощью Сулейманова ятагана и моей сабли мы вырыли могилу на месте, назначенном Дарвеллом; земля, уже заключавшая в себе труп какого-то магометанина, подавалась без труда. Мы копали так глубоко, как нам позволяло время, и, засыпав сухой землей останки таинственного существа, так недавно умершего, мы вырезали несколько зеленых дернин среди поблекшей равнины, окружавшей нас, и ими прикрыли могилу.

Пораженный горестью и удивлением, я не мог плакать…

Перевод Петра Киреевского

Занавес поднялся. Во время увертюры должна была звучать гроза. Действие начиналось в пещере Стаффа. Мальвина спала на могиле. Оскар сидел на другой. В третьей лежал лорд Рутвен, который должен был выйти из нее в определенный момент. Роль Мальвины исполняла мадам Дорваль; Оскара, или ангела брака, – Моэссар; лорда Рутвена, или Вампира, – Филипп.

Увы! Кто мог знать в тот момент, когда я жадно заглядывал за занавес, рассматривая всю сцену, декорации и персонажей, что я буду присутствовать на похоронах Филиппа, увижу мадам Дорваль на смертном одре и коронацию Моэссара?

В прологе был еще один ангел, по имени Итуриэль, ангел луны, беседующий с ангелом брака. Его играла мадемуазель Денотт. Я не знаю, жива она сейчас или мертва… Повествование переключалось от ангела брака к ангелу луны, двум ангелам, которые носили одинаковые доспехи и могли принадлежать к одной семье.

Мальвина заблудилась во время охоты, буря привела ее в ужас, и она укрылась в пещере Стаффа. Не в силах больше бодрствовать, она заснула на могиле. Ангел брака присматривал за ней. Ангел луны, соскользнувший по лучу бледной богини сквозь трещины базальтовой крыши, спросил, почему ангел брака сидит там и как получилось, что в гроте Стаффа оказалась эта молодая девушка.

Ангел брака ответил, что Мальвина, сестра лорда Обри, должна была выйти замуж за лорда Марсдена на следующий день и он был призван из-за важности этого события. Причиной печали, отразившейся на его лице, пока он молчаливо созерцал прекрасную обрученную девушку, было осознание несчастий, уготованных ей, которой суждено попасть из объятий любви в объятия смерти. Тогда Итуриэль начал понимать.

– Объяснись, – сказал Итуриэль, – правда ли, что иногда приходят [являются] ужасные призраки…

Мой сосед задрожал, будто во сне его укусила змея.

– Являются? – он воскликнул. – Являются?

По всему театру раздались крики «Тише!», и я громко потребовал того же, потому что был очарован этим вступлением.

Ангел луны, прерванный на середине фразы, бросил сердитый взгляд на оркестр и продолжил:

– Правда ли, что ужасные призраки приходят [являются] под предлогом права на брак, чтобы высосать кровь из шеи робких девушек?

– Являются! являются! являются! – пробормотал мой сосед.

Новые требования тишины заглушили его восклицание, которое, надо признаться, на этот раз было менее смелым и менее пугающим, чем первое.

Оскар ответил:

– Да! И эти чудовища зовутся вампирами. Сила, чьи непостижимые законы нам не позволено подвергать сомнению, позволила некоторым несчастным существам, мучающимся от наказаний из-за своих преступлений на этой земле, наслаждаться ужасающей властью, которую они предпочитают брачному ложу и колыбели. Иногда их грозные фигуры являются облаченными в отвратительный облик, которым их наделила сама смерть, другим, пользующимся большей благосклонностью, поскольку их служба короче, а будущее более пугающее, разрешено вновь облачиться в плотское одеяние, утраченное в гробнице, и вновь предстать перед живыми в том теле, которым они прежде обладали.

– И когда же появляются эти чудовища? – спросил Итуриэль.

– В первый час зари они просыпаются в своих гробницах, – ответил Оскар. – Когда звук ее звонких ударов затихает среди горного эха, они ложатся обратно в свои вечные могилы. Но среди них есть один, над которым моя власть ограничена… Что я говорю?.. Сама Судьба никогда не сможет отказаться от своих решений!.. После того, как он принес опустошение в двадцать стран, всепобеждающая и вечная кровь, поддерживающая его ужасное существование, обновляла его жизненную силу… через тридцать шесть часов, в час ночи, он должен, наконец, быть уничтожен и наказан за бесконечную череду преступлений, если только к этому времени список его жертв не пополнится еще одной.

– Боже мой! Подумать только, сочинить такую пьесу! – пробормотал мой сосед.

Как по мне, он был излишне критичен, поскольку этот диалог показался мне изложенным в самом изысканном стиле, какой только можно вообразить. Пролог продолжался. Несколько человек, слышавшие моего соседа, шепотом высказались по поводу наглости этого неутомимого нарушителя.

Излишне говорить, что юная нареченная, спящая на могиле, была невинной героиней, которой было суждено стать невестой вампира, и если у публики были какие-либо сомнения, все они исчезли после последней сцены пролога.

– Что я слышу? – спросил Итуриэль. – Разговор с тобой надолго задержал меня в этих пещерах.

Когда ангел луны задает этот вопрос, раздается серебристый бой далеких часов, отбивающих час, и эхо повторяет его вновь и вновь.

– Останься и смотри.

Гробницы открываются в назначенный час, бледные тени наполовину поднимаются из своих могил, а затем снова скрываются под монументальными камнями, когда затихает эхо.

Призрак, закутанный в саван, выходит из гробницы, наиболее приметной из всех. Его лицо открыто, он скользит к месту, где спит мисс Обри, и восклицает:

– Мальвина!

Оскар:

– Отойди.

– Она принадлежит мне!

Оскар обнимает спящую девушку.

– Она принадлежит Богу, а ты скоро уйдешь в небытие.

Призрак удаляется, но угрожающе повторяет:

– В небытие.

Итуриэль пересекает сцену в облаке.

Сцена меняется и представляет собой квартиру в доме сэра Обри.

– Абсурд! абсурд! – воскликнул мой сосед.

Я был с ним совершенно не согласен. Постановка показалась мне великолепной, я ничего не мог сказать о Мальвине, потому что она не произнесла ни слова, но Филипп, несмотря на свою бледность, был чрезвычайно хорош, Моэссар – тоже. Более того, какой бы грубой она ни была, постановка отсылала к романтизму – почти неизвестному в то время движению. В этом вмешательстве нематериальных и сверхъестественных существ в человеческую судьбу было нечто фантасмагорическое, угождающее моему воображению. Пьеса началась.

Сэр Обри (вскоре читатель поймет, почему я выделяю слово сэр) – сэр Обри познакомился в Афинах с лордом Рутвеном, состоятельным английским путешественником, и они стали друзьями. Во время своих блужданий по Парфенону и мечтаний на берегу моря они думали о том, как еще сильнее скрепить свою дружбу и, при условии согласия Мальвины, решили заключить союз между молодой девушкой, которая чувствовала себя как дома в замке Стаффа, и благородным путешественником, который стал самым близким другом ее брата. К несчастью, во время поездки в пригород Афин, в которую Обри и Рутвен отправились, дабы присутствовать на тайной церемонии свадьбы, организованной лордом Рутвеном, на спутников напали разбойники. Охрана ловко обратила убийц в бегство; но лорда Рутвена успели смертельно ранить. Его последним желанием была просьба положить его на холм, залитый лунным светом. Обри выполнил эту просьбу и положил умирающего на указанное место. Когда глаза его друга навечно закрылись, а дыхание испарилось, Обри отправился искать своих разбежавшихся слуг, но, вернувшись с ними спустя час, он обнаружил, что тело исчезло. Он предположил, что тело унесли убийцы, чтобы уничтожить все следы своего преступления.

Вернувшись в Шотландию, он сообщил о смерти лорда Рутвена его брату, лорду Марсдену, и рассказал ему о близких отношениях, возникших между ними во время путешествий. Марсден заявил о вступлении в права своего брата и предложил жениться на Мальвине, если она согласится на эту замену. Мальвина, которая не знала ни того, ни другого, не возражала ни против притязаний лорда Марсдена, ни против пожеланий своего брата.

Объявили о приходе лорда Марсдена. Мальвина находится в легком смущении, которое, подобно утреннему туману, всегда окутывает сердца молодых девушек при появлении жениха. Обри, вне себя от радости, бросается его приветствовать, но, увидев, издает возглас удивления. Перед ним стоит не лорд Марсден, – человек, доселе неизвестный, – это его друг лорд Рутвен!

Изумление Обри велико, но всему нашлось объяснение. Рутвен тогда не умер, а лишь упал в обморок, и прохлада ночного воздуха привела его в сознание. Возвращение Обри в Шотландию было слишком поспешным, и Рутвен не успел послать ему весточку, но как только он поправился, то сразу же отправился в Ирландию и обнаружил, что его брат умер. Он унаследовал его имя и его состояние, и под этим именем, с состоянием вдвое большим, чем у него было раньше, он предложил Мальвине руку и сердце и радовался в предвкушении радости, которую он доставит своему дорогому Обри своим новым появлением перед ним. Рутвен очарователен: его друг не переоценил его. Они с Мальвиной произвели друг на друга настолько благоприятное впечатление, что под предлогом очень срочных дел он попросил разрешения жениться на ней в течение ближайших суток. Мальвина продемонстрировала достаточное сопротивление, прежде чем согласиться. Они отправляются в замок Марсден. Занавес опускается.

Теперь я наблюдал за своим соседом почти так же внимательно, как за пьесой.

Когда занавес опустился, он издал презрительное восклицание, сопровождаемое глубоким вздохом.

– Вздор! – произнес он.

Я воспользовался моментом, чтобы возобновить наш разговор.

– Извините, месье, – сказал я, – но в конце пролога вы сказали: «Какой абсурд!»

– Да, – ответил мой сосед, – полагаю, я действительно это сказал; или, если я этого не говорил, то определенно так подумал.

– Значит, вы порицаете появление сверхъестественных существ в пьесе?

– Вовсе нет, напротив, я чрезвычайно восхищаюсь этим. Все великие мастера широко использовали этот прием: Шекспир в «Гамлете», «Макбете» и «Юлии Цезаре»; Мольер в «Дон Жуане, или Каменном пире», который ему скорее следовало бы назвать «Каменный гость», чтобы это название было действительно выразительным; Вольтер в «Семирамиде», Гёте в «Фаусте». Нет, напротив, я очень одобряю сверхъестественное, потому что я верю в него.

– Что?! Вы верите в сверхъестественное?

– Совершенно определенно.

– В повседневной жизни?

– Конечно. Каждое мгновение мы тесно связаны с существами, которые нам неизвестны, потому что они невидимы для нас: они присутствуют в воздухе, огне, земле. Сильфы, гномы, водяные, хобгоблины, привидения, ангелы, демоны летают, плавают, ползают и прыгают вокруг нас. Что есть эти падающие в ночи звезды, метеоры, которым астрономы тщетно пытаются найти объяснение и о причинах появления которых они не могут ничего узнать, как не ангелы, доставляющие Божьи приказы из одного мира в другой? Когда-нибудь мы все это увидим.

– Вы сказали, мы это увидим?

– Я убежден в этом.

Затем раздались три удара, и занавес поднялся, являя вход в усадьбу, цепь заснеженных гор и окно. Усадьба, представленная на сцене, принадлежала замку Марсден.

Пока Рутвен готовился к женитьбе на Мальвине, Эдгар, один из его вассалов, женился на Ловетте. Ловетта была самой красивой, самой прелестной и самой грациозной невестой, какую только можно вообразить: ее играла двадцатилетняя Дженни Верпре.

Лорд Рутвен, который действительно любил Мальвину, предпочел бы пить кровь чужой жены, чем своей собственной, поэтому он охотно откликнулся на просьбу Эдгара присутствовать на его свадьбе. Бракосочетание состоялось. Видно, как лорд Рутвен садится: танцы вот-вот начнутся, выходит бард с арфой; он был гостем в каждом замке, поэтом, приглашенным на каждую свадьбу. Он узнал Рутвена, который не обратил на него внимания, так как был занят тем, что глазел на бедную Ловетту.

Первый куплет песни барда вызвал гнев лорда Рутвена, который увидел в нем предупреждение, адресованное Ловетте, и побоялся, что его жертва ускользнет от него. Он отвел свой чарующий взгляд от молодой девушки и яростно смотрел на барда, который беззаботно продолжал свою песню.

В третьем куплете Ловетта спасется от вампира. Поэтому барду, который на самом деле является переодетым ангелом брака, нельзя позволять петь этот куплет. Лорд Рутвен жалуется, что песня навевает печальные воспоминания, и отсылает старика прочь.

С приближением ночи нельзя терять ни минуты, поскольку, если он не успеет выпить кровь девушки до часа ночи, он умрет. Ему нужна встреча с Ловеттой. Она с радостью отказалась бы, но Эдгар боится вызвать неудовольствие своего господина, который, оставшись наедине с Ловеттой, пытается соблазнить ее, клянется ей в любви и вкладывает в ее руку кошелек, полный золота. В этот момент раздается игра на арфе и припев песни:

Потом все встают и начинаются танцы. Где-то к их середине уставшая Ловетта уходит, Рутвен, который не выпускал ее из виду, следует за ней. Вскоре Эдгар замечает, что ни Ловетты, ни его господина здесь нет. Он тоже уходит. Из-за кулис доносятся крики; Ловетта выбегает в ужасе; раздается пистолетный выстрел: лорд Рутвен, смертельно раненный, падает на сцену.

– Он пытался обесчестить мою невесту! – восклицает Эдгар, в руке которого все еще дымится пистолет.

Обри бросается к раненому мужчине. Лорд Рутвен все еще дышит; он просит оставить его наедине со своим другом. Все уходят.

– Одно последнее обещание, Обри, – говорит лорд Рутвен.

– О, проси что угодно, хоть забери мою жизнь!., мне будет невыносимо без тебя, – отвечает Обри.

– Друг мой, я всего лишь прошу тебя сохранить это в тайне в течение двенадцати часов.

– Двенадцати часов?

– Обещай мне, что Мальвина ничего не узнает о том, что произошло, и что ты не будешь мстить за мою смерть до того, как пробьет час ночи… Клянись хранить тайну моих последних слов!..

– Клянусь! – говорит Обри, протягивая руки. Из-за облаков появляется луна и ослепительно сияет, когда Рутвен произносит свои последние слова.

– Обри, – говорит Рутвен, – королева ночи проливает на меня свет в последний раз… Позволь мне увидеть ее и принести мои последние обеты небесам!

При этих словах Рутвен запрокидывает голову. Затем Обри с помощью отца Ловетты относит мертвеца к скалам вдалеке, целует ему руку в последний раз и удаляется вместе со стариком. В этот момент луна полностью заливает тело Рутвена своим светом и освещает замерзшие горы…

Занавес опускается, и весь зал восторженно аплодирует, за исключением моего соседа, который вновь ворчит себе под нос. Такая явная неприязнь к пьесе, которая, на мой взгляд, была вполне интересна, поразила меня, и исходила она от человека, который показался мне таким доброжелательным. Как я уже упоминал, он не просто довольствовался непрерывными замечаниями, но, что еще хуже, в течение всей последней сцены он в возмутительной манере играл ключом, который несколько раз подносил к губам.

– Право же, месье, – сказал я, – по-моему, вы очень строги к этой пьесе.

Мой сосед пожал плечами.

– Да, месье, я знаю это, и тем более потому, что автор считает себя гениальным человеком, талантливым и обладающим хорошим стилем, но он обманывает себя. Я видел эту пьесу, когда ее ставили три года назад, и теперь я увидел ее вновь. Что ж, я могу повторить то, что сказал тогда: пьеса скучная, лишенная воображения, неправдоподобная. Посмотрите, как он заставляет действовать вампиров! И затем, сэр Обри! Никто не говорит сэр Обри. Обри – это фамилия, и титул «сэр» используется только перед крестным именем. Ах! Автор был мудр и сохранил анонимность, поступая так, он проявил благоразумие.

Я воспользовался моментом, когда мой сосед остановился перевести дух, и спросил:

– Месье, вы только что сказали: «Посмотрите, как он заставляет действовать вампиров!» Ведь так? Я не ошибся?

– Нет.

– Выражаясь подобным образом, вы создали у меня впечатление, что вы верите в их реальное существование.

– Конечно, они существуют.

– Вы, случайно, когда-нибудь их видели?

– Конечно, я их видел. Своими собственными глазами, как Орган и Тартюф.

– И где же?

– В Иллирии.

– В Иллирии? О! Вы были в Иллирии?

– Три года.

– И вы видели там вампиров?

– Иллирия, как вам должно быть известно, является исторической родиной вампиров, как Венгрия, Сербия и Польша.

– Нет, я не знал… Я ничего не слышал об этом. Где именно были вампиры, которых вы видели?

– В Спалатро[12]. Я жил у хорошего человека, ему было шестьдесят два. Он умер. Через три дня после своих похорон он явился ночью своему сыну и попросил еды: сын дал ему все, что он хотел, старик съел это, а затем исчез. На следующий день его сын рассказал мне об этом визите и заявил, что уверен в том, что его отец явится еще не один раз, и попросил меня следующей ночью встать у окна, чтобы видеть, как он входит и выходит. Мне очень хотелось увидеть вампира. Я ждал у окна, но в ту ночь он не пришел. Опасаясь, как бы я не впал в уныние, сын уверил меня, что старик, вероятно, придет следующей ночью. Я вновь встал у своего окна, и действительно, ближе к полуночи появился старик – я безошибочно узнал его. Он шел со стороны кладбища быстрым шагом, но его шаги были беззвучны. Подойдя к двери, он постучал три раза: удары по дубу звучали звонко, как будто по нему били костью, а не пальцем. Сын открыл дверь, и старик вошел…

Я слушал эту историю с большим вниманием и начал предпочитать антракт тому, что разыгрывалось на сцене.

– Мое любопытство было слишком сильным, чтобы я мог отойти от окна, – продолжал мой сосед, – там я и остался. Полчаса спустя старик вышел; он отправился туда, откуда пришел, то есть в направлении кладбища. В тот момент, когда он исчез за углом, открылась моя дверь. Я обернулся и увидел сына. Он был очень бледен. «Ну что, – сказал я, – значит, приходил ваш отец?» – «Да… Вы видели, как он входил?» – «Как входил и выходил… Что он делал сегодня?» – «Он попросил у меня еды и питья, как и на днях.» – «И он ел и пил?» – «Да, ел и пил… Но это еще не все… меня кое-что беспокоит. Он сказал мне…» – «О! Он просил что-то еще, кроме еды и питья?» – «Да, – сказал он мне, – это уже второй раз, когда я прихожу и ем с тобой. Теперь твоя очередь прийти и поужинать со мной». – «Дьявол!..» – «Я должен ожидать его послезавтра в тот же час». – «Черт возьми!» – «Да-да, это-то меня и беспокоит». Буквально через день его нашли мертвым в постели! В тот же день два или три жителя деревни, которые тоже видели старика и разговаривали с ним, заболели и умерли. Все сошлись во мнении, что старик стал вампиром. Меня допрашивали, я рассказал обо всем, что видел и слышал. Правосудие потребовало провести осмотр кладбища. Они вскрыли могилы всех, кто умер за последние шесть недель: каждый труп уже начал разлагаться. Но когда они пришли к могиле Кисилова – так звали старика – они увидели, что его глаза открыты, губы красны, легкие дышат, хотя он был неподвижен, как при смерти. Они вогнали кол в сердце, он издал громкий крик, и изо рта хлынула кровь, затем они положили его на вязанку дров, сожгли и развеяли пепел по четырем сторонам… Вскоре после этого я покинул страну. Я не знаю, стал ли вампиром и его сын.

– Почему он тоже должен был стать вампиром? – спросил я.

– О! Потому что это участь всех тех, кого кусает вампир, – становиться вампирами.

– Право же, вы говорите об этом так, как будто это общеизвестный факт.

– Но на самом деле это известный, зарегистрированный и твердо установленный факт! Вы сомневаетесь в этом?.. Прочтите «Трактат о явлениях» Дома Кальме, том И, с. 41 и далее; вы найдете запись за подписью хаднаги (судьи) Барриавара и старейшин-гайдуков; далее – Баттив, обер-лейтенант полка Александра Вюртембергского; Клерктингер, хирург полка Фюрстенбергского и три других хирурга. Голтшиц, капитан в Слоттатсе, утверждал, что в 1730 году, спустя месяц после смерти некоего гайдука по имени Арнольд Паоле, жившего в Медрейга и раздавленного упавшей телегой, груженной сеном, скоропостижно скончались четыре человека и по характеру смерти, в соответствиями с представлениями, царившими в стране, было очевидно, что они стали жертвами вампира. Затем вспомнили, что при жизни этот Арнольд Паоле часто рассказывал, что в окрестностях Косово на турецко-сербской границе его сильно мучил турецкий вампир. Царило убеждение, что тот, кто имел дело с вампиром при жизни, после смерти сам становился вампиром, но он решил уберечь себя от такой судьбы, поедая землю с могилы вампира и растирая себя его кровью – однако эти меры предосторожности не помешали ему обратиться. Поскольку умерло четыре человека, подумали, что это его рук дело. Через сорок дней после погребения труп его выкопали и признали за вампира, так как нашли, что тление нисколько не коснулось его тела, его волосы, ногти и борода отросли, в венах текла совершенно свежая кровь, которая сочилась из всех частей его тела так, что вся одежда была окровавлена. Хаднаги, судебный пристав, ранее сталкивался со случаями вампиризма и в присутствии тех, кто выкапывал тело, приказал вогнать очень острый кол в сердце упомянутого Арнольда Паоле, и все это время с его губ срывался ужасный крик, словно он был жив. После ему отрубили голову и сожгли труп, то же самое проделали и с телами четырех или пяти его жертв, чтобы они, в свою очередь, не стали причиной смерти других. Но ни одна из этих предосторожностей не предотвратила нового случая пять лет спустя, примерно в 1735 году, когда семнадцать человек, живших в одной деревне, пали жертвами вампира, некоторые без каких-либо проявлений, другие после двух-трех дней мучений. Среди них была молодая девушка Страноска, дочь гайдука Иероницо, которая отправилась в постель совершенно здоровая, а проснулась посреди ночи, дрожа всем телом и издавая страшные вопли о том, что сын гайдука Милло, умерший девять недель назад, пытается задушить ее. После этого она стала чахнуть и умерла спустя три дня. А ее слова о сыне Милло заставили их заподозрить его в вампиризме: они выкопали его тело и никаких сомнений не осталось. В ходе длительного расследования выяснили, что покойный Арнольд Паоле убил не только четырех человек, о которых уже упоминалось, но и множество животных. Так как люди ели мясо этих животных, то и сами делались вампирами, что и произошло с сыном Милло. Было решено выкопать всех, кто умер после определенного числа, среди примерно сорока трупов обнаружили семнадцать, имевших все признаки вампиров. Им пронзили сердца, отрезали головы, затем сожгли их, а тела бросили в реку.

– Дорого ли стоит книга, содержащая эти доказательства, месье?

– Совсем нет! Вы найдете ее где угодно, в двух томах, по 480 страниц каждый. Она обойдется вам от сорока су до трех франков.

– Спасибо, я с удовольствием куплю экземпляр.

– А теперь вы позволите мне удалиться?.. Три года назад третий акт показался мне довольно плохим; сегодня он покажется мне еще хуже.

– Если вам действительно пора, месье…

– Да, действительно, вы должны меня отпустить…

Я знал, что было бы неприлично задерживать моего соседа. Хотя разговор с ним, который за короткое время охватил широкий круг тем, был приятным и назидательным для меня, было очевидно, что он не мог бы сказать того же со своей стороны. Я ничему не мог его научить, я был невежей во всем, что знал он. Поэтому я стушевался, вздыхая, не решаясь спросить его, кто он…

Я с сожалением наблюдал, как он удаляется: смутное предчувствие подсказывало, что, оказав мне столько услуг, этот человек мог бы стать одним из моих самых близких друзей. Антракт, проведенный с ним, оказался гораздо интереснее, чем сама пьеса.

К счастью, прозвенел звонок к началу третьего акта, и антракт подошел к концу.

Единственным чувством, которое я испытал, когда мой сосед ушел, было чувство абсолютного одиночества в этом огромном здании. Поэтому я полностью сосредоточился на пьесе. Мог ли я судить ясно? Нет, конечно, пока нет: «Вампир» был одной из первых мелодрам, которые мне довелось посмотреть.

Третий акт был всего лишь повторением того, что произошло в первом. Рутвен, которого его друг Обри считал погибшим на ферме Марсдена, вновь ожил под поцелуями луны – сущий могильный Эндимион. Он вернулся в замок раньше брата Мальвины и настоял на женитьбе; когда Обри прибыл, то увидел, что невеста наряжена, а часовня подготовлена. Он подошел к своей сестре, чтобы сообщить ей ужасную новость о смерти ее жениха, и, пораженная его бледностью и отчаянием, Мальвина воскликнула:

– Дорогой брат, что случилось?.. Ради всего святого, расскажи мне все!

– Тогда соберись с духом, – сказал Обри.

– Ты меня пугаешь! – воскликнула Мальвина. Затем, повернувшись к двери, – Милорд давно приехал.

– Поскольку я должен разбить твое сердце, знай, что все мои планы рухнули. Ужасное, непредвиденное событие лишило нас: меня – друга, тебя – мужа!.. Несчастный Рутвен…

В этот момент Рутвен вышел вперед, схватил Обри за руку и сказал ему мрачным голосом:

– Помни о своей клятве!

При этих словах, как раз в тот момент, когда вся публика разразилась аплодисментами, из одной ложи раздался громкий свист. Я обернулся, и все в оркестре и в партере тоже. Аплодирующие поднялись толпой и закричали: «Выведите его!» Но свистун продолжал свистеть, спрятавшись в своей ложе и укрывшись за перегородкой как за неприступным валом. Не знаю почему, но я решил, что это был мой сосед, который наконец-то удовлетворил свое желание высмеять пьесу, вызывавшую у него отвращение на протяжении всего вечера. Спектакль прервался: Филипп, мадам Дорваль и Териньи стояли на сцене, не в силах вымолвить ни слова, крики «Выведите его!» стали еще громче, кто-то послал за полицейским.

Всмотревшись в ложу, я увидел сквозь прутья решетки силуэт досаждающего свистуна. Это действительно был мой сосед. Прибыл сотрудник полиции. Несмотря на все протесты, свистуна выпроводили из театра, а пьеса возобновилась под топот и крики «браво».

Пьеса подходила к концу. Обри скрутили слуги лорда Рутвена и увели его от Мальвины, она осталась без защиты. Рутвен схватил ее; открылась дверь – дверь часовни, освещенной для ночного бракосочетания. Мальвина не решается заключить брак без своего брата, но Рутвен становится все более настойчивым; ибо если кровь юной девушки не даст ему новую жизнь в течение нескольких минут, он будет уничтожен, как и предсказывал ангел брака! Внезапно в часовне появляется Обри, вырвавшийся из рук своих стражей, он останавливает свою сестру и умоляет ее не продолжать. Рутвен вновь напоминает Обри о его клятве.

– Да, – говорит Обри, – но вот-вот пробьет час, когда я смогу все рассказать.

– Негодяй! – кричит Рутвен, выхватывая кинжал. – Если ты произнесешь хоть слово…

– Ты получишь ее только через мой труп! – кричит Обри, усиливая сопротивление.

– Что ж, тогда вы оба погибнете! – говорит Рутвен.

Еще чуть-чуть, и он ударит Обри. Пробивает час; Мальвина падает в обморок в объятиях Бригитты; гремит гром.

– Погиб! Уничтожен! – кричит Рутвен.

Он роняет свой кинжал и пытается сбежать. Тени поднимаются из-под земли и уносят его; ангел-разрушитель появляется в облаке; сверкает молния и Рутвен окончательно исчезает среди теней.

Торжественные тона старых кафедральных часов пробили полночь. Воздух был густым и тяжелым. Странная, похожая на смерть тишина пропитала природу. И как при зловещем штиле, который предшествует многим ужасным стихийным бедствиям, силы элементов приостановили свою обычную деятельность, собирая мощь для сокрушительного удара. Издалека донесся первый и слабый раскат грома. Как сигнальный выстрел, возвещающий начало грандиозной битвы, он пробудил ветра войны от летаргического сна, и безумный, невесть откуда взявшийся ураган пронесся над городом, произведя за четыре-пять минут столько разрушений, что их хватило бы на полвека обычной истории.

Будто гигант подул на игрушечный город, разметав крыши домов горячим порывом ужасного дуновения. Ветер стих так же внезапно, как и возник, но после него стало еще тише и холоднее, чем прежде.

Спавшие пробудились, думая, что услышанный ими вой был криком химер из кошмаров. Дрожа от страха, люди вновь пытались уснуть.

А вокруг стояла тишина – тишина могилы. И ничто не нарушало магии безмолвия. Но что это? Странный шуршащий звук, будто топот ног миллионов эльфов. Нет, это был град. Настоящая буря обрушилась на город. С деревьев вперемешку с сучьями срывало листья. Окна, встретившие прямую атаку шквала ледяных комков, разбились вдребезги, а похищенная тишина, еще миг назад поражавшая своей интенсивностью, сменилась шумом, который в своем апогее заглушал все крики удивления и испуга, вырывавшиеся из уст людей, в чьи дома врывалась буря.

Время от времени внезапные порывы ветра, задувавшие сбоку, на секунду подвешивали миллионы градин в воздухе, но затем они с удвоенной силой неслись в каком-то другом направлении для свершения нового зла.

О, как ярилась эта буря! Град, дождь и ветер! То была воистину пугающая ночь.

«Будешь ли ты спать вечно? Неужели ты никогда не очнешься, любовь моя, но отныне упокоишься навеки после столь краткого земного пути? О, вернись ко мне вновь! И принеси с собой животворящую зарю надежды тому, кто с тех пор, как ты покинула его, омрачен чернейшей из теней! Что же? Ты умолкла, ты навсегда безответна? Твой друг скорбит, но ты его не слышишь?

Он льет горькие, жгучие слезы, но ты почила, тебе нет дела до его скорби? Он в отчаянии, и ты больше не раскроешь ему объятья, даровав ему приют от горя? Скажи, неужто бледный саван стал тебе милей, чем вуаль невесты? Теплее ли узилище могилы, чем любовное ложе? Руки твои охотно простерты навстречу призраку смерти, но не твоему возлюбленному супругу? О! Вернись, любимая, и вновь прильни к моей трепетной, безутешной груди»! – с такими словами оплакивал Вальтер Брюнхильду, предмет его юной, страстной любви; так он рыдал над ее могилой в полночный час, когда царящий в тревожном эфире дух шлет сонмища чудовищ меж небом и землей и тени их несутся под луной, подобно диким, беспокойным мыслям, теснящимся в грешной груди; так он скорбел среди высоких лип у ее могилы, и голова его покоилась на холодном камне.

Владетельный сеньор Вальтер Бургундский на заре своей юности был сражен прелестями пленительной Брюнхильды, несравненной красотой превосходившей всех своих соперниц; струившиеся по ее плечам локоны были чернее ночи, оттеняя сияющий блеск ее изящной фигуры; густой румянец на щеках был подобен западному небу; глаза не были подобны драгоценным камням, чей бледный огонь озаряет ночную тьму, чья неизмеримая глубина рождает в душе мысли о вечном – скорее, их лучистый свет озарял этот мир, зажигая сердца его сынов пламенем радости и любви. Брюнхильда стала супругой Вальтера, и они были равно воспламенены любовью и преданы друг другу, отдаваясь наслаждениям страсти, позабыв обо всем вокруг, качаясь на волнах ее чарующих грез. Тревожились они лишь о том, чтобы ничто не пробудило их от забвения, молясь о том, чтобы оно длилось вечно. Но тщетны те желания, что противоречат воле судьбы! С тем же успехом можно желать, чтобы планеты покинули путь, предначертанный им вечностью. Недолго длилась их безумная страсть; нет, она не остывала постепенно, сменившись безразличием – смерть похитила возлюбленную Вальтера во цвете лет, оставив его на ложе вдовца. Хоть горе его сперва и было безоглядным, он не остался безутешным, так как вскоре молодой дворянин обзавелся новой женой.

Сванхильда также была прекрасна, хоть природа и одарила ее иначе, чем Брюнхильду. Золотая волна ее волос сияла, подобно утренней заре, и лишь от волнения бледные лилии ее щек сменялись румяными розами; сложена она была с безупречной симметрией, но члены ее не были наделены роскошной полнотой животной силы; глаза ее ярко сияли, но свет этих звезд не ослеплял и скорее был теплым, нежным, а не волнующим и жарким. Будучи такой, она не могла возжечь в нем прежней страсти, но с ней его будни текли счастливо – она была спокойной, серьезной, но жизнелюбивой, стремясь во всем угодить мужу, восстановила порядок и уют в его доме, и ее присутствие чувствовалось во всем, что ее окружало. Ее мягкость и добросердечие сдерживали неистовый, буйный нрав Вальтера и в некоторой степени суетные и бурные порывы его души, стремившейся к недостижимым наслаждениям, обращая их к обязанностям и удовольствиям повседневной жизни. Сванхильда родила мужу двоих детей, сына и дочь; последняя была кроткой и терпеливой, как мать, вполне довольствуясь уединением, и даже в играх проявлялся ее спокойный характер. Вспыльчивость и нетерпеливость отца в натуре мальчика уравновешивались твердостью матери. Благодаря детям Вальтер нежно привязался к жене, и несколько лет прожил в великой радости; мыслями он часто возвращался к Брюнхильде, но без былого неистовства, подобно тому, как мы думаем о друге минувших дней, которого быстротечное время унесло от нас туда, где, как мы знаем, он счастлив.

Но облака тают в небе, цветы увядают, исподволь убегает песок в часах, и даже чувства человека тают, увядают и уходят, а вместе с ними и человеческое счастье. Переменчивое сердце Вальтера снова стало тосковать по упоительным грезам тех дней, что он проводил со своей пылкой возлюбленной Брюнхильдой – снова и снова ее страстный образ представал перед его взором в сиянии свадебного великолепия, и он начал проводить параллель между прошлым и настоящим; также и в его воображении, как водится, первое рисовалось ярчайшими красками, тогда как второе затуманивалось, и прошлое представлялось ему куда богаче удовольствиями, а настоящее беднее, чем было в действительности. Подобная перемена не ускользнула от Сванхильды, в связи с чем она с удвоенной силой стала заботиться о нем и детях, тем самым пытаясь вновь скрепить ослабевшие узы их брака; но чем больше она старалась, тем холоднее становился муж – он едва мог сносить ее ласки, и образ Брюнхильды все чаще овладевал его помыслами. Лишь дети, без чьей привязанности теперь он никак не мог обходиться, были ангелами, способными воссоединить их; оба любили своих детей, остававшихся единственным связующим звеном между ними. Но только зло, неглубоко пустившее корни, может быть вырвано из мужского сердца; клыки его впивались слишком глубоко, и Вальтер, поддавшись лихорадочному наваждению, не в силах был справиться справиться с собственным умопомешательством, под властью которого он оказался в столь краткий срок. Ночами, вместо того чтобы удалиться в супружескую спальню, он отправлялся на могилу Брюнхильды, где шепотом роптал: «Будешь ли ты спать вечно?»

Однажды ночью, когда он, распростертый на дерне, по обыкновению предавался скорби, чародей спустился с гор на поле смертельной жатвы, чтобы собрать для своих заклятий те травы, что растут лишь в земле, где упокоились мертвые и, словно напитавшись их могучей жизненной силой, обладают сверхъестественными свойствами. Увидев скорбящего, чародей приблизился к тому месту, где тот лежал.

«К чему ты, несчастный безумец, горюешь о том, что стало отвратительной массой плоти, ведь это всего лишь кости, нервы и вены? Целые народы погибали неоплаканными, и до того, как был создан шар земно, много миров превратилось в ничто – никто не лил над ними слез; так зачем же ты тщетно скорбишь о создании из праха, столь же хрупком, как ты сам, и, подобно тебе самому, недолговечном?»

Вальтер поднялся с земли и ответил: «Пусть те миры, что сияют на тверди небесной, оплакивают друг друга, исчезая. Воистину я, что сделан из глины, оплакиваю ту, что тоже из глины, но в глине этой проросло семя огня – суть его неподвластна стихиям природы, ибо она есть любовь, и во мне пылала божественная страсть к той, что теперь спит здесь, под этим дерном».

«Но разбудят ли ее твои стенания, и даже если так, не будет ли она укорять тебя за то, что ты тревожишь ее покой?»

«Прочь, бессердечный; тебе неведома любовь. О, если бы слезы мои могли смыть земной покров, скрывающий ее от моих глаз, и мой мучительный стон пробудить ее от мертвенной дремоты! Нет, она бы не упокоилась снова на своем земном ложе».

«Глупец, смог ли бы ты без содрогания взглянуть на то, что извергнет пасть могилы? Неужели ты все тот же, каким она знала тебя до разлуки, или печать времени не оставила следа на твоем челе? Не сменят ли ненависть и отвращение твою любовь?»

«Скорее звезды сойдут с небесной тверди, и солнце перестанет светить в небесах. О! если бы она снова явилась мне, если бы вновь припала к моей груди! Как быстро мы позабыли бы о том, что смерть и время когда-то разлучили нас!»

«Это всего лишь наваждение! Обман рассудка, порожденный кровью, что вскипает от паров вина. Я не желаю искушать тебя и вернуть ее с того света, не то бы ты скоро узнал, что я говорю правду».

«Но как! Как можешь ты вернуть ее мне? – воскликнул Вальтер, пав к ногам чародея. – О, если это и вправду тебе по силам, внемли моей искренней мольбе; если хоть капля человеческих чувств есть в твоем сердце, позволь моим слезам убедить тебя вернуть мне мою возлюбленную, и ты совершишь благое деяние, и увидишь, что это хорошо».

«Благое, благословенное деяние! – бросил в ответ чародей с презрительной улыбкой. – Для меня нет ни зла, ни добра, и воля моя неизменна. Но тебе ведомо зло, и ты жаждешь того, чего желать не следует. Я действительно могу вернуть ее тебе, но подумай, станет ли это благом для тебя. Подумай о том, как велика бездна между жизнью и смертью; мне по силам перебросить через нее мост, но не заполнить ее ужасные глубины».

Вальтер снова собрался было осыпать это могущественное создание страстными просьбами, но тот упредил его, сказав: «Молчи! Обдумай все как следует! Возвращайся ко мне завтра в полночь. Но я еще раз предупреждаю тебя: не тревожь мертвых».

Сказав так, таинственное создание исчезло. Напитанный ядом новой надежды, Вальтер не сомкнул глаз на своей постели; неистощимые запасы его фантазии плели перед ним сверкающую сеть будущих дней, глаза его увлажнились слезами восторга, и картины счастья сменяли друг друга. На следующий день он бродил по лесу, из опасения что воспоминания о недавних событиях его несчастной жизни способны помешать благословенным мыслям о том, что он снова увидит ее, снова сможет обнять ее, днем будет смотреть в ее ясные глаза, а ночью уснет на ее груди; лишь эти мысли занимали его, и у него не осталось ни малейших сомнений, и он забыл о предостережении загадочного старика.

Едва приблизился полночный час, он поспешил на кладбище, где чародей уже ожидал его на могиле Брюнхильды. «Принял ли ты здравое решение?» – спросил он Вальтера.

«О, верни мне предмет моей пламенной страсти! – порывисто и горячо воскликнул тот. – Не медли и сделай доброе дело, иначе я умру этой же ночью; моя неутоленная страсть поглотит меня, если я больше не увижу ее лица».

«Что же, – ответил старик, – возвращайся завтра в тот же час. Но я снова по-дружески предупрежу тебя: не тревожь мертвых».

Измученный нетерпением, Вальтер готов был броситься к его ногам, чтобы тот исполнил его желание, причинявшее ему невыносимую муку, но чародей исчез. Безудержно и дико рыдая, он лежал на могиле той, которую боготворил, покуда на востоке не занялся серый рассвет. Днем, который казался ему самым длинным из всех дней в его жизни, он бродил туда-сюда в нетерпении и беспокойстве, бесцельно, погруженный в свои думы, словно встревоженный убийца, вспоминающий о своем первом кровавом злодеянии; свет вечерних звезд вновь застал его в назначенном месте. В полночь там появился и чародей.

«Поразмыслил ли ты как следует?» – спросил он, как и в прошлую ночь.

«О чем мне размышлять? – нетерпеливо бросил Вальтер. – Мне нет нужды думать; я прошу тебя исполнить обещанное – то, что принесет мне счастье. Или ты насмехаешься надо мной? Если так, прочь с глаз моих, пока я не поднял на тебя руку!»

«И вновь я предостерегаю тебя, – ответил старик, не сдвинувшись с места, – не тревожь мертвых; дай ей отдохнуть».

«Дам, но не в холодной могиле – пусть лучше она отдохнет на моей груди, горящей желанием заключить ее в объятия».

«Подумай, ведь ты не сможешь оставить ее до самой смерти, даже если ужас и отвращение овладеют твоим сердцем. Тогда останется лишь один ужасный способ».

«Слабоумный старик! – вскричал Вальтер, не дав ему договорить. – Как могу я возненавидеть ту, которую люблю так страстно? Как могу я питать отвращение к той, что заставляет кипеть каждую каплю моей крови?»

«Тогда пусть будет так, как ты того желаешь, – ответил чародей, – отойди».

Старик очертил круг округ могилы, бормоча заклинания. Немедля над кронами деревьев взметнулась буря, глухо, зловеще заухали, захлопали крыльями совы; звезды скрыли свой нежный, сияющий лик, чтобы не видеть столь нечестивого, богомерзкого зрелища; с гулким грохотом сдвинулся могильный камень, открывая путь той, что нашла приют в столь жутком обиталище. В разверстую пасть земли чародей швырнул пронзительно пахнущие травы и корни, напитанные могучей колдовской силой, и черви сползлись отовсюду, сгрудившись над могилой; из-под земли вырвался ветер, разметав комья земли, и гроб, наконец, предстал перед ними. Лунный свет пал на него; со страшным скрипом распахнулась его крышка. Тогда чародей взял чашу в виде черепа и плеснул в гроб немного крови, воскликнув: «Испей, о спящая, из этого теплого потока, чтобы сердце твое вновь забилось в твоей груди». И подождав немного, он спрыснул ее какой-то загадочной жидкостью, вдохновенно прокричав: «Да, в сердце твоем снова струится жизнь; глаза твои видят снова. Так восстань же из гроба!»

Как остров, внезапно вздымающийся из черных океанских вод, подъятый из глубин мощью подземного огня, поднялась Брюнхильда со своего земного ложа, движимая неведомой силой. Взяв ее за руку, чародей подвел ее к Вальтеру, стоявшему чуть поодаль, застывшему от изумления.

«Прими же вновь, – проговорил он, – предмет твоей оплаканной страсти, и пусть никогда больше тебе не потребуется моя помощь; однако, если это случится, ты найдешь меня в полнолуние, в горах, на перекрестке трех дорог».

В фигуре, что стояла перед ним, Вальтер немедля узнал ту, что любил столь пылкой страстью, и вдруг его бросило в жар от мысли, что она вернулась к нему; но холод ночи сковал его члены и лишил дара речи. Какое-то время он смотрел на нее так, беззвучный, бездвижный, и тогда все вокруг стихло и успокоилось, а звезды снова ярко засияли в чистом небе.

«Вальтер!» – воскликнула фигура; и звук знакомого голоса пронзил его сердце и разрушил сковавшее его наваждение.

«Это не сон? Правда ли это? – вскричал он, – или это морок и обман?»

«Нет, это не обман: я в самом деле жива; скорее веди меня в свой замок в горах».

Вальтер огляделся – старик исчез, но рядом он увидел черного, как смоль, скакуна с пылающими глазами, готового унести их прочь; на его спине лежал наряд для Брюнхильды, поспешно облачившейся в него. Сделав так, она воскликнула: «Скорей, спешим отсюда, пока не взошло солнце – мои глаза еще не в силах вынести дневного света!» Вальтер, полностью очнувшийся от оцепенения, вскочил в седло своего коня и поравнялся с ней, со смешанным восторгом и благоговением глядя на свою возлюбленную, столь таинственным образом вернувшуюся из могилы. По дикой пустоши он гнал коня к горам так яростно, словно за ним гнались призраки мертвецов, спешивших забрать назад свою сестру.

Замок, в который Вальтер сопровождал свою Брюнхильду, стоял на скале, в окружении высоких гор. Туда они прибыли тайно, и никто не увидел их, кроме старой служанки, которой Вальтер пригрозил жестокой расправой, чтобы та хранила тайну.

«Здесь мы пребудем, пока я снова не смогу видеть свет, – сказала Брюнхильда, – и пока ты снова не сможешь смотреть на меня без лихорадочной дрожи». Там оба уединились, и никто, кроме старой служанки, кормившей их, не знал, что Брюнхильда жива. Целых семь дней источником света им служили лишь восковые свечи; в следующие семь дней свет проникал в створки высоких окон, лишь когда солнце на восходе или закате слабо освещало горные вершины, и долина все еще была погружена во мрак.

Вальтер редко разлучался с Брюнхильдой: неведомое заклятье удерживало его подле нее, и даже дрожь, охватывавшая его в ее присутствии и не дававшая ее коснуться, мешалась с удовольствием, подобно будоражащему величественному чувству, порожденному музыкой, звучащей под сводами храма; и он не сторонился этого чувства, но наоборот, жаждал его. Он часто думал о прелестях Брюнхильды, и никогда в его воспоминаниях она не была столь прекрасной, очаровательной, поразительной как сейчас, когда он видел ее перед собой. Никогда еще голос ее не звучал так сладостно, никогда она не была столь велеречивой, как в те часы, когда они говорили о прошлом. Слова ее постоянно уводили его в страну волшебных грез. Когда она вспоминала о тех благословенных днях их первой любви, о радостных часах, проведенных вместе, наслаждаясь друг другом, так упоительно, так захватывающе, животрепещуще звучали ее слова, обращенные к нему, что он сомневался, был ли он на самом деле так счастлив с ней тогда и был ли вообще когда-либо по-настоящему счастлив. И в то же время, живописуя картины их былых счастливых часов, она изображала в еще более блистательных и манящих красках их грядущие вершины совместного блаженства, выше, чем все, что было меж ними прежде. Так она очаровывала своего верного слушателя, даруя ему восторг надежды, баюкая грезами о наслаждении, недоступном смертным, и слушая ее сладкозвучное пение сирены, он совершенно позабыл о том, как мало радости было меж ними перед расставанием, когда он часто сетовал на ее надменность и жестокость к нему и домочадцам. Но если бы даже он и вспомнил о том, неужто прояснился бы его помутненный рассудок? Не осталась ли на дне могилы ее смертная хрупкость? Не очистилось ли самая ее сущность после столь долгого сна, не потревоженного ни страстными, ни греховными мыслями? Как изменился теперь предмет их совместных бесед! Лишь говоря о своей привязанности к нему, она опускалась до земных чувств, но в остальном все ее красноречивые слова были о незримом мире грядущего; вещая о нем, она приоткрывала завесу тайн вечности.

Так минуло дважды семь дней, и тогда Вальтер в первый раз увидел ту, что была ему дороже всего, при свете дня. Облик ее лишился всех следов тлена; розовый румянец, подобный лучам рдеющей зари, вновь окрасил ее бледные щеки; слабый могильный запах сменился сладким ароматом фиалок, единственным знаком земного, всегда присущего ей. Его покинули изумление и страх, когда он смотрел на нее, осиянную солнечным светом; казалось, лишь теперь он по-настоящему обрел ее; воспылав к ней прежней страстью, он прижал ее к своей груди, но она мягко отстранилась, сказав: «Еще не время – оставь свои ласки до той поры, пока не наполнит свой рог луна».

Несмотря на нетерпение, Вальтер был вынужден ждать еще семь дней; когда же в ночь полнолуния он поспешил к Брюнхильде, то нашел ее прекрасней, чем когда-либо. Не видя препятствий для своего вожделения, он заключил ее в объятия со всей горячностью глубоко любящего и счастливого любовника. Однако Брюнхильда снова отвергла его притязания. «Как! – воскликнула она, – разве подобает мне, чье бренное тело очистила смерть, делить с тобой ложе, когда простая смертная наречена твоей женой? Не бывать этому. Нет; это случится лишь в стенах твоего дома, тех покоях, где я некогда правила, словно королева; там ты наконец обретешь желаемое – и я тоже». Так сказала она, запечатлев на его губах жаркий поцелуй, и немедля удалилась.

Распаляемый страстью, готовый пожертвовать всем ради своих чаяний, Вальтер поспешно покинул комнату, а чуть погодя и замок. Он мчался по горам, сквозь пустошь, подобно буре, и копыта его коня взрывали дерн; ни разу до самого дома он не остановился.

Но дома ни ласки любящей Сванхильды, ни его детей не тронули его сердца и не сподвигли его умерить пыл своих желаний. Увы! Так бурный, опустошающий все на своем пути поток губит цветы, восклицающие: «О, разрушитель, сжалься над нашей беззащитной невинностью и красой и не причиняй нам вреда!» – но безответный поток все равно сметает их, в одно мгновение уничтожая всю красоту лета.

Чуть позже Вальтер начал намекать Сванхильде, что они не подходят друг другу; что он в нем кипит жажда жизни дикой и бурной, угодной его духу, тогда как ей, напротив, по душе однообразный семейный быт; что ему хочется любой новизны, а ей движет сила привычки; наконец, что ее холодность, граничащая с безразличием, плохо вяжется с его горячностью, и благоразумнее для обоих было бы расстаться, поскольку вместе они бы не нашли счастья. Сванхильда вздохнула, молчаливо кивнув в ответ, и на следующее утро, когда он выдал ей бумагу с указанием о разводе и том, что она вольна вернуться к отцу, безропотно приняла ее, но уходя, предупредила его: «Мне прекрасно известно, кому я обязана нашим расставанием. Я часто видела тебя на могиле Брюнхильды, и даже в ту ночь, когда небесный лик вдруг скрыли тучи. Неужто ты осмелился разорвать ту завесу, что отделяет смертных, видящих сны, от тех, что их не видят? О! Горе тебе, несчастному мужу, ведь ты связал себя узами с той, что станет твоей погибелью!» Она умолкла, и Вальтер ни словом не ответил ей, вдруг вспомнив о схожих словах чародея, что страсть затмила в его памяти, как будто молния пронзила мрак ночи, но не развеяла его.

Сванхильда удалилась с тем, чтобы попрощаться с детьми, ведь по обычаю они должны были остаться с отцом; оросив их слезами, священной влагой материнской любви, она покинула дом мужа и отправилась в отцовский дом.

Так добрая и благочестивая Сванхильда была изгнана из залов, что некогда украшала своим присутствием; теперь же их украшали в ожидании новой госпожи. Наконец настал день, когда Брюнхильда во второй раз стала невестой Вальтера, и он ввел ее в свой дом. Он известил всех домочадцев, что его новая супруга покорила его своим невероятным сходством с их бывшей госпожой, Брюнхильдой. Он был неописуемо счастлив, когда снова проводил свою возлюбленную в покои, где когда-то они предавались радостям супружества, ныне вновь украшенные позолотой и богато отделанные; фигуры ангелов, разбрасывавших розы, служили опорой для тяжелых пурпурных драпировок, скрывавших супружеское ложе. С каким нетерпением ждал он часа, когда сможет овладеть прелестями, за которые он заплатил столь высокую цену, не зная, что окончательная плата станет непомерно высокой! Злосчастный Вальтер! Блаженствуя, ты не видишь бездны, что разверзлась у самых твоих ног, и ты, отравленный ароматом сорванного тобой цветка, не думаешь о том, что тот несет смерть, хоть и на краткий миг наделив твои чувства небывалой силой!

Вальтер был счастлив безмерно, но его домочадцы не разделяли его счастья. Странное сходство их новой госпожи и почившей Брюнхильды рождало в них отвращение и вселяло в них неизъяснимый ужас, ведь обликом, голосом и повадками она полностью походила на нее. Вдобавок к этому таинственному сходству прислуживавшие ей девушки обнаружили родимое пятно на ее спине в точности там же, где и у Брюнхильды. Вскоре разнеслись слухи, что то была Брюнхильда, вернувшаяся в мир живых благодаря могущественной некромантии. Как чудовищна была мысль о жизни под одной крышей с той, что лежала в могиле, и необходимости ей прислуживать и признавать своей госпожой! Их отвращение и суеверный страх усиливались еще и потому, что Брюнхильда избегала золотых украшений, ярких, сверкающих драгоценных камней; она носила лишь серебро и жемчуга, чей матовый блеск украшал ее грудь. С превеликой тщательностью она избегала яркого солнечного света, и яркие дни проводила в самых отдаленных и темных комнатах; лишь когда начинало смеркаться или день шел на убыль она покидала замок. Но излюбленными часами для нее были те, когда бледное сияние луны освещало округу, и все становилось призрачным и мрачным; когда же слышалось пение первых петухов, невольная дрожь пробегала по ее телу. Все такая же властная, как и в прошлой жизни, она быстро подчинила всех вокруг своей железной воле, и хватка эта была теперь невыносимой, так как ореол сверхъестественного окружал ее, рождая ужас в каждом, кто приближался к ней. Зловещие, убийственные взгляды бросала она на тех, кто служил причиной ее гнева, словно хотела уничтожить его на месте. Вскоре залы замка, во времена Сванхильды полные радости и веселья, стали походить на гигантскую пустынную гробницу. На бледных лицах снующих вокруг домочадцев лежала печать страха, и живые в этом ужасном обиталище дрожали, словно духи умерших, едва заслышав петушиный крик, ведь тот всегда напоминал им об их загадочной госпоже. Повстречавшись с ней в каком-нибудь уединенном месте, будь то на закате или при свете луны, содрогался каждый из них – это казалось зловещим предзнаменованием. Все ее служанки жили в постоянном страхе и постепенно покинули ее. Со временем и другие домочадцы сбежали, будучи не в силах противиться сковавшему их ужасу.

Колдовское искусство действительно вдохнуло в Брюнхильду подобие жизни, поддерживаемую в теле благодаря определенному питанию, но тело это было неспособно хранить пылкий жар жизненной силы, питая пламя страстей и чувств, любви или ненависти; смерть навсегда уничтожила их в ней, и теперь Брюнхильда излучала лишь холодность, словно змея. Однако ей нужно было любить, отвечая с той же пылкостью на ласки очарованного мужа, страстью которого она была обязана своей новой жизнью. Нужен был магический эликсир, оживлявший застывший ток в ее венах, пробуждающий в ней свет жизни и пламень любви – ужасное зелье, само упоминание о котором было кощунственным – человеческая кровь, еще горячая, испитая прямо из юных жил. Вот что за дьявольское зелье было потребно ей, нечистой в чувствах, не имевших ничего общего с людскими; ей, что искала не разнообразных наслаждений, даруемых жизнью, но лишь тех, что получала в объятиях своего возлюбленного супруга, и оттого она беспрестанно нуждалась в этом омерзительном напитке. Возлежа рядом с Вальтером, лишь могучим усилием воли она воздерживалась от того, чтобы не высосать его кровь. Завидев невинное дитя, чье милое личико дышало здоровьем и жизненной силой, ласками и приветливыми словами она заманивала его в свои удаленные покои, где убаюкивала в своих объятиях, после чего насыщалась пурпурным соком его жизни. Юноши и девушки также не избегали подобной ужасной участи: ее дыхание ввергало их в сон, а затем она выпивала кровь из их вен. Так дети, юноши и девушки быстро увядали, подобно цветам, загубленным тлетворным червем; тела их иссыхали, исчезала свежесть их румяных щек, глаза лишались влажного блеска, как сияющий ручей под касанием мороза, волосы их становились тонкими, ломкими, будто лес, прореженный бурей жизни. Родители с ужасом взирали на эту опустошительную пагубу, уносившую жизни их отпрысков – эту язву, не поддающуюся ни силе трав, ни амулетов, ни священных свечей, ни обрядов. Либо они наблюдали за тем, как детей одного за другим забирала могила, либо за тем, как их юные тела, иссушенные нечестивой упырицей Брюнхильдой, вдруг поражала старческая немощь.

Вскоре стали рождаться странные слухи и догадки; шептали, что сама Брюнхильда была повинна в творившемся кошмаре, хоть никто и не мог объяснить, каким образом она умерщвляет своих жертв – на телах не было ни следа насилия. Но когда маленькие дети признавались в том, что она убаюкивала их в своих объятиях, а те, что постарше, говорили, как внезапная сонливость сковывала их, едва она обращалась к ним, подозрения подтвердились. Тогда те, кого миновала подобная участь, покинули свой очаг и кров, бросив все свои скудные пожитки, оставив дома отцов и наследство своих детей, чтобы спасти последних от чудовищного рока – ведь те были дороже всего, что мог дать им этот мир.

Так день ото дня залы замка становились все пустыннее, день за днем облик его становился все безрадостнее; из его былых многочисленных обитателей не осталось никого, кроме нескольких дряхлых старух и седовласых слуг. Так будет и с Землей в дни ее заката, когда последнее поколение людей лишится радости зачатия и не станет детей, что заменят тех, кто в молчании будет ждать неотвратимого рока.

Лишь один Вальтер не замечал, или не желал замечать царившего вокруг запустения; он не боялся смерти, будучи в плену любовного блаженства. В объятиях Брюнхильды ныне он был счастливей, чем прежде. Теперь меж ними не было ни неудовольствия, ни непостоянства. Пламя ее страсти было куда жарче, чем в дни их медового месяца, ведь его питала юность, что текла в жилах ее жертв, а теперь бурлила в ее собственных. Ночью, едва он закрывал глаза, своим дыханием она погружала его в сладостные грезы, пробуждаясь от которых, он испытывал еще более упоительное наслаждение. В дневное время она постоянно говорила ему о радостях, что ждут счастливые души в загробной жизни, уверяя его, что теперь, когда его любовь вернула ее из мертвых, ничто не в силах разлучить их. Так он, оказавшись во власти ее чар, не мог осознать, что в действительности происходило вокруг. Брюнхильда, однако, с горечью видела, что с каждым днем источник ее пылкой юности таял, и вскоре от него не осталось ничего, кроме Вальтера и его детей; и она решила, что последние станут ее следующей жертвой.

Вернувшись в замок, она почувствовала отвращение к детям соперницы и полностью отдала их на попечение слуг Сванхильды. Но теперь она стала уделять им все больше внимания, и все чаще их приводили к ней. Старые кормилицы с ужасом смотрели на то, как их ужасная, надменная госпожа оказывает детям знаки внимания, но не осмеливались противиться ее воле. В скором времени Брюнхильде удалось завоевать благосклонность детей, слишком невинных, чтобы заподозрить грозившую им опасность; напротив, ее ласки полностью подчинили их ей. Вместо того чтобы наблюдать за их беспечными забавами, она учила их чему-то новому; часто она рассказывала им истории столь странные и захватывающие, что те не шли ни в какое сравнение со сказками кормилиц. Когда они уставали от игр или ее историй, она сажала их к себе на колени и усыпляла. Тогда во сне они видели нечто невероятное: они оказывались в саду, где росли цветы всевозможных оттенков, от скромных фиалок до высоких подсолнухов, веселым ковром простиравшиеся до золотых облаков, откуда херувимы на лазурно-золотых крыльях несли им сладости и прекраснейшие драгоценные камни или пели для них нежные сладкозвучные гимны. Вскоре эти сны стали такими вожделенными для детей, что они только и ждали, пока им будет позволено заснуть на коленях Брюнхильды – никогда раньше им не являлись столь неземные создания. Так то, чего они вожделели, должно было стать их погибелью; но разве не все мы стремимся к тому, что после наслаждений, даруемых жизнью, ведет нас в могилу? Эти невинные создания с распростертыми объятиями встречали смерть, таившуюся под маской блаженства, так как пока они предавались чудесным грезам, Брюнхильда пила их кровь. Проснувшись, они действительно чувствовали слабость и истощение, но боли не было, как не оставалось и следа на их телах. Однако вскоре их силы полностью иссякли, словно пересох летний ручей; их игры становились все менее шумными; их громкий, задорный смех сменился слабой улыбкой; их звонкие голоса – еле слышным шепотом. Их прислугу переполняли ужас и отчаяние, так как они слишком хорошо знали, в чем причина, но не осмеливались делиться своими подозрениями с Вальтером, столь преданным своей чудовищной супруге. Смерть собрала свою жатву; дети стали бледной тенью самих себя, и эта тень вскоре исчезла.

Сокрушенный отец горько оплакивал их кончину, ведь несмотря на кажущуюся нерадивость, он был к ним сильно привязан и, лишь потеряв их, понял, как велика была его любовь. Его горе не могло не вызвать неудовольствия Брюнхильды. «К чему тебе так печалиться о малышах? – спросила она его. – Какую радость ты находил в этих незрелых созданиях? Или, быть может, ты все еще привязан к их матери? Значит, сердце твое все еще принадлежит ей? Или ты оплакиваешь ее и детей потому, что сердце твое насытилось моими ласками и устало от моей любви? Если бы они выросли, разве не привязали бы они тебя, твой дух и твои чувства к этой бренной земле – к тому праху, отъяв тебя от тех сфер, куда я, преодолев могильный тлен, намеревалась вознести тебя? Так ли тяжко у тебя на сердце, так ли слаба твоя любовь, так ли зыбко ты веришь, что надежды стать моим навечно чужды тебе?» Так негодовала Брюнхильда, видя, как горюет ее супруг, и отлучила его от себя. Страх оскорбить ее, не получив прощения, и желание умилостивить ее вскоре иссушили его слезы; он снова отдался своей роковой страсти, пока ужас близящейся гибели наконец не вырвал его из оков забвения.

Вокруг больше не осталось ни девушек, ни юношей – ни в замке, ни на его землях; все они исчезли, и те, кого не взяла могила, бежали из этой земли, несущей смерть. Кто же из живущих мог утолить жуткую жажду жены-упырицы, кроме самого Вальтера? И она хладнокровна замыслила избавиться от него, поскольку то божественное чувство, что соединяет существа и в горе и в радости, было чуждо ее сердцу. Если бы он упокоился в своей гробнице, она смогла бы найти новых жертв, насыщаясь их смертью, пока земля однажды не поглотила бы ее саму – таков роковой закон, которому подвластны все мертвые, пробужденные от загробного сна искусством некромантии.

Теперь, усыпляя Вальтера своим фиалковым дыханием, Брюнхильда стала пить его кровь, а он лежал подле нее, не ведая, что близок его час, и в скором времени стал чахнуть, и черные локоны его посеребрила седина. Вместе с его силой угасла и былая страсть, и он часто покидал ее, отправляясь на охоту в надежде вернуть себе былую пылкость. Однажды он отдыхал в лесной глуши, под сенью дуба, и на вершине дерева увидел неведомую птицу странного вида, но прежде чем он успел вскинуть свой лук, она взмыла в облака, уронив к ногам Вальтера розовый корень. Тот немедля поднял его, и несмотря на то, что знал почти обо всем, что здесь произрастает, не мог вспомнить, доводилось ли ему видеть подобное растение. Корень благоухал, и Вальтер осмелился попробовать его на вкус, но тот был в десять раз горше полыни, и жег его нутро, словно желчь; тогда в досаде он швырнул его прочь. Но если бы он знал о чудесных свойствах корня, служившего защитой от дурманящего дыхания Брюнхильды, то благословил бы его, несмотря на горечь; так смертные часто отказываются от неприятного на вкус лекарства, что иначе стало бы для них благом.

Тем вечером Вальтер вернулся домой и возлег с Брюнхильдой, но ее колдовское дыхание было бессильно, и впервые за много месяцев он уснул естественным сном. Но едва сон смежил его веки, острая боль пробудила его, и, открыв глаза, в бледном свете мерцавшего в покоях ночника он, на миг оцепенев от кошмара, увидел, как припавшая к его груди Брюнхильда пьет его кровь. Дикий, ужасный крик спугнул Брюнхильду, чей рот был в свежей, теплой крови. «Чудовище! – вскричал он, вскочив с постели. – Такова твоя любовь ко мне?»

«Да, ибо такова любовь мертвых», – ответила она зло и холодно.

«Кровавая тварь! – продолжил Вальтер. – Чарам, что так долго ослепляли меня, настал конец; ты, сатанинское отродье, сгубила моих детей и детей моих вассалов». Поднявшись с постели и взглянув на него так, что кровь застыла у него в жилах, она ответила: «Не я убила их – я лишь питалась их кровью, чтобы насытить твою неутолимую похоть. Ты сам убил их!» Эти ужасные слова породили в сознании Вальтера грозные призраки всех тех, кто сгинул так, и от отчаяния он не мог вымолвить ни слова. «Что же ты корчишься, – продолжала она, и страх его возрос еще больше – передо мной, словно паяц? Ты, что осмелился любить мертвую, и возлежать с ней, с той, что делила смертное ложе с могильным червем, с той, чью посмертную скверну ты сжимал в объятиях – и ты, нечистый, осмеливаешься вопить во весь голос из-за нескольких жизней? Они лишь листья, сорванные бурей с древесных ветвей. Иди ко мне, отбрось свои вздорные мысли, и познай наслаждение, за которое ты заплатил столь высокую цену». Сказав так, она простерла к нему руки, но тем самым ввергла его в еще больший ужас, и, вскричав «Ненавистная тварь!», он выбежал прочь из комнаты.

Чудовищные угрызения совести теперь преследовали его, очнувшегося от наваждения нечистых утех. Многажды проклинал он свое упрямое безрассудство и то, что не придавал значения намекам и увещеваниям кормилиц, считая их низкой клеветой. Но горевать было поздно, так как хотя кающийся грешник и может заслужить прощение, но непреложных предопределений судьбы ему не изменить, как не вернуть убитых из могилы. С первыми лучами зари он отправился в свой безлюдный замок в горах, больше не желая находиться под одной крышей со столь ужасным созданием, но тщетен был его побег, так как проснувшись на следующее утро он обнаружил, что снова заключен в объятия Брюнхильды, опутан ее распущенными волосами цвета воронова крыла, словно сетями судьбы; могущественная сила ее дыхания еще сильнее очаровала его, и, позабыв обо всем, что случилось, он отвечал на ее ласки, пока в ужасе не очнулся у нее на руках, будто пробудившись от кошмарного сна. Днем он бродил по пустынным горам, словно преступник, стремящийся скрыться от преследователей, а ночью нашел пристанище в пещере; страх вновь увидеть Брюнхильду был сильней, чем боязнь заночевать в таком месте. Увы! Тщетными были его попытки сбежать. Проснувшись, он снова обнаружил, что снова делит с ней жуткое ложе. Нет, даже если бы он искал укрытия в самом сердце Земли; скрылся в глубине гор или в океанской бездне, он не сумел бы от нее избавиться, ведь после того как он вновь вернул ее к жизни, он был связан с ней роковыми узами судьбы и ничто не могло разлучить их.

Борясь с подступающим безумием и бесконечными жуткими видениями, одолевавшими его скованный ужасом разум, он без движения лежал в мрачных лесных чащах от восхода солнца до сумеречной тени. Но едва лишь свет солнца скрывался на западе, и леса поглощала непроницаемая тьма, страх уснуть погнал его прочь, в горы. Буря дико резвилась среди облаков, взметая листья, подобно мятежному духу, что играет с видениями непостоянства и тлена: она ревела в кронах дубов, и звучный глас ее эхом отдавался в окрестных горах, словно стон умирающего грешника или слабый крик несчастного в руках убийцы; слышалось жуткое уханье совы, будто предзнаменование гнева природы. Ветер трепал черные волосы Вальтера, что черными змеями струились по его вискам и плечам, и все его чувства обострились в ожидании новых ужасов. В облаках ему чудились тени убитых; в завывании ветра их стоны и плач; в его холодном дуновении он ощущал омерзительный поцелуй Брюнхильды; в крике птицы слышался ее голос; в запахе гниющих листьев ему чудился тлен ее страшного ложа, с которого она восстала. «Губитель собственных детей, – кричал он в ночи, средь бури, что становилась все яростней и ужасней, – любовник кровожадной упырицы, наслаждавшийся могильной скверной!» и в отчаянии рвал на себе волосы. Тогда средь бурных облаков явилась полная луна, и ему вспомнились слова чародея, что звучали, когда он дрожал при виде пробудившейся от мертвенного сна Брюнхильды – найти его в полнолуние в горах, на перекрестке трех дорог. Проблеск надежды озарил его измученный рассудок, и он помчался к условленному месту.

Прибыв туда, Вальтер обнаружил старца сидящим на камне так спокойно, словно стоял ясный, солнечный день, совершенно безучастного ко всему, что творилось вокруг. «Так значит, ты явился?» – спросил он задыхающегося несчастного, что бросился к его ногам и возопил: «О, спаси меня, помоги мне, избавь меня от чудища, что сеет повсюду смерть и опустошение!»

«Зачем же я предостерегал тебя? Почему ты не послушал мудрого совета не тревожить мертвых?»

«Зачем ты предостерегал меня? Зачем ты не сказал мне об ужасах, что грозят мне, нечестивцу и осквернителю могилы?»

«Ты был глух ко всему, кроме голоса собственной необузданной страсти! Разве ты не прервал меня, когда я пытался предупредить тебя?»

«Это правда, правда, и ты вправе судить меня, но что в том толку теперь? Сейчас я нуждаюсь в твоей помощи».

«Что ж, – ответствовал старец, – есть способ спасти тебя, но ты должен призвать на помощь всю свою решимость».

«Так говори же, говори скорей, ведь что может быть ужасней моего несчастья?»

«Знай, – продолжал чародей, – что в ночь, когда нарождается луна, она заснет сном смертных и лишится всей сверхъестественной силы, что унаследовала из загробного мира. Тогда ты должен будешь убить ее».

«Убить ее?» – эхом откликнулся Вальтер.

«Да, – спокойно ответил старец, – ты пронзишь ее грудь острым кинжалом, что я дам тебе, и в тот же миг забудешь о ней навечно, поклявшись никогда не вспоминать о ней, иначе весь ужас проклятия вновь падет на тебя».

«Весь ужас? Но что может быть ужасней, чем она сама? Я сделаю это».

«Тогда укрепи свою решимость до следующего новолуния».

«Неужели я должен ждать так долго? – вскричал Вальтер. – Тогда либо ее жажда крови сведет меня во тьму могилы, либо ужас сведет меня с ума».

«Нет, – ответил чародей, – мне по силам предотвратить это». Сказав так, он увел его в пещеру, скрытую далеко в горах. «Останешься здесь на дважды семь дней, – сказал он ему, – и я уберегу тебя от ее смертоносных ласк. Здесь ты найдешь все, что тебе потребно, но берегись искушения оставить это место. Прощай; я вернусь, когда народится луна». Сказав так, чародей начертал магический круг у входа в пещеру и немедленно исчез.

Дважды семь дней Вальтер оставался там в одиночестве, и единственными его спутниками были мрачные думы и горькое раскаяние. Его настоящее полнилось безысходностью и отчаянием; будущее преподносило картину ужасного деяния, которое он не мог не совершить; прошлое отравляли мысли о собственной вине. Когда он думал о счастливых днях с Брюнхильдой, перед его глазами рождался ее ужасный лик и окровавленный рот; когда же он вспоминал Сванхильду, то видел, как она горюет, и видел призраки ее загубленных детей. Эти ужасные мысли преследовали его днем, а ночи были еще страшнее, ведь тогда являлась Брюнхильда, бродившая у неодолимого магического круга, и звала его по имени, а пещера эхом отражала ее ужасный голос. «Вальтер, любимый, – кричала она, – зачем же ты оставил меня? Разве ты не принадлежишь мне? Разве ты не мой навеки – и в этой, и в загробной жизни? И ты хочешь убить меня? Но сделав это, ты обречешь нас на вечные муки – себя и меня». Так страшная гостья мучила его каждую ночь, и даже когда она уходила прочь, он был лишен покоя.

Наконец, настала ночь новолуния, черная, как злодеяние, что должно было свершиться. В пещеру вошел старец. «Идем, – сказал он, – нам пора отправляться в путь; час настал». В молчании он вывел его из пещеры, и Вальтер увидел черного, как смоль, коня и вспомнил ту роковую ночь. Он рассказал старику о том, как Брюнхильда являлась к нему по ночам, и с беспокойством спросил, правдивы ли ее увещевания о вечных муках. «Взор смертных, – воскликнул чародей в ответ, – не способен ни узреть мрачных тайн иного мира, ни проникнуть сквозь глубокую бездну, что отделяет Землю от Небес». Вальтер все медлил, не решаясь вскочить в седло. «Укрепись в своем решении, – поднял голос его спутник, – так как тебе выпал шанс пройти испытание, и если ты отступишься сейчас, то полностью окажешься в ее власти».

«Что может быть ужасней, чем она? Я полон решимости!» – и Вальтер оседлал коня; чародей следовал за ним.

Они устремились вперед, словно ураган по равнине, и вскоре были у замка Вальтера. Все двери отворялись по мановению руки его спутника, и они без промедления достигли покоев Брюнхильды и встали у ее постели. Она спала спокойным сном, неизменно прекрасная, и в облике ее не было ни следа ужаса; такой чистой, кротко и невинной казалась она, что Вальтер вдруг вспомнил о тех сладостных часах, что они проводили вместе, будто ангелы молили пощадить ее. Рука его дрогнула, и он не смог взять кинжал, что протянул ему чародей. «Ты должен сразить ее сейчас же, – предостерег тот, – промедлишь хоть час, и утро застанет тебя в ее объятиях и она выпьет жизнь из твоего сердца, капля за каплей.

«Ужасно! Это ужасно!» – пробормотал Вальтер, отвел глаза и вонзил кинжал в ее грудь, вскричав: «Проклинаю тебя навеки!» Холодная кровь оросила его руки. Умирающая открыла глаза, ее ужасный взгляд пал на мужа, и хриплым голосом она проговорила: «И тебя ждет погибель».

«Теперь возложи руку на ее труп, – сказал чародей, – и произнеси слова клятвы». Вальтер подчинился и проговорил: «Никогда я не стану думать о ней с любовью; никогда не вспомню о ней, и если образ ее невольно явится мне, я прокляну ее».

«Теперь все сделано, – сказал чародей, – предай ее земле, из чьего лона ты так безрассудно ее вырвал; будь верен своей клятве, ибо, нарушив ее хоть раз, ты неизбежно погибнешь. Прощай, больше мы не встретимся». Сказав так, он удалился, и Вальтер также покинул эту обитель страха, сперва спешно похоронив мертвое тело.

Ужасная Брюнхильда снова упокоилась в могиле, но образ ее постоянно преследовал Вальтера, и жизнь его стала сущим мучением в постоянных попытках изгнать из памяти омерзительные видения прошлого, и чем настойчивей были его старания, тем чаще и ярче они являлись ему; так путник в ночи следует за блуждающим огоньком прямо в трясину и, утопая в собственной могиле, погружается тем быстрее, чем яростней пытается выбраться. Казалось, его разум способен видеть лишь образ Брюнхильды: она являлась ему, умирающая, и кровь струилась из ее прекрасной груди; или он видел устремлявшуюся ему навстречу юную невесту, пробудившуюся от смертного сна – и тогда он встречал их ужасными словами «Проклинаю тебя навеки». Это страшное проклятие часто срывалось с его губ, но постоянный страх забыть его преследовал Вальтера, как и страх увидеть ее во сне, будучи не в силах повторить их, и наутро снова оказаться в ее власти. Кроме того, он вспоминал ее предсмертные слова и, пораженный их чудовищным смыслом, думал о том, что вечные муки неибежно настигнут его. Куда он мог бежать от самого себя? Как мог стереть из памяти кошмарные образы и видения? Он искал утешения и спасения в пылу битвы, средь неумолчного грохота войны и ее нескончаемого потока побед и поражений, криков боли и ликующих возгласов, но и здесь его ждало разочарование. Его, прежде бесстрашного, теперь терзали гигантские клыки дурного предчувствия; каждая капля крови, попадавшая на его тело, казалась ему кровью Брюнхильды, и каждый несчастный, павший подле него, принимал ее облик, и снова он слышал ее слова: «И тебя ждет погибель». Смерть пугала его больше, чем все остальное, и он, не в силах совладать со своим страхом, покинул поле битвы. Наконец, после изнурительных, бесплодных скитаний, он вернулся в свой замок. Залы его были пустынными, тихими, словно кто-то предал всех его обитателей мечу, или смертоносная чума сгубила их: даже те немногие, что когда-то остались там, самые верные из его слуг бежали, будто хозяин их был отмечен печатью Каина. С ужасом он осознал, что, соединив свою судьбу с той, что восстала из мертвых, он отрезал себя от мира живых, отказывавшихся иметь с ним дело. Часто, стоя на бастионах своего замка, он смотрел на пустынные поля, вспоминая, как когда-то там кипела жизнь под надзором строгой, но добродетельной Сванхильды. Он чувствовал, что лишь она способна вернуть его к нормальной жизни, но смел ли он надеяться, что та, кого он так оскорбил, простит и снова примет его? В конце концов, его нетерпение пересилило страх; он отыскал Сванхильду и в глубоком, искреннем раскаянии признал свою вину; бросившись к ее ногам, он умолял простить его и вернуться в его опустевший замок, чтобы там снова поселился мир и довольство. Бледный, припавший к ее коленям человек был лишь тенью прежнего юного Вальтера, и Сванхильда смягчилась. «Глупец, – тихо сказала она ему, – ты причинил мне много горя, но я не возненавидела тебя, и не гневалась. Но скажи мне, где мои дети?» Отчаявшийся отец долго не мог ответить ей, но, наконец, нашел в себе силы сказать ей ужасную правду. «Значит, мы расстаемся навсегда», – проговорила Сванхильда, и все его слезы и мольбы не смогли возобладать над ее приговором.

Лишившись последней надежды и единственного утешения, несчастней любого из смертных, что стоят у края могилы, Вальтер отправился назад в свой замок; когда, погруженный в мрачные раздумья, он проезжал через лес, что был неподалеку, внезапный звук протрубившего рога вырвал его из забытья. Вслед за тем он увидел женщину в черных одеждах, на вороном коне; она была похожа на охотницу, но вместо сокола на руке ее сидел ворон; ее сопровождала веселая свита дам и кавалеров. Когда они обменялись приветствиями, он обнаружил, что она следует той же дорогой, и, узнав, что поблизости стоит замок Вальтера, она попросила разрешения остаться у него на ночь, так как уже вечерело. С великой охотой он ответил согласием, поскольку красота незнакомки поразила его, и обликом она невероятно походила на Сванхильду, хоть локоны ее и были каштановыми, а глаза черными и полными огня. В честь своих гостей он устроил пир, и некогда пустые залы наполнил их веселый смех и песни. Так продолжалось три дня, и опьяненный радостью Вальтер позабыл о своих горестях и страхах и был не в силах расстаться с гостями, опасаясь, что с их отъездом замок станет в сто раз пустыннее, чем был прежде, и столь же велико будет его горе. Он предложил незнакомке погостить у него семь дней, а после остаться еще на семь, и та согласилась. Безо всяких просьб она приняла на себя обязанности домоуправительницы, исполняя их так же благоразумно и радостно, как когда-то Сванхильда, и замок, бывший обителью печали и страха, стал местом праздным и отрадным, и горе покинуло Вальтера, уступив место радости. С каждым днем он все сильнее привязывался к прекрасной незнакомке и даже сделал ее своей наперсницей. В один из вечеров они гуляли вместе, вдали от ее свиты, и он поделился с ней своими печалями и поведал свою ужасную историю. «Мой дорогой друг, – сказала она, едва он кончил свой рассказ, – столь благоразумному мужу, как ты, не подобает винить себя в случившемся. Ты пробудил умершую от могильного сна, после чего обнаружил то, что можно было предугадать – у мертвых нет сострадания к живым. Что же с того? Ты не совершишь эту ошибку во второй раз. Ты убил то создание, что снова вернулось к жизни – но ты не лишил его жизни, ведь то была лишь ее видимость. Ты лишился жены и двоих детей, но в твои годы нетрудно пережить и эту потерю. Есть красавицы, что охотно разделят с тобой ложе, и ты снова станешь отцом. Тебя страшит посмертная участь? Иди, спроси у мертвых, что лежат в могилах, страшит ли их она». Так она поддерживала и ободряла его, и в короткий срок от его былой печали не осталось и следа. Он воспылал былою страстью к незнакомке и просил ее руки, и она не отказала ему. Через семь дней они сыграли свадьбу, и самый фундамент замка, казалось, задрожал от безудержного пиршества. Вино лилось рекой, беспрестанно передавались кубки, невоздержанность достигла предела, и взрывы хохота, граничившего с безумием, слышались в толпе, сопровождавшей незнакомку. Вскоре Вальтер, разгоряченный вином и любовью, повел свою невесту в спальню для новобрачных… но что за ужас! Едва он сжал ее в своих объятьях, как она обратилась исполинской змеей, и раздавленный ее убийственными кольцами, он принял свою смерть. Стены покоев охватил огонь, и спустя несколько минут пламя объяло весь замок; когда же с чудовищным грохотом рухнули его стены, раздался голос, провещавший: «Не тревожь мертвых!»

Перевод В. Чарного

«Удивительно, – сказал Сильвестр, – что, если я не ошибаюсь, еще один великий писатель появился по ту сторону пролива примерно в то же время, что и Вальтер Скотт, и произвел на свет труды столь же великолепные и блистательные, хоть и в ином русле. Я имею в виду лорда Байрона. Но в нем господствует склонность к мрачному, таинственному и ужасному; я не стал читать его «Вампира», поскольку от одной лишь мысли о вампирах у меня кровь стынет в жилах. Насколько я понял, вампир является живым трупом, сосущим кровь живых».

«Хо! хо! – со смехом вскричал Лотар, – такой писатель, как вы, мой дорогой друг Сильвестр, конечно же, счел необходимым более или менее глубоко погрузиться во все, что связано с магией, ведьмами, колдовством, зачарованием и прочими дьявольскими кознями, так как вам это нужно для работы, и отчасти является вашей визитной карточкой. Должен полагать, что вы стали изучать эту тему с намерением извлечь из нее некоторый личный опыт. Касательно же вампиризма – чтобы вы поняли, как хорошо я сведущ в этом деле – назову вам один прелестный трактат, чтобы вы могли углубиться в сей темный предмет. Полное название этой книжицы звучит так: «Мастер Михаэль Ранфт (священник из Небры), трактат о грызущих и сосущих мертвецах из гробов, где подробно раскрывается и описывается истинная природа венгерских вампиров и упырей, а также рассмотрены и подвергнуты критике все предыдущие труды на эту тему». Заглавие само по себе убедит вас в том, с каким тщанием написан этот трактат; из него вы узнаете, что вампир есть ничто иное, как проклятое создание, что позволяет похоронить себя, словно покойника, а затем поднимается из могилы и высасывает кровь людей, пока те спят. Последние, в свою очередь, также становятся вампирами. Так что, согласно венгерским преданиям, цитаты из которых приводит магистр, жители целых поселений превращались в вампиров самого отвратительного рода. Чтобы обезвредить такого вампира, потребно выкопать его из могилы, пронзить колом сердце, а тело сжечь дотла. Эти чудовищные создания редко являются в своем истинном виде, скрываясь под иной личиной. Помнится мне, один офицер писал из Белграда знаменитому доктору в Лейпциг касательно истинной природы вампиров следующее: «Случилось так, что в селе, называемом Кинклина, двух братьев изводил вампир, и один из них караулил ночью, пока спал его брат. Тот, что бодрствовал, увидел, как в дверь вошло нечто, напоминавшее собаку, сбежавшую, едва он на него прикрикнул. Наконец, в одну из ночей уснули оба брата, и вампир укусил одного пониже правого уха, высосав кровь и оставив красные отметины на шее, отчего тот через три дня скончался. В заключение, – писал офицер, – поскольку сельские жители считают это явление сверхъестественным, я осмелюсь спросить вас, считаете ли вы, что причиной его служит вмешательство симпатических, дьявольских или мистических сущностей. И остаюсь, с большим уважением к вам… и т. д.» Берите пример с этого пытливого умом офицера. Кстати, я только что вспомнил, как его звали. Он был приписан к полку князя Александра, Сигизмунда Александра Фридриха фон Коттвица. В то время военный ум был довольно искушен в вопросах вампиризма. Магистр Ранфт в своей книге приводит официальное заявление военного хирурга, адресованное двум его офицерам – собратьям по полку, касающееся обнаружения и уничтожения вампира. В заявлении этом, между прочим, содержится следующий пассаж: «Поскольку в связи с предыдущими обстоятельствами они заключили, что перед ними, несомненно, был вампир, они пронзили его сердце колом, после чего он отчетливо захрипел, испустив значительное количество крови». Как интересно и поучительно, не правда ли?

«Вся писанина этого магистра Ранфта, – ответил Сильвестр, – несомненно, может и является абсурдной и даже безумной, но в то же время, если мы и дальше продолжим говорить о вампиризме, не принимая во внимание то, как с ним справиться, определенно, это одно из самых ужасных и кошмарных явлений, из всех, что только можно вообразить. Не могу представить ничего более жуткого и омерзительного».

«И все же, – сказал Киприан, – оно способно принести плоды в руках наделенного воображением автора, обладающего некоей долей поэтической деликатности, способной вызвать в нас чувство глубокого благоговейного страха, что глубоко укрыто в наших сердцах, когда электрический импульс незримого мира духов заставляет нашу душу содрогаться, что до известной степени может быть весьма неприятно. Достаточная доля поэтической деликатности со стороны автора способна сделать пугающий предмет менее отвратительным, поскольку обычно в нем есть нечто, настолько противоречащее здравому смыслу, что он не впечатляет нас так, как если бы существовал в действительности. Почему бы писателю не воспользоваться средствами страха, ужаса и кошмара, если даже некто малодушный не способен их выдержать? Разве стоит отказываться от хорошего мяса за столом, если среди гостей найдутся те, чей желудок слишком слаб, и те, что страдают расстройством пищеварения?»

«Мой дорогой мечтательный Киприан, – ответил Теодор, – тебе нет нужды оправдывать все ужасное. Всем нам известно, как искусно великие писатели способны проникать в самые глубины наших сердец, используя подобные средства. Достаточно вспомнить Шекспира. Более того, кто, как не наш славный Тик столь умело использовал их во множестве своих сказок? И как точно он подмечает: «В этих вымышленных историях горе не способно достичь мира, прежде чем его лучи не разложатся на цвета призмой», и мне следует предположить, что в таком случае они станут терпимыми для глаз, и даже несколько ослабнут.

«Мы уже часто говорили, – сказал Лотар, – об этом гениальнейшем писателе, признание которого, со всем его величайшим мастерством и разнообразием, станет делом будущего, пока блуждающие огоньки стремительно вспыхивают в нашем кругу и, на миг ослепив нас взятым взаймы светом, столь же быстро исчезают во тьме. В целом я верю, что средства, волнующие воображение, могут быть весьма простыми, и часто причина нашего страха кроется не в самом предмете, а в идее предмета. К примеру, Клейст мог не только «погрузиться» в вышеупомянутый ящик с призмой, но и наносить краски с мощью и гениальностью совершенного мастера. Ему не было нужды поднимать вампира из могилы».

«Наша беседа о вампиризме, – сказал Киприан, – напомнила мне одну жуткую историю, которую я или где-то прочел, или услышал когда-то очень давно. Думаю, что все-таки слышал, поскольку я вспомнил, как рассказчик утверждал, что все события правдивы, и упоминал и фамилию семейства, и усадьбу, где все произошло. Но если вам известно, что история эта выходила в печати, прошу, прервите мой рассказ, поскольку нет ничего скучнее, чем говорить людям о том, что им уже давно известно».

«Видится мне, – подхватил Оттмар, – что вы собираетесь поделиться с нами чем-то необычайно ужасным и чудовищным. Но помните святого Серапиона и будьте немногословны, так как Винценц следующий; я вижу, с каким нетерпением он хочет прочитать нам свой обещанный рассказ».

«Тише! Тише! – шикнул Винценц. – Не могу представить ничего лучше, чем мрачный фон, набросанный Киприаном для персонажей моей истории, прописанных яркими, пестрыми и, несомненно, безмерно хлопотливыми. Так что приступайте, мой Киприан, и будьте столь же мрачным, столь пугающим и ужасным, сколь сам вампирический лорд Байрон, хоть я ничего о нем и не знаю, так как не читал из него ни строчки».

Граф Ипполит (начал Киприан) только что вернулся из длительного путешествия, чтобы получить наследство, завещанное ему недавно скончавшимся отцом. Их родовое поместье стояло в прекраснейшем и пленительнейшем краю из всех возможных, и доход от имения был достаточным, чтобы не жалеть средств на его благоустройство. Все особенно приятное глазу и приличное, что прельщало графа в архитектуре и садоводстве во время его путешествий, особенно в Англии, он собирался воспроизвести в своих владениях. Архитекторы, садовники и работники всех мастей прибыли туда по его указанию, и без промедления началась полная перестройка поместья, где раскинулся обширный парк невероятных размеров, на землях которого стояли церковь, дом пастора и кладбище. Граф, обладавший всеми необходимыми знаниями, лично следил за тем, как ведутся работы, отдавшись делу душой и телом; так промелькнул год, и он даже не подумал последовать совету старого дядюшки и выйти в столичный высший свет, прельстив своим светлым обликом юных дам, чтобы прекраснейшая, достойнейшая и благороднейшая из них могла стать его женой. Как-то утром, когда он сидел за своим чертежным столом, набрасывая план новой постройки, объявили о том, что одна престарелая баронесса, дальняя родственница его отца, желает навестить его. Услышав ее имя, Ипполит вспомнил, что отец всегда отзывался о ней в высшей степени негодующе, нет – с совершеннейшим отвращением, и часто предупреждал тех, кто с ней сближался, держаться от нее подальше, не объясняя, какими опасностями грозит ее общество. Если его начинали расспрашивать с пристрастием, он отвечал, что есть вещи, о которых лучше не говорить. Достоверно было известно, что в столице ходили слухи о примечательном и беспрецедентном судебном процессе, в котором была замешана графиня, в результате чего она разошлась с мужем, была изгнана из дома, находившегося в землях весьма отдаленных, и тому, что она избежала дальнейших последствий, была обязана лишь терпению самого князя. Ипполит с огорчением и неприязнью воспринял известие о том, что к нему едет персона, столь ненавистная для его отца, хоть и не знал, в чем крылась причина той ненависти. Но законы гостеприимства, что в сельской местности куда строже, чем в городах, обязывали его принять ее.

Еще никогда чей-либо облик, не будучи безобразным в прямом смысле этого слова, не производил столь неприязненного впечатления на графа, как внешность этой баронессы. Войдя, она уставилась на него пронзительными, горящими глазами, но затем опустила их, едва ли не с чрезмерной скромностью извиняясь за свое прибытие. Она скорбела о том, что его отец под влиянием предрассудков, порожденных клеветой ее врагов, смертельно ненавидел ее, и хотя в своей глубочайшей бедности она почти голодала, он ни разу не помог ей и не поддержал ее. По ее словам, она неожиданно получила небольшую сумму денег, что позволило ей покинуть столицу и отправиться в небольшой городок неподалеку. Однако по пути она не смогла избежать соблазна увидеть сына человека, к которому, несмотря на его непримиримую ненависть к ней, питала глубочайшее уважение. Слова ее звучали так искренне, что тронули графа; и тронули еще глубже, когда он перевел свой взгляд с ее отвратительного лица на прелестное создание, что стояло рядом с ней. Баронесса умолкла, но граф, казалось, не заметил этого. Он не проронил ни слова. Она попросила прощения за то, что, смутившись, забыла представить свою спутницу, объяснив, что перед ним ее дочь, Аврелия. Тогда граф обрел дар речи и, покраснев до ушей, с горячностью, свойственной сраженным любовью молодым людям, просил баронессу позволить ему в некоторой степени искупить недобросовестность отца – следствие недоразумения – и, оказав ему честь, погостить у него подольше. Свое радушное предложение он подкрепил рукопожатием, но слова и дыхание застыли на его губах, как и кровь в его жилах. Ладонь его словно сжали в тисках холодные, закоченелые, будто у покойника пальцы, и высокая, костлявая баронесса, уставившаяся на него застывшим, словно невидящим взглядом, в своем цветастом нарядном платье показалась ему разряженным трупом.

«Боже правый! В столь неугодный час! – вскричала Аврелия, и нежным голосом, проникавшим в самое сердце, сетовала на судорожные припадки, которым была подвержена ее мать; впрочем, обычно они вскоре разрешались, не требуя никаких дополнительных мер.

Ипполит не без труда освободился от хватки баронессы, и вся сияющая полнота жизни и сладость любви вернулись к нему, едва он горячо припал губами к ручке Аврелии. Хоть он уже почти достиг мужской зрелости, впервые с такой силой он ощутил страсть и не сумел скрыть своих чувств; то, с какой простой, почти детской радостью Аврелия выслушала его признание, зажгло в нем свет яркой надежды. Через несколько минут баронесса пришла в себя, и казалось, не имея ни малейшего понятия о случившемся, поблагодарила графа за предложение надолго остаться в его замке, сказав, что с великой радостью забудет о том, как несправедливо обошелся с ней его отец.

Так все в доме и делах графа переменилось, и он едва мог верить, что судьба преподнесла ему дар в виде единственной в мире женщины, что будучи горячо любимой и обожаемой, способна вознести его к высочайшим вершинам счастья.

В том, как держалась баронесса, мало что переменилось. Она оставалась столь же молчаливой, угрюмой, замкнутой в себе, но при случае демонстрировала легкую перемену настроения и сердечную склонность к любому невинному развлечению. Граф привык к мертвенной бледности ее лица, к опутавшей его паутине глубоких морщин и тому, как похожа она была на призрака, но все это он приписывал ее слабому здоровью и до некоторой степени склонности к мрачной романтике. Слуги часто говорили ему, что она выходит на прогулки по ночам, направляясь через парк к кладбищу. Будучи весьма расстроенным тем, что отцовские предрассудки так сильно на него повлияли, он не желал даже слушать искренних советов дядюшки преодолеть охватившее его чувство и разорвать отношения, что рано или поздно станут причиной его гибели.

Полностью уверенный в чистосердечной любви Аврелии, он просил ее руки, и можно представить, с какой радостью баронесса одобрила их помолвку, благодаря которой она купалась в роскоши после унизительной бедности. Бледность и странное выражение лица, свидетельствовавшее о неодолимой внутренней боли или тревоге, покинули Аврелию. Блаженством любви лучились ее глаза, и розами расцвели ее щеки.

Наутро в день свадьбы ужасное событие разрушило надежды графа. Баронессу нашли мертвой, лежащей ничком недалеко от кладбища, и когда граф, проснувшись, смотрел в окно, блаженствуя от обретенного счастья, ее тело несли в замок. Он предположил, что с ней случился очередной припадок, но все попытки вернуть ее к жизни были безуспешными. Она была мертва. Аврелия, вместо того чтобы дать волю отчаянному горю после такого удара, была ошеломлена и не проронила ни слезинки, словно скованная параличом.

Граф был весьма обеспокоен ее состоянием и как можно осторожнее и ласковее напомнил ей, что теперь, когда она осиротела, следует отбросить общественные условности, и важнее всего в данных обстоятельствах поторопиться со свадьбой, несмотря на смерть ее матери. Бросившись в объятия графа, Аврелия разрыдалась и сквозь слезы, что струились по ее щекам, ответила со всей возможной искренностью и настойчивостью:

«Да, да! Ради всего святого! Ради спасения моей души – да!»

Граф заключил, что столь бурному всплеску чувств она обязана горьким осознанием того, что ей, осиротевшей, некуда будет пойти, если она не останется в замке. Он приложил все усилия, чтобы найти почтенную матрону, согласную сопровождать ее, и через несколько недель свадьбу должны были сыграть снова. На сей раз ничто не помешало задуманному, и счастье увенчало Аврелию и Ипполита. Однако все эти дни Аврелия пребывала в необычно напряженном и взволнованном состоянии. Она не горевала о матери, но беспрестанно, безостановочно была мучима неким внутренним страхом. Посреди самой сладостной из любовных речей она внезапно сжимала графа в объятиях, мертвенно бледная, будто объятая внезапным приступом ужаса – как если бы изо всех сил пыталась противиться некой чужеродной силе, грозившей погубить ее – и кричала: «О нет, нет! Никогда, никогда!» Но после свадьбы это странное, терзающее волнение покинуло ее, и тягость ужасного внутреннего напряжения и беспокойства, по всей видимости, исчезла.

Граф подозревал, что некая зловещая тайна таится за муками, снедавшими внутреннее существо Аврелии, но должным образом заключил, что будет немилосердно и бесчувственно расспрашивать ее в таком состоянии; сама же она избегала говорить об этом. Впрочем, настало время, когда он подумал, что может осторожно намекнуть ей на то, чтобы поделиться с ним причиной ее необычного душевного состояния. Она сразу ответила, что с удовольствием раскроет душу своему возлюбленному супругу. С великим удивлением он узнал, что за тревогами, терзавшими ее разум, таился омерзительный образ жизни, который вела ее мать.

«Может ли быть что-либо ужаснее, – сказала она, – чем ненависть, презрение и отвращение, питаемое к собственной матери?»

Так выяснилось, что предрассудки его отца и дядюшки оказались небеспочвенными, и баронесса умышленно обманула его. Он признался самому себе – и не скрывал этого – что лишь благодаря счастливому стечению обстоятельств баронесса умерла именно утром в день его свадьбы. Но Аврелия призналась, что с тех пор как умерла ее мать, ей не давали покоя мрачные, жуткие кошмары и она не могла избавиться от мысли о том, что мать восстанет из могилы и вырвет ее из объятий мужа, обрекая на гибель.

Она сказала, что смутно помнит, как однажды утром, когда она была совсем маленькой, проснулась от страшного шума в доме.

Открывались и хлопали двери; в смятении кричали чужие голоса. Наконец все стихло; кормилица взяла ее на руки и отнесла в большую залу, где собралось множество людей, а человек, что часто играл с ней и угощал ее сладостями, лежал, распростертый на длинном столе. Она всегда называла этого человека «папа» и протягивала к нему ручки, желая его поцеловать. Но его губы, прежде такие теплые, были холодны, будто лед, и Аврелия разразилась безудержным плачем, сама не зная почему. Кормилица унесла ее в чужой дом, где она провела довольно много времени, пока не появилась дама и не увезла ее в карете. То была ее мать, что вскоре отправилась с ней в столицу.

Когда Аврелии должно было исполниться шестнадцать, в их дом пришел мужчина, которого ее мать приняла радостно и весьма доверительно, словно близкого старого друга. Он стал появляться у них все чаще и чаще, и вскоре образ жизни баронессы разительно переменился к лучшему. Вместо жалкого, нищего существования в мансарде впроголодь в заношенных платьях она сняла квартиру в самом модном квартале, стала носить изящные платья, и каждый день на ее столе были самые изысканные блюда и вина (теперь чужак столовался у нее ежедневно), и она предавалась всем светским забавам, какие только могла предложить столица.

На Аврелию подобная перемена положения ее матери (очевидно, что та была обязана всем одному лишь незнакомцу) никоим образом не повлияла. Мать запирала ее в комнате наверху, после чего удалялась развлекаться в компании незнакомца, и жизнь ее была так же несчастна, как и прежде. Этому человеку было около сорока лет, но он был свеж лицом и хорош собой, высоким и, без сомнения, выглядел вполне мужественно. Несмотря на это, его манеры внушали отвращение Аврелии. Казалось, он постоянно пытался сдержаться, вести себя, как подобает благовоспитанному дворянину, но под его личиной безошибочно можно было разглядеть совершеннейшего невежу, чьи повадки и привычки были плебейскими. То, какие взгляды он стал бросать на Аврелию, вселило в нее ужас – нет, даже отвращение, причину которого она не могла объяснить.

До сих пор баронесса ни словом не обмолвилась с Аврелией об этом мужчине. Но теперь она назвала его имя, прибавив, что он весьма состоятельный барон и ее дальний родственник. Она превозносила его привлекательную внешность и прочие достоинства и, наконец, попросила Аврелию отнестись к нему более благосклонно. Аврелия, не таясь, призналась в том, как тот ей отвратителен. Баронесса грозно сверкнула глазами, чем сильно испугала ее, назвав глупой и невежественной. Но после стала относиться к ней добрей, чем когда-либо. Ей дарили роскошные платья по последней моде и вывели в свет. Тот человек теперь пытался всячески завоевать ее расположение, чем вызывал у нее еще больший страх. Ее нежные девичьи чувства были смертельно оскорблены, когда благодаря неловкому случаю она стала свидетельницей чудовищной сцены между ее беспутной, порочной матерью и этим чужаком. Спустя несколько дней этот человек, как следует набравшись вина, стиснул в объятиях Аврелию с совершенно определенными намерениями, но отчаяние придало ей силы, и она толкнула его так, что тот повалился на спину. Она убежала и заперлась в своей комнате. Баронесса спокойно и неторопливо пояснила ей, что поскольку барон оплачивает все их расходы и она не имеет ни малейшего намерения возвращаться к их прежней нищей жизни, смехотворная робость нелепа и неуместна, и что ей не следует противиться желаниям барона; в противном случае он грозился немедленно покинуть их. Вместо того чтобы сжалиться над слезами и мольбами несчастной Аврелии, старуха безобразно и бесстыдно расхохоталась, в самых вульгарных красках расписывая подробности положения дел, благодаря которому та навсегда распрощается со всеми радостями жизни, так необузданно и омерзительно, попирая и оскорбляя все нормы пристойности, что слышавшую это Аврелию объял неописуемый ужас и стыд. Собственно, она подумала, что пропала, и единственным средством спасения для нее остается немедленный побег.

Она сумела раздобыть ключ от передней, собрала все самое необходимое и, едва наступила полночь, тихо прокралась в переднюю, в тот час, когда, по ее расчетам, мать уже должна была крепко спать. Она уже собиралась выйти на улицу, когда с грохотом распахнулась дверь и на ступенях послышались тяжкие шаги. Спотыкаясь и шатаясь, в переднюю ввалилась баронесса, упав к ногам Аврелии: на ней не было ничего, кроме какого-то грязного тряпья; ее грудь и плечи были обнажены, седые волосы космами свисали на плечи. Следом за ней вошел чужак, схватил ее за волосы и поволок на середину комнаты, пронзительно гаркнув:

«Стой, старая ведьма, адское отродье! Сейчас я тебе устрою свадебное угощение».

И крепкой толстой палкой, что он сжимал в руке, он принялся охаживать ее самым постыдным образом. Баронесса испустила ужасный, истошный вопль, и Аврелия, едва сознавая, что делает, кинулась к окну, чтобы позвать на помощь.

Случилось так, что мимо проходили вооруженные патрульные. Полицейские немедленно бросились в дом.

«Держите его! – кричала баронесса, содрогаясь от гнева и боли. – Хватайте его, задержите его! Взгляните на его спину. Это…»

Едва сержант полиции услышал, как баронесса назвала имя чужака, он вскричал с восторгом: «Ха! Наконец-то ты попался, дьявол под чужим именем!» И несмотря на то, что чужак отчаянно сопротивлялся, его увели прочь.

Однако даже с учетом всего, что случилось, баронесса прекрасно поняла, что намеревалась сделать Аврелия. Она с готовностью схватила ее за руку, затолкала ее в комнату и заперла, не сказав ни слова. Наутро она ушла рано и не вернулась до позднего вечера. Все это время Аврелия оставалась пленницей в собственной комнате, ничего не видя и не слыша, без пищи и воды. Так продолжалось несколько дней. Баронесса часто бросала на нее гневные взгляды, казалось, силясь принять какое-то решение, пока в один из вечеров не получала несколько писем, содержание которых, по всей видимости, нашла удовлетворительным.

«Глупое создание! Это ты во всем виновата. Но кажется, теперь дела идут на поправку, и нечистая сила, грозившая тебе, до тебя не доберется». Вот что баронесса сказала Аврелии и после стала к ней добрее, и той, избавленной от общества ужасного человека, и оставившей все мысли о побеге, было даровано чуть больше свободы.

Прошло какое-то время; Аврелия, сидя у себя в комнате, услышала громкий шум, доносившийся с улицы. Вбежала горничная, сказав, что в тюрьму везут висельника, носившего на спине клеймо грабителя и убийцы, сбежавшего от суда и снова пойманного.

Аврелия, полная дурных предчувствий, на колеблющихся ногах подошла к окну. Чувства ее не обманули – там в самом деле был чужак (как мы его называли), в повозке для осужденных, скованный по рукам и ногам, в сопровождении множественной охраны. Его везли на казнь. Едва не упав в обморок, Аврелия опустилась в кресло, ведь его ужасный, дикий взгляд пал на нее, и он вскинул кулак, угрожая ей.

После баронесса столь же часто надолго покидала дом, но ни разу не брала с собой Аврелию, и та жила жалкой, горестной жизнью, проводя время в долгих раздумьях о собственной судьбе и о том, чем грозило ей будущее.

От служанки (нанятой после вышеописанного ночного происшествия и лишь недавно узнавшей о сношениях баронессы и преступника) Аврелия узнала, что жители столицы сочувствовали баронессе, обманутой и одураченной этим негодяем. Но Аврелии хорошо было известно, что дело обстоит совершенно иначе; она считала, что в любом случае полицейские, задержавшие его прямо в доме баронессы, не могли знать, что на самом деле те двое были очень близки, поскольку баронесса сама раскрыла его имя и указала на клеймо на его спине, тем самым подтвердив его истинную личность. Более того, эта словоохотливая девица часто туманно намекала на слухи, что ходили в обществе, и его желании узнать обо всех подробностях этого дела, вплоть до того, что велось тщательное расследование, и баронессе грозил арест из-за показаний, данных против нее висельником.

Мысленно Аврелия была вынуждена признать, что подобное положение дел лишь подтверждало беспутство ее матери, несмотря на все случившееся считавшей возможным и дальше оставаться в столице. Но в конце концов та была вынуждена покинуть город, где служила мишенью для вполне обоснованных и постыдных подозрений, и скрыться как можно дальше. На пути она остановилась в замке графа; дальнейшее уже известно.

Аврелия не могла не признать, что ей самым чудесным образом удалось избежать всех этих бед. Но как велик был ее страх, когда в разговоре с матерью она упомянула о благостном вмешательстве милосердного Господа, в ответ на что та, сверкая адским, пламенным взглядом, визгливо завопила:

«Ты, ужасное создание, приносишь мне одни несчастья! Но если я внезапно умру, в пылу твоего воображаемого счастья тебя настигнет ужасная кара! В тех же судорогах, что мучают меня с тех пор, как я родила тебя, ты, коварный, дьявольский плод…»

Вдруг Аврелия осеклась и, бросившись в объятия мужа, умоляла его не заставлять ее повторять слова впавшей в безумие баронессы. Она сказала, что ее сердце и душа разрываются при одной лишь мысли о тех чудовищных проклятиях – те были ужасней всего, что можно себе вообразить, звучавших из уст ее собственной матери, в тот миг одержимой дьявольской силой.

Граф как только мог утешал свою невесту, хоть и чувствовал, как дрожит всем существом, проникаясь губительным, леденящим ужасом. Даже слегка успокоившись, он не мог признаться себе в том, что жуткая баронесса, несмотря на то, что уже была мертва, отбрасывала черную тень на его светлую жизнь.

Вскоре облик Аврелии стал заметно меняться. Мертвенная бледность ее лица, взгляд ее усталых глаз, казалось, указывали на какой-то телесный недуг, но по состоянию ее разума – смятенному, переменчивому, беспокойному, словно она постоянна жила в гнетущем страхе – можно было заключить, что ее терзала некая новая тайна. Она сторонилась мужа. Она закрывалась в своих покоях, бродила по самым уединенным тропинкам парка. Когда же она появлялась, ее глаза, красные от слез, и ее искаженные черты безошибочно намекали, сколь ужасные страдания она претерпевала. Граф тщетно всеми способами пытался отыскать причину ее болезненного состояния, и единственным утешением для него, ввергнутого в отчаяние этими необыкновенными симптомами, стали взвешенные выводы знаменитого врача, объявившего, что странное состояние графини есть не что иное, как следствие счастливого замужества. Доктор этот однажды, обедая с графом и графиней, делал разнообразные намеки на проявления предполагаемого заболевания, называемого немцами «доброй надеждой». Какое-то время графиня слушала его с кажущимся безразличием, но внезапно проявила живой интерес к словам доктора о поразительных страстных желаниях, внезапно овладевающих женщинами в этом состоянии, и о самом пагубном влиянии этих страстей не только на их здоровье, но и на здоровье ребенка. Графиня засыпала врача вопросами, и тот без устали приводил примеры подобных случаев из собственной практики.

«Более того, – сказал он, – имеются официально задокументированные случаи чудовищных преступлений, совершенных женщинами, одержимыми этой странной, ненормальной страстью. Жена одного кузнеца так любила предаваться плотским утехам со своим мужем, что когда однажды ночью тот явился домой навеселе, набросилась на него с ножом, и через несколько часов он скончался от страшных ран».

Стоило доктору произнести эти слова, как графиня бессильно откинулась в кресле, упав в обморок, и стоило немалых трудов успокоить ее после приступа истерики, случившегося, едва она очнулась. Врач осознал, что с его стороны было безрассудно делиться с ней столь жуткими подробностями дела, учитывая ее состояние.

Однако этот случай, по всей видимости, воздействовал на нее положительным образом, поскольку она стала спокойней; хотя вскоре после этого она впала в оцепенение и будто онемела. Темное пламя теперь пылало в ее глазах, а мертвенная бледность так усилилась, что графа снова стал терзаться мыслями о том, что она тяжело больна. Не находилось абсолютно никакого объяснения тому, что она совершенно отказалась от еды, и самый вид ее вызывал у графини стойкое отвращение, в особенности мясо. Чувство это было столь сильным, что она каждый раз вставала из-за обеденного стола и удалялась с видом величайшего омерзения. Все усилия доктора были напрасны, и самые горячие мольбы графа бессильны были заставить ее принять хоть какое-нибудь лекарство. Так проходили недели; нет, месяцы, в течение которых она ничего не ела, и непостижимым оставалось то, что в ней еще теплилась жизнь. Врач заключил, что случай этот лежит за гранью научных познаний человечества. Под каким-то предлогом он покинул замок, но граф ясно видел, что доктору, чьи умения не оставляли сомнений, необходимо было поддерживать свою репутацию, и тот, чувствуя, что болезнь графини слишком загадочна и непонятна, и помочь ей он не в силах, не мог там оставаться.

Легко можно представить себе, какое влияние все это оказало на душевное состояние графа. Но это было еще не всё. По стечению обстоятельств старый, верный слуга, застав графа одного, рассказал ему, что графиня уходит из дома каждую ночь и не возвращается до рассвета.

Кровь застыла в жилах графа. Вдруг он понял, что в течение какого-то времени каждую полночь испытывал загадочную, неестественную сонливость, и теперь приписал это действию какого-то наркотического средства, используемого графиней, чтобы та могла беспрепятственно ускользнуть. Мрачнейшие подозрения и предчувствия закрадывались в душу графа. Он вспоминал ее дьявольскую мать; быть может, ее склонности пробуждались в его супруге? Он думал о возможной измене. Вспоминал жуткого висельника.

Случилось так, что уже следующей ночью он узнал, в чем крылась разгадка ужасной тайны графини, и лишь она одна могла служить ключом к ее необычной болезни.

Каждый вечер она заваривала графу чай, который тот всегда пил перед тем, как лечь спать. В тот вечер он к нему не притронулся и, отправившись в постель, не почувствовал и доли былой сонливости, обычно настигавшей его к полуночи. Однако, откинувшись на подушки, он притворился, что его быстро сморил сон.

Тогда графиня с величайшими предосторожностями поднялась с их ложа, подойдя к нему, обошла постель, поднесла к его лицу лампу и, убедившись в том, что тот крепко спит, тихо вышла из комнаты.

Сердце его забилось в груди. Он встал, надел плащ и последовал за графиней. Стояла ясная лунная ночь, и хотя Аврелия намного опередила его, он отчетливо видел ее белое платье впереди. Она прошла через парк, направляясь к кладбищу, у стены которого исчезла. Граф бросился за ней, найдя кладбищенские ворота открытыми. В ярком свете луны он увидел круг жутких, подобных призракам созданий. Полуголые старухи на корточках сгрудились над лежащим на земле трупом, вгрызаясь в него с волчьим аппетитом.

Среди них была и Аврелия.

Дикий ужас объял графа, и гонимый смертельным страхом он помчался прочь по тропинкам парка, не разбирая дороги, не сознавая, что делает, пока не обнаружил, что наступило утро, и он лежит у дверей своего замка, обливаясь холодным потом. Он безотчетно, бездумно бросился вверх по ступенькам, сквозь галереи, пока не достиг своей спальни. Там лежала графиня и спала глубоким, сладостным сном. Граф охотно убеждал себя в том, что ему приснился какой-то обманчивый сон (хотя плащ его, мокрый от росы, служил доказательством того, что он действительно был на кладбище той ночью), и его ввело в заблуждение некое видение, ставшее причиной его смертельного испуга. Он не стал дожидаться пробуждения Аврелии, вышел из комнаты, переоделся и оседлал коня. Утро выдалось восхитительным, и конная прогулка среди ароматных кущ и деревьев под веселое пение очнувшихся ото сна птиц, приветствовавших его, на время изгнала из его памяти ужасные видения минувшей ночи. Он вернулся в замок, успокоившись и радуясь всем сердцем.

Но когда они с графиней сели за стол, и подали блюда, она поднялась, чтобы уйти, как всегда, с отвращением взглянув на еду, и ужасное осознание, что все увиденное было правдой и произошло в действительности, неотвратимо отпечаталось в его душе. В неистовом гневе он вскочил с кресла, вскричав:

«Проклятое адское отродье! Теперь мне ясно, почему тебе противна человеческая пища. Ты, дьявольская тварь, кормишься на кладбище!»

Едва слова эти сорвались с его губ, графиня бросилась на него, изрыгая нечто меж ревом или воем, и вгрызлась в его грудь с остервенелостью гиены. Он схватил ее, беснующуюся, и швырнул оземь, после чего в чудовищных корчах та испустила дух.

Затем граф лишился рассудка.

«Что ж, – сказал Лотар, после того как среди друзей на несколько минут воцарилось молчание, – вы, мой несравненный Киприан, определенно сдержали слово, самым невероятным и чудесным образом. В сравнении с вашей историей, вампиризм всего лишь детская выдумка – рождественская сказка, над которой можно посмеяться. О, в самом деле, все в ней ужасно увлекательно и так щедро приправлено асафетидой, что неестественно возбужденный вкус, утративший склонность к здоровой, натуральной пище, способен безмерно ей насладиться.

«И все же, – сказал Теодор, – многие вещи наш друг негласно скрыл за вуалью и так быстро пробежался по остальным, что история эта оставила в нас лишь мимолетное чувство суеверного страха и трепета – и за это мы весьма ему благодарны. Хорошо помню, как прочел эту историю в одной старинной книге, где самым дотошным образом перечислялись все ее детали; в особенности, в мельчайших подробностях, воистину с любовью, описывались бесчинства старухи, так что весь рассказ в целом производил и оставлял после себя самое мерзкое впечатление, избавиться от которого получилось не скоро. Я был несказанно рад забыть об этой чудовищной истории, и Киприану не следовало пробуждать во мне воспоминания о ней, хоть я и должен признать, что он действовал, руководствуясь идеями нашего покровителя, святого Серапиона, и в достаточной степени заставил нас содрогнуться от ужаса, особенно ближе к финалу, да так, что все мы побледнели, в особенности же сам рассказчик!»

Перевод В. Чарного

Признаюсь, я испытываю неловкость и волнение, когда собираюсь поведать вам эту странную историю. События, о которых я подробно расскажу, столь необыкновенны, что я заранее готов к недоверию и презрению с вашей стороны. Я готов заранее примириться с этим и надеюсь на то, что у меня найдется мужество противостоять неверию. После долгих размышлений я решился описать в самой простой и открытой манере те события, свидетелем которых я оказался в июле этого года и которые не имеют никаких аналогов среди загадок естественной науки.

Я живу в доме №… на Двадцать шестой улице Нью-Йорка. Дом этот любопытен в некоторых отношениях. В течение последних двух лет он имел репутацию дома, населенного привидениями. Огромное величественное здание, некогда окруженное садом – теперь от него остался лишь небольшой дворик, в котором сушат белье. Пересохший фонтан и несколько неухоженных и необрезанных фруктовых деревьев напоминают о том, что в прошлом это место было приятным и тенистым уголком, где росли фрукты, цвели цветы и журчала вода.

Дом весьма просторен. Вестибюль солидных размеров ведет к широкой винтовой лестнице, закручивающейся вокруг своей оси, многочисленные комнаты также внушительны по площади. Он построен пятнадцать-двадцать лет назад мистером А., известным нью-йоркским коммерсантом, который пять лет назад заставил содрогнуться весь деловой мир от грандиозной банковской махинации. Мистер А., как все говорят, бежал в Европу, где и скончался вскоре от инфаркта. Почти сразу же после того как весть о его смерти достигла страны и была подтверждена, по 26-й улице распространились слухи, что в доме №… живет привидение. Суд изъял дом у вдовы прежнего владельца, и в нем остались жить лишь смотритель с женой, определенные сюда агентом по недвижимости, в чьи руки попал дом для сдачи в аренду или продажи. Эти люди заявили, что их беспокоит странный шум, а двери дома открываются сами по себе. Оставшаяся в доме мебель, расставленная по разным комнатам, по ночам сваливалась в кучу неведомо кем. А среди бела дня по лестницам раздавались шаги кого-то невидимого, и сопровождались они шорохом таких же невидимых шелковых платьев и звуками от скольжения невидимых рук по массивным перилам. Смотритель и его жена заявили, что больше не будут здесь жить. Агент по недвижимости посмеялся, уволил их и заселил других. Шумы и сверхъестественные явления не прекратились. Сплетни о доме разнеслись по округе, и в течение трех лет он оставался незаселенным. Несколько господ хотели его приобрести, но каждый раз до оформления сделки они узнавали неприятные слухи и отказывались от своих намерений.

Такова была репутация дома, когда моя домовладелица, содержавшая в то время пансион на Бликер-стрит, решила переехать в отдаленные жилые кварталы и ей пришла в голову смелая идея снять дом №… на Двадцать шестой улице. Поскольку у нее в доме жили достаточно отважные и уравновешенные постояльцы, она изложила нам свои намерения, откровенно рассказав обо всем, что слышала о привидениях в доме, в который хотела нас переселить. За исключением двух боязливых господ – капитана морского судна и недавно вернувшегося калифорнийца, которые сразу же заявили, что съедут, – все остальные постояльцы миссис Моффат вознамерились сопровождать ее в этом вторжении в обиталище духов.

Мы переехали в мае и мгновенно очаровались нашим новым местом жительства. Часть Двадцать шестой улицы между Седьмой и Восьмой авеню, где располагается наш дом, – одно из приятнейших мест в Нью-Йорке. Сады позади домов, простирающиеся почти до самого Гудзона, летом образуют превосходную зеленую аллею. Воздух здесь чистый и бодрящий, и обычно дует свежий ветерок прямо из-за реки с Уихокен-Хайтс, и даже запущенный сад вокруг дома, изобилующий в дни стирки большим количеством веревок, все же обеспечивал нам лужайку – уютный уголок, на котором мы располагались, курили сигары на закате и наблюдали за светлячками, зажигающими свои фонарики в длинной траве.

Конечно, сразу же, как только мы устроились в доме №…, мы с нетерпением стали ждать привидений. Мы предвкушали их появление с совершеннейшим нетерпением. Наши разговоры за ужином касались сверхъестественного. Один из квартирантов, купивший для собственной услады книгу миссис Кроу «Темная сторона природы», стал врагом всего сообщества за то, что не купил сразу двадцать экземпляров. Жизнь его была глубоко несчастной, пока он читал это произведение. Мы установили слежку, главным объектом которой он и стал. Если он, по неосторожности, оставлял книгу и выходил из комнаты, ее мгновенно хватали и уносили в тайное место, где читали вслух для немногих избранных. Сам же я оказался весьма важной персоной, поскольку обнаружилось, что я неплохо разбираюсь в истории сверхъестественного и однажды даже написал рассказ, главным героем в котором стало привидение. Если вдруг стол или деревянная стенная панель случайно корежились, когда мы собирались в просторной гостиной, мгновенно наступала тишина, и все были готовы услышать лязганье цепей и увидеть призрачный силуэт.

Спустя месяц душевных волнений мы с досадой были вынуждены признать, что не произошло ничего, хоть в какой-то степени походившее на сверхъестественное проявление.

Однажды негр-дворецкий стал клятвенно утверждать, что его свеча погасла от дуновения какой-то невидимой силы, когда он переодевался перед сном, но поскольку я неоднократно видел этого цветного джентльмена в состоянии, когда он мог запросто принять одну свечу за две, то счел возможным предположить: если он сделает еще один шаг по пути пьянства, то этот феномен может смениться на обратный и дворецкий вообще не увидит ни одной свечи там, где должен был бы ее увидеть.

Так обстояли дела, когда случился инцидент столь ужасный и необъяснимый, что я до сих пор вздрагиваю при одном только воспоминании о нем. Это произошло десятого июля. После ужина я направился в сад вместе с моим другом доктором Хэммондом, чтобы выкурить вечернюю трубку. Независимо от определенных душевных симпатий, существовавших между доктором и мной, нас связывал общий порок. Мы оба курили опиум. Мы знали тайну друг друга и уважали ее. Мы вместе наслаждались этим чудесным полетом сознания, этим великолепным обострением способностей восприятия, этим безграничным чувством существования, когда нам кажется, что мы соприкасаемся со всей Вселенной, – короче говоря, тем невообразимым духовным блаженством, которое я не променял бы и на трон, и которое вы, мой читатель, никогда, я надеюсь, не попробуете.

Те часы опиумного счастья, которые мы с доктором тайно проводили вместе, были регламентированы с научной точностью. Мы не просто курили райский наркотик и отпускали наши мечты на произвол судьбы. Во время курения мы осторожно направляли нашу беседу по руслу самых ярких и безмятежных мечтаний. Мы говорили о Востоке и пытались вспомнить волшебную панораму его сияющих пейзажей. Мы обсуждали чувственных поэтов – тех, кто рисовал цветущую жизнь, наполненную страстью и счастьем от обладания молодостью, силой и красотой. Если мы говорили о «Буре» Шекспира, то задерживались на Ариэле и избегали Калибана. Подобно огнепоклонникам, мы обращали наши взоры на восток и видели только солнечную сторону мира.

Искусное раскрашивание хода наших мыслей придало последующим видениям соответствующее настроение. Великолепие арабских сказок окрасило наши мечты. Мы шагали по узкой полоске травы с королевской осанкой и поступью. Кваканье зеленой древесной лягушки, вцепившейся в кору сливового дерева, звучало, словно звуки божественных музыкантов. Дома, стены и улицы растаяли, как дождевые облака, и перед нами раскрывались невообразимо прекрасные просторы. Это было восхитительное товарищество. Мы наслаждались безграничным восторгом еще полнее, потому что даже в моменты наивысшего экстаза мы ощущали присутствие друг друга. Наши удовольствия, хотя и были индивидуальными, все же были связаны друг с другом, вибрируя и двигаясь в музыкальной гармонии.

В тот вечер десятого июля у нас с доктором было в высшей степени метафизическое настроение. Мы раскурили наши большие пенковые трубки, наполненные хорошим турецким табаком с маленьким черным катышком опиума в середине, который, словно сказочный орех, содержал в своих скромных пределах чудеса, недоступные даже царям; мы расхаживали взад-вперед и беседовали. Странная извращенная сила преобладала в течении наших мыслей. Они никак не хотели идти по залитому солнцем руслу, в которое мы старались направить их. По какой-то необъяснимой причине они постоянно уходили к темным и тоскливым слоям сознания, где неизменно господствовал мрак. Напрасно мы, по старой привычке, переносились в страны Востока и беседовали о его пестрых базарах, великолепии времен Гаруна аль-Рашида, гаремах и золотых дворцах. Черные джинны вновь и вновь выплывали из глубин нашей беседы, затемняли все светлое в нашем поле зрения и раздувались в размерах подобно тому, которого освободил из медной лампы рыбак. Мы незаметно поддались этой сверхъестественной силе, охватившей нас, и погрузились в мрачные размышления. Мы поговорили о склонности человеческой натуры к мистицизму и о почти всеобщей любви к ужасному, и вдруг Хэммонд внезапно спросил меня:

– Что, по-твоему, является важнейшим элементом ужаса?

Вопрос озадачил меня. Я знал, что на свете есть множество жутких вещей. Наткнуться на труп в темноте, увидеть, как мне однажды довелось, женщину, тонущую в глубокой и быстрой реке, с поднятыми в отчаянии руками и искаженным от страха лицом, издававшей, пока ее нес поток воды, разрывающие сердце крики, в то время как мы, свидетели, застыли от ужаса у окна в шестидесяти футах над рекой и не могли спасти ее, а лишь безмолвно наблюдали за ее агонией. Дрейфующие в океане разбитые останки корабля без каких-либо признаков жизни, при встрече покажутся кошмарным предметом, вызывающим ужас поистине необъятных масштабов. Тогда у меня впервые появилась мысль, что должно существовать единое величайшее воплощение страха, перед которым все прочие должны преклониться – некий Король ужаса. Но чем это может быть? Какая последовательность событий могла бы его создать?

– Признаюсь, Хэммонд, – ответил я другу, – я никогда об этом не думал. Мне кажется, что должно существовать Нечто, более страшное, чем что-либо иное. Однако не буду пытаться дать даже самое общее определение.

– Я немного похож на тебя, Гарри, – ответил он. – Чувствую, что способен испытать более сильный страх, чем любой, когда-либо пережитый человеческим разумом – нечто страшное и неестественное, сочетающее в себе элементы, прежде считавшиеся несовместимыми. Пугающие голоса в романе Брокдена Брауна «Виланд», равно как и Обитатель порога в «Занони» Бульвера-Литтона. Но, – добавил он, мрачно покачав головой, – все же существует кое-что более ужасное…

– Послушай, Хэммонд, – возразил я, – ради бога, давай не будем об этом! Мы пострадаем от этого, не сомневайся.

– Не знаю, что на меня сегодня нашло, – ответил он, – но в моем разуме появляются всевозможные мысли обо всем странном и ужасном. Если бы я владел литературным слогом, то смог бы написать историю, подобно Гофману.

– Ну уж если мы собираемся и дальше беседовать в духе Гофмана, то я иду спать. Опиум и кошмары никогда нельзя совмещать. Ох как же здесь душно! Спокойной ночи, Хэммонд!

– Спокойной ночи, Гарри! Приятных тебе снов.

– А тебе, мрачный негодяй, джиннов, вурдалаков и колдунов.

Мы распрощались и отправились по своим комнатам. Я быстро разделся и лег в постель, как и всегда, прихватив с собой книгу, которую читал перед сном. Едва я положил голову на подушку, как тут же отбросил книгу в дальний угол – это была «История чудовищ» Гудона, любопытная французская книжка, которую я недавно заказал из Парижа. Но в моем нынешнем состоянии она совершенно не подходила для чтения. Я решил сразу же заснуть и, подкрутив газовую лампу, оставил лишь маленькое пятнышко голубого света, а затем начал засыпать.

В комнате царил полный мрак. Пятнышко газового света, продолжавшего гореть, освещало радиус не более трех дюймов. В отчаянии я закрыл глаза рукой, словно пытаясь отгородиться от тьмы, и попробовал ни о чем не думать. Бесполезно. Неоднозначные темы, затронутые Хэммондом в саду, не хотели уходить из моей головы. Я боролся с ними, воздвигая крепостные валы из пустоты сознания, но они все равно продолжали роиться в моем разуме. Пока я неподвижно лежал, будто мертвец, в надежде, что полный физический покой ускорит наступление желанного отдыха, произошло ужасное. Нечто свалилось на мою грудь, будто с потолка, и затем я почувствовал пару костлявых рук, схвативших меня за горло – существо пыталось задушить меня.

Я не трус и весьма силен физически. Вместо того чтобы потрясти меня, это внезапное нападение напрягло каждый мой нерв до предела. Тело следовало инстинктам до того, как разум успевал осознать весь ужас моего положения. В один миг я крепко обхватил существо руками и со всей силы сдавил его, прижимая к своей груди. Спустя мгновение костлявые руки, сомкнувшиеся на моем горле, ослабили хватку, и я снова мог дышать. Потом разразилась необычайно напряженная борьба. Находясь в полнейшей тьме, я не имел никакого представления о том, какой природы было существо, столь внезапно напавшее на меня. Я чувствовал, что мои руки постоянно соскальзывают из-за того, что, как мне показалось, мой противник был совершенно нагим, своими острыми зубами он кусал меня за плечо, шею и грудь, я был вынужден каждую секунду защищать горло от сильных и проворных рук, которые не мог сдержать никакими усилиями, – в таких условиях мне пришлось бороться и мне потребовались все силы, умения и мужество, которые у меня были.

Наконец, после безмолвной, беспощадной и изнурительной борьбы я смог одержать верх над противником. Я прижал колено к его груди и понял, что одержал победу, после чего немного передохнул и перевел дыхание. Я слышал, как существо во тьме тяжело дышало и чувствовал неистовое биение его сердца. Оно, по-видимому, тоже изрядно устало, как и я, и это меня несколько успокаивало. Я вспомнил, что перед сном я обычно кладу под подушку большой желтый платок. Он был на месте, я вытащил его и через несколько секунд связал существу руки.

Теперь я почувствовал себя в относительной безопасности. Мне не оставалось ничего, кроме как прибавить свет и разглядеть, что представляет собой мой враг, а после разбудить соседей. Признаюсь, мною двигала гордость за то, что я не поднял тревогу раньше времени, я хотел поймать это существо в одиночку и без чужой помощи.

Ни на мгновение не ослабевая хватку, я соскочил с кровати на пол и потащил пленника за собой. Нужно было сделать пару шагов к лампе и зажечь ее, эти шаги я делал с большой осторожностью, держа существо словно в тисках. Наконец я смог дотянуться до крошечного пятнышка голубого света, указывавшего мне на местонахождение горелки. Молниеносное движение – и комнату озарил мощный поток света. Затем я повернул голову, чтобы взглянуть на пленника.

Даже не буду пытаться как-либо описать свои чувства, охватившие меня в тот момент, когда загорелся свет. По всей видимости, я завопил от ужаса, потому что меньше чем через минуту в мою комнату прибежали другие жильцы дома. Я и теперь содрогаюсь только от одной мысли об этом – я ничего не увидел! Одной рукой я крепко держал дышащую, шевелящуюся телесную форму, а другой – горло, столь же теплое и явно созданное из плоти, как и мое собственное. И все же, явно ощущая это живое существо в своей хватке, в ярком свете газового рожка я не увидел совершенно ничего! Ни единого очертания – будто оно испарилось!

По-прежнему я не могу осознать всю ситуацию, в которой тогда оказался. Не могу припомнить и детали. Воображение напрасно пытается объяснить этот жуткий парадокс.

Оно дышало. Я чувствовал его теплое дыхание на своей щеке. Оно отчаянно вырывалось. У него были руки, которые со всей силы вцепились в меня. Его кожа была такой же гладкой, как моя. Оно прижималось ко мне и было твердым, словно камень, но все же оставалось абсолютно невидимым!

Удивительно, как я не потерял сознание и не сошел с ума в тот же миг. Какой-то чудесный инстинкт, должно быть, спас меня, поскольку вместо того, чтобы ослабить хватку и отпустить ужасную загадку, в момент ужаса я обрел дополнительную силу и еще крепче схватил невидимку, чувствуя, как существо задрожало в агонии.

В этот момент во главе всех жильцов в мою комнату вошел Хэммонд. Едва только он увидел мое лицо, которое, полагаю, являло собой ужасное зрелище, он бросился ко мне, воскликнув:

– Боже мой, Гарри, что случилось?

– Хэммонд! Хэммонд! – кричал я. – Подойди сюда. Это ужас! На меня что-то напало, когда я лежал в постели. Я держу его, но не вижу! Я его не вижу!

Явно пораженный неподдельным ужасом, написанным на моем лице, Хэммонд с тревогой и изумлением сделал в мою сторону один или два шага. Со стороны остальных вошедших раздалось весьма четкое хихиканье. Этот сдерживаемый смех привел меня в ярость. Смеяться над человеком в моем положении! Это наихудшее проявление жестокости. Теперь я могу понять, отчего вид человека, яростно сражающегося, как им показалось, с воздухом и зовущего на помощь в борьбе с видением, могло показаться нелепым. Но тогда моя ярость к насмехавшейся надо мной толпе была настолько велика, что, обладай я силой, я бы поразил их насмерть.

– Хэммонд! Хэммонд! – я вновь закричал в отчаянии. – Ради бога, подойди ко мне. Я не смогу удержать это существо слишком долго. Оно сильнее меня. Помоги мне! Помоги!

– Гарри, – прошептал Хэммонд, подходя ко мне, – ты выкурил слишком много опиума.

– Клянусь, Хэммонд, мне это не привиделось, – тоже шепотом ответил я. – Разве ты не видишь, как все мое тело сотрясается, когда оно сопротивляется! Если не веришь, убедись сам. Почувствуй его – потрогай.

Хэммонд подошел ко мне и протянул руку к месту, на которое я указал. Он издал дикий крик, полный ужаса. Он почувствовал его!

Он мгновенно нашел в моей комнате длинную веревку и моментально обмотал ею незримое существо, которое я держал в своих руках.

– Гарри, – произнес он хриплым, возбужденным голосом, хоть он и сохранял присутствие духа, но был сильно взволнован. – Гарри, теперь все в порядке. Отпусти его, друг мой, если устал. Оно не сможет двинуться.

Я был абсолютно измучен и охотно ослабил хватку.

Хэммонд стоял, держа в руке концы веревки, связывавшей невидимку, а перед собой он видел лишь спутанный и переплетенный клубок, самостоятельно державшийся в воздухе. Я никогда не видел, чтобы человек был настолько охвачен благоговейным страхом. Тем не менее его лицо выражало всю храбрость и решимость, какими он обладал. Губы его, хоть и побелевшие, были твердо сжаты, и даже на первый взгляд было заметно, что он, хотя и напуганный, не потерял голову от страха.

Замешательство, охватившее жильцов дома, ставших свидетелями удивительной сцены между мной и Хэммондом, наблюдавших пантомиму связывания и борьбы с невидимкой, видевших, как я чуть не свалился с ног от изнеможения, когда мой пленник был повергнут, не поддается описанию! Слабонервные убежали из комнаты. Те немногие, кто остался, сгрудились возле двери и не могли себя заставить подойти к Хэммонду и его пленнику. И все же недоверие прорывалось сквозь их ужас. У них не хватило смелости убедиться самим, и они продолжали сомневаться. Напрасно я умолял некоторых из них подойти и удостовериться, прикоснувшись к живому существу, которое было невидимым. Они не верили, но и не решались рассеять свои сомнения. Как может твердое, живое, дышащее тело быть невидимым, спрашивали они. Мой ответ был таков. Я подал знак Хэммонду, и мы оба, борясь со страшным отвращением к невидимому существу, подняли его, связанного, и отнесли к моей кровати. Оно весило примерно как четырнадцатилетний мальчик.

– Теперь, друзья мои, – сказал я, когда мы с Хэммондом подняли невидимку над кроватью, – я дам вам бесспорное доказательство того, что перед вами находится твердое и осязаемое тело, которое вы тем не менее не видите. Внимательно следите за поверхностью постели.

Я был поражен собственной смелостью и таким спокойным отношением к этому странному происшествию; но я оправился от своего первого испуга и чувствовал своего рода научную гордость, которая преобладала над всеми остальными эмоциями.

Взгляды присутствующих немедленно обратились к моей кровати. Мы с Хэммондом по сигналу отпустили существо. Раздался глухой звук, который обычно издает постель, когда на нее ложится человек. Деревянная кровать тут же скрипнула. На подушке и на самой постели обозначилась отчетливая вмятина. Толпа, наблюдавшая за этим, со всеобщим негромким воплем выбежала из комнаты. Мы с Хэммондом остались наедине с нашей загадкой.

Какое-то время мы молчали и слушали слабое, неровное дыхание существа на кровати, наблюдая за шевелением постели, когда оно пыталось вырваться. Затем Хэммонд сказал:

– Гарри, это отвратительно.

– Да, ужасно.

– Но это можно объяснить.

– Можно объяснить? Что ты имеешь в виду? Такого не случалось с Сотворения мира. Не знаю, что тут и сказать, Хэммонд. Господь свидетель, я не сошел с ума и это не безумная фантазия!

– Давай немного поразмыслим, Гарри. Перед нами твердое тело, которое можем потрогать, но не можем увидеть. Факт настолько необычный, что поражает нас ужасом. Однако разве нет никаких аналогов этому феномену? Возьми чистое стекло. Оно осязаемо и прозрачно. Благодаря химическим примесям оно не может быть настолько прозрачным, чтобы быть невидимым. Заметь, теоретически вполне возможно изготовить настолько чистое и однородное стекло, что солнечные лучи будут проходить сквозь него, как сквозь воздух, преломляясь, но не отражаясь. Мы не видим воздух, но чувствуем его.

– Так и есть, Хэммонд, но ты говоришь о неживых формах. Стекло не дышит, воздух тоже не дышит. А у этого существа есть сердце, которое бьется, воля, которая им движет, и легкие, которые вдыхают и выдыхают воздух.

– Ты забываешь о странном феномене, о котором мы в последнее время так много слышали, – серьезно возразил доктор. – На собраниях, которые мы называем спиритическими сеансами, невидимые руки брались за руки сидевших за столом – теплые руки из плоти, в которых билась жизнь.

– Что? Значит, ты думаешь, что это существо…

– Я не знаю, что это за существо, – торжественно ответил он, – но, дай бог, с твоей помощью я выясню это.

Всю ночь мы курили трубки, бодрствовали и наблюдали за постелью, на которой ворочалось и пыхтело существо, пока окончательно не утомилось. По тихому и спокойному дыханию мы поняли, что невидимка заснул.

На следующее утро во всем доме царило волнение. Жильцы собрались на лестничной площадке перед моей комнатой, и мы с Хэммондом были в центре внимания. Нам пришлось ответить на тысячу вопросов о состоянии нашего необычного узника, поскольку никого, кроме нас самих, не удалось уговорить зайти в мою комнату.

Существо проснулось. Об этом свидетельствовало судорожное движение постельного белья, когда оно пыталось сбежать. Было что-то поистине ужасное в созерцании этих страшных корчей и мучительной борьбы за свободу, которые оставались невидимы.

Ночь напролет мы с Хэммондом ломали голову над тем, с помощью каких средств мы могли бы определить форму и общий вид невидимки. Насколько мы могли понять, проведя руками по существу, его форма и черты лица были человеческими. У него был рот; круглая, гладкая голова без волос; нос, немного возвышающийся над щеками; а руки и ноги походили на руки и ноги мальчика. Сначала мы думали положить существо на гладкую поверхность и обвести его контур мелом, как сапожники обводят контур стопы. От этого плана отказались как от бесполезного. Такой контур не дал бы ни малейшего представления о его телосложении.

Меня посетила счастливая мысль. Мы можем взять с него слепок. Это дало бы нам твердую фигуру и удовлетворило бы наше любопытство. Но как это сделать? Движения существа нарушили бы схватывание и деформировало форму. Еще одна мысль: почему бы не дать ему хлороформ? У него были органы дыхания – ведь оно дышало. Если привести его в бесчувственное состояние, то можно с ним сделать все, что мы хотели. Послали за доктором Х., и как только достопочтенный врач оправился от шока, вызванного изумлением, он дал существу хлороформ. Через три минуты мы сняли путы с тела невидимки, и лепщик усердно начал покрывать невидимую фигуру мокрой глиной. Еще через пять минут у нас был слепок, а к вечеру – приблизительная копия Загадки. Оно напоминало человека – искаженного, грубого и ужасного, но все же человека. Существо было небольшим, ростом не более четырех футов и нескольких дюймов, а мышцы на конечностях были необычайно развиты. По степени уродства его лицо превосходило все, что я когда-либо видел. Гюстав Доре, Калло или Тони Жоанно никогда не смогли бы вообразить нечто столь же ужасное. На одной из иллюстраций последнего к «Путешествию куда Вам будет угодно» есть лицо, которое несколько напоминает это существо, но все же уступает ему. Наверно, так бы мог выглядеть упырь. И судя по его виду, оно было способно питаться человеческой плотью.

Удовлетворив свое любопытство и взяв со всех в доме клятву не разглашать тайну, мы оказались перед новым вопросом: как поступить с нашей загадкой? Держать такое чудище в доме невозможно, равно как и нельзя выпустить его на волю. Признаюсь, я бы с радостью проголосовал за его уничтожение. Но кто был готов взять на себя такую ответственность? Кто возьмется за казнь этого ужасного подобия человека? День за днем мы серьезно обсуждали этот вопрос. Все жильцы съехали из дома, миссис Моффат была в отчаянии и угрожала нам с Хэммондом юридической расправой, если мы не избавимся от чудища. Мы же отвечали: «Мы можем съехать, если хотите, но мы отказываемся забирать это существо с собой. Если хотите, уберите его сами. Оно появилось в вашем доме, и ответственность лежит на вас». Ответа на это не последовало. Миссис Моффат ни за какие деньги не нашла бы человека, который хотя бы согласился приблизиться к Загадке.

Самое странное во всей этой истории заключалось в том, что мы совершенно не знали, чем обычно питается это существо. Перед ним клали любую пищу, что мы могли предложить, но оно к ней никогда не прикасалось. Было ужасно находиться рядом день за днем и видеть, как шевелится постель, слышать тяжелое дыхание и знать, что оно умирает от голода.

Прошло десять, двенадцать дней, две недели, а оно все еще жило. Однако биение сердца с каждым днем становилось все слабее и почти прекратилось. Было ясно, что невидимка умирает от голода. Пока продолжалась эта ужасная борьба за жизнь, я чувствовал себя несчастным. Я не мог спать. Каким бы ужасным ни было это существо, мне было жаль его при мысли о том, какие муки оно испытывает.

Наконец оно умерло. Однажды утром мы с Хэммондом нашли его в постели окоченевшим. Сердце перестало биться, легкие – дышать. Мы спешно закопали его в саду. Это были странные похороны: невидимый труп бросили в сырую яму. Слепок его тела я передал доктору X., который поместил его в своем музее на Десятой улице.

Поскольку я собираюсь в длительное путешествие, из которого, возможно, не вернусь, я записал рассказ об этом событии, самом необычном из всех, что мне доводилось знать.

1815 год привлек в Вену все, что было тогда самого изящного в среде европейских знаменитостей, блестящих салонных умов и людей, известных своими высокими политическими дарованиями. Это придавало городу необыкновенное оживление, яркость и веселость.

Конгресс приходил к концу. Эмигранты-роялисты готовились переселиться в возвращенные им замки, русские воины – вернуться к своим покинутым очагам, а несколько недовольных поляков – перенести в Краков свои грезы о свободе под покровом той сомнительной независимости, которая уготована была им тройною заботой князей Меттерниха и Гарденберга и графа Нессельроде.

Подобно тому как под конец оживленного бала из общества, за миг пред тем многочисленного и шумного, остается иной раз лишь несколько человек, желающих еще повеселиться, некоторые лица, очарованные прелестью австрийских дам, не спешили укладываться, отлагая отъезд свой со дня на день.

Веселое это общество, к которому принадлежал и я, собиралось раза два в неделю в замке вдовствовавшей княгини Шварценберг, в нескольких милях от города, за местечком Гитцинг. Изящно барский тон хозяйки дома, ее грациозная любезность и тонкий ум имели для гостей невыразимую привлекательность.

Утро наше посвящалось прогулкам; обедали мы все вместе, либо в замке, либо где-нибудь в окрестностях, а по вечерам, сидя у неярко пылавшего камина, беседовали и рассказывали друг другу разные истории. Говорить о политике было строго воспрещено. Всем она жестоко надоела, и рассказы наши почерпались или из поверий и преданий родной тому или другому из нас страны, или из наших личных воспоминаний.

Однажды вечером, когда уже все кое-что порассказали и воображение каждого из нас находилось в том напряженном состоянии, коему так способствуют обыкновенно полумрак и наступающее внезапно общее молчание, маркиз д’Юрфе, старый эмигрант, которого мы все очень любили за его почти юношескую веселость и остроумие, воспользовался этой наставшей минутой молчания и заговорил:

– Рассказы ваши, господа, – сказал он, – весьма необыкновенны, конечно, но мне сдается, что в них нет главного: именно, вашего личного в них участия. Я не знаю, видел ли из вас кто сам, собственными глазами, те сверхъестественные явления, о которых только что сообщалось нам и может ли он подтвердить их своим честным словом?

Мы должны были согласиться, что никто из нас сделать это не мог, и старик продолжал, оправляя свое жабо:

– Что до меня, господа, то я знаю один лишь случай в этом роде, но случай этот так странен, страшен и, главное, достоверен, что его одного достаточно, чтобы навести ужас на воображение самого недоверчивого человека. Я к несчастию сам был тут и свидетелем, и действующим лицом, и хотя я обыкновенно не люблю о нем вспоминать, но на сей раз охотно расскажу вам этот случай, если только дадут мне на это дозволение прелестные дамы наши.

Согласие немедленно последовало общее. Несколько пугливых взоров обратились, правду сказать, по направлению к светящимся четырехугольникам, которые начинала выводить луна на гладком паркете покоя, где мы находились, но вскоре маленький кружок наш сдвинулся потеснее и все замолкли в ожидании повести маркиза. Он вынул из золотой табакерки щепотку табаку, медленно потянул ее и начал так:

– Прежде всего, mesdames, я попрошу у вас извинения, если в течение моего рассказа мне случится говорить о своих сердечных делах чаще, нежели прилично это человеку моих лет. Но упоминать о них я должен для большей ясности моего рассказа. Впрочем, старости простительно иногда забываться, и никто кроме вас не будет в том виноват, mesdames, если в вашем кругу я воображу себя на миг опять молодым человеком. Итак, скажу вам без дальнейших оговорок, что в 1769 году я был страстно влюблен в хорошенькую герцогиню де Грамон. Эта страсть, которую я в ту пору почитал неизменно глубокою, не давала мне покоя ни днем ни ночью, а герцогиня, как большинство хорошеньких женщин, своим кокетством удваивала мои мучения, так что наконец в минуту досады я решился испросить и получил дипломатическое поручение к Молдавскому господарю, у которого шли тогда переговоры с Версальским кабинетом о делах, имевших в ту пору для Франции некоторую важность. Накануне моего отъезда я отправился к герцогине. Она приняла меня уже не так насмешливо, как прежде, и заговорила с некоторым волнением:

– Д’Юрфе, вы поступаете безумно. Но я вас знаю, и знаю, что вы никогда не измените раз принятому вами решению. Итак, я вас прошу лишь об одном: примите этот маленький крест как знак моей искренней дружбы и носите его до вашего возвращения сюда. Это семейная святыня наша, которую все мы высоко ценим.

С галантностью, пожалуй, даже неуместною в эту минуту, я поцеловал не семейную святыню, а прелестную ручку, подававшую мне ее, и надел на шею вот этот крест, которого уже не снимал с тех пор.

Не стану утомлять вас, mesdames, ни подробностями моего путешествия, ни наблюдениями своими над венграми и сербами, этим бедным, но храбрым и честным народом, который, несмотря на все свое порабощение турками, не забыл ни своего достоинства, ни своей прежней независимости. Достаточно, если скажу вам, что, выучась как-то по-польски в пору одного моего довольно продолжительного пребывания в Варшаве, я скоро справился и с сербским языком, так как эти два наречия, как и русское с чешским, составляют лишь ветви одного и того же языка, называемого славянским.

Я разумел, таким образом, уже достаточно по-сербски, чтобы меня понимали, когда однажды очутился в одной деревушке, название которой для вас безразлично. Я нашел хозяев дома, в котором остановился в каком-то смятении, показавшемся мне тем более странным, что это было в воскресенье, день, когда сербы предаются различным удовольствиям – пляскам, стрельбе в цель, борьбе и т. п. Приписав настроение моих хозяев какому-нибудь только что случившемуся несчастию, я уже собрался было покинуть их, когда ко мне подошел человек лет тридцати, высокий ростом, внушительного вида, и взял меня за руку…

– Войди, войди, чужеземец, – сказал он, – не пугайся нашей грусти; ты поймешь ее, когда узнаешь, отчего она происходит.

И он рассказал мне, что его престарелый отец, по имени Горча, человек беспокойного и буйного нрава, поднялся однажды утром с постели и, сняв со стены длинную турецкую винтовку, обратился к своим сыновьям, Георгию и Петру. «Дети», – сказал он, – я ухожу в горы к храбрецам, которые гоняются за собакой Алибеком (так звали одного турецкого разбойника, разорявшего в то время окрестность). Ждите меня десять дней; если же я в десятый день не вернусь, отслужите по мне панихиду, потому что, значит, я буду убит. Если же, – прибавил старый Горча, принимая серьезный вид, – если (чего вас Боже избави) я приду по истечении означенных десяти дней, ради спасения вашего не впускайте меня к себе. Приказываю вам тогда забыть, что я отец вам и пронзить меня осиновым колом, что бы я ни говорил и что бы ни делал; потому тогда вернувшийся будет уже не я, а проклятый вурдалак, пришедший за тем, чтобы высосать кровь вашу».

Кстати будет сказать вам, mesdames, что вурдалаки – «вампиры» славянских народов – не что иное, по местному мнению, как тела умерших, выходящие из могил, чтобы высосать кровь живых. Вообще их обычаи те же, что и у вампиров других стран, но есть у них, кроме того, особенность, делающая их еще более опасными. Вурдалаки, mesdames, высасывают предпочтительно кровь своих ближайших родных и лучших друзей, которые, умерши, в свою очередь превращаются в вампиров, так что, говорят, в Боснии и Герцеговине есть целые деревни, жители коих – вурдалаки.

Аббат Огюстен Кальме в своем любопытном сочинении о привидениях приводит страшные тому примеры. Германские императоры назначали много раз целые комиссии для расследования случаев вампиризма. Вели следствия, вырывали из земли трупы, которые оказывались налитыми кровью, их сжигали на площадях, предварительно пронзив им сердце. Свидетельства должностных лиц, присутствовавших при этих казнях, утверждают, что они слышали, как трупы стонали, когда палач вонзал им в сердце кол. Сохранились формальные, клятвенные показания этих лиц, скрепленные подписью их и печатью.

Принимая это во внимание, вам нетрудно будет, mesdames, понять, какое действие произвели слова Горчи на его сыновей. Оба кинулись к его ногам, умоляя пустить их за него в горы, но он вместо всякого ответа повернул им спину и удалился, затянув припев какой-то старой эпической песни. В тот день, когда я приехал в их деревню, кончался срок, назначенный Горчей, и мне теперь нетрудно было объяснить себе тревогу его детей.

Это была хорошая и честная семья. Георгий, старший из сыновей, с мужественными и правильными чертами лица, казался человеком решительным и серьезным. Он был женат и имел двоих детей. У брата его, Петра, красивого восемнадцатилетнего юноши, в выражении лица было более мягкости, чем отваги; он был, по-видимому, любимцем своей меньшей сестры Зденки, которую можно было поистине назвать типом славянской красоты. Кроме этой неоспоримой во всех отношениях красоты, меня сразу поразило в ней какое-то отдаленное сходство с герцогиней де Грамон: в особенности какая-то характерная черточка на лбу, которую я встретил в жизни только у этих двух особ; эта черточка, пожалуй, сразу могла и не понравиться, но становилась неотразимо обаятельною, когда к ней поприглядишься…

Был ли я тогда уж чересчур молод, или это сходство, соединенное с оригинальным и наивным умом Зденки было в самом деле так неотразимо, но только я, не поговорив с нею и двух минут, уже чувствовал к ней такую симпатию, которая угрожала превратиться в чувство более нежное, если б я продлил свое пребывание в этой деревушке.

Мы все сидели за столом, на котором был поставлен творог и крынка с молоком. Зденка пряла, ее невестка готовила ужинать детям, игравшим тут же в песке. Петр с кажущеюся беспечностью посвистывал, чистя ятаган, длинный турецкий нож. Георгий, облокотясь о стол и подперев руками голову, не сводил глаз с большой дороги, не говоря ни слова.

Я же, смущенный общим тоскливым настроением, смотрел невесело на вечерние облака, окаймлявшие золотистую глубь неба, и на монастырь, высившийся из-за недальнего соснового леса.

Этот монастырь, как я узнал потом, когда-то славился своею чудотворною иконой Божией Матери, которую, по преданию, ангелы принесли и повесили на ветвях дуба. Но в начале прошлого столетия турки вторглись в страну, передушили монахов и разорили обитель. Оставались одни стены да часовня, где служил какой-то отшельник; он же показывал путешественникам развалины и давал приют богомольцам, ходившим на поклонение от одной святыни к другой и любившим оставаться в монастыре Божией Матери под дубом. Как сказано, все это узнал я впоследствии, так как в тот вечер голова моя была занята уже отнюдь не археологией Сербии. Как часто случается, когда дашь волю воображению, я весь углубился в воспоминания о прежних днях, о прекрасной поре моего детства, о моей милой Франции, которую я покинул для отдаленного и дикого края.

Думал я и о герцогине де Грамон и, чего греха таить, думал и о некоторых других современницах ваших бабушек, mesdames, образы которых как-то помимо воли стучались в двери моего сердца вслед за образом прелестной герцогини.

Вскоре я забыл и о своих хозяевах, и об их тревоге.

Вдруг Георгий прервал молчание.

– Жена, – сказал он, – в котором часу старик ушел?

– В восемь часов, – отвечала жена, – я слышала, как ударили тогда в монастырский колокол.

– Хорошо, – продолжал Георгий, – теперь, стало быть, не более половины восьмого.

И он замолк, снова вперив взор на большую дорогу, уходившую в лес.

Я забыл вам сказать, mesdames, что когда сербы подозревают кого-нибудь в вампиризме, они избегают называть его по имени или прямо упоминать о нем, потому что таким образом его вызывают из могилы. Поэтому с некоторых пор Георгий, говоря об отце, не называл его иначе как старик.

Несколько минут длилось молчание; вдруг один из мальчиков сказал Зденке, дергая ее за передник:

– Тетя, когда же дедушка вернется домой?

Георгий отвечал на этот неуместный вопрос пощечиной.

Ребенок заплакал, а маленький его брат сказал с удивленным и испуганным видом:

– Зачем ты, батя, запрещаешь говорить нам о дедушке?

Другая пощечина заставила его умолкнуть. Дети разревелись, а семья принялась креститься. В эту минуту часы в монастыре медленно пробили восемь. Только что раздался первый удар часов, как мы увидели выходившую из леса и приближавшуюся к нам человеческую фигуру.

– Это он! Слава Богу! – воскликнули разом Зденка, Петр и его невестка.

– Сохрани нас Боже, – торжественно сказал Георгий, – как узнать, миновали или нет назначенные им десять дней?

Все в ужасе на него взглянули. Между тем человеческая фигура подходила все ближе. То был высокий старик с седыми усами, с бледным и строгим лицом, с трудом тащившийся с помощью палки. По мере того как он приближался, Георгий становился все мрачнее. Подойдя к нам, новоприбывший остановился и обвел свою семью взором, который, казалось, ничего не видел, – до того были тусклы и впалы его глаза.

– Ну, – сказал он глухим голосом, – что же никто не встает встречать меня? Что значит это молчание? Не видите вы разве, что я ранен?

Действительно, левый бок у старика был весь в крови.

– Поддержи же отца, – сказал я Георгию, – а ты, Зденка, дай ему чего-нибудь подкрепиться, иначе он сейчас лишится сил!

– Отец, – сказал Георгий, подходя к Горче, – покажи мне свою рану, я в них толк знаю и перевяжу тебе ее…

Он только собрался скинуть с него верхнюю одежду, как старик грубо оттолкнул его и схватился за бок обеими руками.

– Оставь, неуклюжий, – сказал он, – ты мне только больнее сделал.

– Стало быть, ты в сердце ранен! – воскликнул, весь бледный, Георгий, – снимай, снимай платье, нужно это, слышишь, нужно!

Старик выпрямился во весь рост.

– Берегись, – сказал он глухо, – только тронь меня, я тебя прокляну!

Петр стал между Георгием и отцом.

– Оставь его, ты видишь, он страдает.

– Не перечь ему, – сказала жена, – ты знаешь, он этого никогда не терпел.

В эту минуту мы увидали возвращавшееся домой стадо, шедшее по направлению к дому в целом облаке пыли. Не узнала ли собака, сопровождавшая стадо, своего старого хозяина, или что другое повлияло на нее, но лишь только заметила она Горчу, она остановилась, ощетинилась и зарычала вся дрожа, точно видела что-либо необыкновенное.

– Что с этим псом? – сказал старик, все более и более хмурясь, – что все это значит? Что я, чужим стал в своей семье? Десять дней в горах разве так меня изменили, что собственные мои собаки не узнают меня?

– Слышишь? – сказал Георгий жене.

– Что, Георгий?

– Он сам сказал, что десять дней миновали.

– Да нет же, ведь он пришел в назначенный срок.

– Ладно, ладно; знаю я, что нужно делать!

– А проклятый пес все еще воет… Застрелить его! – воскликнул Горча. – Слышите?

Георгий не пошевелился, а Петр, со слезами на глазах, встал, поднял отцовскую винтовку и выстрелил в собаку, которая покатилась в пыли.

– Это любимица моя была, – сказал он шепотом, – не знаю, зачем потребовалось отцу, чтоб ее убили.

– Затем, что она это заслужила, – отвечал Горча. – Но свежо стало; я хочу под крышу.

Пока все это происходило, Зденка приготовила старику напиток, состоявший из водки, вскипяченной с грушами, медом и изюмом, но старик с отвращением оттолкнул его от себя. То же самое отвращение обнаружил он и к бараньему боку с рисом, который поставил пред ним Георгий, и ушел сидеть в угол, бормоча какие-то непонятные слова.

Сосновые дрова пылали под очагом и освещали своим дрожащим блеском лицо старика, которое было так бледно и изнурено, что, не будь этого освещения – могло бы показаться лицом мертвеца. Зденка подошла и села рядом с ним.

– Отец, – сказала она, – ты ничего не ешь и отдохнуть не хочешь; расскажи же нам что-нибудь о подвигах своих в горах.

Говоря это, девушка знала, что затрагивает самую чувствительную струну старика, так как он любил поговорить о битвах и стычках с турками. И точно, улыбка мелькнула на его бледных губах, но глаза остались безучастными, и он отвечал, гладя рукой прекрасные белокурые волосы дочери:

– Хорошо, Зденка, я расскажу тебе, что видел в горах, только не теперь, не сегодня: я устал. Одно скажу тебе, Алибека нет в живых, и погиб он от руки твоего отца. Если же кто в этом сомневается, – продолжал старик, окинув взором семью, – то вот доказательство!

И он, раздернув верх мешка, висевшего у него за спиной, вынул оттуда окровавленную голову, которой, впрочем, не уступало и его собственное лицо в мертвенной синеватости. Мы с ужасом от нее отвернулись, но Горча, отдав ее Петру, сказал:

– На, прикрепи ее над дверью нашего дома; пусть всякий прохожий знает, что Алибек убит и дороги очищены от злодеев, если не считать султанских янычар!

Петр повиновался с отвращением.

– Теперь мне все понятно, – сказал он, – бедная собака рычала потому, что почуяла мертвое тело!

– Да, она почуяла мертвое тело, – мрачно подтвердил Георгий, который незаметно вышел между тем и вернулся теперь, держа что-то в руке, что он поставил в угол; мне показалось, что это был кол.

– Георгий, – сказала ему вполголоса жена, – неужели ты хочешь…

– Брат, – вмешалась сестра, – что у тебя на уме!.. Нет, нет, ты этого не сделаешь, не правда ли?..

– Оставьте меня, – отвечал Георгий, – сам я знаю, что делать, и ничего лишнего не сделаю.

Между тем уже наступила ночь, и семья отправилась спать в ту часть дома, которая отделялась от моей комнаты тонкою перегородкой. Признаюсь, все, что я видел в тот вечер, сильно подействовало на мое воображение. Я задул свой светильник. Месяц глядел прямо в низкое окно моей комнаты, близехонько от моей кровати и кидал на пол и на стену голубоватые отсветы, почти так же как вот здесь в настоящую минуту, mesdames. Мне хотелось спать, но я не мог. Я приписал это лунному свету и стал искать чего-нибудь, чем бы завесить окно, но ничего не нашел; а между тем за перегородкой послышались мне голоса. Я стал прислушиваться.

– Ложись, жена, – говорил Георгий, – и ты, Петр, да и ты, Зденка. Не тревожьтесь ни о чем, я сам посижу вместо вас.

– Но, Георгий, – отвечала жена, – скорее же мне бы не ложиться; ты всю прошлую ночь работал и верно устал. Да к тому же мне присмотреть надо за старшим мальчиком. Ты знаешь, что он со вчерашнего дня недужится!

– Будь покойна и ложись; я посижу за нас обоих.

– Братец, – сказала Зденка своим тихим и ласковым голосом, – кажется, совсем никому не нужно сидеть: отец спит и посмотри, какой у него спокойный вид.

– Ни жена, ни ты, никто из вас ничего не смыслит! – отвечал Георгий тоном, не допускавшим никаких возражений, – говорю вам, ложитесь и оставьте меня на стороже.

За этим воцарилось глубочайшее молчание. Скоро и я почувствовал, как веки мои отяжелели и сон сковал меня.

И вот, вижу я, дверь в мою комнату тихо отворяется и, входит старик Горча. Но я скорее догадываюсь об его присутствии, чем вижу его, потому что в той комнате, откуда он вышел, темно. Мне чудится, что он своими угасшими глазами ищет угадать мои мысли и следит за моим движением. Вот он движет одною ногой, вот поднял другую. Затем с величайшею осторожностью, неслышными шагами, он подходить ко мне. Еще мгновение, он делает прыжок, и вот он подле моей кровати… Я испытывал невыразимый ужас, но какая-то непобедимая сила делала меня недвижимым. Старик нагнулся надо мной и приблизил свое бледное лицо к моему так близко, что я чувствовал его могильное дыхание. Я сделал тогда неестественное усилие и проснулся, обдаваясь холодным потом… В комнате никого не было; но, взглянув в окно, я различил старика Горчу, который с той стороны прильнул лицом к стеклу и не спускал с меня своих страшных глаз. У меня достало силы не закричать и оказалось настолько присутствия духа, что я не вскочил с постели, будто и не видал ничего. Между тем, по-видимому, старик приходил только за тем, чтоб удостовериться, сплю ли я, и не имел намерения войти; пристально посмотрев на меня, он отошел прочь от окна, и я слышал, как он принялся ходить в соседней комнате. Георгий заснул и храпел так, что чуть стены не дрожали. В это время закашлял ребенок, и я услыхал голос Горчи:

– Ты не спишь, мальчуган? – сказал он.

– Нет, дедушка, – отвечал ребенок, – и мне бы очень хотелось с тобой поговорить.

– А, поговорить хочешь… о чем же станем мы говорить?

– Мне бы хотелось, чтобы ты рассказал мне, как ты воевал с турками, потому и я бы охотно пошел с ними подраться.

– Я подумал об этом, дитятко, и принес маленький ятаган, который дам тебе завтра.

– Ах, дедушка, дай лучше сейчас, ты ведь не спишь.

– Отчего, мальчуган, ты со мной днем не говорил?

– Оттого что отец запретил.

– Он осторожен, твой отец. Так тебе хочется ятаганчик получить?

– Очень хочется, только не здесь, потому отец может проснуться.

– Где же?

– А выйдем отсюда, дедушка, на улицу, потихонечку; чтобы никто не слыхал.

Мне послышалось, будто Горча глухо засмеялся, а мальчик принялся вставать.

Я не верил в вампиров, но кошмар, выдержанный мной, сейчас подействовал на мои нервы и, не желая упрекать себя потом в чем бы то ни было, я встал и ударил кулаком в перегородку. Удар мой был так силен, что мог бы, казалось, разбудить и семерых спящих из арабской сказки, но в семье никто не проснулся.

Я кинулся к двери, решась спасти ребенка, но нашел ее запертою снаружи, а замок не уступил моим усилиям. Пока я старался выломать дверь, я увидал в окно старика, проходившего мимо с ребенком на руках.

– Вставайте, вставайте! – кричал я изо всех сил, потрясая перегородку ударами кулаков. Тогда только Георгий проснулся.

– Где старик? – спросил он.

– Ступай скорее, – кричал я, – он унес вашего ребенка.

Одним ударом ноги Георгий вышиб дверь, которая, как и моя, оказалась запертою снаружи, и бросился бежать по направлению к лесу. Я насилу разбудил Петра, его невестку и Зденку. Мы собрались перед домом и чрез несколько минут ожидания увидали возвращавшегося Георгия с мальчиком на руках. Он нашел его без чувств на большой дороге, но мальчик скоро пришел в себя и не казался больнее прежнего. На вопросы он отвечал, что дедушка ему ничего не сделал, что они вышли вместе, чтобы лучше поговорить, но только что очутились на воздухе, мальчик лишился чувств, сам не помнит как. А Горча исчез.

Остальную часть ночи мы, конечно, уже провели без сна.

На следующее утро я узнал, что по реке, которая пересекала большую дорогу в четверти мили от деревни, шел лед, что бывает здесь осенью и весной. Переправа стала невозможною на несколько дней, и мне нечего было и думать об отъезде. Впрочем, если б я и мог уехать, то все-таки любопытство, да и другое чувство при этом удерживали меня. Чем более я видел Зденку, тем более чувствовал к ней влечение. Я, mesdames, не из тех людей, которые верят во внезапную и непреодолимую страсть, столь часто встречаемую в романах; но думаю, что бывают случаи, когда любовь развивается быстрее, нежели обыкновенно. Оригинальная красота Зденки, ее странное сходство с герцогиней де Грамон, от которой я бежал из Парижа и которую теперь находил тут, в живописном костюме, говорящую на чуждом, звучном языке, эта характерная черточка на лбу, из-за которой я двадцать раз хотел лишить себя жизни, – все это, соединенное с особенностью моего положения и всем тем чудесным, среди чего очутился я, теперь способствовало развитию в душе моей такого чувства, которое при других обстоятельствах сказалось бы лишь вскользь и слегка.

В течение дня я услыхал, как Зденка говорила меньшому брату:

– Что ты обо всем этом думаешь, Петро? Неужели и ты подозреваешь отца?

– Я не смею его подозревать, тем более что мальчик говорит, что он ему не сделал никакого вреда. А если он и исчез так внезапно, то ты ведь знаешь, что и ранее этого он всегда так делал и никогда никому не отдавал отчета в своих отлучках.

– Знаю, – отвечала Зденка, – а потому нужно спасти его: ты ведь знаешь Георгия…

– Знаю, знаю. Говорить с ним бесполезно; а вот мы спрячем кол его, а за другим он не пойдет; по сю сторону гор ведь ни одной осины не найти.

– Да, да, спрячем кол, но только не скажем об этом детям; они проболтались бы при Георгии.

– Осторожно надо, конечно, – сказал Петр, и они разошлись.

Наступила ночь; о старике Горче не было ни слуху ни духу. Я, как накануне, лежал у себя на кровати, и луна полным светом заливала комнату. Когда сон уже начал путать мои мысли, я вдруг как бы инстинктивно почувствовал близость старика. Я открыл глаза и увидал его бледное лицо, прильнувшее к окну. На сей разъ я хотел встать, но это оказалось невозможным: члены мои были точно парализованы. Пристально посмотрев на меня, старик отошел от окна, и я слышал, как он обошел вокруг дома и постучался в окно комнаты, где спали Георгий с женой. Ребенок зашевелился и простонал во сне. На несколько времени все затихло, потом снова раздался стук в окошко. Ребенок снова застонал и проснулся.

– Это ты, дедушка? – проговорил он.

– Я, – отвечал глухой голос, – я принес тебе ятаганчик.

– Да я не смею уйти, отец запретил!

– Тебе и незачем уходить из дому, открой мне только окошко и поцелуй меня!

Ребенок встал, и я услыхал как отворилось окно. Тогда, собрав все свои силы, я соскочил с постели и стал колотить в перегородку. Георгий тотчас же проснулся и встал. Я услышал как он ругнулся; жена его громко вскрикнула, а чрез миг весь дом стоял кругом обомлевшего ребенка… Горча исчез как накануне. С трудом привели мы мальчика в чувство, но он был очень слаб и еле дышал. Бедняжка не знал причины своего обморока. Мать и Зденка приписывали его страху ребенка, что его застали в запрещенном разговоре с дедушкой. Я ничего не говорил. Когда малютка успокоился, все кроме Георгия, снова улеглись.

На заре я услыхал, что Георгий будит жену, потом они стали шептаться; к ним присоединилась Зденка, и я различал ясно, что женщины плакали.

Ребенок умер. Прохожу молчанием отчаяние семьи. Между тем никто не приписывал его смерть старику Горче. По крайней мере открыто этого никто не говорил.

Георгий молчал, но выражение его лица, всегда пасмурное, было теперь страшно. Старик не показывался дня два. В ночь на третьи сутки (когда похоронили малютку) мне показалось, что кто-то бродит вокруг дома и точно кто-то зовет по имени оставшегося в живых мальчика. Мне показалось даже, что на мгновение старик Горча заглянул в мое окошко, но я не мог дать себе отчета, было ли это на самом деле или мне только представилось, так как в ту ночь луна была задернута тучами. Я все-таки счел нужным сообщить об этом Георгию. Тот стал допытываться у ребенка, который отвечал, что действительно слышал, как его звал дедушка и что он видел его в окно. Георгий строго-настрого приказал сыну разбудить себя, как только старик появится вновь…

Все эти обстоятельства нисколько не мешали развиваться чувству нежности моей к Зденке.

Днем я не мог говорить с ней наедине. Когда наступила ночь, мысль о близком отъезде болезненно заныла во мне. Комната Зденки была отделена от моей сенями, которые с одной стороны вели на улицу, а с другой во двор. Хозяева мои уже улеглись, когда мне пришла мысль пойти побродить по деревне, чтобы несколько развеяться. Выйдя в сени, я увидал, что дверь в комнату Зденки была приотворена.

Я невольно остановился.

Знакомый шорох платья заставил забиться мое сердце. Вслед за этим до меня донеслась напеваемая вполголоса песня. Это было прощанье со своею красавицей одного сербского краля, отправлявшегося на войну.

«О, мой юный тополь, – говорил старый краль, – я ухожу на войну и ты забудешь меня. Деревья, растущие у подножия горы стройны и гибки, но стройнее и гибче твой юный стан. Красны ягоды рябины, что колышет ветер, но уста твои алее рябиновых ягод! А сам я что старый дуб без листьев и борода моя белее чем пена Дуная! И ты забудешь меня, сердце мое, и умру я с тоски, потому не посмеет ворог убить старого краля».

И отвечала красавица: «Клянусь остаться тебе верною и не забыть тебя во век. Если нарушу я клятву, то приди по смерти своей и высоси из сердца моего кровь».

И сказал старый краль: «Аминь!» И ушел он на войну. И красавица его скоро забыла!..»

Тут Зденка замолкла, точно боялась кончать песню. Я уже более не сдерживал себя. Этот нежный выразительный голос был положительно голос герцогини де Грамон… Забыв все на свете, я толкнул дверь и вошел. Зденка только что сняла с себя что-то вроде казакина, что носят там женщины. Одна шитая золотом и красным шелком рубашка и пестрая юбка, стянутая у талии, облекали теперь ее стройные члены. Ее прекрасные белокурые косы были расплетены, и в этой полуодежде еще обаятельнее рисовалась предо мной ее красота. Не рассердясь, по-видимому, на меня за мое внезапное вторжение, она однако смутилась и слегка покраснела.

– Ах, зачем ты пришел, – заговорила она, – и что подумают обо мне, если застанут нас вместе?

– Зденка, жизнь моя, будь покойна, – сказал я ей, – все кругом спит, только один кузнечик в траве, да стрекоза в воздухе могут услышать то, что нужно мне сказать тебе.

– Уйди, уйди, милый, увидит нас брат – я погибла!

– Зденка, я не уйду отсюда до тех пор, пока ты не обещаешь мне любить меня всегда, как обещала своему кралю красавица в твоей песне. Я скоро уезжаю, Зденка; кто знает, когда мы снова увидим друг друга? Зденка, я люблю тебя больше души своей, больше спасения моего… Жизнь и кровь моя – твои… Неужели ты не дашь мне и часа времени?

– Многое может случиться в течение часа, – задумчиво ответила Зденка, но оставила свою руку в моей, – ты не знаешь моего брата, – продолжала она, вздрагивая, – у меня есть предчувствие, что он придет.

– Успокойся, Зденка моя, – сказал я ей, – брат твой устал от бессонных ночей, его убаюкал ветер, что шелестит в деревьях; глубок его сон, длинна наша ночь, и я прошу у тебя только часа!.. А потом прости и, может быть, навсегда.

– О нет, нет, не навсегда! – живо заговорила Зденка и отшатнулась от меня, будто испугавшись своего голоса.

– О Зденка, – воскликнул я, – тебя одну я вижу, тебя лишь слышу, я более не волен в себе, я послушен какой-то высшей власти, прости мне, Зденка!

И как безумный я прижал ее к сердцу.

– Нет, ты не друг мне, – сказала она, вырываясь из моих рук, и забилась в глубь комнаты. Не знаю, что отвечал я ей в эту минуту, так как сам испугался вдруг своей смелости, не потому чтоб она в подобных случаях не помогала мне, а потому что, несмотря на увлечение страсти, я повиновался неотразимому чувству уважения к невинности Зденки.

Правда, я попытался было начать какие-то медовые любезности, которые имели вообще успех у красавиц тогдашнего времени, но вскоре сам устыдился их и умолк, видя, что молодая девушка в простоте своей и не догадывалась даже о том смысле этих речей, который вам, mesdames, вижу по вашим улыбкам, понятен с полуслова.

Итак, я стоял пред нею, не зная что делать, как вдруг она вздрогнула и устремила в окно испуганный взор. Я следил за направлением ее глаз и ясно увидал старого Горчу, смотревшего на нас в окошко.

В ту же минуту я почувствовал, как тяжелая рука опустилась мне на плечо.

Я обернулся. То был Георгий.

– Что ты здесь делаешь? – спросил он меня.

Смущенный этим внезапным обращением, я указал ему на его отца, который все еще стоял у окна и исчез лишь только Георгий его заметил.

– Я услыхал старика и пришел предупредить сестру твою, – сказал я.

Георгий посмотрел на меня так, будто хотел проникнуть взглядом до самой глубины моей души. Затем, взяв меня за руку, он привел меня в мою комнату и вышел, не сказав ни слова.

На следующий день семья сидела перед дверью дома за столом, уставленным молочною пищей.

– Где мальчик? – спросил Георгий.

– На дворе, – отвечала мать, – он играет в свою любимую игру, воображает, что дерется с турками.

Только выговорила она это, мы, к нашему крайнему изумлению, увидали огромную фигуру старого Горчи, медленно шедшего к нам из лесу, точь-в-точь как это было в день моего приезда.

– Милости просим, батюшка, – промолвила еле слышно его невестка.

– Милости просим, батюшка, – повторили тихо Зденка и Петр.

– Батюшка, – сказал Георгий твердым голосом, но весь изменившись в лице, – мы ждем тебя, чтобы ты прочел молитву!

Старик отвернулся, сдвинув брови.

– Сию же минуту читай молитву, – повторил Георгий, – да перекрестись, или…. клянусь св. Георгием…

Зденка и ее невестка нагнулись к старику, умоляя его прочитать молитву.

– Нет, нет и нет, – отвечал тот, – он не смеет мне приказывать, а если будет настаивать на своем, я прокляну его!

Георгий встал и бросился в дом. Он вскор вернулся с бешенством во взгляде.

– Где кол? – закричал он. – Куда вы дели кол?

Зденка и Петр переглянулись.

– Труп! – сказал тогда Георгий старику, – что ты сделал с моим старшим сыном? Отдай мне сына, труп!

Так говоря он становился все бледнее, и глаза его разгорались полымем.

Старик смотрел на него недобрым взглядом и не шевелился.

– Да где же этот кол, кол где? – воскликнул Георгий. – Пусть на голову того, кто его спрятал, обрушатся все несчастья, которые нас ждут.

В эту минуту раздался веселый смех меньшего мальчика, и он выехал к нам верхом на огромном колу, который волочил за собой, крича так, как кричат сербы, вступая в бой с неприятелем.

При этом появлении Георгий вспыхнул весь, выхватил у ребенка кол и бросился на отца. Тот испустил какой-то рев и кинулся бежать по направлению к лесу с такою быстротой, что по его годам это казалось сверхъестественным.

Георгий гнался за ним через поле, и они вскоре исчезли у нас из виду.

Солнце уже зашло, когда Георгий вернулся домой, бледный как смерть, со взъерошенными волосами. Он сел к огню, и мне показалось, что зубы у него стучали. Никто не осмелился его расспрашивать. Когда наступил час, когда семья обыкновенно расходилась, он, казалось, вполне овладел своею прежнею энергией; отозвав меня в сторону, он сказал мне самым непринужденным тоном:

– Дорогой гость, я был на реке, она очистилась ото льда, проезд есть, и ничто не задерживает тебя здесь более. Тебе нет надобности прощаться с моею семьей, – прибавил он, взглянув на Зденку. – Она тебе моими устами желает всякого благополучия и надеется, что и ты о нас сохранишь доброе воспоминание. Завтра чем свет ты найдешь лошадь свою оседланною и проводника, готового пуститься с тобой в путь. Прощай, вспоминай иногда своих хозяев и прости им, если твоя жизнь у них не была такою спокойною, как бы ты желал.

Жесткие черты Георгия в эту минуту казались почти дружелюбными. Он проводил меня в мою комнату и пожал мне руку в последний раз. Потом снова вздрогнул, и снова зубы его застучали точно от холоду.

Оставшись один, я и не подумал ложиться, как вы себе легко можете представить. Разные мысли теснились в моей голове. Я уже несколько раз в жизни любил. Я испытал припадки и нежности, и досады, и ревности, но никогда еще, даже во время разлуки с герцогиней де Грамон, я не ощущал такой тоски, какая в настоящую минуту сжимала мне сердце. Еще солнце не взошло, как я уже облекся в свое дорожное платье и думал сделать последнюю попытку увидаться со Зденкой, но Георгий уже ждал меня в сенях. Всякая возможность свидания с ней исчезла.

Я вскочил на лошадь и дал ей шпоры. Я обещал себе на возвратном пути из Ясс завернуть в эту деревню, и эта надежда, хотя и отдаленная, мало-помалу развеяла мои грустные мысли. Я уже с удовольствием думал о своем возвращении, и разыгравшееся воображение заранее рисовало мне сладостные подробности, как вдруг неожиданное движение моей лошади чуть не выбило меня из седла. Конь стал, вытянул передние ноги и фыркнул, как бы чуя близкую опасность. Я внимательно огляделся во все стороны и увидел шагах во ста от нас волка, рывшегося в земле. Заметив нас, он бросился бежать. Я вонзил шпоры в бока моего скакуна и заставил его двинуться с места. Я увидал тогда на том месте, где рылся волк, свежевырытую яму. Кроме того, мне показалось, что там на несколько вершков над землей торчал кол. Впрочем, я этого за верное не утверждаю, так как очень быстро проехал мимо этого места.

Здесь маркиз остановился и взял щепотку табаку.

– Как, и всё? – спросили дамы.

– Увы, не всё! – отвечал д’Юрфе. – То, что мне теперь придется вам рассказывать, мне очень тяжело вспоминать, и я дорого бы дал, чтобы освободить себя от этого воспоминания. Дела, по которым я прибыл в Яссы, задержали меня там долее, нежели я предполагал. Для приведения их к концу требовалось полгода. Как вам сказать? Печальная истина, но тем не менее все-таки истина, что на свете нет прочных чувств. Успех моих переговоров, одобрения, получаемые мной от Версальского кабинета, словом, политика, эта противная политика, наделавшая нам столько хлопот, и за это последнее время не преминула ослабить в моем сердце воспоминания о Зденке. К тому же, прибавьте, что супруга господаря Молдавского, красавица и в совершенстве владевшая нашим языком, стала видимо отличать меня из среды других молодых иностранцев, находившихся в то время в Яссах. Воспитанный в правилах французской любезности, с гальскою кровью в жилах, я не мог, конечно, отвечать неблагодарностью на лестные для меня знаки внимания красавицы, и в видах интересов Франции, которой имел честь быть представителем при ее супруге, постарался усердно доказать, насколько почитал приятнейшим для себя долгом повиноваться желаниям его прекрасной половины. Настоящие выгоды моего отечества я всегда разумел, mesdames, как вы видите…

Отозванный на родину, я возвращался тою же дорогой, которою ехал в Яссы.

Я больше не думал ни о Зденке, ни о ее семье, когда однажды, едучи полем, услыхал где-то колокол, прозвонивший восемь раз. Звук его показался мне как бы знакомым, и мой проводник сказал мне, что звонят в ближней обители. Я спросил, как она называется, и узнал, что то был монастырь Божией Матери под дубом. Я немедленно пришпорил лошадь, и вскоре очутился у монастырских врат. Отшельник впустил нас и указал помещение для приезжих, но оно было битком набито богомольцами, и я спросил, нельзя ли найти ночлег где-нибудь в деревне.

– Да и не один найдется, – отвечал, тяжело вздыхая, отшельник, – благодаря проклятому Горче, там много пустых домов стало.

– Что это значит? Разве старый Горча еще жив?

– Нет, он-то должным порядком лежит в сырой земле, пронзенный колом в сердце… Но он высосал кровь внуку, маленькому сыну Георгия. Мальчик пришел однажды ночью, плача и говоря, что ему холодно, и просил, чтоб его впустили. Дура мать, несмотря на то что сама его хоронила, не имела духа отправить его снова на кладбище и впустила его. Он тогда бросился на нее и засосал ее до смерти. Когда ее схоронили, она в свою очередь пришла за кровью своего меньшего сына, потом высосала кровь у мужа и у деверя. Всех постигла одна участь.

– А Зденка? – спросил я трепетно.

– Ну, эта помешалась с горя, бедняжка! Лучше и не говорить о ней…

Ответ старика был загадочен, но у меня не стало духа спрашивать далее.

– Вампиризм заразителен, – продолжал отшельник, – много семей в деревне страдают им, много семей вымерло до последнего члена, и если хочешь послушаться меня, останься на ночь в монастыре; если тебя в деревне и не съедят вурдалаки, так все же натерпишься столько страху, что голова твоя поседеет как лунь, прежде чем успею я прозвонить к заутрени. Я хоть и бедный монах, – продолжал он, – но щедроты путешественников дают мне возможность заботиться о всех их нуждах. Есть у меня отличный творог и такой изюм, что у тебя от одного вида его слюнки потекут; найдется и несколько бутылок токайского, которое не уступит и тому, что подается за столом его святейшества патриарха…

Мне показалось, что в эту минуту говорил скорее трактирщик, чем отшельник, что он нарочно рассказал мне обо всех этих ужасах, чтобы вызвать меня к подражанию в щедротах тем странникам, которые давали святому человеку возможность заботиться об их нуждах. Да и притом слово «страх» производило на меня всегда то же действие, как на боевого коня звук трубы. Мне бы самого себя стало стыдно, если б я тотчас затем не собрался в путь. Мой проводник, дрожа, попросил позволения остаться в монастыре, на что я охотно согласился.

Я употребил около получаса, чтобы добраться до деревни, которую нашел пустою. Нигде ни огонька, ни песни. Молча проехал я мимо всех этих домов, по большей части мне знакомых, и достиг наконец избы Георгия. Было ли то романическим чувством или просто юношескою смелостью, только я решился ночевать здесь.

Я слез с лошади и постучался у ворот. Ответа не было. Я толкнул ворота, они растворились, визжа петлями, и я вошел на двор. Привязав под каким-то навесом моего коня, не расседлывая его, сам я направился к дому. Ни одна дверь не была заперта, а между тем в доме, казалось, никто не жил. Комната Зденки имела вид покинутой только накануне. Несколько платьев валялись еще на постели. Кое-какие золотые вещицы, подаренные мною, и между прочим небольшой эмаленный крестик, купленный мною в Пеште, блестели на столе при свете луны. Сердце во мне невольно сжалось, несмотря на то что любовь давно миновала… Я вздохнул, завернулся покрепче в плащ свой и улегся на кровати. Меня вскоре одолел сон. Не помню подробностей, не знаю, что привиделась мне тут Зденка, прелестная, наивная и любящая как тогда, прежде. Я укорял себя, глядя на нее, за эгоизм свой и непостоянство. «Как же это мог я, спрашивал я себя, забыть эту милую девочку, которая так любила меня?» Мысль о ней вскоре смешалась с воспоминанием о герцогине де Грамон, и в этих двух образах я уже видел одну и ту же особу. Я кинулся к ногам Зденки и умолял ее о прощении. Все существо мое, вся душа преисполнились каким-то невыразимым ощущением грусти и счастья… Так снилось мне, как вдруг я наполовину проснулся от какого-то приятного звука, подобного шелесту колосьев, колеблемых ветром. Мне почудился говор этих колосьев и пение птиц, к которым как бы примешивался отдаленный шум падающих вод и тихий шепот древесных листьев. Затем показалось мне, что все эти звуки сливались воедино – в шуршанье женского платья – и на этой мысли я остановился. Открыв глаза, я увидал у своей кровати Зденку. Луна светила так ясно, что я хорошо мог различать мельчайшие подробности этих дорогих мне когда-то черт, но всю прелесть которых я как бы понял только сейчас во сне. Мне показалось, что Зденка еще похорошела и развилась. На ней был тот же небрежный наряд, как в тот раз, когда я видел ее одну: простая рубашка, шитая золотом и шелком, и юбка, стянутая у талии.

– Зденка, – воскликнул я, быстро поднимаясь на моем ложе, – Зденка, ты ли это?

– Да, это я, – отвечала она тихим и грустным голосом, – да, это твоя Зденка, которую забыл ты. Ах, зачем не вернулся ты раньше? Все теперь кончено; тебе нужно уезжать сейчас, еще мгновение – и ты пропал! Прощай, друг мой, прощай навсегда!

– Зденка, – сказал я, – ты перенесла много горя, мне говорили; побеседуй со мной, тебе легче будет!

– О, друг мой, не верь всему, что тебе про нас говорят, но уезжай, уезжай скорее, не то погибнешь, безвозвратно погибнешь!..

– Но, Зденка, что же угрожает мне? Неужели ты мне не дашь и часу, одного часу, поговорить с тобой?

Зденка вздрогнула и вдруг словно вся переменилась.

– Хорошо, – сказала она, – час, один час, не правда ли, как тогда, когда я пела песню о старом крале и ты пришел ко мне в комнату… Ты этого хочешь? Хорошо, даю тебе этот час… Ах, нет, нет, – вскрикнула она вдруг опять, спохватясь, – уходи, уходи!.. Беги скорее, уезжай, говорю тебе… Беги, пока еще можешь.

Дикая энергия одушевляла ее черты.

Мне непонятна была причина, заставлявшая ее говорить так, но она была так хороша, что я решил остаться помимо ее воли. Уступив наконец моим просьбам, она села подле меня, заговорила о прошлом и призналась, что полюбила меня с первого взгляда… И по мере того как говорила она, мне все яснее сказывалась какая-то странная перемена, совершившаяся в ней. Это была уже не та, знакомая мне прежде, сдержанная, застенчивая, вечно краснеющая девушка. В движениях ее, в блеск глаз было что-то нескромное, не девически смелое и вызывающее…

«Неужели возможно, – говорил я сам себе, – что Зденка не была тою чистою и невинною девушкой, какою казалась она мне полгода тому назад? Неужели она надевала только личину из боязни брата? Неужели меня одурачила ее заемная скромность? Но тогда зачем же заставлять было меня уехать? Или это какое-нибудь утонченное кокетство? А я-то воображал, что знаю ее!.. А впрочем, не все ли равно! Если Зденка не Диана, как я воображал, так все же она может быть сравнена с другою богиней, не менее прелестною, а я со своей стороны предпочитаю конечно участь Адониса участи Актеона».

Если эта классическая фраза, сказанная мной самому себе, кажется вам теперь не к месту, mesdames, то потрудитесь вспомнить, что я имею удовольствие рассказывать вам случай, происходивший в 1769 году. Мифология была тогда в духе времени, а я не имел претензии опережать свой век. С тех пор многое изменилось, и еще очень недавно революция, уничтожив воспоминания язычества в одно время с христианскою религией, возвела на их место новое божество – Разум. Культ этого божества никогда не был моим, когда я находился в женском обществе, а в то время, о котором я говорю, я тем менее был расположен приносить ему жертвы. Я без стеснения предался чувству, которое влекло меня к Зденке и радостно отвечал на ее заигрывания… В сладостном забытьи прошло несколько времени, в течение коего я, забавляясь между прочим примериванием на Зденке то одной, то другой из найденных мной на ее столе драгоценных вещиц, вздумал надеть ей на шею эмалевый крестик, о котором я имел уже случай упомянуть. Едва поднял я его над нею, Зденка отскочила, вздрогнув.

– Довольно дурачества, милый, – сказала она, – брось эти побрякушки и поговорим о тебе и о твоих намерениях!

Смущение Зденки заставило меня невольно задуматься. Разглядывая ее пристальнее, я заметил, что у нее на шее не было, как прежде, тех образков и ладонок, которые сербы носят обыкновенно с самого раннего детства и до смерти.

– Зденка, – сказал я, – где же все образки, которые носила ты на шее?

– Потеряла, – отвечала она нетерпеливо и тотчас же переменила разговор.

Во мне заныло вдруг какое-то смутное предчувствие недоброго. Я собрался ехать. Зденка остановила меня.

– Как, – сказала она, – ты просил у меня часа времени и уезжаешь, едва проведя со мной несколько минут?

– Зденка, – ответил я, – ты была права, уговаривая меня уехать; я слышу шум и боюсь, чтобы нас не увидали с тобой!

– Будь покоен, друг мой, все спит кругом, и только кузнечик в траве да стрекоза в воздухе могут услышать, что я хочу сказать тебе.

– Нет, нет, Зденка, я должен ехать…

– Постой, постой, – заговорила Зденка, – я люблю тебя больше души своей, больше своего спасения; ты сказал мне, что жизнь твоя и кровь – мои…

– Но брат твой, Зденка… я предчувствую, он придет!

– Успокойся, сердце мое, брат мой спит, убаюканный ветром, что шелестит в деревьях; глубок его сон, длинна эта ночь, и я у тебя прошу только часа!

Говоря это, Зденка была так хороша, что безотчетный страх, волновавший меня, стал уступать желанию остаться с нею. Какая-то смесь боязни и невыразимой неги наполняла все существо мое. По мере того как воля моя ослабевала, Зденка делалась все нежнее, так что я решился уступить, но быть, однако, настороже. Но, увы! как я уже сказал, я бывал всегда благоразумен только наполовину, и когда Зденка, заметив мою сдержанность, предложила мне согреться от ночного холода несколькими глотками доброго вина, приобретенного ею, говорила она, у отшельника, я согласился с поспешностью, заставившею ее улыбнуться. Вино произвело свое действие. На втором стакане впечатление, произведенное на меня эпизодом с крестиком и образками совершенно изгладилось. Зденка в своем небрежном наряде, с полурасплетенными белокурыми волосами, в блестевших при свете луны запястьях, показалась мне неотразимо прекрасною. Я более не сдерживал себя и заключил ее в свои объятия….

Тогда, mesdames, произошло одно из тех таинственных указаний, объяснения коим я никогда найти не мог, но в которые опыт заставил меня наконец поверить, хотя до тех пор я далеко не был расположен допустить их.

Я так сильно обнял Зденку, что вследствие этого движения одна из оконечностей креста, виденного вами и надетого на меня пред отъездом моим из Парижа герцогиней де Грамон, вонзилась мне в грудь. Боль, которую я испытал при этом, была точно луч света, озаривший меня внезапно. Я глянул на Зденку – и увидал, что над ее чертами, все еще прекрасными, витала смерть, что глаза ее ничего не видели и что улыбка была лишь судорогой агонии на лице мертвеца. В то же самое время я ощутил в комнате острый запах непритворенного склепа. Ужасная истина открылась мне во всем безобразии своем, и я слишком поздно припомнил предостережения отшельника. Я понял, в каком находился отчаянном положении и почувствовал, что все зависело от моей смелости и присутствия духа. Я отвернулся от Зденки, чтобы не дать ей заметить того, что, вероятно, выражалось на лице моем. Взгляд мой невольно обратился к окну, и я увидал страшного Горчу, опиравшегося на окровавленный кол и смотревшего на меня взглядом гиены. В другом окне стоял Георгий, в эту минуту ужасно походивший на отца. Оба они, казалось, следили за каждым моим движением и было ясно, что они бросятся на меня при малейшей попытке бежать. Я сделал поэтому вид, что не заметил их, и имел настолько силы воли, что продолжал все так же ласкать Зденку, будто ничего не случилось, но в то же время только и думал, как бы мне спастись. Я видел, что Горча и Георгий переглядываются со Зденкой и начинают терять терпение. И тут же во дворе послышались мне женский голос и плач детей, но такие ужасные, что их можно было скорее принять за вытье диких кошек.

«Пора убираться, – сказал я сам себе, – и чем скорее, тем лучше!» И, обратясь к Зденке, я заговорил с ней настолько громко, чтобы страшные родственники ее могли слышать:

– Я устал, милая моя, мне бы хотелось лечь и поспать несколько часов, но надо прежде накормить мою лошадь. Прошу тебя, не уходи и подожди меня здесь.

Я приложил губы к ее похолодевшим и бледным устам и вышел. Лошадь свою нашел я всю в пене и рвущеюся из-под навеса. Ржание, которым она встретила меня, обдало меня холодом, так как я боялся, как бы оно меня не выдало. Но вурдалаки, слышавшие, конечно, разговор мой со Зденкой, не трогались с места. Тогда я, удостоверясь, что ворота не заперты, быстро вскочил в седло и вонзил сразу шпоры в бока моего скакуна. Выскакав из ворот, я успел только заметить, что толпа, собравшаяся вокруг дома и стоявшая, прильнув лицами к стеклам, была весьма многочисленна. Полагаю, что мой внезапный выезд озадачил их, так как в первые минуты затем я в молчании ночи различал только однообразный топот несшегося подо мной коня.

Я уже готов был поздравить себя с благополучным концом этой истории, как вдруг услыхал за собой шум, подобный вою урагана в горах. Тысячи голосов стонали, ревели и точно спорили друг с другом. Потом вдруг все смолкло, и раздался как бы мерный гул и топот нескольких бегущих пехотинцев.

Я подгонял шпорами коня моего до крови. Жилы мои чуть не разрывались от пожиравшего меня лихорадочного огня, и между тем как все усилия мои направлены были к тому, чтобы сохранить еще некоторое присутствие духа, я услыхал позади себя голос, взывавший ко мне:

– Погоди, погоди, милый! Я люблю тебя более души своей, более своего спасения! Постой, постой, твоя кровь – моя!

В то же время холодное дыхание коснулось моих ушей и Зденка прыгнула на круп моей лошади.

– Сердце мое, душа моя! – говорила она мне, – я только тебя вижу, только тебя хочу; я не властна над собой, я повинуюсь высшей власти; прости меня, милый, прости меня!..

И, обвив меня руками, она старалась опрокинуть меня и укусить за горло. Страшная борьба завязалась между нами. Долго защищался я с трудом, но наконец напряг все силы, схватил Зденку одною рукой за пояс, а другою за косы и, приподнявшись на стременах, швырнул ее наземь.

Тотчас затем силы оставили меня, и я впал в бред. Тысячи безумных и страшных образов преследовали меня, угрожая мне. Сначала Георгий и брат его Петр все бежали по краям дороги и старались перерезать мне путь. Им это не удавалось, и я радовался уже этому, когда, обернувшись, увидел старого Горчу который, опираясь на свой кол, делал при помощи его неимоверные прыжки, подобно тирольцам, перекидывающимся через обрывы. Но и Горча остался позади. Тогда невестка его, волочившая за собой двоих детей, подкинула ему одного из них, которого он и поймал на острие кола. Орудуя им как пращей, он изо всех сил пустил ребенком в меня. Я избег удара, но детеныш со свирепою цепкостью бульдога так и вцепился в шею моей лошади, и мне еле-еле удалось оторвать и скинуть его. Горча кинул в меня другим ребенком, но этот свалился под копыта лошади, и она раздавила его… Не знаю, что было далее, но когда я очнулся – было уже светло и я лежал на краю дороги, а рядом со мной издыхала моя лошадь.

Так кончилось, mesdames, это мое любовное похождение, которое должно было, казалось бы, навсегда отбить у меня охоту искать новых. Из остающихся в живых бабушек ваших некоторые могли бы сообщить вам, насколько в действительности стал я с течением времени более благоразумным.

Как бы ни было, но я и теперь еще содрогаюсь при мысли, что, попадись я во власть моих врагов – я бы в свою очередь стал вампиром; но Провидение не допустило до этого, и я, mesdames, не только не жажду вашей крови, но готов за вас и всю свою отдать до последней капли.

В маленькую деревушку Пьевро в Бретани не вторгся прогресс, ее не осветила своим светом наука. Ее населяли простые, невежественные, суеверные люди, и блага цивилизации были известны им так же мало, как и ее ученость. Всю неделю они усердно трудились на неплодородной земле, дарившей им лишь скудный урожай, по воскресеньям и в дни святых они регулярно посещали мессу в небольшой каменной часовне, безоговорочно верили всему, что говорил им месье кюре, и многому, чего он не говорил. Все неизведанное воспринимали не как великолепное, а как дьявольское.

Единственным связующим звеном между ними и внешним миром разума и прогресса был месье Жюль Кабанель, по сути, истинный хозяин этого места, исполнявший обязанности мэра, мирового судьи и всех государственных должностных лиц. Иногда он отправлялся в Париж, откуда возвращался, груженный новшествами, которые вызывали зависть, восхищение или страх в зависимости от уровня интеллекта тех, кто их видел.

Жюль Кабанель обладал не самой обаятельной внешностью для человека его класса, но душа его была добрая. Это был невысокий, коренастый, с низкими бровями и копной иссиня-черных волос и такой же иссиня-черной бородой мужчина, склонный к полноте и любящий пожить в свое удовольствие. Он обладал некоторыми скрытыми достоинствами, которые компенсировали недостаток личного обаяния. Однако он не был плохим, просто всего лишь весьма заурядным и непривлекательным.

До пятидесяти лет он был неженат и слыл желанной добычей местных жителей, но стойко сопротивлялся всем попыткам поймать его в сети, которые предпринимали матери незамужних девиц, и сохранял свою свободу и холостяцкую жизнь в неприкосновенности. Возможно, его красивая экономка Адель имела какое-то отношение к его упорному воздержанию. Поговаривали, что она захаживала во «Вдову приора»; но никому не приходило в голову равняться с ней. Она была гордой, сдержанной женщиной со странными представлениями о собственном достоинстве, но возражать ей никто не осмеливался. Словом, какие бы сплетни ни ходили, они не достигали ни ее самой, ни ее хозяина.

Но в скором времени и совершенно неожиданно Жюль Кабанель, пробывший в Париже дольше обычного, вернулся домой с женой. У Адель были всего сутки, чтобы подготовиться к этому странному приезду, и задача казалась трудновыполнимой. Но она справилась с этим, как обычно, молча и решительно; обставила комнаты так, как будет угодно хозяину, и украсила привычный интерьер гостиной букетом цветов на столе.

«Странные цветы для невесты», – подумала про себя маленькая Жаннет, чудачка, которую иногда брали в дом для помощи по хозяйству. В букете были гелиотроп, который называют во Франции «вдовий цветок», алые маки, белладонна и аконит. Даже несведущая маленькая Жаннет знала, что такой букет едва ли подходит для свадьбы. Тем не менее они остались стоять там, где их поставила Адель, и если месье Кабанель и приказал убрать их с глаз долой, то мадам сделала вид, что ничего не поняла, лишь улыбнулась с неопределенным и отчасти осуждающим видом, который принимают люди, не осознающие смысла происходящего.

Мадам Кабанель была иностранка – молодая и хорошенькая англичанка, белокурая, как ангел.

– Дьявольская красота, – заявляли пьевронцы со смесью насмешливости и содрогания, потому что в эти слова они вложили гораздо больше значения, чем обычно. Смуглые, недостаточно развитые, низкорослые и худощавые, они не могли оценить округлые формы, высокий рост и свежий цвет лица англичанки. Никогда не видя подобного, они нашли в ее красоте больше зла, нежели добра. Чувство неприязни, возникшее к ней с первого взгляда, лишь усилилось, когда все заметили, что, хотя она и явилась к мессе вовремя, а это достойно похвалы, но она не знала текста служебника и неправильно крестилась. Дьявольская красота, ей-богу!

– Тьфу! – сказал старый могильщик Мартин Бриолик. – С этими ее красными губами, розовыми щеками и пухлыми плечами она похожа на вампира и как будто питается кровью.

Он сказал это однажды вечером во «Вдове приора», и сказал он это с осуждением, которое имело свой вес, ибо Мартин Бриолик слыл самым мудрым человеком в округе, не считая месье кюре, который был мудр в своей области, далекой от Мартина, и месье Кабанеля, мудрого в прочих вопросах, в которых ни Мартин, ни кюре ничего не ведали. Он знал все о погоде и звездах, о диких травах, растущих на равнинах, и о диких пугливых зверях, которые их едят; он обладал даром прорицания и с помощью прутика мог найти скрытый глубоко под землей родник. Он также знал, где искать сокровища в канун Рождества, если ты достаточно быстр и храбр, чтобы в нужный момент войти в расщелину в скале и вовремя выйти обратно, он собственными глазами видел Белых дам, танцующих в лунном свете, и маленьких бесенят, инфинов, играющих в свои проказливые игры у ямы на опушке леса. И он точно знал, кто из жителей деревеньки Ла-Креш-эн-Буа, с которой они враждовали, был оборотнем, и никто не ставил под сомнение его слова! У него были и другие способности еще более мистического рода, поэтому, если Мартин Бриолик отзывался о чем-то плохо, то это подхватывали, но если он говорил что-то хорошее, на это не обращали внимания.

Фанни Кэмпбелл, или, как ее теперь называли, мадам Кабанель, ни в Англии, ни где бы то ни было еще не смогла бы привлечь такого особого внимания, как в таком скучном, невежественном и погрязшем в сплетнях месте, как Пьевро. Она не скрывала никакого секрета, и ее история была достаточно заурядной, хотя и по-своему печальной. Юная и бедная сирота, она служила гувернанткой, но ее хозяева поссорились с ней и оставили в Париже практически без денег. Женитьба на месье Жюле Кабанеле стала лучшим, что с ней когда-либо случалось. Прежде не зная любви, она с легкостью ответила на ухаживания первого же мужчины, который проявил к ней доброту в момент ее бед и невзгод. И она приняла поклонника средних лет, который больше годился на роль отца, нежели мужа, приняла с чистой совестью и решимостью исполнять свой долг с радостью и преданностью – и все это без того, чтобы считать себя мученицей или жертвой, сломленной под тяжестью обстоятельств. Однако она не знала ни о красивой экономке Адель, ни о ее маленьком племяннике, к которому хозяин был так добр, что позволил ему жить в своем доме, а уроки ему давал сам кюре. Возможно, если бы она знала об этом, то дважды подумала бы, прежде чем поселиться под одной крышей с женщиной, составившей свадебный букет из маков, гелиотропа и ядовитых цветов.

Если бы нужно было назвать главную черту характера мадам Кабанель, то это была бы легкость характера. Она была в округлых и мягких чертах ее лица и фигуры, в ее кротких голубых глазах и неизменной безмятежной улыбке. Все это раздражало вздорных темпераментных французов и в особенности вызывало отвращение у Адель. Казалось невозможным рассердить мадам или хотя бы дать ей понять, что ее оскорбляли, экономка разговаривала с ней с глубоким презрением и не жалела сил, чтобы поставить ее на место. Но мадам принимала надменную сдержанность Адель и то, что она продолжала играть роль хозяйки, с неутомимым добродушием; более того, она была благодарна Адель за то, что та сняла с нее столько хлопот и любезно возложила на себя все обязанности по дому.

Благодаря этой безмятежной и ленивой жизни, когда все способности Фанни в некотором роде дремали и она наслаждалась новой жизнью, отличной от последних лет лишений и тревог, ее красота, как и следовало ожидать, еще больше расцвела, она стала еще свежее и окончательно окрепла. Ее губы стали краснее, щеки румянее, плечи еще полнее, чем когда-либо; но в то время, как она расцветала, здоровье жителей деревушки лишь ухудшалось, и даже старики не могли припомнить такого количества болезней и смертей. Хозяин тоже немного приболел, а маленький Адольф и вовсе весьма серьезно.

Такое ухудшение здоровья жителей неосушенных деревень не было редкостью ни во Франции, ни в Англии, да и французские дети, к сожалению, умирали постоянно. Но Адель относилась к этому как к чему-то запредельному, и, забыв о своей сдержанности, яростно обсуждала со всеми странную болезнь, что обрушилась на Пьевро и дом Кабанеля. Она верила, что это было чем-то большим, чем просто болезнь, но не могла дать ей название и найти лекарство, которое помогло бы ее маленькому племяннику. Она говорила, что творятся странные дела и что в Пьевро с недавних пор все изменилось к худшему. Жаннет часто замечала, как Адель сидела и пристально всматривалась в англичанку с убийственным выражением на своем красивом лице, переводила взгляд со свежего личика и пышного тела иностранки на бледного, худого и увядающего ребенка. Она вспоминала потом, что это был взгляд, от которого плоть мгновенно стыла от ужаса.

Однажды ночью Адель, словно не в силах больше этого выносить, примчалась к Мартину Бриолику, чтобы тот рассказал ей, что произошло и как найти лекарство.

– Дело, мадам Адель, в том, – сказал Мартин, перетасовав засаленные карты таро и выложив их на столе по три, – что в этом скрывается нечто большее, чем кажется на первый взгляд. Кто-то видит лишь бедного ребенка, который внезапно заболел, такое может быть, не так ли? И в этом нет никакого вреда, причиненного человеком? Бог посылает болезни всем нам и делает мое ремесло прибыльным. Но маленький Адольф был поражен не добрым богом. Я вижу в этом деяние злой женщины!

Затем он вновь перетасовал карты и нетерпеливо их разложил, его иссохшие руки дрожали, и он произносил слова, которых Адель не могла разобрать.

– Да защитят нас святой Иосиф и все святые! – воскликнул он. – Иностранка… англичанка… та, кого они называют мадам Кабанель… Никакая она не мадам! Ах, несчастье!

– Говорите, отец Мартин! Что вы имеете в виду? – воскликнула Адель, хватая его за руку.

Ее черные глаза дико смотрели, ноздри раздувались, а губы, тонкие, изогнутые, гибкие, – разжались, обнажая мелкие квадратные зубы. – Скажите мне простыми словами, что вы имели в виду!

– Бруколак! – тихо произнес Мартин.

– Я так и думала! – воскликнула Адель. – Я знала. Ах, мой Адольф! Будь проклят тот день, когда хозяин привел домой этого светлокожего дьявола!

– Эти губы неспроста такие красные, мадам Адель, – сокрушался Мартин, кивая головой. – Посмотрите на них – они блестят от крови! Я говорил так с самого начала, и карты подтвердили это. Я вытащил «кровь» и «плохую белокурую женщину» в тот вечер, когда хозяин привел ее домой, и сказал себе: «Ха-ха, Мартин! Ты на верном пути, парень, на верном пути!» – и, мадам Адель, я никогда с него не сворачивал! Бруколак! Так говорят карты, мадам Адель. Вампир. Наблюдайте и увидите, вы поймете, что карты сказали правду.

– А когда мы поймем, Мартин? – спросила Адель хриплым шепотом.

Старик снова перетасовал свои карты.

– Когда мы поймем, мадам Адель? – медленно переспросил он. – Знаете старый колодец у леса? Старый колодец, где лютены шныряют туда-сюда и где Белые дамы сворачивают шеи тем, кто натолкнется на них при лунном свете. Возможно, Белые дамы сделают то же самое с английской женой месье Кабанеля, кто знает?

– Они могут, – мрачно сказала Адель.

– Смелее, храбрая женщина! – сказал Мартин. – Они это сделают.

Единственным по-настоящему красивым местом в Пьевро было кладбище. Вокруг рос темный угрюмый лес, который был по-своему величественным и таинственным; и по широкой равнине можно было бродить долгим летним днем, но так и не дойти до конца. Однако это вряд ли были те места, где хотела бы прогуляться в одиночку молодая женщина, как и жалкие клочки земли, которые крестьяне возделывали, с трудом выращивая скудный урожай. Поэтому мадам Кабанель, при всей своей лености и праздности обладавшая врожденной любовью англичанки к прогулкам и свежему воздуху, часто посещала это небольшое кладбище. Она не испытывала никакой сентиментальности по этому поводу. Она не знала никого из тех, кто был захоронен там в узких гробах, и не ухаживала ни за чьей могилой, но ей нравилось смотреть на прелестные маленькие клумбы, венки из бессмертника и тому подобное, к тому же кладбище было не так далеко от дома. И отсюда открывался прекрасный вид на равнину, темную полосу леса и горы за ним.

Пьевронцы этого не понимали. Для них было необъяснимо, почему кто-то, не выживший из ума, постоянно ходит на кладбище – не в день поминовения усопших и не для того, чтобы украсить могилы тех, кого она любила, – а только для того, чтобы бродить там среди могил и любоваться равниной и горами за ней в минуты отдыха.

– Это совсем как… – некто Лесуф, говоривший это, вдруг остановился.

Он сказал это во «Вдове приора», где по вечерам собиралась вся деревня, чтобы обсудить произошедшие за день дела. Главной темой последних трех месяцев, с самого момента приезда, была мадам Кабанель, ее заморские замашки и невежество касательно знания молитвослова, а также странное поведение. Жители деревни закидывали друг друга шутливыми вопросами: как это понравилось мадам Адель? что станет с малышом Адольфом, когда появится законный наследник? Некоторые добавляли, что месье Кабанель – храбрый человек, раз заставил жить под одной крышей двух диких кошек, но что в конце концов из этого выйдет? Несомненно, ничего хорошего.

– Она бродила среди могил совсем как кто, Жан Лесуф? – спросил Мартин Бриолик. Встав, он добавил тихим, но вполне отчетливым голосом, что было слышно каждое слово: – Я скажу тебе, как кто, Лесуф. Как вампир! У мадам Кабанель красные губы и румяные щеки, а племянник мадам Адель погибает у вас на глазах. У мадам Кабанель красные губы и румяные щеки, и она часами сидит среди могил. Можете ли вы разгадать эту загадку, друзья мои? Для меня все ясно так же, как благословенное солнце.

– Ха, отец Мартин, вы нашли подходящее слово – как вампир! – содрогнувшись, сказал Лесуф.

– Как вампир! – повторили все со стоном.

– А я первым сказал вам про вампира, – заметил Мартин Бриолик. – Вспомните, я говорил об этом с самого начала.

– Верно! Так и было, – ответили они, – и вы были правы.

Недружелюбие, с которым ее встретили и которое сопровождало молодую англичанку с тех пор, как она приехала в Пьевро, достигло своего пика. Семя, брошенное Мартином и Адель, наконец-то пустило корни, пьевронцы были готовы обвинить в атеизме и безнравственности любого, кто усомнился бы в их решении. Они заявили, что хорошенькая мадам Кабанель, обычная молодая женщина, обладающая от природы привлекательной наружностью и превосходным здоровьем, пьет кровь ребенка и живет среди могил, чтобы сделать своей добычей тех, кого недавно похоронили.

Маленький Адольф становился все бледнее, худее, палящее летнее солнце сказывалось на полуголодных обитателях этих грязных глинобитных хижин, окруженных неосушенными болотами; и прежнее крепкое здоровье месье Жюля Кабанеля сильно пошатнулось. Врач, который жил в Креш-эн-Буа, увидев это, покачал головой и сказал, что все серьезно. Когда Адель настаивала на том, чтобы он рассказал ей, что случилось с ребенком и с месье, он уклонялся от ответа или произносил слово, которого она не понимала и не могла повторить. Правда заключалась в том, что он был доверчивым и крайне подозрительным человеком. Он выдвигал теории, а затем ставил своей задачей доказать их истинность. Он предположил, что Фанни тайно отравила и мужа, и ребенка; и хотя он никоим образом не намекнул на это Адель, он не дал ей никакого определенного ответа, который бы отвадил ее подозрения.

Что до месье Кабанеля, то он был человеком без воображения и не подозрительным; человеком, который легко относился к жизни и не боялся обидеть других; человеком эгоистичным, но не жестоким; человеком, для которого собственное удовольствие было превыше всего и который не мог вообразить, чтобы кто-то оказывал ему сопротивление или проявлял недостаточно любви и уважения. И все же он любил свою жену так, как никогда прежде не любил ни одну женщину. Каким бы грубоватым и простодушным он ни был, он любил ее со всей силой и страстью поэтической натуры, спрятанной глубоко внутри, и хоть таковая была не слишком сильна, зато ее можно было смело считать искренней. Но и он начал сомневаться, когда то Адель, то доктор таинственно намекали то на дьявольское влияние, то о том, что ему следует быть осторожным, особенно с тем, что он ест и пьет, как это приготовлено и кем. Адель намекала на вероломство англичанок и на то, что светлые волосы и свежий цвет лица были признаками дьявола. Как бы он ни любил свою молодую жену, это постоянное подливание яда не прошло бесследно. Но все же это имело незначительный эффект, что говорило о его стойкости и преданности.

Однажды вечером, когда мадам вышла на свою обычную прогулку, Адель в агонии припала к его ногам.

– Почему вы бросили меня ради такой, как она? – воскликнула она. – Меня, которая любила вас и была верна вам, ради нее, которая гуляет среди могил, пьет вашу кровь и кровь нашего ребенка. Она не любит вас, у нее только и есть, что ее дьявольская красота.

Месье Кабанеля будто ударило электрическим током.

– Каким же я был жалким дураком! – сказал он, положил голову на плечо Адель и зарыдал.

Ее сердце прыгало от радости. Суждено ли восстановить ее власть? Неужели она будет избавлена от соперницы?

С того вечера отношение месье Кабанеля к его молодой жене изменилось, но та была слишком добродушна и доверчива, чтобы что-либо заметить, а если и заметила – так она любила его не слишком сильно, скорее относилась к нему дружелюбно, поэтому и не беспокоилась, когда в его привычные манеры прокрались холодность и резкость. Она приняла это с таким же добродушием, как и все остальное. Было бы разумнее, если бы она расплакалась, устроила сцену и вступила в открытую перепалку с месье Кабанелем. Они бы лучше поняли друг друга; французам нравится громко ссориться, а затем мириться.

По природе добросердечная, мадам Кабанель часто ходила по деревне и предлагала больным свою помощь. Но никто из них, даже самые бедные – на самом деле, самые бедные как раз меньше всего – не встретил ее вежливо и не принял ее помощь. Если она хотела дотронуться до умирающего ребенка, мать, содрогаясь, поспешно брала его к себе на руки; если она заговаривала с больным, бледные глаза смотрели на нее со странным ужасом, а слабый голос бормотал слова на диалекте, которого она не могла понять. Но всегда звучало одно и то же слово: «Бруколак!»

«Как же сильно эти люди ненавидят англичан!» – думала она, отворачиваясь, немного подавленная, но слишком флегматичная, чтобы испытывать дискомфорт или глубокую тревогу.

Дома происходило то же самое. Если она хотела сделать что-нибудь для ребенка, Адель яростно отказывала ей. Однажды она грубо вырвала его из ее объятий, сказав при этом:

– Гнусный бруколак! Прямо у меня на глазах?

Однажды, когда Фанни забеспокоилась о муже и предложила приготовить ему чашку английского бульона, доктор посмотрел на нее так, словно хотел пронзить взглядом. Адель опрокинула кастрюльку.

– Недостаточно быстро для вас, мадам? – дерзко спросила она, но в глазах ее стояли горячие слезы. – Не так быстро, сперва вам придется убить меня!

На все это Фанни ничего не ответила, лишь подумала о том, что доктор был очень груб, так пристально глядя на нее, а Адель ужасная злючка со вспыльчивым характером. Как она не похожа на английскую экономку!

Но месье Кабанель, которому рассказали об этой сцене, подозвал Фанни к себе и спросил более ласковым голосом, чем обычно в последнее время:

– Ты не причинишь мне вреда, женушка? Не сделаешь ничего плохого? Ведь ты добра и любишь меня?

– Плохого? Что плохого я могу сделать? – удивилась Фанни, широко открыв свои голубые глаза. – Что плохого я могу сделать своему лучшему и единственному другу?

– А я твой друг? Твой возлюбленный? Твой муж? Ты любишь меня, дорогая? – спросил месье Кабанель.

– Дорогой Жюль, кто может быть дороже и ближе тебя? – ответила она и поцеловала его.

– Да благословит тебя Господь! – пылко сказал он.

На следующий день месье Кабанеля вызвали по срочному делу. Он сказал, что может отлучиться на два дня, но постарается вернуться раньше. И молодая жена осталась одна среди своих врагов, даже без такой ненадежной охраны, которую могло подарить его присутствие.

Адель ушла. Стояла темная, жаркая летняя ночь, и маленький Адольф был более возбужден и беспокоен, чем обычно. К вечеру ему стало еще хуже; и хотя Жаннет были даны указания строго-настрого запретить мадам прикасаться к нему, она испугалась состояния мальчика; и когда мадам вошла в маленькую гостиную, чтобы предложить свою помощь, Жаннет с радостью избавилась от слишком тяжелой для нее ноши и позволила леди взять его на руки.

Сидя с ребенком на коленях, Фанни ворковала с ним и успокаивала его, напевая негромкую и нежную колыбельную. Ей показалось, что приступ боли прошел, и мальчик заснул. Но он прикусил губу и язык, и кровь сочилась у него изо рта. Он был хорошеньким мальчиком, и смертельная болезнь сделала его трогательно прекрасным. Фанни наклонила голову, поцеловала бледное неподвижное лицо – и кровь, которая была на его губах, осталась на ее.

Она продолжала склоняться над ним – ее женское сердце тронула таинственная сила и предвидение собственного будущего материнства, – и вдруг Адель в сопровождении старого Мартина и еще нескольких жителей деревни ворвалась в комнату.

– Взгляните на нее! – закричала она, схватив Фанни за руку и поднимая ее лицо за подбородок. – Смотрите, что она делает! Друзья, посмотрите на мое дитя – мертвое, мертвое у нее на руках; а на ее губах его кровь! Вам нужны еще доказательства? Она вампир, вы видите это собственными глазами!

– Да! Да! – хрипло взревела толпа. – Она вампир – существо, проклятое Богом и враг рода человеческого! Тащите ее к колодцу. Она должна умереть, как заставила умирать других!

– Умри, как обрекла на смерть моего мальчика! – сказала Адель.

И многие из тех, кто потерял родственника или ребенка во время эпидемии, повторили ее слова:

– Умри, как обрекла на смерть моего!

– Что все это значит? – спросила мадам Кабанель, поднявшись и обращаясь к толпе с храбростью истинной англичанки. – Что плохого я сделала кому-либо из вас, что вы явились ко мне, когда мой муж отсутствует, почему ваши взгляды столь сердиты, а слова дерзки?

– Что плохого ты сделала? – воскликнул старый Мартин, подходя к ней вплотную. – Ты колдунья и околдовала нашего доброго хозяина, ты вампир и питаешься нашей кровью! Разве у нас нет доказательств? Посмотри на свой рот, проклятый бруколак; и вот здесь лежит твоя жертва, которая обвиняет тебя в своей смерти!

Фанни презрительно рассмеялась:

– Я не собираюсь отвечать на ваши глупые обвинения, – сказала она, подняв голову. – Вы мужчины или дети?

– Мы мужчины, мадам, – ответил мельник Легро, – и как мужчины мы должны защищать тех, кто слабее. У нас были подозрения – и у меня больше, чем у других, ведь трое моих малышей были забраны на Небеса раньше срока, – и теперь они подтвердились.

– Я ухаживала за умирающим ребенком и делала все возможное, чтобы успокоить его! – воскликнула мадам Кабанель с невольной горячностью.

– Больше ни слова! – крикнула Адель и потащила мадам за руку, которую все это время не выпускала. – К колодцу ее, друзья мои, если не хотите увидеть, как все ваши дети умрут, как умер мой, и как умерли дети нашего доброго Легро!

Дрожь сотрясла толпу, и раздался стон, прозвучавший как проклятие.

– К колодцу! – кричали они. – Пусть демоны заберут ее!

С молниеносной быстротой Адель связала сильные белые руки, форма и красота которых так часто сводили ее с ума от ревности; и прежде чем бедная девушка успела закричать, Легро зажал ей рот своей мускулистой рукой. Хотя уничтожение монстра, по их мнению, не было убийством человека, все же они не хотели, чтобы их нервы были расшатаны криками мадам Кабанель, которые звучали так по-человечески. Безмолвный и мрачный, этот ужасный кортеж направился в лес, неся беспомощный живой груз с кляпом во рту, словно труп. За исключением Адель и старика Мартина, ими двигала не столько личная неприязнь, сколько желание защитить себя. Они были палачами, а не врагами; они свершили самосуд, а не действовали в рамках закона. Но постепенно толпа уменьшалась, пока их не осталось всего шестеро; в их числе были Легро и Лесуф, потерявший единственную сестру.

Колодец находился примерно в полутора километрах от дома Кабанелей. Темное и безлюдное место, куда не каждый храбрейший человек осмелился бы пойти один после наступления темноты даже в сопровождении кюре, но компания придает смелости, сказал старый Мартин Бриолик; и полдюжины крепких мужчин во главе с такой женщиной, как Адель, не побоялись ни лютенов, ни Белых дам.

Они несли свою ношу так быстро, как могли, и все это в полном молчании, кортеж двигался по торфянику; ночь была темна и один или двое несли факелы, путь был небезопасным. Они приближались к роковому месту, и ноша становилась все тяжелее. Она давно перестала сопротивляться и теперь лежала как мертвая в руках своих носильщиков. Но никто не говорил ни об этом, ни о чем-либо другом. Они не обменялись ни единым словом; и кое-кто из тех, кто остался, начали сомневаться, мудро ли они поступают и не лучше ли было сделать все по закону. Только Адель и Мартин оставались тверды в своем намерении, Легро тоже, но он был слаб и по-человечески сожалел о том, что ему предстояло сделать. Что касается Адель, то ревность женщины, страдания матери и суеверный страх подействовали на нее так, что она и пальцем бы не пошевелила, чтобы облегчить страдания своей жертвы или наконец понять, что она такая же женщина, как и она сама, а не вампир.

Становилось все темнее, и они приближались к месту казни, наконец они достигли края колодца, куда хотели сбросить это страшное чудовище, этого вампира – невинную бедняжку Фанни Кабанель. Когда они опустили ее, свет факелов осветил ее лицо.

– Великий боже! – воскликнул Легро и снял шляпу. – Она мертва!

– Вампир не может умереть, – сказала Адель, – это лишь видимость. Спроси отца Мартина.

– Вампир не может умереть, пока его не заберет дьявол или пока его не похоронят с колом в сердце, – наставительно сказал Мартин Бриолик.

– Мне это не нравится, – сказал Легро, и то же самое сказали и остальные.

Они вытащили кляп изо рта бедной девушки. Она лежала в мерцающем свете, ее голубые глаза были приоткрыты, а бледное лицо было белее смерти. На мгновение в жителях деревни проснулось сочувствие, словно над ними пронесся ветерок.

Вдруг они услышали стук лошадиных копыт, прогрохотавший с равнины. Они насчитали двоих, четверых, шестерых; а их было всего четверо безоружных мужчин, не считая Мартина и Адель. Им грозили человеческая месть с одной стороны и злоба злых духов – с другой. Храбрость их угасла и они потеряли присутствие духа. Легро в отчаянии бросился в темный лес, Лесуф последовал за ним, двое других побежали по равнине, а всадники в это время подъезжали все ближе и ближе. Только Адель держала факел высоко над головой, освещая себя, обуреваемую страстями и жаждой мести, и мертвое тело своей жертвы. Она не хотела ничего скрывать; она сделала свое дело и теперь наслаждалась им. Всадники устремились к ней – первым был Жюль Кабанель, за ним следовали доктор и четверо сельских полицейских.

– Негодяи! Убийцы! – сказал Жюль, спрыгнув с лошади и прижавшись своими губами к бледному лицу жены.

– Господин, – сказала Адель, – она заслуживала смерти. Она вампир, она убила нашего ребенка.

– Вздор! – воскликнул Жюль Кабанель, отбрасывая ее руку. – О, моя любимая жена! Ты, не причинившая вреда ни человеку, ни зверю, убита людьми, которые хуже животных!

– Она убивала вас, – возразила Адель. – Спросите месье доктора. Чем болел хозяин, месье?

– Не втягивайте меня в этот позор, – сказал доктор, осматривая мертвое тело. – Что бы ни случилось с месье, с ней не следовало так поступать. Вы стали ее судьей и палачом, Адель, и вы должны ответить за это перед законом.

– Вы тоже так считаете, господин? – спросила Адель.

– Я тоже так считаю, – ответил месье Кабанель. – Вы должны ответить за невинную жизнь, которую вы так жестоко отняли. Вы и все глупцы и убийцы, которые примкнули к вам.

– Неужели не нужно было отомстить за нашего ребенка?

– Вы решили сделать это вместо Бога, женщина? – грозно спросил месье Кабанель.

– А как же годы нашей любви, хозяин?

– Они лишь напоминают о ненависти, Адель, – ответил месье Кабанель и вновь повернулся к бледному лицу своей мертвой жены.

– Тогда мое место свободно, – горько зарыдала Адель. – Ах, мой маленький Адольф, как хорошо, что ты ушел раньше!

– Подождите, мадам Адель! – крикнул Мартин.

Но прежде чем он успел протянуть руку, Адель с криком бросилась в колодец, в котором надеялась похоронить мадам Кабанель, они услышали, как ее тело, пролетев большое расстояние, ударилось о воду, издав глухой всплеск.

– Против меня нет доказательств, Жан, – сказал старый Мартин стражнику, который держал его. – Я не завязывал ей рот и не нес на своих плечах. Я могильщик Пьевро, и, право, всем вам, бедным созданиям, будет худо, когда вы умрете, а меня не будет! Я буду иметь честь выкопать могилу для мадам, не сомневайтесь в этом. И, Жан, – прошептал он, – эти богатые аристократы ничего не знают и могут говорить все, что им заблагорассудится. Она вампир, и в нее нужно вонзить кол! Мне лучше знать! Если не сделать этого, она восстанет из могилы и высосет нашу кровь, так делают все вампиры.

– Молчать! – приказал стражник. – В тюрьму вместе с убийцами, и не распускай язык.

– В тюрьму с мучениками и благодетелями, – парировал старый Мартин. – Вот так вы вознаграждаете лучших граждан!

И в этой вере он жил и умер в Тулоне, до последнего утверждая, что оказал миру добрую услугу, избавив его от чудовища, которое иначе уничтожило бы всех до единого жителей Пьевро, и этим увековечил свое имя. Но Легро и его друг Лесуф серьезно сомневались в том, что поступили правильно в ту темную летнюю ночь в лесу. Хотя они всегда утверждали, что ими двигали лишь благие побуждения и их не следовало наказывать, все же со временем они перестали верить старому Мартину Бриолику и поставили под сомнение его мудрость. Они продолжали молоть муку и чинить обувь деревенских жителей и жили праведно, как учил месье кюре и их жены.

Прежде всего, «Заметки», хранящиеся в Фонде Розенбаха, подтверждают, что сон (действительно ли это был кошмар?), из которого в конечном итоге возник роман, и в самом деле существовал.

В марте 1890 года Брэм Стокер написал на клочке бумаги почерком, который он всегда называл «на редкость плохим почерком»: «Молодой человек выходит на улицу, видит девушек, одна из них пытается поцеловать его не в губы, а в шею. Старый граф вмешивается – яростный и неистовый… Этот человек принадлежит мне, я хочу его.» Шесть дней спустя он повторил: «Одиночество, поцелуй «этот человек принадлежит мне». И снова, в феврале 1892 года, на одной из многочисленных «структур» он набросал: «Бистрица – перевал Борго – Замок – Вергилиев оракул – Принадлежит мне». И стенографически, снова и снова, в течение нескольких следующих лет: «и посетители – это сон – женщины наклоняются, чтобы поцеловать его, ужас смерти. Внезапно граф отталкивает ее: «Этот мужчина принадлежит мне»; «15 мая, понедельник, женщины целуют»; «Книга I, глава 8, принадлежит мне».

Какими бы ни были изменения, произошедшие с романом между 1890 и 1897 годами касательно его начала, персонажей, злодеев, мест действий и продолжительности, одно оставалось неизменным вплоть до дня публикации – то, что Джонатан Харкер написал в своем дневнике от 16 мая: «Вероятно, я заснул; надеюсь, заснул, однако все последовавшее было настолько реально… никак не могу поверить, что все это мне приснилось…»

Сын Брэма, Ноэль Торнли Стокер, всегда утверждал, что отец рассказывал ему, что история появилась вследствие жуткого ночного кошмара – факт, который побудил его ранних биографов Гарри Ладлэма (1962) и Дэниэла Фарсона (1975) выдвинуть предположение о «слишком щедрой порции крабов в соусе на ужин», а затем что-то о «короле вампиров, восставшем из могилы».

«Заметки», безусловно, подтверждают эту историю с кошмаром, но не так просто и безвкусно, словно он из викторианской мелодрамы. В нем участвуют три сексуально активные женщины, чьи «поцелуи» (как их образно называет Стокер) предназначены для менее сексуально активного мужчины, который в это время испытывает «некоторое влечение… и какой-то ужасный страх» – это кошмар, который внезапно обрывается, когда граф-демон шипит: «Этот человек принадлежит мне!» Затем он говорит трем женщинам-вампирам, что «тоже может любить», сразу после того, как «внимательно посмотрел на лицо [Харкера]». Недавно получивший квалификацию, но совершенно лишенный воображения, юрист вообще не знает, что с этим делать. Лучшее, что он смог придумать, это то, что Дракула «определенно оставил у меня впечатление, что из него получился бы замечательный стряпчий»! В марте 1890 года, пытаясь изгнать тот же (или похожий) кошмар, Брэм Стокер начал планировать создание «Нежити». Своевременное напоминание – по мере того, как мы изучаем его «Основные заметки и данные» – что этот роман не просто нагромождение фрагментов информации об авторе (как это обычно трактуется исследователями и в последние годы); это также структура, скрепленная воедино под поверхностью текста. Возвращаясь к предисловию А. Н. Уилсона, возможно, именно это в конечном итоге продвинуло Брэма Стокера с третьего места в высшую лигу благодаря книге «Дракула».

Другая записка представляет собой небольшое уточнение структуры наброска февраля 1892 года. Она по-прежнему открывается письмами адвокатов о «Покупке имения», но в ней более четко прописаны «Дневник Харкера – Мюнхен – Волк» и «Дневник Харкера – Мюнхен – морг», и перекрещивает путешествие Харкера из «Бистрицы в замок Дракулы» с дневниковыми записями доктора Сьюарда о «человеке-мухе», так что «человек-муха» (который позже станет Ренфилдом) возвещает о прибытии Харкера в замок, а не о прибытии графа в его английскую резиденцию, как в опубликованной версии. Кроме того, инцидент с «Принадлежит мне», по-видимому, пересекается с событиями в Уитби. Наиболее важным аспектом этой записки является то, что в ней впервые прямо упоминается «замок Дракулы».

Один из следующих документов представляет собой полностью проработанную, буква за буквой, структуру первой книги. Он начинается с письма сэра Роберта Партона, президента Юридического общества, Питеру Хокинсу с Соборной площади, Эксетер, в котором сообщается, что с ним связался некий «граф Вампир». Питер Хокинс, как мы узнаем из другого письма, страдает подагрой (как и Стокер) и решает поручить Харкеру оформление наследства графа, которое он находит в Пурфлите. Письмо 6 от Кейт Рид к Люси Вестенра, в котором она рассказывает Люси о визите Харкера в школу к ученице-учительнице Мине Мюррей; есть постскриптум, в котором Кейт рассказывает о том, «как после написания письма она подумала, что было бы неплохо спросить разрешения Мины, прежде чем рассказывать свою историю». Она продолжает эту тему: «Она знает, что все давно закончилось, и что она ездит к ней на летние каникулы в Уитби». Письмо 8 – телеграмма от «Дракулы – Хокинсу», в которой Харкеру предлагается отправиться в Мюнхен[28].

Затем структура меняется с формы письма на «стенографический дневник Джонатана Харкера о его первом путешествии за границу». Поскольку этот дневник пишется специально для того, чтобы показать Мине по возвращении Харкера, все деловые вопросы были намеренно опущены. Глава 2 начинается с указаний, которые прислал граф: ехать прямым рейсом до Мюнхена, а затем «остановиться в отеле «Четыре сезона» в Мариенбаде и ждать указаний». В первый же день Харкер посещает музей Пинакотека, а также Мертвый дом. Там он видит «старика на похоронных носилках» среди цветов, который сначала кажется трупом, но на самом деле им не является. Он возвращается в отель «Четыре сезона». На следующее утро он получает телеграмму из «Трансильвании. Бистрицы», в которой сообщаются подробности следующего этапа его путешествия. Глава 3 (все еще в форме дневника) описывает путешествие в Бистрицу, где Харкер поселяется в гостинице. Имя графа там хорошо известно, ведь именно хозяева гостиницы отправили телеграмму; но когда они узнают о месте назначения молодого человека, они становятся «очень грустными и загадочными». Для него приготовлены странные подарки («см. XIX век»). [Эти «подарки» – явная отсылка к статье Джерарда в журнале «Девятнадцатый век»]. Харкера высаживают на перевале Борго в Дилижансе, где его встречает «закутанный кучер» с каретой. Путешествие от перевала Борго до замка богато событиями: волки окружают карету, видны голубые языки пламени, пока среди воя волков и собак, грома и других «странных звуков» они в конце концов не прибывают в замок в полночь. В этот момент «появление графа, ужин, постель, описание комнаты и т. д.»[29].

Глава 4 продолжает рассказ Харкера в дневнике о его пребывании в замке. Хотя днем Харкер остается один, он чувствует себя пленником: «книги – Вергилиев оракул – посетители – сон ли это – женщина наклоняется поцеловать его – ужас смерти – внезапно граф отстраняет ее – «Этот человек принадлежит мне»[30].

Законченный набросок Брэма Стокера к ранней части романа – это, очевидно, попытка разобраться с временными рамками своего повествования. Он написан на распечатанном универсальном ежедневнике, на котором нет дат – только заголовки 789 – Понедельник – Воскресенье, Утро, Вечер и Примечания.

Набросок начинается 16 марта с письма графа Дракулы Питеру Хокинсу (датированного, добавляет Стокер, 4 марта по старому стилю), а продолжается 21 марта письмом сэра Роберта Партона к Хокинсу – президента Юридического общества к старшему стряпчему. Письмо Хокинса графу написано в четверг, 23 марта, а ответ Дракулы – неделю спустя (18 марта по старому стилю). Джонатан Харкер приезжает в Пурфлит 12 апреля и начинает поиски дома в четверг, 13 апреля – в тот же день, когда граф Дракула пишет письмо метрдотелю мюнхенского отеля «Четыре сезона». Два дня спустя Харкер пишет Хокинсу, а в воскресенье, 16 апреля, он навещает Мину в школе, где она преподает[31].

На следующий день Кейт пишет Люси, а в среду, 19 апреля, Хокинс пишет еще одно письмо Дракуле.

После телеграммы от Дракулы, отправленной в понедельник, 24 апреля, Харкер покидает Лондон в ночь на 25-е в 20.05, прибывает в Париж рано утром следующего дня, покидает Париж в 8.25 утра и прибывает в Мюнхен в 20.35 вечера. Поселившись в отеле «Четыре сезона» поздно вечером в среду, 26 апреля, Харкер переживает «приключение снежной бури и волка» на следующий день, возвращается в отель рано утром 28-го и проводит все 29 апреля, восстанавливая силы («весь день дома»). Вечером в воскресенье, 30 апреля, он отправляется в оперу на «Летучего голландца» Вагнера. Понедельник, 1 мая, – день происшествия в морге, а также Вальпургиева ночь. Вечером Харкер выезжает из Мюнхена на поезде в 8.35. Его цель – Вена через Зальцбург[32].

Вторник, 2 мая, проходит в дороге: утром пересадка в Вене (прибытие в 6.45, отправление в 8.25), в обед – в Будапеште (прибытие в 13.30, отправление в 14.00), затем прибытие в Клаузенбург в 10.34. После ночевки в Клаузенбурге (2–3 мая) Харкер уезжает 8-часовым поездом и через 12 часов прибывает в Бистрицу. После еще одной ночевки он покидает Бистрицу в 2 часа дня – на карете – и достигает перевала Борго спустя семь часов, в 9.00 (или на час раньше запланированных восьми часов). Наконец, в пятницу, 5 мая, рано утром Харкер добирается до замка, ведомый замаскированным кучером. Проходит два дня, прежде чем он понимает, что замок на самом деле «тюрьма», и во вторник, 9 мая, он пытается написать домой о своих впечатлениях («Замок – письма домой»). В среду он видит, как граф выползает из окна и спускается по стене замка (первое упоминание об этом зрелище в «Записках»), а в четверг, 11 мая, он видит «целующихся женщин». Пятницу он проводит в постели, «велев писать письма». Судя по зачеркиваниям, Стокер затем изменил свое мнение о датировке происшествий в замке. Он заменил ночь на пятницу, 12 мая, для инцидента с окном, а понедельник, 15 мая, для «целующихся женщин»[33].

К временной шкале было приложено расписание прибытия и отправления поездов из Лондона в Париж, из Парижа в Мюнхен, из Мюнхена в Вену через Зальцбург, из Вены в Будапешт, из Будапешта в Клаузенбург, из Клаузенбурга в Бистрицу и из Бистрицы в Перевал Борго на автобусе. Стокер просто перенес это расписание (вероятно, из Бедекера) в свой собственный порядок событий. Далее следует несколько списков этих мест и дат прибытия и отъезда[34].

Когда мы отправились в путь, солнце ярко сияло над Мюнхеном, и воздух был напоен ароматами раннего лета. Перед самым отъездом герр Дельбрюк (метрдотель гостиницы «Четыре сезона», где я остановился) с непокрытой головой спустился к экипажу, и, пожелав мне приятной поездки, обратился к кучеру, еще придерживавшему дверцу кареты:

– Помни, что ты должен вернуться до наступления темноты. Небо выглядит безоблачным, но с севера задувает зябкий ветер, который может предвещать внезапную бурю. Но я уверен, что ты не опоздаешь, – тут он улыбнулся и добавил: – Ты же знаешь, каково бывает этой ночью.

– Ja, mein Herr![58] – выразительно отозвался Иоганн и, прикоснувшись к шляпе, быстро тронулся с места. Когда мы выехали из города, я жестом попросил его остановиться и спросил:

– Скажи, Иоганн, а какая сегодня будет ночь?

– Вальпургиева ночь, – перекрестившись, лаконично ответил он. Потом он вынул свои часы – массивную и старомодную серебряную луковицу немецкой работы размером с брюкву – и посмотрел на циферблат. При этом он нахмурился и нетерпеливо пожал плечами. Я понял, что таким образом он выражает вежливый протест по поводу нецелесообразной задержки, и опустился на сиденье, давая понять, что можно продолжить поездку. Он быстро тронулся с места, словно пытаясь возместить потерю времени. Время от времени лошади вскидывали головы, с подозрением нюхали воздух. В таких случаях я начинал тревожно оглядываться по сторонам. Дорога была унылой, ибо мы пересекали высокое, продуваемое всеми ветрами плато. Пока мы ехали, я заметил боковую дорогу, которая выглядела мало используемой и спускалась в небольшую извилистую долину. Она имела такой привлекательный вид, что я снова велел Иоганну остановиться, даже рискуя навлечь на себя его недовольство. Когда он сделал это, я сказал, что хочу проехать по боковой дороге. Он стал придумывать всевозможные отговорки и часто крестился при разговоре. Это лишь подстегнуло мое любопытство, поэтому я стал задавать ему разные вопросы. Он отвечал уклончиво и регулярно поглядывал на часы в знак протеста.

– Ну что же, Иоганн, я хочу спуститься по этой дороге, – наконец сказал я. – Не буду предлагать тебе присоединиться ко мне, если сам не захочешь, но тогда расскажи, почему она тебе не нравится. Это все, о чем я прошу.

Вместо ответа он спрыгнул с козел, как чертик из коробки, с такой скоростью он оказался на земле. Он умоляюще протянул руки и стал упрашивать меня отказаться от этого намерения. Английские слова в его речи были так перемешаны с немецкими, что я едва мог понять его. Он как будто хотел рассказать мне о чем-то, но сама мысль о поездке настолько пугала она, что он каждый раз останавливался и начинал креститься со словами:

– Вальпургиева ночь!

Я пытался спорить с ним, но бесполезно спорить с человеком, если не знаешь его языка. Преимущество определенно было на его стороне, ибо хотя сначала он говорил по-английски, грубо коверкая слова, но потом начинал волноваться и переходил на родной язык, каждый раз при этом поглядывая на часы. Потом лошади забеспокоились и снова стали нюхать воздух. Кучер сильно побледнел, испуганно огляделся и потом вдруг устремился вперед, взял лошадей под уздцы и отвел их в сторону примерно на двадцать футов. Я пошел следом и поинтересовался, почему он это сделал. Вместо ответа он снова перекрестился, указал на место, которое мы покинули, и сказал сначала по-немецки, а потом по-английски:

– Похоронили его, того, кто убил себя.

Я вспомнил о старом обычае хоронить самоубийц на перекрестках дорог.

– А, теперь понятно. Самоубийство, как интересно! – Но я все равно не мог понять, почему лошади так испугались.

Пока мы разговаривали, то услышали странный звук: что-то среднее между визгом и лаем. Он донесся издалека, но лошади буквально вскинулись из-за этого, и Иоганну пришлось приложить все свое умение, чтобы утихомирить их.

Он был бледен и сказал:

– Похоже на волка, но сейчас здесь нет волков.

– Волки давно не появлялись так близко от города? – поинтересовался я.

– Давно, давно, – ответил он. – Весной и летом, но со снегом волки были здесь не так давно.

Пока он гладил лошадей и старался успокоить их, по небу быстро поплыли темные облака. Солнце исчезло, и нас коснулось дыхание холодного ветра. Но это было лишь касание, больше похожее на предупреждение, потому что вскоре солнце засияло снова. Иоганн посмотрел на горизонт, приложив руку козырьком ко лбу, и сказал:

– Снежная буря, она скоро придет, – потом он опять посмотрел на часы, и, крепко удерживая поводья – потому что лошади по-прежнему беспокойно переступали копытами и мотали головами, – забрался на козлы, как будто настало время продолжить нашу поездку.

Я все еще упрямствовал и не захотел сразу садиться в экипаж.

– Расскажи мне, куда ведет эта дорога, – произнес я и указал туда.

Он снова перекрестился и пробормотал молитву, прежде чем ответить.

– Это нечестивое место.

– Какое место? – спросил я.

– Деревня.

– Значит, там есть деревня?

– Нет, нет. Никто там не живет уже сотни лет.

Мое любопытство взмыло до небес.

– Но ты сказал, что там была деревня.

– Была.

– Где она теперь?

Тогда он завел длинный рассказ, настолько мешая английскую речь с немецкой, что я не вполне понимал, о чем он говорит. Но приблизительно я уловил, что давным-давно, сотни лет назад, там умерло много людей. Они были похоронены, но из-под глины доносились странные звуки, и когда могилы открыли, женщины и мужчины в гробах оказались румяными и не затронутыми тлением, а их рты были наполнены кровью. Торопясь спасти свою жизнь (и свои души, – перекрестившись, добавил он), те, кто остался, бежали в другие места, где жили люди, а мертвые были мертвецами… а не чем-то иным. Он особенно боялся произнести эти последние слова. По мере продолжения рассказа он волновался все сильнее и сильнее. Казалось, будто воображение захватило его в плен, и когда он закончил, то буквально трясся от страха – бледный, потеющий и оглядывающийся по сторонам, словно ожидая появления какого-то чудовищного существа прямо здесь, на открытой равнине под ярким солнцем. Наконец, охваченный мучительным отчаянием, он воскликнул «Вальпургиева ночь!» и указал на карету, чтобы я уселся на место. Моя английская кровь восстала против этого, так что я отступил назад и сказал:

– Ты боишься, Иоганн, ты слишком напуган. Поезжай домой, а я вернусь один; прогулка мне не повредит.

Дверь экипажа была открытой. Я взял свою дубовую прогулочную трость, лежавшую на сиденье, потому что всегда беру трость на экскурсии в отпуске, и закрыл дверь. Указав в сторону Мюнхена, я добавил:

– Отправляйся домой, Иоганн; Вальпургиева ночь не пугает англичан!

Лошади еще больше забеспокоились, и Иоганн пытался удержать их, взволнованно умоляя меня не совершать подобной глупости. Я жалел этого беднягу, который так искренне старался помочь мне, но все же не мог удержаться от смеха. В своей тревоге и расстройстве он забыл о единственном способе взаимопонимания между нами и теперь лопотал на своем родном языке. Это становилось немного утомительным.

– Домой! – велел я ему и направился к перекрестку дорог, ведущему в долину.

С отчаянным жестом Иоганн повернул лошадей к Мюнхену. Я оперся на трость и посмотрел ему вслед. Некоторое время он двигался медленно; потом на гребне холма появился высокий и худой человек – большего я не мог различить на таком расстоянии. Когда он приблизился к лошадям, те начали гарцевать на месте и лягаться, а потом заржали от ужаса. Иоганн не мог удержать их; они рванули с места, убегая как безумные. Я проводил их взглядом, потом поискал незнакомца, но он тоже исчез.

С легким сердцем я повернул на боковую дорогу и начал спускаться в долину, так пугавшую Иоганна. Насколько я мог видеть, для его протестов не было ни малейшей причины. Целых два часа я шагал, не думая о времени или расстоянии, и не заметил ни одного человека или дома. Там царило сплошное запустение. Я не обращал на это особого внимания, пока не оказался за поворотом дороги на краю леса; тогда я осознал, что глубоко впечатлен этой безлюдной пустошью.

Я присел, чтобы отдохнуть и осмотреться. Меня удивило, что здесь было гораздо холоднее, чем в начале моей прогулки. Вокруг слышались приглушенные вздохи, а потом откуда-то сверху послышался глухой рев. Посмотрев туда, я заметил плотные темные облака, быстро двигавшиеся по небу с севера на юг на большой высоте. Это был признак надвигавшейся бури. Я немного продрог, но решил, что это следствие остановки после энергичной прогулки, и продолжил ходьбу.

Местность, по которой я проходил, теперь стала гораздо более живописной. Там не было необычных объектов, привлекавших внимание, но на всем лежал отпечаток тихой красоты. Я почти не следил за временем и только в густеющих сумерках начал задумываться о том, как найду дорогу домой. Яркий день погас. Воздух был холодным, и облака над головой двигались еще быстрее, чем раньше. Они сопровождались отдаленными шорохами и тем таинственным звуком, который, по словам кучера, исходил от волков. Какое-то время я колебался. Я внушил себе, что должен увидеть заброшенную деревню, поэтому двинулся дальше и вышел на открытое место, со всех сторон окруженное холмами. Их склоны поросли деревьями, которые спускались в долину, усеянную мелкими рощами, с увалами и седловинами здесь и там. Я посмотрел вперед и увидел, что дорога изгибается возле одной из самых густых рощ и теряется за ней. Пока я смотрел, стало еще холоднее, и внезапно пошел снег. Я подумал о нескольких милях, пройденных по этой дикой местности, а потом поспешил найти укрытие в лесу перед собой. Небо становилось все темнее, а снег шел все быстрее и гуще, пока земля впереди и вокруг меня не превратилась в блестящий белый ковер, дальний край которого терялся в туманной мгле. Дорога осталась, но ее границы были размыты, и вскоре я обнаружил, что каким-то образом сошел с нее, ибо под ногами исчезла твердая поверхность и они стали погружаться в мох и траву. Потом ветер задул сильнее и превратился в буран, так что я был вынужден бежать под его натиском. Воздух стал ледяным, и, несмотря на мои усилия, я начал замерзать. Снег падал так густо и кружился передо мной такими быстрыми вихрями, что мне едва удавалось держать глаза открытыми. То и дело небосвод раскалывали пополам огромные молнии, и в свете их вспышек я видел перед собой огромную массу деревьев, в основном тисов и кипарисов, покрытых слоями снега.

Вскоре я оказался под прикрытием деревьев, и здесь, в относительной тишине, слышал свист ветра наверху. Темнота снежной бури уже смыкалась с темнотой ночи. Пурга постепенно затихала и возвращалась лишь яростными порывами и снежными зарядами. В такие моменты зловещий волчий вой как будто повторялся вместе со многими похожими звуками вокруг меня. Время от времени через темную массу плывущих облаков пробивался случайный свет луны, освещавший местность и показывавший мне, что я нахожусь на окраине густой массы тисовых и кипарисовых деревьев. Когда снег прекратился, я вышел из укрытия и приступил к исследованиям. Мне показалось, что среди множества старинных фундаментов, мимо которых я проходил, может найтись дом, хотя и полуразрушенный, где я могу на время обрести кров. Обогнув край рощи, я увидел низкую стену, окружавшую ее, следуя вдоль которой вскоре нашел проем. Здесь кипарисы образовывали аллею, ведущую к какому-то квадратному сооружению. Но когда я заметил его, облака закрыли луну, и мне пришлось искать путь в темноте. Я ежился от порывов холодного ветра, но слепо брел вперед в надежде на укрытие. Я остановился, потому что казалось, будто мир вокруг меня тоже остановился. Буря миновала, и, наверное в гармонии с тишиной природы, мое сердце почти перестало биться. Но это длилось лишь мгновение; внезапно лунный свет прорвался через облака и показал, что я нахожусь на кладбище, а квадратный объект передо мной был массивной мраморной гробницей, такой же белой, как снег, лежавший вокруг нее. С лунным светом вернулся свирепый вздох бури, которая как будто возобновилась с долгим, протяжным воем, словно стая волков. Хотя мраморная гробница по-прежнему была озарена лунным сиянием, буря не стихала. Словно побуждаемый некими чарами, я приблизился к усыпальнице, желая увидеть, что она собой представляет и почему простояла здесь столько времени. Я обошел вокруг нее и прочитал надпись на немецком языке над дверью с дорическими колоннами:

На вершине гробницы, состоявшей из нескольких громадных мраморных блоков, находился большой железный штык или кол, уходивший глубоко в камень. На обратной стороне я увидел надпись, выгравированную заглавными русскими буквами:

В этом сооружении было нечто настолько жуткое и странное, что у меня голова пошла кругом. Я впервые пожалел, что не воспользовался советом Иоганна. Тут меня посетила мысль, которая стала ужасным потрясением: сегодня Вальпургиева ночь!

Вальпургиева ночь, когда – как верили миллионы людей – на земле воцарялась власть дьявола. Когда открывались могилы и мертвецы выходили наружу. Когда на земле, в воде и в воздухе творилось всевозможное зло. В том самом месте, которого особенно боялся мой кучер. В безлюдной деревне, покинутой сотни лет назад. Там, где лежат самоубийцы… а я был один, без оружия и дрожал от холода под снежным саваном, пока наверху ярилась буря! Я был вынужден призвать на помощь все свое мужество, все религиозные и философские убеждения, чтобы не рухнуть на месте в припадке ужаса. Теперь вокруг меня закружился настоящий смерч. Земля сотрясалась, как от тысячи лошадиных копыт, и на этот раз ветер принес на своих ледяных крылах не снег, а град, пробивавший листья и ломавший ветви с такой яростью, словно градины были камнями, выпущенными свирепыми пращниками Балеарских островов, – градинами, которые сделали мое убежище под кипарисами не более надежным, чем соломенная крыша. Вскоре я был вынужден покинуть это укрытие и устремиться к единственному месту, предлагавшему надежный кров: к дверям гробницы с дорическими колоннами. Присев у массивной бронзовой двери, я получил определенную защиту от града, но теперь градины ударяли в меня, отскакивая от земли и мраморных стен. Когда я прислонился к двери, она немного подалась и открылась внутрь. Даже гробница казалась желанным убежищем посреди такой безжалостной бури, и я был готов войти туда, когда вспышка разветвленной молнии озарила небо от края до края. В тот миг, клянусь жизнью, когда мои глаза привыкли к темноте, я увидел прекрасную женщину с округлыми щеками и алыми губами, как будто спавшую в гробу. Когда раздался раскат грома, меня словно схватила рука великана и вышвырнула из гробницы. Все произошло так внезапно, что, прежде чем испытать шок – моральный и физический, – я пострадал от града, осыпавшего меня. В то же время я испытывал странное, но властное ощущение, что рядом кто-то есть. Я посмотрел на гробницу. Тогда последовала новая ослепительная вспышка, ударившая в железный кол, воткнутый в гробницу, и проникшая в землю, кроша мрамор словно неугасимое пламя. Мертвая женщина восстала в момент агонии, когда она была объята пламенем, и ее крик боли потонул в громовых раскатах. Последним, что я слышал, было ужасающее смешение звуков, когда огромная рука снова схватила меня и потащила прочь под ударами града и звуками волчьего воя. Последнее, что я помню, – это размытая белая масса, как будто все окрестные могилы разверзлись и выпустили на волю призраков в погребальных саванах, которые наступали на меня сквозь пелену града пополам с дождем.