Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)

Редактор: Аглая Топорова

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Лоскутова

Корректоры: Лариса Татнинова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

В оформлении обложки использована картина Елизаветы Бородиной «Ночь. Гроза»

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© О. Харитонова, 2026

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

Около четырех часов утра постучали в дом. Раиса накинула шаль, глянула меж шторами: крутились полицейские мигалки, у двери ждал мужской силуэт. Эвакуация, мол. Раиса наотрез отказалась уезжать.

– Растащат всё! – привела аргумент, словно у нее было что тащить.

– Вы погибнуть можете, понимаете? – Полицейский был раздражен. Конечно, раздражен: если все-таки город затопит, придется возить неуехавшим питание, воду, лекарства… В свете мигалок веснушки у полицейского смотрелись на лице черными брызгами.

Но Раиса уперлась: дом не оставлю. Захлопнула дверь – и конец разговору.

Она даже не волновалась ни о чем: просто взяла из серванта документы, затем вышитую подушечку с кровати, теплую шаль со стула и потащилась на чердак. С больными ногами редко ходила наверх, в пыль и холод. Но в этот раз не заметила ничего – улеглась на диван под старое одеяло и снова заснула.

Утром глянула в окно, на апрельскую сухую землю, на воробьев посреди ржи забора, зевнула. Потом отвлеклась на что-то, подраскидала по углам вещи, оживляя давно нежилой чердак, поразбирала в старом шкафу: что там вообще? За одной из створок проверила склад запасов: банки, пачки, коробочки; сама себя похвалила за хозяйственность. Нашла старую кофту, мужнину шапку, надела аккуратно, не тряся пыль.

А потом глядь снова в окно – вдоль забора уже несется вода! Грязно-рыжая, болотно-зеленая, тухло-бурая – течет мимо домов, будто их построили посредь реки. Раиса ошарашенно стянула шапку, открывая коротко стриженные, крашенные в рыжий волосы.

Сначала обещали, что подтопления не будет. Неделю назад вода перешагнула городской пляж. Примерно сутки из нее еще виднелись плеши прибрежной сухой травы. Потом вода подступила к дороге, стояла рябой пленкой на асфальте. Этим утром – пришла в город.

Раиса вышла под крышу балкончика с тыльной стороны чердака, схватилась с волнением за ограждение:

– Ангидрит твою перекись марганца…

Вода окружила. И не было у нее ни берегов, ни границ: сколько видел глаз – только рыжее движущееся полотно. Казалось, дом вот-вот снимется с места и потянется следом.

Из окна соседнего дома свесил руку с сигаретой мужик. Раиса знала, что соседа зовут Тарас, вдовец чуть за семьдесят, но много лет не общалась с ним дольше слова «Здорово!», брошенного без поворота головы, даже подзабыла, как выглядит – крупное тело с квадратными плечами, круглое морщинистое лицо с кожей, стянутой к носу, словно простроченной там, смешливые глаза, поджатый уголок большого рта, – забыла, как раздражали его вечно клетчатая рубашка нараспашку и седые кудри, торчащие на груди.

Свободной рукой Тарас задумчиво вытер лоб под шерстяным кепи:

– Как водичка лихо пришла! За полчаса на метр!

У него по крыше гаража бегал белый пес, гулко противно тявкал. На сложенных башней бетонных блоках махали крыльями две утки. Из-под мышки Тараса с интересом выглянул рыжий кот.

– Чего не уехала? – спросил сосед Раису. – Я мать и дочку отправил, сам буду на хозяйстве.

– Больно хозяйственный, шоль? – скептически усмехнулась Раиса.

Из ворот дома напротив ребята в оранжевых комбинезонах и касках выносили на одеяле худого деда. В красной надувной спасательной лодке этот дед сел рядом с девушкой, оперся на клюку и безвольно уставился на воду.

– А мы твари без пары, нас не надо спасать, – гордо кивнула Раиса.

Все происходило как в иностранном фильме про водный мир, и в происходящее верилось с трудом.

– Сейчас там, на углу, мужик козу спасал, вон там, на течении, перевернулся. – Тарас потянул в сторону пухлый палец. – За моторку зацепили его. Чуть не уплыл, короче, вместе с козой. Сезон открыли купальный, в общем.

– А куда их? – кивнула Раиса на деда в лодке.

Тарас сплюнул:

– Шут его знает. В школы.

Раиса вдруг спохватилась, что у нее там на кухне продукты в ящиках, в комнатных шкафах фотографии, книги, вещи! Покрутилась на месте, готовая бежать вниз. Тарас сказал, чтобы забыла про вещи, их уже не спасти.

– Смотри вон, как ихтифауна развлекается!

Он указал вниз, где рябую воду резали спинные тонкие плавники. Линии появлялись на поверхности, догоняя одна другую, скручивали воронки.

– Йошки-пашки, сколько их!

– Щука окуней гоняет! – с азартом рыбака заметил Тарас. – Смотри, один за твой дом драпанул! Эх, рыбье царство теперь…

Раиса сказала, что слышит под полом шум и плеск, пропала с балкона, а потом появилась с глазами по пять рублей, крикнула:

– У меня там русалка!

Тарас продолжил медленно курить, посмотрел спокойно.

– Да правду говорю! Рыба у меня!

– Рыба?

Тарас бросил сигарету вниз, пропал в окне. Послышался гулкий стук: это он кинул деревянную лестницу с дома на гараж, с него – на крышу к Раисе. Грузно и медленно взобрался к ней на чердак, а потом они вдвоем спустились на ее кухню.

Пол в кухне стал точно выше на метр, а мебель ушла в него, как уходят в землю дома. Помещение наполнилось водой, словно кружка – растворенным цикорием. Толкались всплывшие пакеты, пустые контейнеры, пластиковые подложки из-под курицы, банки со специями жопками вверх, табуретки… Пузырем лежали намокшие шторы «в розочку», тряпки с веревки, скатерть «в лимончик». В ореоле семечковых кожурок проплыла мимо алюминиевая кастрюля.

В паре метров от лестницы из воды поднялась блестящая голова. Кожа в крупной чешуе, точно в перламутровых кнопках баяна. Спинной красный плавник выходит на лоб, стоит короной. Желтые глаза почти человеческие, внимательные, испуганные.

– Сама ты русалка. Это окунь, – тихо поправил Тарас. – Щука загнала.

– Окунь… У нас что, теперь такие окуни?

– Давно уж, как построили завод.

Рыба издала шипение и нырнула в воду, показав тело в прыжке, как дельфин, зеленовато-желтое, с темными поперечными полосами.

– Самец или самка, как узнать?

– По сиськам. – Тарас хрипло рассмеялся. – Отпускаешь рыбу: если поплыл, то самец, если поплыла – самка.

– У, холера! Не смешно. Страшно!

– Она больше твоего боится. Жила себе в реке спокойно, а тут – бах! – новая территория!

Рыбий плавник сделал круг по кухне, потом рыба ударилась под водой о препятствие, подпрыгнула, раскинув брызги, хлопнула хвостом.

– Какая шлеп-нога! – восхитился Тарас, но Раиса восторга не разделяла.

Рыба билась о мебель, и с полок валилось в воду оставшееся – мусором сама себе завалила путь через дверь в комнату, на волю.

Крушащая кухню, она приводила Раису в исступление, будто, если бы не рыба, после отхода воды все в доме могло сохраниться в прежнем виде.

– Вот сатана погана! – жала кулаки Раиса. – Вылови ее отсюдова!

– И куда мне ее? Таких не едят. Иди еще поймай попробуй.

Рыбий хвост взболтал воедино столовые приборы, пакеты, траву, черный ил и воду. Раиса и Тарас молча таращились на водное шоу.

– Цаца-то с дурцой! – осудила Раиса.

– Родная дочь тебе. – Тарас снова засмеялся. – Выплывет потом. Пошли наверх.

Желтые глаза заблестели, провожая пару по лестнице.

У Тараса была горелка; если Раиса даст продукты, он обещал приготовить горячего на двоих. Она сначала сказала, что нет ничего.

– А ты кашу из топора пробовала? – спросил он хитро. – А из молотка? Из отвертки?

Раиса сдалась:

– Вылезай пока, поищу что-нибудь.

Она отвлекла внимание от шкафа и, пока сосед отвернулся, вытащила из-за створки две пачки макарон. Одну пожалела – сунула в карман халата под полой кофты.

Позже Тарас передал Раисе дымящую чашку с макаронами через то же окно. Принес и старую материну куртку: заметил, что у Раисы только шаль поверх кофты. Она вышла на свой балкон, он вернулся в дом и высунулся из своего окна.

– Правильно, что остались, – сказал Тарас, жуя. – Там, поди, пошло такое аля-улю, что и без нас работы хватит.

– Что же теперь будет? – причмокивая, спросила Раиса.

– А что будет? Весна. Однажды закроются источники бездны, окна речные.

– Ты поэт, шоль?

– Весна неизбежна, но придет через большую грязь.

Тарас спокойно описал, как уйдет вода, между тухлой вонью запахнет сиренью, улица будет напоминать заброшенную деревню с косыми домами, просевшими, обвалившимися. Вернутся люди. Рядом с каждым домом будет расти вонючая серо-коричневая груда хлама: вынесут размокшие диваны, вытащат куски дерева, игрушки, технику и прочие трудно опознаваемые предметы. Все увезут. Начнут латать то, что останется…

Раиса поблагодарила за ужин:

– Спасибо! Горячее – хорошо!

– Ага, пойду своих кормить.

Раиса спустилась по лестнице с грязной чашкой в руке, оглядела кухню. Потом, опасливо поднимая глаза, обмыла чашку в речной воде прямо у ступеней. Масляно-мутная взвесь облачком потянулась по воде. Появилась девичья голова, разомкнула губы, хватая мутную воду.

– Йошки-пашки, бедное дитко…

Постояв в раздумьях, Раиса вынула из кармана пачку с макаронами, вскрыла. Хватанула жестких рожков в кулак, подвигала над водой пальцами, посыпала. Узкий плавник порезал водную гладь слева направо, потом справа налево. За плавником поднялся блестящий лоб, желтые глаза. Голова раскрыла рот, сквозь рыбью щеку прошел вечерний оранжевый свет. Раиса завороженно наблюдала, как рыба жует пойманные рожки, дергает головой.

– Так ты у меня все пожрешь… – насторожилась Раиса, но потом снова посыпала над водой.

Рыба снова собрала брошенное, посмотрела просяще.

– Хочешь еще? – Раиса помолчала, подумала. – А достань мне из шкафа кое-что… Вон того, у плиты, слева.

Рыбья девчонка смотрела внимательно, словно ждала уточнений.

– Второй ящик от окна открывай, там бутылка белая… – Раиса даже указала пальцем куда нужно, повторила просьбу громче.

Но рыба не сдвинулась с места.

– Не дам жрать без бутылки! Чего смотришь? Взрослым надо помогать, вас там не учат?

Раиса трясла макаронной пачкой, материлась, хлопала по перилам слабым кулаком. Рыба не понимала ее.

– Вот ты демон сдутый…

По небольшой глубине можно было самой дойти до шкафа, но сушиться в холодном доме было негде, а ночью температура грозила опуститься до трех градусов. Раиса, подумав, не стала рисковать.

Плюнув со злости, она потащилась наверх. Там выглянула в окно: по воде двигалось несколько лодок с людьми в оранжевом. Раиса легла на диван. Закуталась в шаль, затем в одеяло, уткнулась взглядом в потолок. Злость жарко грела ее изнутри. Злилась на рыбу за глупость, на себя – за желание выпить.

До этого дня Раиса считала себя бывшим алкоголиком, хотя бывших алкоголиков не бывает. Думала каждый день: просто сегодня она не пьет. Это состояние «сегодня» длилось почти год после семи лет запоя.

До шестидесяти у нее была обычная жизнь. Вышла замуж, детей не было. Работала в сфере медицины. Как у медиков говорят, «из операционной выходят к полторашке». Чтобы влиться в коллектив, пришлось учиться пить. Но тогда Раиса еще знала меру. С мужем жили дружно, заботились друг о друге, никаких обид и претензий. Очень боялась его потерять. Александр работал вахтовым методом. Из очередной поездки не вернулся. Позвонил друг: «Саши больше нет». Какая там была мера?

Семь лет запоя. После – год «сегодня не пью». Но сегодня как не запить?

Где-то внизу по кухне дома плавала рыба – Раиса слышала гулкий плеск воды, доносящийся словно из большого ведра. Остро пахло рекой. Раиса переживала за рыбу в холодной темной воде, по-человечески забывая, что рыбе не нужно ни тепла, ни света.

Кажется, по бокам от головного плавника Раиса видела у нее что-то вроде плетеных наростов, склизких и тонких, словно приросших к чешуйчатой коже косичек. Как есть девчонка!

Раиса лежала в густеющих сумерках и придумывала рыбе, которая, повинуясь ее надежде, должна была до утра покинуть дом, имя. Вспоминала разные, перебирала то, что вспомнилось, примеряла.

Утром она спустилась до середины лестницы, перегнулась через перила, выглядывая рыбу. Та лежала на воде с закрытыми глазами брюшком вверх: тонкая, блестящая, метра полтора длиной, узкий хвост плавно двигался из стороны в сторону.

От скрипа ступеней рыба проснулась, сонно глянула на Раису. Хвост ее поднялся из воды, как будто девчонка потягивалась, и, чуть обсохнув, неожиданно напомнил прижатые друг к другу детские ножки. Померещилось и пропало в воде.

– Марина будешь, – сказала Раиса. – «Морская» значит. Мариша, Ма-ри-ша…

– Ма… Ма, – повторила тонко рыба.

– Заговорила, – обрадовалась Раиса, спустилась ниже, – по-нашему!

На эмоциях она снова вытащила макаронную пачку, пролежавшую ночь в ее кармане, сыпанула в воду. Девчонка поела, закружилась в воде, засмеялась, стала плавать от стены до стены, вспенивая желтую пленку пузырей. Остановилась у шкафа, подняла глаза на календарь, висящий над плитой.

– Это наш президент, знаешь? – гордо сказала Раиса. – А ты у нас – русская рыба, должна говорить по-русски.

Марина, угождая, повторила слог «ма» несколько раз, чем совсем растопила Раису.

Та уселась на ступеньку у воды, стала учить Марину, точно попугайчика:

– Повторяй целиком: Марина, Мариша!

С улицы послышался призывный крик. Раиса поставила пачку макарон на ступеньку и поковыляла вверх, на балкон.

Под окном Тараса качалась надувная лодка с двумя парнями, полная мешков и бутылей; на вопрос приплывших «Как дела?» Тарас весело ответил: «Всё на мурмулях!»

– Тут воду привезли, – пояснил он вышедшей Раисе. – Давай я твое к себе подниму, а потом принесу? Али как?

Он уже тащил к себе в окно веревку с крюком, на крюке, зацепленная за ручку, вертелась пятилитровка.

– Эвакуироваться надумали? – спросил парень пенсионеров.

Они вновь отказались.

– Я на втором этаже, что мне будет? Мой дом – моя крепость. – Тарас отцепил последнюю бутылку и закурил. – Может, сигареты есть?

Раиса чуть не прикусила язык: хотелось спросить и про выпивку, но откуда она у волонтеров? Подумалось: а в магазинах, при неработающих камерах, поди уже растащили всю.

– Мы живучие, – сказала она. – Всякое видали. Посидим.

– Да, – поддержал Тарас. – Вы привет там передавайте нашему руководителю. Я бы сказал нецензурное.

Один парень в лодке хмыкнул:

– Слышал: требовали его на растерзание. Но прокурор сказал, что к ответственности может привлечь за несанкционированный митинг. Так что так.

Второй парень оттолкнулся веслом от стены дома:

– Вы это… Тут, говорят, ребята странные плавают, на небольших надувных – обходят чужие дома, подплывают к окнам, рассматривают, примеряются… Окликали их – говорят: «Просто плаваем». Будьте, короче, начеку.

– Ворье, – осудил Тарас. Предположил, что в магазинах, где сейчас отключены камеры наблюдения, поди уже вынесли все, теперь пошли по домам.

– Хоть бы число патрулей увеличили! – предложил он риторически.

Вдоль улицы проплыли вереницей четыре серых красноносых гуся – протянулись по отраженному в воде небу как пролетели. Где-то в деревьях запела горихвостка, и голосок ее гулко понесся по пустынной округе.

– А куда зовут эвакуироваться? – спросила Раиса. – В школы?

– В ПВР. Нечего там делать!

– А что плохого в пэвээрах?

– Ничего плохого. Но только представь: комната, внутри несколько десятков раскладушек, незнакомые люди – кто-то с маленькими детьми, кто-то с животными. Не спеши отдаваться в руки государства.

Раиса задумчиво покивала.

Новый день пришел ясным. На голубом небе расходились пышные перья облаков. Река меж домов остановилась, притихла, будто решила стать озером.

В окнах дома напротив невозмутимо цвела розовая герань. Сдвинутый водой дощатый забор теперь стоял веером, словно распустился после полива. За забором из воды показывалась блестящая крыша соседского автомобиля. Вокруг кустов собирался разный плавучий мусор. На высоком флагштоке обессиленно висел российский флаг.

– Вот такая весна, – сказал философски Тарас. – С крыши там вообще страх что видно.

– Пусти пасатреть?

Тарас отговаривал, пугал, что Раиса не устоит на тонком мостике, утопнет посреди огорода, но потом кинул поверх деревянной лестницы лист железа, сердито подал ручищу со своей крыши, когда Раиса медленно, приставляя ноги, зашагала к нему.

С тарасовской крыши открылось страшное.

И район, превратившийся в ванну с грязной водой, где плавают машины, игрушки, доски. И далекие панельки, раскиданные точно детские кубики. Тени проводов на воде. Девушка на рекламном щите услуг дантиста, с хитрой улыбкой держащая яблоко. Черные от влаги деревья. Торчащие над затонувшими дорогами знаки остановки и переходов.

– Вот так, – печально протянула Раиса. – И жисть поломата, и тело женское пахнет верблюдом…

– Чего? – переспросил Тарас, потом икнул.

Дутая жилетка скрипнула и разошлась на шаре его живота.

Белый пес выскочил на крышу к людям и залился лаем.

– Ой, – махнула на него раздраженно Раиса. – Агонь тебя попяки!

– Пусть лает. Пусть слышат там, что есть еще живье.

Тарас смотрел на округу спокойно, рассуждал философски.

– Я все это уже видел, – объяснил он.

А потом рассказал, как в шестьдесят девятом в его родном Темрюке нагонная волна с Азовского моря смыла четыреста человек. Ему тогда было девять.

– Волна пришла неожиданно, быстро. Такая сильная, что снесла деревья и кирпичные дома, размыла саманные хатки, скрутила рельсы, перевернула корабли в порту…

Отец вывел Тараса и жену на чердак, но вода стала затапливать и чердак.

– Мы стояли сначала по колено, потом по пояс, потом по грудь. На нас опускалась крыша, пол проваливался. Я, когда смотрю фильмы, где ребята тонут в подводной лодке, всегда вспоминаю, как мы стояли: вода ледяная, я маленький…

Когда вода подошла под самую крышу, отец Тараса выбил окно, и семью вынесло в открытое бурлящее море.

– Четыре метра ледяной воды, я плыву, вижу крыши домов… А потом увидел лодку. Отец ее остановил, закрепил цепью и держал. Насколько было сильное течение, мы потом по рукам увидели: у него кожи на руках не было, одни лохмотья.

Раиса и Тарас помолчали. Солнце встало на небе ровно.

– Не уплыла твоя?

– Маринка? Да плавает. Там дверь перегородило.

– Маринка? Смотрю, вы познакомились.

Перед сном Раиса решила проверить рыбу, стала медленно спускаться, а потом вовсе застыла, увидев Марину на ступеньке лестницы.

Рыба лежала поперек ступеней, держа хвостовой плавник в воде и вроде пытаясь принять сидячее положение. Передними красными плавниками, набухшими, словно новорожденные ручки, она ворошила макаронную пачку и подбирала выпавшее губами с досок.

Увидев Раису, рыба пошла вверх по ступенькам на вдруг окрепших руках. Чем больше обсыхали руки, тем больше походили на человеческие.

Увидев ужас на лице Раисы, Марина выгнулась и соскользнула в воду, ушла в глубину.

Раиса от удивления сама себя почувствовала рыбой, выброшенной на берег. Напуганная тем, что окунь может двигаться вне воды, хромая от спешки, поднялась на чердак, закрыла дверь и подперла спинкой стула.

За окном быстро смеркалось, даже пес Тараса замолк. Раиса долго стояла у окна недвижимая, потрясенная тем, что чувствует себя в безопасности еще меньше, чем в первый день подтопления. Ей стал особенно остро мерещиться свежий запах реки, острый аромат свежевыловленной рыбы.

Положив валидол под язык, Раиса наконец спряталась под одеяло, не успев заметить, как на темно-синей улице появилась черная лодка, как на ее борту дрожала белая точка фонарика и сыпала по воде прерывистую линию бликов, точно сигарета – пепелки.

Проснулась Раиса от мужских криков и девчачьего визга посреди тьмы. Сжала одеяло на груди. Замерев, слушала, как по первому этажу ее дома гоняются друг за другом шум и треск. Мужики матерились, женский голосок кричал, визжал, бросался обратно в мужиков только что услышанными матюгами.

Когда мужские крики вывалились на улицу, Раиса вышла на балкон, крикнула вслед мародерам:

– Иппивашумать!

Тощий мужик в пузатой куртке, по плечи в воде, толкал подальше от Раисиного дома полусдутую лодку. В лодке, схватившись за ногу, выл его подельник.

– Плывите, плывите на хрен! – стал подгонять уплывающих Тарас из окна.

Потом засмеялся:

– Страна ждет героев, а рождает дураков!

Неудачливые воришки переправились через улицу и двинулись по дальней стороне, трусливо свернули между домов, как только появился проход.

– Рыба-то твоя охранная оказалась! Кусается! Жалко, у тебя тащить нечего, мужики зазря получили, – торжествовал Тарас.

Его пес белым пятном в синем воздухе показался на крыше, зашелся лаем.

– Поздно ты выперся! – сказала в сторону пса Раиса, а затем вернулась к дивану.

Она отдышалась, сидя, а потом улеглась с улыбкой и уснула на удивление спокойно. У нее, оказывается, появилась защита получше песьей.

Утром убрала стул от чердачной двери. Порылась в шкафу, выискивая что повкуснее. Нашла просроченную банку шпрот в масле, потащила ее опасливо вниз. Села на ступеньку у воды медленно, осторожно.

Когда выглянула рыба, заговорила с ней ласково:

– Мариша. Мариша хорошая.

Раскрытая консервная банка запахла душисто и жирно. Подхватив черную шпротину за хвостик, Раиса кинула ее в воду и с удовольствием облизнула пальцы. Марина поймала угощение у самой воды, принялась хрустко жевать.

– Марина кушает, – одобрительно прокомментировала Раиса.

Когда рыба стала заглатывать воду, словно запивая еду, Раиса сказала тем же тоном:

– Марина пьет.

Потом со вздохом добавила:

– Раиса не пьет.

А Марина вдруг ляпнула:

– Пелядь!

– Ты откуда такие слова знаешь?

Раиса вспыхнула, стала клясть заплывших ночью дураков дурацких, которые при ребенке ругались, потом рыбаков, которые сквернословят на берегах под сигаретку и беленькую, потом замолчала, погрустнела, опять наткнувшись мысленно на то, что не давало покоя.

Так потянулись дальше вынужденно трезвые дни. Тарас на горелке готовил горячее, приносил поднятую с лодки волонтерскую помощь, приходил просто потрещать: рассказывал новости, глазел на Марину. Он экономил сигареты, но вечерами все-таки выдавал Раисе по одной – угощал.

Раиса много времени проводила на ступеньке у воды, читая для Марины вслух книги с чердачных полок, каждый раз сетуя на их вид: «Все обдриськанные тараканами».

– «Первый осенний холод, от которого пожелтела трава, привел всех птиц в большую тревогу», – читала Раиса.

Марина смотрела без понимания, тогда Раиса заключала:

– Да, рожденный плавать летающего не разумеет. – И потом продолжала читать.

Иногда рыба слушала чтение, мельтеша возле ног Раисы. Иногда, заскучав, начинала плавать по кухне вкруг, примерять мусор, украшая себя: то полотенце шарфом повяжет, то кастрюлю шлемом наденет.

Пару раз она гоняла стайку мальков, заплывших в дом через узкую щель. Когда голова с наростами-косичками скрывалась под водой, Раиса прекращала чтение, сидела по-старушечьи, остановив взгляд на воде, как раньше перед окном.

Вид потонувшей в речной воде кухни удручал.

– Тюльку только постирала эту, – принялась вслух сожалеть Раиса. – А палас у меня какой красивый был! Если провести по ворсу, переливался! На дверцах поклеены вырезки из журналов, гномики… Эх, не жили богато – нечего начинать.

Грязная речная вода пускала на потолок чистейшие золотистые отсветы, какой-то невиданный святой свет.

Вдруг поплавком из-под воды прыгнула бутылка: светлое стекло, белая этикетка, красная пробка. Раиса подскочила на ноги, потом бросилась на колени, стала загребать воду, стараясь приблизить бутылку.

– Помоги, помогай! Добратабенебудь, – скороговоркой ругалась Раиса на рыбу.

Но Марина держалась рядом, смотрела на булькающую по воде руку, на стеклянный поплавок и бездействовала.

От отчаяния Раиса закричала. Это напугало рыбу, она дернулась в сторону и хвостом не нарочно подкинула водочную бутылку к ступеням. Раиса схватилась за горлышко, чуть не свалившись, тяжело встала, подняла бутылку к глазам.

Водка никогда не казалась ей вкусной. Раиса помнила едкое чувство отвращения к себе, разливающееся внутри вместе с острым водочным вкусом, помнила тягостное осознание ошибки, зависимости и в то же время – полное отсутствие сил воспрепятствовать новому глотку. Помнила так ярко, словно не провела год в трезвости.

Она замерла на полпути к чердаку и задумалась.

Вот выпьет сейчас, утром разболеется – Тарас не дозовется, Марина останется голодной. И тут же сама с собой спорит: нет, бутылка всего одна, не будет как раньше, когда выпила, утром похмелилась, выключила телефон, чтобы с работы не дозвонились, пила три-четыре дня, потом заставляла себя выходить из запоя. А выход этот значил: один день практически умирать, на второй – выползти на работу, боясь всего на свете, даже просто переходить дорогу. Состояние психоза. Ночами потеешь, на третий день самочувствие начинает улучшаться, и только на четвертый можно сказать, что отходишь, – но обычно уже начинаешь пить заново.

Раиса вспомнила все это и ослабила руки на груди, прижимающие бутылку. Та скользнула вниз, о последнюю ступеньку разлетелась и пролилась в воду осколками и пахучей жижей.

Марина зашипела, закричала как ошпаренная, стала плеваться, хватать ртом воздух. Отплыла дальше и стала вроде полоскать рот: с раскрытыми губами таскать голову по воде.

– Ой, ты… холерина ты несчастна, – испугалась за рыбу Раиса, стала звать: – Иди, иди сюда!

Только неясно зачем – помочь Марине она ничем не могла. Волнуясь, что ошпарила рыбу водкой, омыла ступени от пролитого, собрала крупные осколки, поводила у ступеней ладонью по воде – вроде как разбавляя. Страх за Марину перекрыл обиду за разбитую водку.

Марина наполоскалась и ушла в глубину, стучала по дну утонувшей посудой. Раису мучил стыд, на чердаке она полезла в шкаф: искать, чем еще можно угостить окуня, искупить вину. Нашла банку перловой каши с говядиной, но вниз пойти постыдилась – сидела на диване, чутко прислушиваясь, мяла одной сухой ладонью другую.

Когда стало смеркаться, с кухни полетела заунывная пьяная песня.

И Раиса заплакала, поняв, что ее воспитательный процесс не принес добрых плодов.

Всю ночь Раисе снилось, как Марина плавает в серо-зеленой воде ее кухни, волшебным образом отросшие ее рыжие волосы путаются вокруг ножек стола, в спинках потонувших стульев, а нежные рыбьи ручки режутся о бутылочные осколки у лестницы. Рассветало.

Раиса проснулась, но страх не ушел: подплывет рыба к ступенькам за едой и непременно поранится! Ведь Раиса приручила Марину, приучила подплывать и просить и теперь в ответе за ту, кого прикормила.

Она не придумала ничего лучше, как соврать Тарасу, что в воду пролился уксус. Он помог достать со шкафа старую раскладушку, поставить ее по-людски. Когда пошли вниз, он хотел взять что-нибудь – обернуть Марину, – но Раиса запретила мочить вещи.

Рыбью девочку не пришлось вылавливать: она нашлась спящей на лестнице у воды. Это был пьяный сон, но она походила на отравленную уксусом.

Головные наросты на воздухе потянулись рыжими прядями, хвост рассохся на две тонкие ножки, плавники стали ручками, а кнопки чешуи – розовой кожей. Марина казалась новорожденной: скользила из рук, беззвучно плакала от прикосновений.

– Страх какой… – шепнул Тарас. – Не зря их не ловит никто.

– Как же страх? – возразила Раиса. – Посмотри, красота какая! Нет, не надо, не смотри на нее!

Раисе тайно верилось, что вдали от воды окунь обратится человечком, мечталось, что станет бегать радостным ребенком, услужливой дочерью помогать по дому, ходить в магазин…

Тарас поднял взгляд, тяжело зашел на чердак, опустил Марину на раскладушку, кивнул головой:

– Не рахатные тут условия…

Перерождаясь, рыба становилась обычной девочкой лет четырнадцати, лежала вяло – будто упала без сил на речной песок после долгого купания.

– Чужое ей все это, – оглядел Тарас чердак. – Надо куда-нибудь… Вон, в огород выпустить.

Раиса замахала руками, сказала, что с крыши ребенка сбрасывать не даст, напомнила, что по дворам ходит щука, придумала, что у Тараса в огороде строительный мусор, принесло какую-нибудь доску с гвоздем… Так протестовала, словно это ее хотели бросить в холодную речную воду.

– Ну что там, в реке, хорошего? Холодно, темно, камни да трава, – начала вдруг Раиса, будто уксус был только поводом для аферы. – Скоро вовсе очеловечится, и я ее, обещаю, удочерю. Фамилию свою дам. Паспорт нашенский получим. У меня же никого нет, ты знаешь. У самого-то дочка, хорошо тебе с дочкой?

Тарас мрачно молчал, потом со вздохом вылез в окно и ушел к себе.

Раиса попросила волонтеров привезти на себя одежду – что найдется, нижнее и верхнее. Сказать, что на чердаке прячется раздетый ребенок, было нельзя.

Доставленные платье и куртку Раиса подвязала на Марине поясом: она все равно только лежала, жалобно глядя по сторонам, пояс держал на ней вещи. Днем Раиса подкладывала подушку и сажала девочку к стене, кутала слабые ножки, на которые та не могла никак опереться, стеганым одеялом.

Тарас приносил горячую еду, передавал миски в раскрытое окно и тут же закрывал створку, долго стоял за стеклом, глядя на Марину с жалостью, бросал на Раису осуждающий короткий взгляд и снова уходил.

Жажда выпить у Раисы преобразовалась в острую жажду душевной близости: хотелось делать хорошее и получать в ответ радость, благодарность, любовь. Раисе всегда казалось, что ребенок – самый быстрый прибор для такой переработки поступков в эмоции, ребенка легко делать счастливым: был бы согрет, накормлен и весел.

Продолжилось чтение книг. Раиса дошла до полки с тем, что читал ее муж, старых книг по вождению и механике. Прикосновение к ним, перелистывание желтых страниц рождали в Раисиной душе тепло воспоминаний. Раскрыв «Спутник водителя автомобиля» на красочном вкладыше с автодорожными знаками, Раиса переложила книгу со своих на Маринины колени, стала обводить пальцем красные круги.

– Смотри, пе-ре-ход…

В порыве чувств, из появившейся тяги заполнить занывшую пустоту, Раиса вдруг попросила рыбу:

– Скажи еще раз: ма-ма?

– Барабулька! – выдала Марина.

Раиса возмутилась сначала наигранно:

– Ах, «бабулька»?!

Но тут же Марина схватила раскрытые страницы, смяла, стала рвать и дергать из стороны в сторону, стала кричать. Когда Раиса попробовала забрать книгу, начала царапаться и кусаться. Раиса заругалась, потом заплакала: кожу саднило, было жалко книгу, мужа, отношений с Мариной, себя…

– Чтоб ты пропала, рыбья морда! – Ушла Раиса на диван.

Когда в следующий раз пришел Тарас, она ему пожаловалась на дочь.

– Это не воспитание плохое, это природа другая, – бессильно вздохнул Тарас. – Тебя бы кто утащил в реку и заставил икру лягушек есть, каково?

– Так она икру любит? У меня, кажись, кабачковая есть!

Тарас махнул рукой и опять ушел. Марина накрылась одеялом с головой, затихла. Раиса уселась на диван молчать и пусто пялиться в стену.

Через неделю вода стала уходить. Марина так и лежала, не вставая, как тяжелобольная, и, казалось, зеленела – словно планировала стать речной водой и утечь за рекой. Она ничего не ела, и за ней не нужно было больше выносить, спускаться вниз и промывать плоский контейнер.

Она не кричала, не ругалась – вовсе молчала, как если бы сопротивляясь чужому языку.

На улицах не запахло сиренью. Люди стали возвращаться в дома, возле заборов начали расти вонючие серо-коричневые груды хлама, которым обратилась вся домашняя утварь.

По размытым дорогам полетели огромные черные мусоровозы. Сзади у одного из гоняющих Раиса прочла большие буквы, выведенные пальцем по пыли: «НЕ ЖМИСЬ ЛЕТИТ МУСОР».

Приходилось делать над собой усилие, чтобы представить, что всего месяц назад улицы города выглядели совсем иначе, что текла нормальная жизнь, бегали кошки, собаки, стояли деревья в садах. Все изуродовала пришедшая вода.

Теперь в воздухе чуялась не только сырость и гниль, но и трупный запах.

Раиса впервые прошла через черную кухню и вылезла по грязи за ворота в конце мая; сложив руки в карманы халата, прошаркала до конца улицы. На скамейках перед угловым домом шелестели раскрытые книги, на солнце их желтизна казалась еще насыщеннее, из-под книг глядели бумажные скривленные иконы. Ветер перелистывал страницы, туда-сюда, туда-сюда.

– Сушим, чтобы сжечь, – кивнул на скамейку мужик, имя которого Раиса забыла.

Он рассказал о диване, гарнитуре, стенах, Раиса рассказала ему про ковер, стол и пол.

Жена мужика сожалела о посуде, единственных хороших туфлях, подаренной на свадьбу постели.

– Денег, сказали, дадут, да на что хватит тех денег? Мне звонят и спрашивают, чем занимаюсь. Отвечаю: «Мою и вою, мою и вою».

Она же рассказала про кладбище, мимо которого они с мужем приехали: вода не обошла и мертвых – кресты и оградки после стихии заметно покосились.

– С голыми руками приходим в этот мир, – заметила женщина, – с голыми и уйдем. Мне давно сказали эту фразу, а теперь всем городом научимся…

– Ничего, – вздохнула Раиса. – Невозможно приходить в ужас каждый день. Как-нибудь.

Она вернулась через соседнюю улицу. Там в огородах на деревьях нашлись дохлые псы, где-то унесло ворота, сарай, черешню. Подумалось – теперь в дождь они все не заснут, станут сторожить реку.

Асфальт размыло в крошку. На улицах после всего остались оспины – рыжие лужи, в них болтался мусор – привычно, как до наводнения. В одной всплеснула хвостом мелкая рыбешка, Раиса вздрогнула.

– Не вздумайте ловить такую, – строго сказал крапчатый полицейский, проходивший мимо, тот самый, приезжавший еще посуху, – инфекцию схватите! Тут даже у заразы зараза! Всякое плавает: размытые туалеты, выгребные ямы, свалка…

Но Раиса видела в луже только запертую рыбу, булькающую в глубоком центре и ползающую на боку по мелкому краю. Рыбе некуда было спастись от неминуемого колеса мусоровоза.

Раиса нагнулась и схватила рыбу, та билась, колола плавником ладонь. Пока удалось медленным больным шагом донести ее по воздуху до большой отходящей воды, рыба уже обмякла.

– Есть у тебя тачка какая? – постучала Раиса к Тарасу в дверь.

У того моментально просветлело лицо, словно он сразу понял, зачем пригодится тачка. Действовать решили сразу, не откладывая. Только спустились сумерки, завезли железный ковш на колесе прямо к заиленной лестнице в Раисиной кухне.

Тарас не сказал ни слова, раскрыв одеяло и увидев во влажной постели Марину в испарине, побелевшую, словно картофелина, замоченная в банке на раковине уже несколько дней. Не сказал ни слова, поднимая ее, болезненную, почти невесомую, в одеяле на руки, спускаясь с ней вниз, усаживая в тачку, – боялся, что Раиса передумает, оставит девочку на суше, тем самым приговорив.

– Ты сильный, шоль? – одобрила Раиса его усилия, а потом, когда Марина оказалась в тачке, спросила, кутаясь в шаль: – Куда везем?

Тарас ответил тихо, поглядывая на спящую пассажирку:

– Окунь стоит у затопленных деревьев, коряг на дне. Может, у камней и в ямах… Но ей сейчас – просто к воде.

Пришлось из тачки переложить на намытый мусор, зайти, утопая, в вязкую холодную грязь и подтянуть ее ближе к мутной воде, подтолкнуть так, чтобы отдать реке голову, тело, ноги. Кожа засверкала отрастающей чешуей. Волосы огрубели, осклизли. Исчезли руки и ноги, появились плавники и хвост. Марина раскрыла глаза, словно восторженная, покатилась глубже в воду и тут же исчезла в реке.

– Заразы кусок! – поджала губу Раиса. – Даже не простилась.

Она подумала вдруг и прочувствовала до глубины души, что в жизни ее без Марины не осталось совсем ничего.

Но потом Тарас позвал ее домой на горячий суп.

Стоял студеный сентябрь, с города дул сладковатый химический ветер, и по лесной траве волоклись влажные опавшие листья.

На поляну, утопающую в золоте вечера, опустилась с неба большая птица, пробежалась босыми ногами по жухлой листве. Зазвенели колокольчики в лентах ее волос, забренчали золотые привески-солнышки на груди, застучали друг о друга перстни на пальцах ног. Алконост раскрылась листом папоротника из наклона, перебросила за спину пшеничные волосы и, приосанившись, выставила на голове чуть съехавший золотой венец.

Ей нравилось прилетать первой, ходить одиноко по классу, слушать шелест еще зеленых, но с вплетением желтых прядей берез, безопасный гул далекой опасной трассы, стрекот кузнечиков в холодной проволоке травы.

Она села на подбитую молнией березу, вцепившись когтями в кору и содрав охристые наросты опят. Сладковато запахло грибами.

Вдалеке показалась иссиня-черная птица. Сирин упала на землю метеоритом, встала, отряхнулась. Крылья, сросшиеся с руками от плеч до запястий, опустились и сошлись концами за ее спиной. Тугая черная коса блестела, цокали длинные серьги с месяцами, бликовали бляхи да каменья на парчовом налобнике.

Алконост отметила это:

– Вся такая бимбо сегодня! А где твой чокер?

Сирин присела рядом с подругой:

– Они все какие-то с кольцами, мне сегодня не нравятся, вообще хочу чисто дефолтный ошейник.

Послышалось: по далекой трассе с львиным рыком несется грузовик.

На поляну слетелись остальные птицы: заглушили заполянный шелест, и гул, и стрекот.

Жар-птица мелькнула кометой, упала в траву, поднялась дергано. Ее золотой павлиний хвост топорщился сломанным зонтом, не желая складываться, от эмоций хозяйки он разгорелся, ей пришлось делать дыхательную гимнастику, чтобы потушиться. Усевшись на березу нога на ногу, она вытащила из-под крыла золотое яблоко. Отерев о перья, вцепилась в него зубами.

– Хочешь? – поймала она взгляд Гамаюн.

Ту принесло на поляну горячим вихрем, теперь она приводила себя в порядок: распутывала перевившиеся цепочки, раскладывала каштановые кудряшки по синим перьям.

На предложение Жар-птицы замахала руками:

– Нет-нет, никаких больше наливных яблок! Вчера с них крутила такие бочки и штопоры!

– Главное, чтоб вертолеты не ловила.

Жар-птица продолжила завтрак.

Гамаюн вздохнула, а потом завела обычную песню:

– Ох, чует моя гузка сегодня что-то нехорошее…

– Будто бывает иначе! – саркастично заметила Царевна Лебедь, царственно проплывая мимо. Она не прилетела, а гордой медленной походкой, словно птица по водной глади, пришла с пруда.

Вместе с ней на поляну явилось белое зарево: словно тысячи жемчужин, низанных на ее платье, двенадцать ниток жемчуга на груди и налобная перевязочка с серебряными лунницами поверх белых волос сами источали сияние.

Царевна Лебедь встала на кочку в луч заходящего солнца, сложила руки скромным замочком, звякнув бубенчиками на рукавах, брякнув лунницами в ушах, украшенными мельчайшей зернью и сканью, опустила глаза. Ей эта поза казалась очень красивой – в пятне солнца она ярче сияла.

– Киа! Кья! – разнесся сорочий стрекот.

Сорока прыгнула с неба, как с ветки шишка, уселась на траву, продолжила дымить зажатым в губах вейпом. Выпустив облако квасного пара, спрятала вейп под крыло, потерла черными ладонями белую лысую голову.

– Спать хочу, пипец, – потянулась она крыльями и руками вверх, взметнув запястья в браслетах из проволоки и бисера.

Увидев наливное яблоко, стрельнула его у Жар-птицы и взялась рвать с некусаной стороны.

Вечер густел. Сковорода ночи подпекла городское прозрачное доселе свечение, и оно побелело.

Феникс прибежала от опушки на своих двоих, пояснила:

– От страха, что опаздываю, сгораю и падаю… Дважды уже…

– Да успела, успела, – подвинулась Жар-птица по стволу, уступая место сестре.

Алконост скучающе скребла когтем по коре. Учение воспринималось ею скучной повинностью: все одно и то же, там и так же. Только лес за последние несколько лет поредел, больше замусорился, пропах сладкой химией и бензином. Болото, как есть болото! Алконост все сравнивала с водой, словно была рождена не только для воздуха.

Стоило ей представить, что вот так, как нынче, будет всю-всю жизнь или просто очень долгую часть этой бесконечной жизни, становилось жутко, но тут же спокойно от грядущего предсказуемого постоянства.

Мельтешением летели мысли и о том, останется ли до большой перемены в буфете брусничная пицца, мечталось о кофе с лесной земляникой и о смузи из солнечного света.

Ежедневная девчачья болтовня одноклассниц шумела неразборчивым гулом, подобным гулу дороги:

– Поющие в кринжовнике, чесслово.

– И спрашивается, напуркуа?

– Я отойду, под кустом каштаны посадить.

– Мне по сараю вообще!

– Р-р-р-мяу – это котопес, а ты дева-птица.

– Да ты не выкупаешь!

– Эпикфейлом стало то, что я забыла сумку.

– Это, блин, премия Дарвина.

– У него самооценка не то что нулевая, там минус сто.

– Омагат!

– Ты чё там угораешь?

– Да блуперсы в тиктоке…

– Это шляпа, а не серьги!

– Купила в летном перелете.

– Тебя ща байконурят с березы…

– Э, так не базарь!

– У меня с такого знатно подгорает.

– А мы орали с этого как чайки!

– Завтра с лд идем в кино.

– Разве не я твоя лд?

Пусть болтают, думалось, только бы никто не трогал, не дразнил, не лез с разговорами про шампунь для перьев, не заметил, что из венца вывалился рубинчик… Не устроил бы учитель тест на уроке, не задал бы учить половину песенника…

В момент, когда прозвенел звонок – на железнодорожном переезде за лесом затрещал сигнал, – за ветку сосны над поляной схватилась охристая, пшеничнокудрая Стратим: опаздывала, летела спешно. Она сделала пару вдохов, приходя в себя, а потом грациозной пушинкой спустилась вниз.

В эту секунду зашумели деревья, задрожала земля. Зазвучали украшения птиц: зазвенели бубенцы, заиграли колокольчики, забренчали височные кольца, забренькали фибулы, затенькали шумящие перстни с подвесками, забряцали бляхи налобников, залязгали обручи, зазвякали бусы…

Но звон не помог, появилось зло: вырос на поляне дряхлый старик с косматой бородой. В лохмотьях, горбатый, с головой, заросшей сединой, словно замотанной паутиной, бровями косматыми и верхними веками длинными-длинными – они тянулись до земли и волочились за стариком как фалды, собирая за собой ветки, семечки, листики, с кожей грязной и зашарканной до корост.

Взмахнул руками старик, и взошло из-под земли рассохшееся пианино на звериных одряхлевших лапах. Лак инструмента давно сошел, клавиши обсыпали иголки и семена. Показались рядом с педалями жирные поганки. Красные стрелы спиреи подперли клавиатуру.

– Здравствуйте, Михавладисергдмитриевич, – вяло проговаривая, поприветствовали птицы учителя, усевшегося на пень, и все восемь нехотя начали распевку под его игру.

Губами шлепали «пр-р-р», поднимая тональность, от чего нос нестерпимо чесался. После пропевали скороговорку: «От топота копыт пыль по полю летит».

– Мы птицы, вообще-то, а не лошади! – как всегда, возмущалась этому Сирин, все улыбались.

Пели без рвения, автоматически. Губами выдавая нужное, а прочими всеми частями тел подмигивая друг другу, глядя по сторонам, щипая, царапая понарошку, подтанцовывая, перебирая, срывая ягоду с куста, подпиливая когти и еще, еще многое, чего не видел учитель.

Алконост снова тосковала: за какой ерундой проходит ее золотая юность!

И какое бесполезное выходит на уроке пение! Ее особую личную силу, удивительный голос, кто-то чужой пытается огранить берегами, а за поворотом пустить поток в нужное себе русло. Голос, рожденный быть морем, пытаются сделать рекой.

И словно бы от этого ограничения нельзя никак отойти. Вот закончишь здесь – делай что хочешь. Останутся ли силы чего-то хотеть? Построение этих незримых берегов отнимало все время, что есть. А может быть, Алконост хотела бы с кем-то встречаться? Ей не нужен ни царевич, ни принц – просто веселый парень, с которым можно обсудить первый сезон сериала про треугольник… Как же хочется кофе! И пиццу, пожалуй… А чем там, собственно, кончился первый сезон сериала?

После общей распевки стали петь по одной.

Хотелось скорее отстреляться, и птицы спорили насчет очереди так остервенело, что Феникс несколько раз, переволновавшись, сгорела, тут же возрождаясь из горячего пепла. Ее и пропустили вперед, чтобы не спалила поляну: возле нее уже тлели трава, листва.

Старик с длинными веками то играл, сгибаясь над клавишами корявым деревом, то вскакивал, подходил к поющей птице, гримасничал перед ее лицом, показывая ртом нужную позицию губ.

– Где твоя опора? Пой животом! Пой макушкой! Тянись за звуком! Тужься! А сейчас – крякая! Где твой купол? Натягивай звук на воздух! Пой в маску! Живот! Макушка! Зубы! Как вы можете петь такую музыку, если двигаетесь как мороженые курицы?

Он то морщил лоб, то поднимал косматые брови, пытаясь заразить Феникс, а заодно остальных своей одержимостью. Класс вроде кивал, но, стоило учителю отвернуть раковины ушей, снова принимался за всякое: за обмен вкусностями, за сплетни, натирание украшений, переписки в зеркальцах.

– Опять мне этот липецкую роспись прислал, – показала Стратим зеркальце Сороке. – Может, уже сходить с ним в рестик?

На экране горели нарисованные пурпурные ягоды на фоне изумрудных листьев, однозначно приглашая перекусить.

Сорока цокнула:

– С кем, с этим лешим? Чоканушка, что ли?

После Феникс к инструменту вышла Алконост. От старика снова почуялись земля и гарь. Снова подумалось: вот бы класс учила петь молодая приятная женщина, показывала пример собственным волшебным голосом! Да кто пойдет работать в лес за три мухомора?

Алконост запела. Совсем не так, как могла бы, не так, как хотела, – а так, как должно было понравиться старику: то оживленно, то задорно, то восторженно высоко.

Он слушал, слушал, потом все равно поморщился:

– Пойте еще веселее! И ничего, что вы птица печали, барышня, старайтесь!

– Светлой печали, – мягко напомнила птица.

И постаралась петь еще веселее, но лишь потому, что не могла петь от сердца.

После вышла распеваться Сирин. И ее старик часто останавливал, делал замечания, просил повторить фрагмент, подходил и, корректируя осанку, трогал оперенный живот.

– Ведь ваше имя созвучно с именем коварной Сирены! Не срамите имя! Учитесь соблазнять и сулить человеку что пожелает, а в нужный момент… Ха! – Старик выкинул вперед кулак.

Сирин тяжело вздохнула – вышло со свистом, как у глазированной свистульки.

– Песни ваши должны поражать, ошеломлять! – напутствовал старческий голос скучающий класс. И чем дольше длился урок, тем агрессивнее становились его призывы: «Выбивайте из колеи! Шокируйте! Ослепляйте! Сражайте наповал! Веселите! Веселите!»

Он тихо рычал и сжимал кулаки, уже окончательно накрутив себя.

Вскоре снова обратился к классу, подкинул коряги рук в небо:

– Песня должна рождать великую радость! А после – восторг, экстаз!

Алконост подумала, что неживая театральная радость вряд ли кого-то доведет до экстаза, ей вспомнились звезды, которые смеются с раскрытым ртом на камеру в шоу. Остальные птицы тоже вслух усомнились: хмыкнули, пропустили смешок, «агакнули».

Тогда старик призвал к тишине:

– Ну-ка, не гамаюнить!

Гамаюн даже вздрогнула.

Оборвался шепот, остановилась вся фонящая ерунда. Затих весь металл, и замолчали все прочие украшения, отгоняющие тьму.

Только полилась музыка, ее источник осушил резкий крик:

– Хватит!

На поляне стоял птицелов-подросток в кумачовом худи, длинном – до вытянутых колен синих джинсов. На груди его сверкал треугольник светоотражающей ткани. Разношенные кроссовки, рюкзак без логотипа, отросший «бокс», светлые – то ли сонные, то ли пьяные – глаза.

Руки подростка лежали на полуспортивном луке из черного сплава. Наконечник стрелы, сулящий глубокие долгие раны, смотрел в землю, но тетива была захвачена и натянута. Птицы оглядели поляну – ее окружила высокая навесная сеть. Солнце село за серо-красные тучи.

До прихода птицелова Алконост была мыслями где угодно, только не на поляне, а теперь все, кроме поляны, исчезло. Заклинанием возникла просьба в мозгу: пусть лучше скучная школа всю жизнь, чем сейчас конец жизни!

– Учите их, учите, – заговорил птицелов агрессивно, – соблазнять, завлекать… – Он передразнил старика: – «Ослепляйте», «шокируйте»! Сколько пацанов с ума из-за них сошло! – утверждал так громко, словно в нем соединились все, о ком говорил.

Старик услышал неладное, попытался повернуться на пне, как скрипучая изба на ножках, закричал:

– Скорее, поднимите мне веки!

Но птицы не шелохнулись – испугались, что старик в самом деле убьет пришедшего. Но тут старик повалился в траву со стрелой в груди. Тело его ушло под землю вместе с пианино и поганками, словно потонуло.

Девушки завизжали.

Зазвучали в лесных коридорах крики других: соловьиный «фиуть-трр», канареечный «тив-тив», синичий «тень-тень», «ин-чи-и-чи», «ци-ци-ци», «пинь-пинь-чрж» истерично и жалобно смешались в один ужасающий вой.

Парень поморщился от шума, снова положил стрелу на упор и пристрелил одну из берез, требуя: «Тихо все!»

По тому, как он отводил правый локоть, по отработанной стойке и удержанию лука, правильному выпуску стрелы, птицы поняли, что перед ними профессионал. Стрельба была бесшумной, только встреча березы со стрелой обозначилась громким «тук». А после воцарилась требуемая тишина.

Тихо трепетали тонкие юные березки. Молча краснела ягодами калина. Бесшумно желтели листья шиповника. Растениям нечего было бояться.

Алконост почувствовала, как лед растекается по телу: от макушки до оперенных живота и бедер, по коже голеней до когтей, прямо под перстни, и весь металл на ней леденеет и от холода жжется.

– Хочешь драгоценности? – Стала скидывать украшения Царевна Лебедь. – На, на, забирай!

Перед парнем попадали все серьги и кольца, браслеты и венцы, сверху Сорока кинула стеклянный бисер, который нежно любила.

Но птицелову ничего этого не было нужно: ни звездчатый колт с жемчужной обнизью, покрытой тысячами колечек, на каждом из которых держалось крошечное зернышко серебра, ни гарусные нитки, унизанные бисером, ни шелковые белые ленты, ни банты, расшитые растительным узором золотыми и серебряными нитями, даже особый накосник царевны с коромысликом и подвешенными к нему на цепочках двумя бронзовыми кольцами, украшенными соколиными головками, размещенными по направлениям сторон света, – никакое богатство!

Парень лишь зло посмеялся, переместил новую стрелу из колчана на упор.

Жар-птица бросилась наулёт, но на хмельную голову полетела криво и тут же упала обратно, вписавшись в дерево.

Тогда она дернула из хвоста перо, помахала им, разжигая, протянула подростку:

– Успех, изобилие, удача! Бери!

– А любовь принесет? – парень спросил саркастично и грустно.

Ветер уронил перо в холодную траву, и оно погасло. Наконечник стрелы снова посмотрел в лица девушек.

– Да ты рофлишь! – стонуще воскликнули Жар-птица и Феникс.

– Не надо, не надо, – нервно зашептала Сирин.

– Кто-то умрет, кто-то умрет, – запророчила Гамаюн.

Старик-учитель не в счет – завтра же, зараза, взойдет заново вместе с грибами.

Девушки отчаянно прижались друг к другу, опали на землю, закрывая головы руками и крыльями, стали настоящей стаей, единым комом.

Парень в худи был доволен. Каждую жертву рассмотрел с удовольствием, словно взглядом мог почувствовать мягкость девичьих губ, сухих или напомаженных разным розовым – креповым, арбузным, цветом «пунш» или «фламинго»; мог ощутить теплоту мягких перьев и кожи, местами в родинках, пятнышках, замазанных прыщиках; щекочущее касание ресниц и волос; словно нос его мог издалека поймать живой запах юных тел и нотки цитруса, миндального молочка, жасмина; слух мог уловить учащенный стук птичьих сердец.

И Алконост тоже подумала тогда, какие они все прекрасные, молоденькие, на самом деле не оперившиеся, как жалко ей всех. Представилось, что будет потом: березовый ствол под красной скатертью, табличка «скорбим», игрушки, цветы…

– Такие красивые все, – вздохнул парень. – Никогда такие на меня не смотрели, на меня и таких пацанов, как я… За всех разом отомщу! В каждую стрелу пущу!

Алконост думалось сразу о разном. Что выпуск и вход стрелы – это в каком-то смысле эротично; как встретят новость в родном гнезде; что обучение стрельбе – долгий упорный труд; что стоял бы стрелок метров за пятьдесят, у нее была бы пара секунд, чтобы увернуться от стрелы, стрела медленная, разве учтешь точно скорость ветра и скорость полета… А так – стрела угодит в убойное место, никаких подранков не будет.

– Вечно смотрите только вверх! Нет чтобы полюбить простого пацана. – Птицелов в порыве отвел обе руки назад. – Да, мы не купим вам ни золота, ни жемчугов, но мы… – Он не вспомнил хороших слов, будто вовсе лишился всего хорошего. Продолжил, глядя уже мимо всех: – Меня даже мать не любит… Ее никогда нет рядом, всегда на работе. А потом только: «Что задали в школе?», «Когда уберешься?»… Не хвалит, не обнимает, да даже не знает, чем увлекаюсь, что вот это…

Он оттянул свою кофту и посмотрел на принт-треугольник. «Я знаю этот сериал!» – хотела сказать Алконост. Но тут парень заплакал. И это пуще прежнего напугало: мужские слезы обозначили выход на грань.

– Что со мной не так? – спросил парень словно сам у себя.

С ним все было так. Алконост показалось, что его лицо ей знакомо, что она видела его пару раз в городе или на окраине леса, такое у него было обычное лицо, что можно было и спутать с кем-то, ошибиться, что когда-то видела. Обычное лицо. Симпатичное лицо. Обычное симпатичное юношеское лицо.

– А не тебе ли я давала номер своего зеркальца в пятницу?

Кажется, Стратим тоже признала парня или, может, спутала с кем-то.

Но парень подтвердил:

– Ха, чтобы потом посмеяться, правда? Такая, как ты, никогда не стала бы встречаться с таким, как я!

Стратим опешила и не ответила.

От слов подростка, горечи его интонации Алконост почувствовала в груди укол, и еще, и еще острый спазм – невидимая стрела жалости пронзала ее снова и снова.

Вдруг, чуть выступив вперед, Сирин запела песню. Начала тихо, а потом от волнения раскрылась, направила звук на пришедшего с луком. Это была песня прилежной ученицы: о счастливой жизни и о любви, сулила ровно то, в чем нуждался пришедший, должна была тут же прогнать из сердца услышавшего печаль и тоску. Девушки приободрились.

Но парень нахмурился:

– Чего раскрываешь рот как рыба? – не понял он. – Ну-ка, сядь ко всем!

Сирин опустилась между птиц, и они зашептались: песню ее мог услышать только счастливый человек, коим парень в кумачовом худи, видимо, не был.

Другие птицы тоже пробовали петь, но учение старика, очевидно, прошло бесследно: веселые звуки птиц звучали неуверенно, не давали эффекта. Песни только разозлили подростка.

– Что вы пытаетесь сделать со мной?

Он начал крутиться по поляне, перемещая прицел с одной на другую. Руки были заняты и нечем было вытереть плачущие глаза.

– Развеселить? Меня? Кого вообще могут развеселить какие-то песенки? Посмотрите вокруг! Реально хочется веселиться?

Он встал устойчиво, всхлипнул, собрался, словно забронзовел бездушной статуей, словно последнее живое в эту секунду вышло.

Сказал жестко:

– Убью вас всех, а потом себя!

Алконост подумала с внезапной нежностью, какие приятные, должно быть, на ощупь его светлые волосы, как крепко он держал бы в руке девичью ручку, какие смелые признания мог бы говорить этим звонким уверенным голосом. Почему не нашлось той единственной?

А теперь ему подавай убийство – высшую форму контроля над телом.

И еще – в ту же самую долгую секунду – Алконост ударила боль обиды: почему все сразу началось с этого предела эмоций, с этой безысходности, зачем нужно вдруг умирать? Почему парень просто не пришел познакомиться, такой пригоженький, с грустными глазами, никуда не позвал, не похвалил перья, не подарил леску с бисером, не угостил пшеном… Не просит ничего хорошего, вовсе ничего не просит, просто ставит перед фактом, что сделать ничего нельзя. Будь проклят юношеский максимализм!

Почувствовались горечь во рту и боль в груди, жжение во лбу – словно не у парня, а в голове Алконост накопились разочарование, и ненависть, и боль.

Она привстала на колени и запела, потом поднялась на ноги, потом расправила руки-крылья и пела, пела, невероятно печально, но впервые искренне, сожалела, страдала, оплакивала.

На поляне синела ночь.

Парень тыкал в сторону Алконост оружием, дышал тяжело, раздувая красные ноздри, потом опустил лук и вовсе выронил. Смотрел по сторонам пустеющими глазами. Начал неуверенно улыбаться. Наверное ему, теряющему память от волшебной песни, разноцветные девушки мерещились ангелами.

Увидев лук на земле, птицы бросились врассыпную, порвали сеть, побежали и полетели прочь, забыв обо всех брошенных побрякушках. По лесным сумеркам заметались лучи фонариков и фар, отражаясь от украшений, слепили глаза. Задрожали растения, испугавшись, что их потопчут. Где-то близко завыли печально сирены.

Парень в худи осел рядом с березой, улыбчивый и воодушевленный, словно крутился только что не вокруг себя, а на парковой карусели.

– Мне впервые так хорошо, – сказал он, упавший в благостное забытье, где из его души и мыслей вымели страшное, как сор. Его, убитого горем и собиравшегося убить от горя, теперь трогала как струну лишь светлая печаль, возникшая не то после наступления сумерек, не то от смолкания красивой песни.

Алконост посмотрела на мигающий огонек камеры, висящей меж сосновых ветвей: вот что точно ничего не забудет – камера. Подумала, как страшно теперь будет прилетать на эту поляну учиться, сможет ли вообще? Потом взгляд ее обратился на блаженную улыбку парня. Она решала и не находила ответа – можно ли простить его?

Вой сирен приблизился, словно встал за спиной. На кумачовом худи вспыхнула кроваво-красная точка прицела.

Мы спешили к гостиничному крыльцу как могли: Петр Иванович, внезапно начав прихрамывать от усталости, я следом, мелко семеня, втыкаясь носками туфель в лужи. Дождь лил стеной; сильный, напористый, он ломал поля наших шляп и ощутимо давил на плечи. Ветер подгонял.

– Уеду от этого дождя к черту, – крикнул Петр Иванович. – Как там сказали? Теперь от Прибалтики и Львова до Самарканда и Бухары? Шестьдесят рублей – хорошая пенсия для писателя.

Я открыл перед ним массивную дверь:

– Считайте, коллега, что вас проводили не на пенсию – в путешествие!

В холл мы вошли пышно: на груди каждого несколькими рядами рыжих медалей налипли березовые листья.

Администратор гостиницы долго перебрасывал во рту спичку и молчал.

– Разве что одна комната есть, – наконец выдал. – Но не знаю…

– Да нам в любой сухой угол. Нам до утра.

– Разве что до утра. – Спичка прокатилась по губам. – Там больше одного дня и не живут. Утром приходят и бросают ключи. Угнетает она, видите ли, комната…

– Угнетает? – не понял я.

Петр Иванович сдернул с головы шляпу. Он раздражался:

– Погода и усталость угнетают поболее. Ведите в комнату!

Поднялись по лестнице, Петр Иванович споткнулся на ней, чего раньше за ним не водилось, и мне стало жаль его. Администратор провел нас до конца коридора на верхнем этаже, к номерам, чьи окна выходили на обратную от крыльца сторону и смотрели на осиновую рощу. Он отпер дверь и зажег свет в комнате.

– Располагайтесь, – сказал тихо и закашлялся в кулак.

В комнате дышалось душно. Сбросив мокрое пальто, я растолкал в железных петлях закрашенные щеколды и распахнул балконную дверь. Где-то там, в фиолетовой темноте, шелестели невидимые осины.

– Все промокло, – опустился на кровать Петр Иванович. – Поди, суставы начнут ныть на сырость…

Я осмотрелся. Комната самая простая: две кровати, стулья и стол, шкаф для одежды и белья. Светильник был один, в центре потолка, работал напряженно и тускло: изголовья кроватей и стол оставались затемненными. Как хорошо, что я здесь не буду писать, подумалось мне.

Закрыли балкон, развесили вещи, легли.

Я никак не мог устроиться и все ворочался.

Когда глаза привыкли к темноте, я заметил, что Петр Иванович отчего-то смотрит на поднятые руки.

– Не могу понять, откуда темные пятна взялись. – Он медленно поворачивал кисти.

– Пятна?

– Ну вот же, с гречневые зерна. Все руки опаршивело.

Я ответил уже сонно, не особо вникая в его слова:

– Утром, на свежую голову…

Из-за усталости я уже не мог мыслить здраво. И кажется, сразу заснул.

Но словно в ту же секунду снова послышался голос Петра Ивановича:

– У нас кто-то на балконе стоит. Смотри.

Чтобы взглянуть на тюль, скрывающий балкон, мне достаточно было открыть глаза. Сделав это, я действительно увидел на балконе очертания человеческой фигуры, но меня это сначала не озаботило. Я попытался вспомнить: не предполагается ли в этой гостинице общий балкон на два номера. Не вспомнил.

Поднявшись, я подошел к стеклу. Если наш сосед не смог уснуть без сигареты, то мы всего лишь кивнем друг другу и разойдемся…

Но фигура стала двигаться мне навстречу. Я увидел, как она развернулась и сделала шаг в мою сторону.

Желтый свет, идущий откуда-то сбоку, ясно очертил худые скулы, но массивную шею, разросшиеся седые брови, выступающие на висках сосуды, редкие волосы и поднятую узловатую руку, которая через секунду коснулась стекла.

Гребень волны ужаса невероятной высоты поднялся над моей головой. Я едва дышал. Мне впервые довелось ощутить пресловутое шевеление волос на затылке, когда я увидел, как желтая узловатая рука пауком поползла к ручке балконной двери.

Лицо человека за дверью показалось знакомым. Его светлые маленькие глаза, острый нос и губы были мною будто видены не раз, но это странное знакомство не облегчало мой страх.

Балконная дверь дрогнула, я попятился. Медленно, очень медленно неизвестный человек проникал к нам в комнату. Вместе с ним, и я тут же это почувствовал, в комнату заполз острый, кисловатый и странный запах.

Мои глаза расширились: сгорбленный, иссушенный, с дрожащими кистями и мелко кивающей головой, в комнату с балкона шагнул Петр Иванович.

В ту же секунду, как я узнал его, позади меня на кровати раздался его же страшный стон.

Я выскочил из комнаты как ошпаренный. Не зная, что делать и какого искать спасения, бросился бежать по коридору, скатился по лестнице и навис над администратором. От нехватки воздуха ничего не выходило сообщить.

Очевидно, будучи готовым к любым сюрпризам комнаты, администратор взял чемоданчик с аптечкой и пошел к лестнице. На первой ступени он выплюнул спичку.

Я долго не решался подняться к ним. Лишь через полчаса, в сопровождении еще одного разбуженного шумом постояльца, я прошел в комнату.

Петр Иванович, бледный и хмурый, сидел в одном белье у стола. Администратор измерял ему давление.

Балконная дверь была плотно закрыта и спрятана за тюлем.

Я осторожно опустился на свою кровать, оглянул медленно комнату.

Тихо спросил:

– Что произошло?

Петр Иванович поднял к губам стакан с водой. Он задержал руку перед глазами и некоторое время смотрел, как из-за дрожания руки дрожит водяная кромка.

А затем грустно выдохнул:

– Это ко мне пришла старость…

Анисья ведет Тимофея по гулкому коридору НИИ, указывает жесткой ладонью:

– Здесь у нас отделы прогнозирования, там – аналитики, опыты с нейросетью. Разберешься. Всякое начало трудно, как говорил Карл Маркс.

У нее рыжее асимметричное каре, белый рабочий халат по фигуре.

Заходят в просторный зал с высоким потолком. Конструктивизм: по вертикали – колонны, по горизонтали – рабочие столы, на столах – белые кубы компьютеров, возле них – бобины с черными языками ленты, что лежат стопками, словно блины на тарелке. Работники сидят в наушниках. На экране во всю стену крутится рекламный ролик про «Верхние голоса». Стучат клавиши, гудит техника, шелестят магнитные ленты.

Прыткий мужчина средних лет встречает, поправляет толстые очки в роговой оправе, протягивает руку:

– Добро пожал… Мы всегда рады приветствовать новых специалистов изо всех уголков СССР. Григорий.

Стрижка-каска Григория кажется погнутой, вихор торчит в сторону: поди, спал как убитый, а в зеркало – некогда.

Анисья коротко кивает:

– Тимофея оставляю. Пошла работать.

И Григорий подходит ближе, встает плечом к плечу, ведет вперед через зал. Он говорит быстро, глотает слова.

– Собственно, занимаем обработкой информац… Со всех комплек… И немножко личными научными изысканиями… Тебе понравится трудиться в мире революционных открытий.

Тимофей робко молчит, осматривается на ходу.

– Как там у вас, кстати, в Институте радиотехники?

– Для колебаний нет причин, – Тимофей шутит и чуть улыбается.

Перед входом в радиорубку Григорий напоминает, что без халата нельзя, протягивает синее одеяние на вешалке, ждет, пока Тимофей прикроет серый пиджак. Григорий дерганый, ему тяжело ждать.

У двери с табличкой «Соблюдайте тишину» он говорит важно:

– А вот наше с тобой, Тимоха, место. Любимое детище. «Верхние голоса». Ты же знакомился с документами?

Тимофей подтвердил, что ознакомлен, но хотелось бы увидеть воочию.

Рубка – маленькая коробка три на три. Шелестит вентиляция, но горьковатый запах пластика и сладковатый пыльный – чувствуются. Два стула перед длинной общей столешницей. Двое мужиков в массивных наушниках. На уровне лиц в панель встроено подобие громоздкой радиолы, собранной в футляре из дерева «под ценные породы». Модель напоминает не то «Чайку», не то «Араз». Двухметровая антенна отклонена вправо. Из-за спины радиолы по стене уползают в потолок волосы проводов.

– Знаю такие, – вырывается шепот у Тимофея. – Грампластинку там сверху надо…

Григорий прикладывает палец к губам, но шепотом отвечает:

– Не знаешь. Тут вместо пластинки ставится бобина для записи.

Григорий подводит ближе. Можно различить белые цифры и буквы на шкале диапазонов, красную вертикальную полоску настройки с тусклой подсветкой.

Григорий стучит одного из сидящих по плечу:

– Ну-ка, Мишаня, дай ему послушать.

Михаил протягивает наушники, Тимофей прикладывает их. Тонкий женский голос где-то в центре Тимофеевой головы запевает:

Григорий снимает с Тимофея наушники, выводит из рубки.

– Так, что там слышно?

– Поют…

– Молодец. Профпригоден. Раз песня, значит, твоя добыча. Ты музыку фиксируешь, я – всё прочее. Смотрим, куда там развиваются все науки, весь народ, настраиваем векторы куда надо: в какие отрасли вкладываться, какую породу курочек выводить… У нас с тобой разные задачи, но мы оба приближаем будущее!

Тимофей спрашивает, как зовут сменщиков. Михаил и Виталий. «Познакомишься. Электроника – это наука о контактах». Первая смена Тимофея – через час.

А пока – столовая несколькими этажами ниже. Фальшивые окна льют теплый дневной свет. Во всю стену мозаика «Общественное бытие определяет сознание». У Тимофея с собой бутерброды с колбасой и сыром, брусничный морс, он ничего казенного не берет.

Рядом с ним садится Григорий, подсаживается Анисья. Перед ними ставит тарелки робот-официант с синими квадратными глазами: на обеих – рожки с котлетой. Анисья и Григорий продолжают начатый разговор: «…это не диссертация, а перекрашенная лошадь».

– А чем вы занимаетесь, Анисья? – Тимофей хочет вклиниться в беседу.

За девушку отвечает Григорий:

– Она оптимизатор. Статистические данные о рабочих сменах. Улучшение условий труда сотрудников. Формирование планов дальнейшего развития…

– Ничего особенного, – соглашается Анисья, кажется, с грустью.

– А мы третьего дня взяли уже отрезок в восемьдесят лет! – хвастается Григорий, глядя на товарищей. – Ну, поймали в эфире музыку, которую там будут слушать. Может, и что другое поймаем, какие важные новости. Это же не радио, по правде, а суперкомпьютер.

– И как у вас получается! – фраза Аксиньи звучит восторженной похвалой.

Видно – Григорий этого и добивался, он расцветает:

– Есть тенденция, – углубляется в тему. – Нейтральные песни с относительно высокой энергией набирают популярность. Танцевальные с низкой энергией теряют. Вечно популярными остаются с высокими энергией и танцевальностью. Я бы потанцевал…

– А мне всегда нравились песни, под которые можно грустить, – перебивает Анисья, сводит общие наблюдения к личным вкусам.

– Зачем грустить? – Лицо Григория внезапно озаряется, будто что-то придумал, он понижает голос: – Ладно, а теперь серьезно. Истинное предназначение «Голосов», Тимоха, – это спасение нашей страны. Услышим страшное и заранее сможем предотвратить. Так что слушай внимательно. Это наша сверхзадача.

И Тимофей доедает бутерброд задумчиво и тихо.

Зайдя на смену в рубку, он движется торжественно и аккуратно, повторяет первое время за Григорием, выполняет его приказы: «Веревку эту поверни! Антенну!», «Локти подбери», «Каретку плавно крути, это ведь как настройка рояля, искусство, творчество!»

В наушниках слышится глубокое шипение. Григорий поднимается со стула, дует в сетку акустической системы, потом бьет по аппарату кулаком.

– Точная техника? Наша только так понимает!

Шипение бьется как сердечный стук, колко плюется. Появляются голоса.

Тимофей пересылает отрывки новостных передач на канал Григория – все важно: даты, статистика, события. Снова крутит каретку. Слышит музыку и пение, несколько песен формируются отрывочно и глухо, Тимофей не фиксирует их. Он смотрит на соседа, тот напряженно во что-то вслушивается, жестом просит отвернуться.

Тут же в наушниках Тимофея звучит новый голос.

Звук тянется, хрипит, голос пропевает слова:

Тимофей чувствует холодную испарину. Солнце льется… Люди в потоке света… Он думает про взрывы, про атомные бомбы и излучение. Это песня о грядущей катастрофе, предсказание! «Через сколько, сколько? Что там на шкале?»

Тимофей привстает от эмоций, но после паузы слова звучат без помех, оказываются просто текстом песни о красивой девушке. Тимофей вытирает пот со лба и шеи.

После смены он спрашивает Григория:

– Насколько точно сообщает о будущем радиола?

Вешает в шкафчик халат, оправляет пиджак.

Григорий хитро подмигивает:

– Ты ведь хочешь знать про другое? Можно ли купить лотерейный билет и выиграть, выгодно положить деньги в банк? Я прав? Эта штука рассказывает вероятное будущее. Деньги я бы точно на него не поставил. А в твоей музыке про это вообще ничего не будет.

В холле у выхода, правда, Григорий усмехается, оглядывается и добавляет зловеще:

– Но ты слушай, Тимоха, слушай.

Тимофей теперь всегда внимательно слушает. Он догадывается, что не стали бы в рубке просто слушать музыку с такой-то секретностью ради выяснения, где крокодит крокодил и что такое трэп-хата с дикой тусой. В музыке тоже ждут предсказание, как в новостных эфирах. Музыка тоже предупреждает о страшном, и не вероятно, а точно. Григорий ведь явно намекнул.

Тимофей слушает внимательно и пишет докладные записки по каждой единице текста, которая вызывает у него опасения.

Во вторник утром на отметке в сорок шесть лет манерный мужской голос ясно пропел среди шипения эфира: «В Париже она чужестранка…» Тимофей посчитал нужным донести о возможных шпионских действиях на территории Франции.

В среду его насторожила пропетая некой женщиной сквозь помехи фраза «Тайною нашей стала…»; Тимофей на всякий случай сообщил о строке из песни про диверсию, которая могла стать хитом (или правдой?) уже через тридцать лет.

Прямо сейчас женский голос просит в его наушниках: «Помоги мне… Помоги мне…» – звуки до и после глушатся колким неразборчивым шелестом. Тимофей фиксирует время, записывает слова, все параметры.

Тимофей уже почти не сомневается: если изобретена радиола с прослушиванием будущего, то и в будущем создали аппарат для передачи предостережений в прошлое, и, наверное, возможна в том числе музыкальная форма, это ведь особая гармония звуков… Эти мысли кажутся Тимофею очень логичными. Григорий словно подтверждает их: иногда хитро подмигивает или фиксирует новость с такой серьезностью, словно разгадал секрет бытия.

Но утром в понедельник он подходит перед сменой, выводит в пустой коридор.

– Слушай, Тимоха, – начинает, – мне сказали с тобой поговорить… Ты меня извини. Про спасение страны – это шутка, понимаешь? По музыке можно определить разве что психотипы потомков, узнать, какого цвета будут глаза у такси, почему бабочки заводятся в брюшной полости – и всё, и всё! Бросай строчить доносы. Просто займись наукой. Тебе даже не надо изучать и осмысливать, просто записывай, дурачок!

Тимофей поворачивает голову набок, словно кладет висок на воздух, смотрит странно.

Григорий четко повторяет:

– Всё, не надо искать заговоров, никаких врагов! Внутренних, внешних, снизу, сверху… В песнях – никаких!

Мимо с картонными папками в руках проходит Анисья, на приветствие Григория она отвечает холодно. Тимофею кажется, что у Григория нет никакого авторитета, ему не доверяют и сам он ничего толком не знает.

– Дослужишься до новостей, тогда будешь… – продолжает Григорий. – А пока просто расслабься и фиксируй, получай эстетическое удовольствие!

Тимофей медленно кивает, и Григорий уходит, думая, что кивок подтверждает понимание ситуации. Но Тимофей думает про услышанное: «Как же! Не зря технология “Верхние голоса” носит гриф “Сверхсекретно”! Не зря лучшие аналитики и прогнозисты прослушивают записанные бобины с обоих каналов. Как же!»

Только неясно: почему сверху скрывают правду, почему не говорят прямо, что и музыка имеет ту же ценность, что новости? Вмиг озаряет: не ту же ценность, бо́льшую! О будущем чаще говорится в музыке!

Тимофей ровным шагом возвращается в рубку. Перед радиолой он садится аккуратно и тихо. Молчит. Ему кажется, что нужно вот так, пока просто хорошо делать свою работу. Фиксировать, записывать, отправлять. Ему кажется, так он вскоре заслужит доверие и узнает правду.

В наушниках зачитывает новость женский голос, Тимофей переправляет ее на соседний канал, крутит каретку дальше, вслушивается.

Неожиданно он снова покрывается испариной, осознав ясно свое особое положение. Он участник заговора добрых сил! Говорить открыто ни о чем нельзя, но обе стороны всё знают, Тимофей ведь знает, знает теперь о значении музыки! Но ему нужно нести службу достойно. Он прижимается к спинке стула, восстанавливает дыхание. Эфир колко плюется.

Через полчаса в его наушниках зазвучит печальное хоровое пение:

Тимофей зафиксирует странную песню, посмотрит на диапазон прогноза, тот покажет точную дату далекого будущего, в котором Тимофей не окажется.

Тимофей будет долго разгадывать песню. Из понятных слов сложится только принижение значимости Союза, исчезновение братских народов и остаток между ними, оцененный как «лишь». Что? Да как возможно! В каком-каком году!?

Молодой радиотехник Тимофей осядет на стуле, пораженный разочарованием. Его вера в целостность и силу СССР нерушима. А потому он подумает, что песня – вранье, глумление над слушателем, в лучшем случае – трек из фантастического фильма. Почувствует и опустошение: как много других настороживших его песенных фраз после аналитики и спустя годы окажутся обманом, выставят его посмешищем перед внуками!

Поддавшись эмоциям, он вдруг сотрет запись фальшивого гимна.

А потом, успокоившись, апатично будет просто фиксировать, записывать, отправлять, фиксировать, и записывать, и отправлять…

В Южно-Сахалинске мы были еще живые, с чувством обсуждали, как повезло, что местная взлётка не пострадала и город принимает самолеты.

Я все мучилась: почему не умеют предсказывать, где совершит прыжок невидимый Землетряс? Он копит энергию, прыгает, и человеческая устроенная жизнь не выдерживает отдачи.

Следом за нами на аэродром прибыли группы из Москвы, с Сахалина, Владика и Камчатки. Дальше перекидывали вертушками: на площадке ждали красивые оранжевые, красные и серые «Ми-шки».

Володя имел опыт в Армении и на Курильских, напутствовал новичков перед взлетом: «Подвиги совершать – это не сюда, должности героя тут нет!» или «Если раз испытал счастье спасения жизни, потом уже не откажешь себе в удовольствии», отдельно поговорил с каждым.

Просил не переносить увиденное на себя, забыть временно о своих детях, родителях, супругах; готовил к чужому шоку, агрессии, ступору, плачу; напомнил не шептаться на глазах пострадавших, чтобы не подумали, что скрываем что-то; не оттаскивать тех, кто падает на тела, дать выплакаться, потом уводить; задавать направление тем, кто в измененном состоянии, советовать заняться похоронами.

Я слушала правила и представляла только прочитанные слова на сухих страницах методички.

Параллельно проверяла вещи в рюкзаке, и кое-что мне удивительным образом попадалось дважды: эмалированная зеленая кружка в полтора спичечных коробка, плоская расческа, тюбик пасты. Только вытащила их, сунула под правую стенку, они снова попадаются под штанами или бельем. И видимо, со стороны замечалось, что нервничаю.

– Чего боишься? – спросил Володя.

Я пожала плечами:

– За отца боюсь. Кто будет за ним смотреть?..

– Не за других, про себя чего боишься?

– С ума сойти.

– Некогда будет, – заверил Володя и крепко моргнул в заверение.

Полетели. Сначала, конечно, не представляли, что увидим. Только волнами накатывал страх и все-таки нечто обманчиво-героическое. Горячим жгло щеки, ощутимо стучало обычно незаметное сердце. Решительность была такая, точно мы могли приехать и все отменить.

А потом все открылось с высоты – дороги к поселку, мост, – все разрушено.

Само место прыжка Землетряса никто никогда не видел, не было ни отпечатков лап, ни воронки, но волны расходились от эпицентра и несли беду.

Теперь посреди кружевного леса лежала точь-в-точь строгая электронная плата от телевизора, и детали в ее центре казались оплавленными. Вместо части домов растянулся строительный мусор, аккуратно так, горками, словно кто подмел.

И когда мы все это увидели сверху, когда внизу узнали точно, что разрушены два десятка пятиэтажек, магазин, администрация, клуб, котельная, электроподстанция, школа, все живое внутри нас замерзло, слова «повезло», «красивые», «кружевного», которые недавно еще произносились, показались совершенным проступком.

Небольшой поселок, похожий на мой родной далекий микрорайон, Городок Нефтяников, исчез за несколько секунд.

Приземлились на стадионе. У вертолета встретил нас Семён, местный мужик, пожилой, усатый, в красном волосатом шарфе под воротом военной рубахи. Сказал всего две фразы, сначала: «Ну что, материканцы…» – а потом типичную, про погоду, когда не знают, что еще сказать: «Жара тут. Обычно тепла ждем до корейской Пасхи». Потом мы узнали, что Семён имеет строительную специальность, у него спрашивают совета, как правильно что поднять, переместить без вреда.

Пару раз, совсем не к месту, мои щеки дергались как для улыбки, но посметь ее было нельзя, я закрывалась ладонью, щека спешно растиралась, наказывалась щипком.

Огромная белая школа возле стадиона уцелела, но место актового зала опало, будто гигантская пасть выкусила часть торта. В зале накануне отмечали выпускной, невредимой осталась только парочка, сбежавшая к крыльцу целоваться. И родители на уличных лавочках, ждавшие детей.

Глядя на школу, сложно было не усомниться в беззлобности Землетряса. Наверное, наука бы объяснила что-то про волны музыки, про колебания пола и топот ног, нашла бы какие-то ответы, но без этих ответов падение только выпускного зала пугало как умышленное, поступок вполне разумного недоброго существа.

И вот возле школы впервые меня разбил особенный страх. Не думала, что будет так страшно – спустя годы спортивного альпинизма, двух прыжков с парашютом. Казалось, что тело приручено и слушается безотказно в любой ситуации, но теперь в нем словно обрушилась несущая конструкция.

Стали разгружать, перетаскивать вещи, меня окликали по имени, и мне мерещилась в этом издевка:

– Рада? – спрашивали, как будто об окружающем. Вроде я была в чем-то здесь виновата: могла раньше собраться и раньше вылететь.

Стало зарождаться то самое призрачное чувство вины, о котором предупреждал Володя, напрасное, будто только за то, что живешь.

Поселили нас в одной из армейских палаток, инструктировали быстро, часть информации поймалась из разговоров.

Первый прыжок почувствовался около часа ночи. В баллах то ли семь, то ли девять.

Жителей верхних этажей повыкидывало из окон, кто-то смог выбраться сам и помочь тем, кто оказался неподалеку. Кому-то повезло: мужик задержался в гараже, женщину вытащила на прогулку тявкающая собачка, парни прибежали с рыбалки, девушка ночевала у подружки в двухэтажке рядом… Но большинство жителей к часу ночи спали, и теперь под завалами находилось больше двух тысяч человек.

Остались без телефонной связи, без электричества – оборвало провода. До ближайшего поселка двадцать пять километров. Местный сотрудник милиции на уазике ночью ринулся до соседнего села: нужно было перекрыть газ. Ему, приехавшему в чем попало, что нашел в гараже – овчинном тулупе на голое тело, ватных штанах, сапогах на два размера меньше, – не поверили, советовали проспаться. И пока новость о случившемся туго шла до районного центра, люди спасались своими силами, выбирались, как могли раскапывали родных.

Мужики подгоняли из гаражей машины и направляли фары на руины домов – в ночи единственный доступный свет.

Неперекрытый газ стал взрываться, и в четырех домах начались пожары, те, кто выжил в тряске, погибали в огне.

Я слушала об этом и не понимала: чем же теперь могу им помочь? Страшно было выйти и рассмотреть следы этого непонятного зверя, а вдруг он еще не ушел далеко, вдруг зверь решит, что ты, разбирающий его след, охотник, а не биолог?

Переоделись. Спецодежда обычно помогает обрести безликость, стать функцией. Выдали красные куртку и штаны, под шлем я повязала платок. Подумала: хорошо, что коротко подстриглась, теперь волос словно нет, а в пыли скоро не станет ни пола, ни возраста. Так, говорят, всегда легче, когда ты временно вообще никто.

Оставалось последнее перед работой: позабыть свою жизнь и сосредоточиться на спасении чужих, выключить или хотя бы убавить эмоции. Но все вокруг находились на таком пике, всё вокруг было так ужасающе, что найти свою точку тишины, свою опору внутри не удавалось.

На первых же встреченных носилках мужчина в алых лоскутах плакал и кричал: «Я-то пожил чуть-чуть, а дети за что?» На вторых – парень ругался: «Зачем спасли!» – он узнал, что вся его семья погибла. Женщина с совершенно белым лицом, которую сопровождал военный, уверяла его, а затем и встречных: «На нас упала бомба!»

Мы пошли от палаток, прижатых к молодым деревьям, в сторону гор бетона. Мне еще подумалось: что за деревья позади? На проводах веток виднелись почки: зеленые тюльпаны будущих листьев. Днем уже было по-майски тепло, ночью еще по-майски холодно. Кажется, то ольха.

Разноголосые плачи и крики слились в общий отовсюдошный вой, со всех сторон обступил битый бетон, горький запах дыма.

Четыре горевших дома испускали черные облака, эти «горельники» решили разбирать последними, живых там не осталось. Всё, рассказывали, горело до раскрасневшихся плит, вода испарялась на подлете.

Стали пробираться мимо развалов. Мне явственно ощущалось, что я иду посреди чужих разорванных жизней. На кусках панелей виднелись обрывки обоев – чьих-то в розовый цветочек, чьих-то в желтый ромбик, отдельные плитки кафеля, пятна зеленой и синей краски.

Я запомнила, что глянула вправо, а на стене – желтоватый календарик с новогодней тонкой свечой из красного воска, стоит на хрустальной ножке, под ней три строчки от партии с восклицательными: «наступает новое время…», «нужно дать людям возможность трудиться…», «необходима экстренная помощь…», девяносто пятый год красными буквами, а девяносто шестой мерещится из-за столбиков с датами. У кого-то висел, может, на кухне, а теперь вот страшным образом оказался перед моим лицом, словно я зашла, когда меня не приглашали. Я испугалась и застыдилась того, что ко всем вдруг зашла.

Над грудами мусора торчали черные фонарные столбы, красные и желтые стрелы «Ивановцев». Техника поднимала плиты, а уже следом подлезали мы с лопатами, кирками, ломами. Мелкое раскидывали, оттаскивали ремнями, руками. Первое время работали без перчаток: сначала рукам нормально, сухо, колко, потом больно, потом руки горячо жжет, а после уже руки у тебя исчезают.

Так же чувствовалась жара: сначала хотелось снять спецовку, но это было запрещено, а потом про все забывалось.

Раз в час ненадолго замолкала вся техника: все слушали. Осторожно переступали по поверхности, кричали: «Есть кто живой?» Пытались понять, откуда доносятся крики, стуки и шевеления. Опускались на колени, припадали к бетонной крошке щекой и ухом, вслушивались. Голоса снизу поднимались тонкой звуковой волной, такая слышна, если говоришь, прижав надувной шарик к губам, не ясно что, но остро и режуще.

«Мы идем!» – воодушевляли мы сверху, уточняли: «Там не сыпется у вас?»

Потом долбили и выпиливали до человека ход сквозь бетон, молотками, пилами, наждачным полотном, на это уходило много часов, все это время заточенного человека пытались поить чаем через резиновую трубочку. Как только в щель проходил шприц, заточенному ставили обезболивающее, почти у каждого из нас имелись ампулы и шприцы, врачей не хватало – все местные погибли.

Мне мерещилось, что я снова в горах. Темно, влезаешь наверх, карабкаешься вниз… Мне как самой мелкой поручали забираться между плитами, я лезла, трогала человека.

Раз – холодный. «Мертвый!» – кричу. А мне сверху: «Там еще один!» Я подбираюсь, касаюсь шеи, горячая шея! Я выползла, и его вытащили, вырезали болгаркой из бетона.

Мы старались разбирать слоеные пироги домов аккуратно, последовательно, прикидывая, где что. Но первый подземный толчок все сдвинул, и теперь под ногами была только железобетонная каша. Мы раскапывали коридор, потом следующий слой, и вроде под ним тоже должен был быть коридор, но оказывалась спальня, а еще слоем ниже – ванная.

И звук искажался, обманывал. Слышали женский голос – откапывали мужчину. Доносился плач ребенка – оказалось, плакала женщина, не верила уже, что спасут. Шли на одно место по голосу – находили человека в стороне. Людей сносило в соседние подъезды.

И каждый раз, протягивая грязную горячую руку к пострадавшему, приходилось из общей функции снова становиться собой, правила обязывали сказать: «Я Рада. Я спасатель. Я здесь, чтобы вам помочь».

Впервые было так стыдно за свое неуместное имя! Ну чему я могу быть здесь рада? И я стала называть другие имена – спасатель с именем человечнее, надежнее, совсем без имени нельзя. И все равно в спешке, в грохоте, в гуле часто вырывалось настоящее. Я – Рада. Я – Рада. Сказала себе: «Я ведь и правда рада, что есть кому представляться, мертвым не представляются».

Синие, зеленые, красные наши одежки быстро потускнели от пыли, затерлись белым швы, запорошились лица. Едкая бетонная взвесь жгла как перечная пыль.

– Вы как гопка. – Увидел нас усатый Семён. Он часто приходил и совещался с Володей. Каждый раз что-то комментировал или шутил, но сухо и будто зло.

Поселок продолжало трясти афтершоками, и я все думала: как же легко объяснить их прыжками удаляющегося Землетряса, какого-то зверя, живого объекта, которому можно отдать вину. Ведь осознавать, что у разрушительной стихии нет ни души, ни тела, просто невыносимо.

От афтершоков бетонные «камеры» сжимались: то между плитой и человеком было полтора метра, то остался один кулак, то – уже ничего. Груда мусора прессовалась. Мы не всегда успевали.

Но спешили, время стоило дорого. Потерялись и минуты, и часы, и сутки, чувствовалось только невыносимо долгое невидимое течение. Первую ночь не спали – не заметили ее. Казалось, спать больше не будем вообще никогда. И никогда перед глазами не пропадет картинка мясного рынка с бетонными прилавками.

Стемнело, рассвело. Сначала считала освобожденных людей, потом сбилась, нарочно сбилась.

Голова не вмещала масштабов потерянного: сколько труда вложено в каждую жизнь, в каждого! Сколько сделано стрижек этих волос, сколько однажды выбрано ими всеми в магазинах одежды, сколько лет отдано школе, сколько преодолено болезней, проделано операций, куплено и съедено произведенных продуктов, проезжено отпусков, справлено праздников, отжито горя, пообещано и дано обязательств на дни рождения и будущее… Чтобы вот так?

И второй раз меня охватил холодный ужас. Всё примерилось на себя, хотя я не встретила среди погибших никого похожего на своих.

Несколько раз меня рвало, но, пока была рвота, это мелькало быстро, успей снять маску, отклонись в сторону. После суток вышло все, что было, и подолгу душили пустые позывы.

– Иди отдохни, – отстранил меня локтем Володя.

Мне не хотелось ни есть, ни пить, ни отдыхать, разве что ненадолго от происходящего отвернуться. Я сошла с бетона на землю, некоторое время соображала, в какой стороне палатка, пошла.

И вне завалов было страшно. Возле каждого дома лежали десятки тел, завернутых в простыни, одеяла, ковры. Солдаты в выцветших пилотках грузили в кузов ЗИЛа тела в одеялах, из-под атласных краев виднелись розовые ноги в желтом песке.

Я решила: только дойду до палатки и сразу вернусь. Чем быстрее работаем, тем меньше тел будет в грузовиках и тем больше людей улетит на вертушках в больницы, к родным.

Но будет еще страшнее. За первые сутки вытащили двести человек, первый день обычно легче прочих, а на спасение двух тысяч нужно десять дней. Никто не выживет под завалами десять дней.

До палатки я не дошла, перебрала ногами чуть в сторону, заметила на дереве метровое зеркало, оно висело, зацепленное бечевкой за сук, шаталось и качало в себе изображение далекого леса. Через шаг увидела перед лесом себя, и вдруг мое отражение вышло ко мне из-за зеркала. Если бы не видела его появления, то не узнала бы себя среди других: за маской, в мотоциклетном синем шлеме с белой лентой, в пыльной куртке.

Двойница спустила респиратор, показала мне меня, достала из кармана белую пачку сигарет, закурила словно привычным жестом.

– Не курю, – напомнила я ошарашенно.

– Не кури, – ответила она и пошла в сторону шестого дома.

Я отступила от зеркала, рядом с палаткой ополоснула рот. Мне стало как будто легче. Будто с двойницей ушла от меня часть страха.

Стоя у лавки с чайниками, невольно подслушала мужской разговор: «Представляешь, обручалки с пальцев режут! С живых!», «Знают, что найдут поживиться!», «Наши золота уже больше килограмма собрали, начальник сказал потом опись сдать». Один мужик увидел меня, склонил голову: «Не пужайтесь, мародеров уже ловят». Второй добавил: «И в магазине охранника поставили». Я вяло кивнула.

Вернулась к Володе, обойдя шестой дом, чтобы разминуться с двойницей. И была ли она? Или ее породили бетонная пыль, вой голосов, шум техники? Может, пусть она побудет вместо меня, позволила я мысль, засветится на фотографиях корреспондентов: останется память на будущее, что я тоже была здесь…

У меня давило ребра, дрожали плечи, и я несколько раз зажала кулаки, спрятав большие пальцы внутри. Володя отметил это и, снова заботясь обо мне, отправил в бригаду, работающую «по живым». В таких среди прочих собрали пригнанных срочников, совсем мальчишек, которых теперь ограждали от страшных участков.

Мы стали искать места, отмеченные красными флажками.

Я оглянулась, и мне показалось внезапно, что все спасатели в одинаковых робах, «афганках», «березках», тоже раздвоились, заместо каждого одного стало несколько. Хорошо! Нужно! И я забыла о своей двойнице, признав ее полезной странностью.

Вот из черной бетонной пещеры выходит женщина в красном халате, буднично, как в магазин. Вот за руки из лаза тащат вверх парня с голым торсом, парень открывает глаза, как только чувствует упавший на лицо солнечный свет. Мы будто вели раскопки в древнем городе, медленно и бережно раскапывали человеческие статуи из почвы.

Иногда находили людей буквально случайно, по дрожанию песка от движения ноги.

Спасатели уже переняли местные словечки, в сложных случаях произносили: «Надо покубатурить», что означало «подумать».

Одной женщине пришлось обвязать ноги веревкой и так, ногами вверх, по чуть-чуть поднимать по проделанному проходу в завале, вытаскивать рыбкой из проруби в многометровом бетонном льду. Чтобы женщина не поранилась, мы по мере продвижения обматывали ее тряпками. Через несколько часов она оказалась на свободе.

На третьи сутки от усталости нас буквально не держали ноги. Решено было разделить всех на смены: пока одни трудились, другие получали паузу на короткий отдых – пару часов на сон.

Наша очередь подошла к обеду. Идти по ровной земле было странно, в ногах точно появилась арматура, они не гнулись, перетаскивались с трудом.

На скорости медленного шага все вокруг замечалось.

Возле одного из домов, в гнезде бетонных крошек сидел мужчина, медленно перелистывал картонные страницы фотоальбома, отирал от пыли черно-белые фотографии, чужие ли, свои.

Вдоль проезда в конце улицы стоял ряд эмалированных кастрюлек, тазов, ковшей, обгорелых и битых, на желтой эмали таза написали красным: «Дом 5, 1 подъезд, 1 этаж, справа». В тазу лежали обгорелые кости.

Сюда же в ряд мужчина в тельняшке поставил еще одну банку, за ним спешила женщина, уверяла: «Это Женька, я говорю! Он с той стороны жил в однокомнатной квартире, его это кровать железная, с балабошками!» Мужчина обещал прикрепить ее показания и передать все в милицию.

Соображалось с трудом: куда идти, что делать? Пошла за бригадой.

Перед тем как залезть в палатку, наконец сняла спецовку, одернула влажную майку, шлем повесила к каскам на трубу турника. Постояла не шевелясь, чувствуя легкий теплый ветер: таким он мне почувствовался странно-легким, воплощением легкости после всей прежней тяжести.

Глотнула чая под навесом, словно впервые в жизни – таким забытым показался вкус.

За дощатым столом солдаты в белых майках стучали ложками в мисках, с той стороны пахло горьким потом. «Повелся как навага!» – донеслось от них. «А чё сказал?» – «Он сказал, что ничейные трупы продают. Тем, кто своих не нашел, а компенсацию хочет». – «Там же не просто так, надо свидетелей, двух-трех, чтобы своего доказать».

Спряталась от всего в палатку, забилась в спальник. Ощутила, как гудит тело.

За тканевой стеной продолжался разговор.

«Его спаниелька тридцать пять человек нашла!» – «А у этой, у Тейлы, за три дня все подушечки лап стерлись!» Кажется, послышался голос Семёна: «У нас накануне все животные ушли. Чуют они Землетряса». Вскоре он же кого-то осадил: «Ты не наяривай из фляжки, спиться с такого – раз плюнуть, будешь ходить потом задумчивый».

Соседние спальники тоже зашуршали, заполнились. Уснуть никто не мог. Я повернулась лицом к стене, потом натянула спальник выше, чтобы краснота перед глазами потемнела. Сзади и снаружи всё говорили, громко и шепотом.

– Девчонки лежали и всё одергивали юбки, чтобы, когда найдут, не было срама.

– Как они будут жить на этом месте?

– Вряд ли здесь будут восстанавливать. Часть вывезут, остальное захоронят.

– Надо уезжать, точно. В Мозгве житуха, а здесь на кочке вон чё.

– Я здесь до талого, улечу последним.

– А потом здесь все затянется лиственницей и ольхой.

Я задремала и несколько раз, вздрагивая, просыпалась, вытягивала руку, трогала ткань стены, чуть продавливала вперед, чтобы убедиться, что ничем не завалена.

Мне снился мой далекий дом, снился отец, таким, как на нашем с ним фото, где он в зеленом свитере с ромбами, а я тянусь к закадровой кошке и потому оказываюсь не в фокусе. Как нам жить теперь в панельке? Как там отец в панельке? Я села, панически разворотив спальник.

Рядом устраивалась двойница. Она посмотрела на меня, глотнула из маленькой круглой фляжки, запахнула спальник только на ноги, легла, закинув локоть под голову.

Я тоже легла.

Спросила ее:

– А ты моя полная копия? С псориазом, аллергией на пыль, шрамом на ноге?

– Со всеми прививками и двумя курсами педа. – Она повернулась набок, лицом ко мне. Кажется, у нее действительно было мое лицо, но я сомневалась, я давно себя не видела.

– А как мы обе вернемся? – спросила я. – Паспорт-то один.

Она смотрела грустно, безучастно, словно ленилась подумать. Я снова соскочила, подтянула к себе рюкзак.

– Вот этот мой, с Майклом. – Я указала на круглый пластиковый значок с Джексоном. – Здесь все документы, ключи.

Двойница смотрела устало, пусто.

Я легла, долго не могла уснуть, слышала, как ветер дергает палатку, чувствовала солнце за брезентом.

Потом сказала вслух: «Зачем я поехала?..» – и двойница вдруг мне ответила:

– Мы же добрые смельчаки. На самом-то деле. – Кажется, голос у нее был мой. – И от себя не убежишь.

Я повернулась к ней – удивилась, откуда столько сил вертеться.

– Что сделаешь, когда закончим? – спросила.

Она вздохнула:

– Надену свой респиратор на Ленина. – И глазами показала в сторону статуи за палаткой.

Когда я проснулась, на соседнем спальнике лежал уже кто-то чужой.

Перед выходом на развалы нам накапали в маски одеколона «Арбат» – сначала хотелось, чтобы его древесная душность скорее выветрилась, а потом – чтобы не слабла как можно дольше.

Уже смеркалось, но я смогла разглядеть на дальнем конце стадиона гору гробов из светлого дерева. Разноразмерные, они лежали, подобранные так аккуратно и плотно, словно призмы на шарнирах головоломки «Змейка».

И тут появился повод для радости: именно к этому часу вечера из-под плиты вытащили десятилетнюю девочку. Вытаскивали как мертвую, белую, тонкую, голова была запрокинута, глаза закрыты. Ее спросили, слышит ли, и она помотала раскрытым ртом чуть вверх и вниз. Ей протерли от пыли глаза, дали фарфоровый носик с чаем, кусочек хлеба.

– Много не ешь, – улыбнулся тот, кто держал. – А то будешь толстая, мальчики в школе смотреть не будут.

Девочка сказала, что видела снизу звезды. И все разрешили себе посмеяться.

Мне она запомнилась желтым человечком в свете МАЗовских круглых фар.

Володя был прав: счастье от спасения жизни каждый раз ощущалось остро и перебивало прочие страшные мысли. «Потом не откажешь себе в удовольствии», – правдиво тогда сказал Володя. И словно открылось второе, или третье, пятое уже дыхание.

Зная, что есть вторая, страховочная, я действовала теперь бестревожно. Мне было так радостно, что на третьи сутки еще случаются чудеса, кто-то отзывается, продолжает жить. Парень забрался в чугунную ванну и спасся, сказал только, что ноги зажало. Подобраться по узкому ходу и сделать ему укол могла только я. Если что-то со мной, то будет она…

Мне было так спокойно от мысли, что где-то есть первая, пу́льная я, если что-то со мной, то будет она. А со мной уже что-то, я стала какая-то сумасшедшая, разучилась ходить и есть, спать. Но что-то еще могу. Мы взялись разбирать там, где слышали плач ребенка. Он несколько часов плакал, а потом перестал, пусть, думали, просто устал, просто кончились слезы, не силы. Шанс выжить в щелях у детей всегда выше. Я снова вызвалась лезть в самый узкий проем. Если что-то со мной, то будет она…

Кузьма шел по земляным глыбам поля в сторону березовой просеки. Рябили ветрогенераторы на толстых столбах, ветер перебирал их узкие лопасти, словно чистил перышки. Всходило солнце.

Черный короб радиоприемника в ладони тоненько запел про голос из прекрасного далёка. Сапоги опускались на рыхлые черные вершины и с густым шелестом ломали их. От влажной земли и стерни пахло прелым зерном. От запаха вспоминались золотистые колкие хвосты ячменя: так было, так будет.

Над лесом вдалеке кружили бело-черные штрихи аистов. Небо светло-голубое, облака – фиолетовые, лес вдали – с синевой. По полю туман: разорван по лоскутам, разбросан на высоте колена.

Земля, взятая в кулак, холодила руку. Кузьма покрутил ком между пальцами, собирая в ровный шарик. Собрался – значит, можно сеять.

На дороге, идущей вдоль поля, возник силуэт, за десяток минут вырос в женскую фигуру в белом платке. С глубокими швами вдоль и поперек телогрейки силуэт напоминал серый кукурузный початок.

– Кузя! – подняла Катерина руку, поравнявшись.

Кузьма зачем-то вышел к ней на дорогу, хотя мог поздороваться издалека; теперь стоял, не зная, о чем говорить, провел пальцами по стеклам очков, но лишь запачкал.

– По грибы успела. – Она подняла корзинку розовых, как свиные пятачки, волнушек.

Катерина казалась Кузьме красивой, держалась уверенно, была крепкая, с пшеничной косой из-под платка и всегда смотрела так, будто одна знала важную тайну.

– Ты, говорят, хочешь удобрить в этом году? – спросила.

Он промолчал.

Она продолжила:

– После пара и так хорошо поле даст…

– И засеять вперед хочу.

– Зачем торопиться? Поспешишь – сам знаешь.

Он спрятал большие ладони в карманах. Под правую попалась сигаретная пачка, захотелось курить. Катерина подошла ближе. Кузьма посмотрел мимо ее головы на вершину горы со скульптурой, держащей на поднятых руках колос.

– Зачем торопишься? – сказала мягко Катерина. – Ради премии? Твоя бригада самая лучшая, не гони их, дай работать.

Кузьма выпростал руки из карманов, покачал в левой ладони кирпич радиоприемника, признался:

– Я наших роботов поправил. Если в этом году покажемся со старыми моделями, то в будущем нам новых дадут. А если удобрение себя покажет…

– Ты сам делал состав?

– Сам. Только это секрет, поняла?

– А проверил? Не навредит земле?

В гулком воздухе дробью застучали клювы: словно заспешили невидимые большие часы.

Катерина сказала, что это аисты прилетели, прохаживаются гордо там, по лесной опушке, а гнездо свили здесь, у поля, в березовой просеке, добавила:

– Через месяц будут птенцы.

– И можжевельник пылит… – задумчиво кивнул Кузьма. – По всем приметам надо сеять.

Вдвоем они двинулись к зданиям колхоза, друг за другом, молча. Из-за спин, тенькая, появилась и понеслась поперек поля железная пустельга. Она зависла было над людьми, как пчела над цветком, а потом полетела дальше.

– Выглядывает все чего-то, – буркнул Кузьма, провожая робота взглядом.

Перед тем как разойтись, Катерина предложила:

– Сходили бы вместе однажды. – Поясняя, подняла корзинку: – Природу хорошо бы не только эксплуатировать, но и созерцать.

Он усмехнулся, неясно кивнул. Простившись с Катериной, зашел в контору, подтвердил, что его бригада к ночи вывезет на поля роботов для задачи по плану, а утром рассыпанные удобрения можно будет заделывать.

Председатель и двое мужчин в пиджаках сидели за длинным столом перед рядом экранов, пили что-то из стеклянного графина.

Председатель вышел за Кузьмой в коридор, остановил его на красной ленте ковра:

– Артамонов! Про удобрения никому ни-ни? То-то же. – Худой и сморщенный, Сан Палыч хлопнул по плечу, окутав запахом шипра. – Говорят, дескать, за ночь хочешь? Только ты ж не успеешь за ночь, Кось… На второй заход топлива нет, да и на один нет. Не псу под хвост эти удобрения бы… У тебя ж старые модели? Сколько там тех роботов?

– У меня теперь не двадцать четыре, а пятьдесят метров покрывает разбрасыватель. Я его перенастроил: теперь вверх и дальше, как автоматная очередь. Хау-ноу.

– Как? – спросил председатель не то про метры, не то про странное слово.

Кузьма лишь махнул рукой.

Пошел через дворы к гаражу.

В который раз встретил рядом с лавочками самопальные фигурки: в одном дворе – медвежонка с пугающей ухмылкой, вырезанного из деревянного чурбана, в сквере – желтое солнце из крашеной покрышки с полторашками-лучами и пенек в шляпке из дырявого таза. И снова подумал: «Сколько энергии у народа! Было бы куда руки приложить».

Над громадой гаража из красного кирпича флагом трепыхался оборванный тканевый край. «Достижения роботоинженерии – всем колхозам!» – еще вчера требовал кусок ткани, а теперь ветер не давал дочитать, куда стоит направить достижения ученого ума.

Внутри гаража ровным строем уже стояли роботы: стальные бочки на гусеницах, украшенные красными звездами, с единственной фарой, почти что глазом, на блестящем лбу. Виктор и Марк таскали мешки с удобрением, Иван и Фёдор засыпали его в металлические брюха через воронку. Татьяна с Ольгой смазывали разбрасывающие диски.

– Хорошо трудиться – хлеб уродится! – подбодрил Кузьма бригаду.

Он остановил несущих мешок, потянул за бечевку, сунул руку внутрь, пересыпал на ладони белые круглые гранулы размером с полногтя.

Виктор отчитался, тронув фуражку:

– Засыпаем по сто двадцать кило на гектар, как рассчитывали…

– Хорошо, хорошо! – махнул Кузьма.

Он опустился рядом с одним из роботов, повернул диск.

– А что, теперь гранулы не вниз полетят, как прежде? – спросила простодушно Татьяна.

– Полетят куда надо, – ответил Кузьма. – Если хорошо сработает… Ух, как заживем! Премию дадут!.. Сам Сан Палыч обещал.

– А лицензию на удобрение дали?

Кузьма как не слышал ее, пошел вперед, торопя громко:

– Вы заканчивайте, первую партию грузить пора!

К десяти вечера вернулись все грузовики: роботов выставили на поля. Теперь те стояли в предночной тьме, с готовностью помигивая датчиками активации.

Кузьма распустил всех работников побыть с семьями: начнется посевная – там долго будет не до семьи. Сам устроился в центре управления напротив пульта в круге света настольной лампы. Сахарница взблеснула и автоматически забросила ему в граненый стакан с парящим чаем два кубика сахара.

Вдруг зашла Катерина.

– Все-таки решил? – спросила жестко.

Он молчал. Смотрел на нее, запоминая пунцовые щеки, вздернутый нос, пшеничные звенья косы, заметил, как она отдувается от быстрой ходьбы, толстые губы ее были раскрыты, и ему было приятно это рассматривание. Потому что он чувствовал, что Катерина, сейчас сердитая, строгая, будет итогами его работы побеждена.

А если у него с ней ничего не получится, она запомнится ему на всю жизнь.

– Не к добру, – сказала Катерина и убежала.

Кузьма посмотрел на приколотую к стене открытку: «Будущее начинается с тебя!»

Проверил все показатели и все-таки запустил роботов, активировал разбрасыватели. Легко представил, как посреди черноты полей тихо, словно снег, зашелестели в воздухе гранулы удобрения. Т-с-с.

Кузьма подвигал колесико на радиоприемнике, расслышал среди мертвого шипения живой мужской голос – он мечтательно пел про недельку в Комарово и погружение в пучину.

Приемник звучал тихо, но бодро. Потом постепенно песенная бравада сменилась спокойной классикой, все более медленными композициями – кажется, из Прокофьева, Дунаевского, Свиридова… Кузьма опустил лоб на сложенные руки. Подумал о том, как мягко солнце лампы печет затылок, словно лежишь на речном песке в деревне у мамы…

Наверное, с того самого лета, с резиновых сапог, с самодельной удочки и невероятного улова – одна девчонка даже сочинила стихи в честь его полных ведер карасей – зародились эта вера в себя, этот жар на дне души.

Кузьма заснул, и ему снились птичьи тени, кружащие над речной водой. Рябь перьев, рябь воды.

– Петрович! – разбудил гулкий голос Ивана. – Кузьма Петрович! Командуйте выезжать за роботами, мы готовы.

Кузьма сонно проморгался, прокашлялся. За окном брезжило утро. Глянул на стакан, на стенках которого вчерашний чай подсох темной каймой. Лампа не включалась, неужели перегорела? Он глянул на пульт с показателями, испытал мгновенный горячий страх: не остановил роботов в нужный час. Потом успокоил себя: у тех наверняка кончилось топливо, там было-то тика в тику. Доработали, поди, да и встали по краям полей, не страшно.

Кузьма не стал отщелкивать дистанционно активированные тумблеры, торопился.

– Едем! – Поднялся.

Вместе с Иваном сел в первый же грузовик. Уже в кабине застегнул куртку.

– Проверим сейчас и дадим нашим отмашку на культивацию, – рассуждал он эмоционально.

Иван хмыкнул, схватился за баранку крепче. Грузовик загрохотал и, качая кабиной из стороны в сторону, будто головой, покатил по дороге.

У первого же поля Кузьма опустил стекло и высунулся наружу: на черной жирной земле, словно ночном небе, звездами светились белые гранулы. Роботы белели на другом конце поля. Правда, оказались лежащими на боках, будто повалившиеся от усталости. Кузьма поежился, поднял стекло.

– Тормози, – попросил, почуяв неладное, соскочил с подножки на дорогу, Ивана отправил дальше.

Березовые ветки, чуть заходящие с просеки на территорию поля, обломало, как сбрило по линейке. Еще в паре метров впереди, казалось, белели два сугроба. Неужто заело что и гранул ссыпалось в одном месте больше, чем нужно?

Сугробы оказались двумя птицами. Тушки лежали в шаге друг от друга, вытянувшись в линию: красные лапки-струны вправо, красные клювы-смычки влево, двухметровые крылья распяты. И тельца, и белое оперение крыльев с черным подкладом пестрели красными горошинами прострелов.

Кузьма поджал задрожавшие губы. Оглянулся. Потом поднял аистов по очереди – не за шеи, а совсем как людей, под холодное твердое тело, – и перенес в просеку. Стянул над ними с головы фуражку, пошел медленно до следующего поля.

Ребята из бригады толкали роботов в кузов грузовика, помогая медленным гусеницам. Моросил невидимый дождь.

– Полное покрытие, Петрович! – отчитался перед Кузьмой Виктор. – Расчет вышел точный настолько, что ветки по краю поля срубило!

Первый грузовик бодро направился в гараж, подпрыгнул – и роботы в нем звякнули бутылками молока; подъехал второй. От леса приближалась знакомая фигурка в платке.

– Доброго утра всем! – сказала Катерина бригаде.

Кузьма чувствовал, что она смотрит на него, но не смел глянуть ответно, отвернулся, придумав повод.

– Аистов не видно сегодня… – сказала Катерина потерянно.

Она подошла ближе, робко взялась за край платка. Если бы она только знала о птицах, то не хваталась бы за платок белыми пальцами, а сжала бы их в кулак и била Кузьму, била, а потом плакала, прижав ладони к глазам. Гордости за выполненную задачу Кузьма так и не почувствовал.

С поля на тележке привезли последнего робота. Протолкнули с рыхлой земли на плотную дорогу, выставили перед мостками, поднимающимися в кузов. Робот отчего-то гудел, как кипящая кастрюля, фара его моргала.

Щелчок – и разбрасыватель из-под железного брюха выдал последний залп. Гранулы разлетелись осколками мины, лучами салютного заряда, искрами из-под сварочного сопла – вверх. Кузьма почувствовал, как обожгло ухо и шею.

Повернулся под разноголосые крики и вперед всего увидел Катерину, упавшую на колени, закрывшую руками лицо. Из корзинки ее раскатились разноцветные диски грибов, кто-то наступил тут же, раскрошил. Крики Катерины «Глаза! Мои глаза!» еще несколько дней звенели в головах.

От ужаса словно замельтешило в воздухе. Или это мелкие роботы-пчелы закружились, фиксируя случившееся?

Кузьме казалось, что в тот момент из героя труда, достижения которого должны были прогреметь на весь свет, он, Кузьма Артамонов, превратился во вредителя. Когда его вызвали к председателю на разговор, он шел как на расстрел, прощался не с премией, куда там, сразу с работой. Думал: пусть ему дорого обойдутся чужие жизни и боль, заслужил.

Однако председатель удивил.

– Вот наш ударник. – Встретил Сан Палыч, затем представил Кузьму человеку в серых плаще и шляпе и военному со щеткой усов. – Все вам сейчас расскажет. И про скорость полета, и про дальность пробития…

– Про что рассказать? – не понимая, спросил Кузьма.

– Про роботов ваших, – сказал мужчина в шляпе, низко и бархатно. – Кажется, сферу их использования можно расширить за пределы сельхозполей.

Каждое утро Вадим выходил к морю. С мутной от старости бутылочкой воды в кармане и куском коврика-пенки, пристегнутым к ремню, он медленно двигался от улицы Партизанки Соловьяновой до большого отеля из стекла, сворачивал налево к пляжу.

В декабре город напоминал остывшую лампочку на дачной веранде – забытый до весны, он тускнел, покрывался тонким пыльным налетом и отражал только статичную пустоту: пустые кафе, пустые улицы, закрытые тур-будки и чайные лавки, пустое небо. В южный город не приходил настоящий холод, но в нем зимовал озноб одиночества.

Худой и высокий, но ставший к седьмому десятку тяжелым во всех отношениях, Вадим не мог больше передвигаться с легкостью.

Иногда у него хватало сил дойти только до мостика через Анапку, там сидеть приходилось на одной из двух жестких лавочек, тогда как на второй завсегда кутила молодежь или засыпал пьяный бездомный. Вода у сидящего на этой лавке оставалась за спиной, и не синяя морская – та только мерещилась вдалеке, – а речная серая, и если он оборачивался, то видел только реку, желтую ауру вокруг шаров не прижившейся в крае туи и редкие сосны, но вертеться ему было тяжело, и приходилось смотреть прямо, на зашторенные сувенирные лавки. Тогда из радостей оставался только сытный аромат жарящегося за углом шашлыка: Вадиму нельзя было его есть, но врачи не могли запретить наслаждаться запахом. То были нехорошие, слабые дни.

В хорошие – Вадим доходил до своей дюны на пляже. Песок рядом с ней был особенный, бархатный. Когда-то давно Вадим впервые присел на нее, продавил под себя ложбину и с тех пор ежедневно устраивался только в ней, точно повторяющей его тело до первой песчаной бури, а после – немного отвыкшей, дикой, как женщина после долгой разлуки.

В лучшие дни получалось дойти до самого моря. Через пляж со следами тысяч ног, посреди которого казалось: стоишь в невидимой толпе. Отпечатки подошв складывались в песчаную рябь, подобную морской. Волновался песок, волновалось море, а Вадим меж них не волновался недолгое время ни о чем.

В то утро пляж напомнил субботнюю рыночную площадь. Уже на дощатой дорожке возле отеля Вадим остановился, удивленный этим. Глянул на нескольких: куда же смотрят, отчего нервная суета?

Между морской безмятежной рябью и людьми лежала черная полоса. Серая вода выходила на берег черным гноем. Пляж превратился в заструпевшую кожу, и черные коросты блестели под мутным солнцем, словно натекшая и заскорблая кровь.

Вадим протянул отчаянный стон.

Мимо прошли две девушки: одна держалась за голову, другая плакала.

Вадим двинулся мимо дюны, словно не заметил ее, вдруг ощутив прилив сил и горячего пота. Всмотрелся в черное возле ног. Спина не позволила наклониться и дотронуться, а без хвата собственными руками глазам не верилось. Кто допустил такое? Как же посмели допустить?

Сбоку под пятно нырнула лопата.

– Надо убирать скорее! – отогнал Вадима мужчина в спортивном, в стороне валялся брошенным его велосипед. – Просочится же!

– Знаете, что случилось? – спросил Вадим.

Но мужчине было не до него. Пришли другие, стали разматывать мусорные пакеты, собирать в них жирные черные струпья.

Вадим шагнул назад, наступил на мутную линзу мертвой медузы. Зажал рот, глянул на море – заметил у воды, среди черного и желтого, птичий клюв. Прилипшая телом к черному пятну, птица билась и клевала вокруг себя.

– Там, там! – Вадим указал подошедшим в птичью сторону. Он не мог им помочь, ужаснулся снова и снова: он же не может никому и ничем помочь!

Женщина в респираторе и высоких сапогах бросилась на спасение птицы. Вадим беспомощно отошел.

Оглянулся: по дорожке возле отеля невозмутимо продолжала пробежку молодая женщина, чуть дальше, за качелями, пара невозмутимо собирала рапаны.

Вадим вернулся к родной песчаной ложбине. Показалось, у дюны кустарник встал дыбом от ужаса. Через время ощутилось, будто выпил канистру бензина, выдох шел зловонный и плотный, начинала болеть голова.

На пляже прибавлялось людей, а казалось – чаек, лысух, поганок, словно все птицы округи слетались помочь своим. Обрывки разговоров касались мешков, лопат, волонтеров, погибшей рыбы… Черноту решили собирать в мешки, птиц отлавливать в коробки и везти на автомойку, чистить мукой и крахмалом.

Вадим не мог ни махать лопатой, ни прытко ловить птиц, ни долго стоять, отмывая их, и тщетно злился за то, что к этому ужасному моменту не сохранил себя, будто, зная что-то заранее, мог бы отсрочить старость. Неподвижно сидеть под холмом земли ему теперь было невыносимо.

Он пошел дальше от пляжа, от криков и плача, от шороха черного полиэтилена. И показалось: уже во все улицы протянуло химической дрянью, ее набрасывают, качаясь, ветви, ветер переносит едкие пары вместе с клубами сухой листвы. Всюду был простор для теплого и сладкого аромата моря, а теперь сплошной разгул для вони!

Вадим ушел далеко, до каштановой аллеи, остановился посреди нее, уставился на зеленую траву под голыми каштанами, на скрученные невыметенные листья и вдруг почувствовал: тянет нездешним, дует чужой и холодный, словно приезжий ветер.

Беспомощность мучила. Вадим метался по аллее до тех пор, пока не заметил вдруг спящую за кустом собаку. Ее темная морда и две массивные лапы торчали из-под спутанных веток, и, глядя на них, Вадим внезапно что-то придумал.

Домой пошел быстрее обычного, обнаружил, что где-то посеял бутылочку, с которой не расставался последние несколько лет. Шут его знает, выпала на пляже или в пути.

Скоро, скоро в город поедут люди, но не гостями на праздник, как ежелетно, а словно мрачными участниками похорон. Местные могут указать, что у Вадима в саду обычно сдаются комнаты, сколоченные из фанеры. Вадим даже зимой не убирал с железных прутов забора вывеску о сдаче комнат, но сейчас раскрутил ржавую проволоку, державшую ее, унес вывеску в дом. Нельзя к нему теперь.

А может, все получится и не придется никому ехать на похороны?

Вадима не проведешь, он почувствовал за наступающей на берег черной плотью и черный разум. В город пришла темная сущность, и бороться с ней требовалось подобно.

Задернуть в комнатах шторы. Достать из ящика стола старый блокнот с седыми усами древней марли на корешке и язвами на картонной обложке. Найти на желтых страницах нужные слова…

Этот блокнот достался Вадиму от странной соседки. Пока он не овдовел, пока у него в саду на зависть округе все цвело – абрикосы, арбузы с тютиной, все подряд, – та соседка все ходила, колдовала на дом Вадима. Явно имела какую-то силу: придет, попросит чего-то, сахар, картошку, а потом у Вадимовой семьи ни денег, ни съемщиков, ни урожая. Но когда Вадим остался один, соседка его, видимо, жалела, не пакостила, а однажды позвала в дом, дала свой блокнот и попросила подержать у себя, а сама померла. Короче, передала свои умения без ведома.

Вадим полистал блокнот, почитал записи. Он сразу понял, про что эта книжка, но выбросить побоялся. Спрятал, несколько лет не трогал.

Но теперь решил, что происходящее с морем страшнее всего другого, иного выхода нет.

Вадим долго, задумчиво листал блокнот, выбирал нужное. Затем вышел к себе во дворик, побродил, тяжело дыша и закашливаясь, потыкал палкой в темные углы, подобрал с земли чужой, перекинутый через забор бычок, сорвал пару сухих стеблей сорняка, нашел другой мелкий сор.

В доме сложил подобранное в большую миску, добавил осколки пиалы из мусорного ведра, две квитанции ЖКХ с опечатками, выдранную из газеты и смятую комом статью, в которой напечатали сплошную ругань, тетрапак из-под просроченной простокваши, жменю грязи с ковра перед дверью.

Выставив миску в центр комнаты, произнес слова и чиркнул спичкой. Ком со статьей задымил, потом загорелся. Сухие стебли и пластик подмешали к белому черный дым.

Вадим отвернулся, чтобы дать дикой сущности завариться без присмотра, выглянул на посеревшую улицу из окна. Мимо ходили печальные местные и растерянные чужие.

За спиной послышалось жадное чавканье. Вадим обернулся: над угощением двигалась черная лохматая голова, челюсти жевали мусор вместе с затухающим пламенем. Все получилось: посреди комнаты явился пес с мощными лапами, почти овчарка, только в холке на метр повыше. Вадим повел плечами, разгоняя страх.

Когда миска опустела, демон поднял на человека оранжевые глаза. Вадиму они напомнили его огородный физалис, в коробочки которого, как в фонари, поместили свечи.

Он потянулся к черной шее, аккуратно, а затем с восторгом погладил густую шерсть, горячую, будто пес несколько часов провел у камина. Шерсть лежала толстыми прядями, словно давно свалявшаяся, но Вадим разглядел вместо прядей сгоревшие волокна, точно в комьях древесного угля. Рука после шерсти блестела как от золы.

– Мало вам? – спросил пса Вадим. – Ну пойдемте, есть зло повкуснее.

В доме нашлась крепкая веревка, джутовая, крученая, Вадим связал из нее петлю и надел псу на шею, проверил получившийся поводок. Глянул на семейное фото на полке, где за плечами виднелось еще здоровое зеленоватое море. Вышел из дома, дождавшись зимней ранней темноты.

Пес водил носом, но Вадим прочел в записях соседки, что нос псу не компас, «направив гнев, направите его» – обещал блокнот. Вадим всей душой ненавидел черный гной, из-за которого словно створожилось море, и пес послушно сопровождал его к пляжу.

Начать Вадим решил от любимой дюны, стремился сначала спасти ее – как живую, не умеющую убежать.

Пляж, вопреки ожиданиям, к этому часу не опустел. Несколько темных фигур с фонариками на лбу двигались вдоль берега. На песке вместе с черными пятнами чернели горы мусорных пакетов. Пес дернулся к одному из них, и в свете его глаз стало заметно, что черная жижа разъела в полиэтилене дыры и снова сочится в песок.

Вадим оттащил демона за поводок, обратил его морду к себе, стал гладить, пряча от проходящих мимо.

Эти волонтеры ловили птиц, которые в темноте хуже ориентировались и проще попадались в руки. Вот одна вырвалась от человека и кинулась в море, тот бросился за ней в воду, видно: в круге слабого света полетели морские брызги.

Демон нюхал воздух и подрыкивал. Вадим увел его еще дальше, за дюны, и снял петлю.

– Ату! – скомандовал, увидев близко и с новой силой возненавидев черные пятна.

Демон тут же растворился в темноте. Вадим пошел вперед, высматривая пса. Тот несколько раз обернулся: над песком качнулись блуждающие огни.

Когда глаза привыкли, увиделось: демон с аппетитом поднимал с песка черные бляхи, разгрызал, точно куски мяса, дергал пастью, просыпал меж челюстей песок. Одну за одной, одну за одной. Когда казалось: полно, куда еще, – собачье нутро разгоралось подобно печи, внутри вспыхивало пламя, сквозь ребра выстреливали лучи, из ноздрей вываливался дымок, и живот демона опадал, тот принимался насыщаться заново.

Так прошло много часов. Вадим, устав, дожидался пса на дюне, смотрел на далекие желтые луны фонарей набережной, полный месяц колеса обозрения, мигающий иллюминацией, то убывая, то прирастая.

Сжатый узел Вадимовой души чуть ослаб: десятки метров пляжа были очищены, демон жрал начисто, демон был ненасытен. Только под утро он прибежал к хозяйским коленям, пыхнул на них черным дымом, позволил накинуть петлю.

В тусклом раннем свете увиделось, что морда у пса замурзанная, губа с правой стороны челюсти стесана о песок и черные зубы открыто блестят от черной слюны. Пес был бодр, игрив, и Вадим был бодр – его задорила начатая борьба.

– Ишо? Ишо вам? – трепал Вадим зольные уши демона. – Щас найдем!

Выйдя от пляжа к проезжей улице, к остановке, Вадим пошарил взглядом, скомандовал:

– Ату! – направив гнев на переполненную урну. Город пустой, улицы пустые, а урны стоят с горкой и службам до них нет дела!

Демон съел урну в два смежения челюсти. И на пути до улицы Партизанки Соловьяновой исчезло еще пять урн.

Пока Вадим грел себе на плите кашу, черный пес с интересом ходил по комнатам его дома, нюхал углы, оставляя на стенах черные росчерки.

Вадим отвлекся, забыл о нем, а потом выскочил из-за стола, когда увидел торчавшее из демонической пасти трико.

Спасать было поздно, осталась одна штанина, но Вадим заругался:

– Дурья башка!

Потянул трико на себя:

– Не все то зло, что дырявое!

А когда демон разжал пасть, осмотрел обрывок да снова бросил на пол, чего теперь. Пасть заглотила оставшееся.

Демон взял в кольцо еще теплую плиту, заснул и еле заметно задымил ноздрями. Воздух от его присутствия пах солоно, жгуче. Вадим тяжело улегся на диван, прикинул, сколько метров пляжа смогут очистить люди и сколько придется выгуливать званого зверя. Паре сотен метров сегодня вернули прежний вид, но проблема могла растянуться на тысячи километров.

Включенное радио заговорило хрипло и бегло, объясняли причину разлива, девять тысяч тонн, да какая теперь уж разница из-за чего!

Плохо дело, плохо. Хотел бы Вадим ошибиться с прогнозом, хотел бы невозможного, пусть утром со всех городов приедут спасатели, аварийщики, ученые, вычерпают все по науке, специальной техникой, промоют песок в центрифугах, просеют, обеззаразят воду, все живое спасут.

Демон всхрапнул во сне, скрипнул угольным хвостом.

Вадим посмотрел на него и встал, перепрятал надежнее колдовской блокнот: вдруг пес сочтет рваную обложку и мятые страницы подходящей закуской, подобно драному трико, которое Вадим вовсе не ненавидел.

Они проспали весь день. Вечером Вадим проснулся от горячего дыхания у плеча, тут же собачий нос обжег кожу.

В сумерках снова пошли на пляж. Гуще темнело. Лампы иллюминации горели тускло, мерцали и гудели, словно готовились перегореть. Солнце, надышавшись едких паров, обморочно заваливалось за море, и черные пятна на песке в его свете насмешливо блестели.

На песке теперь стояли зеленые и белые мешки. По берегу ходил сильный ветер. Море несло большие волны, и пена на жирных гребнях напоминала белые пакеты, свернутые в жгуты.

Вадим прошел мимо любимой дюны, отвернувшись в сторону, словно ему было стыдно смотреть ей в глаза. Вышел к воде и чуть не зарычал по-собачьи, чуть не завыл: песок был снова усеян черными струпьями! За утро и день волны нанесли на берег новую порцию черной дряни, и, казалось, даже больше, чем прежде.

Демон задергался, еле дал стянуть веревку, побежал по пятнам, прилипая лапами и отдергивая их, осыпаясь угольной крошкой и пылью. Он пробежал мимо двух людей в синих плащах-дождевиках.

Один комбинезон сказал другому женским голосом:

– Мне вчера показалось, что эта собака светится, прикинь.

– Надо респиратор плотнее, – посоветовал второй.

Демон снова надолго исчез из виду. Иногда среди волонтерских желтых фонариков мелькал рыжий огненный физалис. Но никто не пугался, скорее пытались заботиться, ласково гнали: «Беги отсюда! Не надо тут!»

«Надо, надо», – шептал Вадим, опершись на сухое дерево. Пятна поглощал демон, но Вадиму чувствовалось, что лично он помогает родному морю.

Вытекшее из волонтерских мешков снова уйдет в песок, а съеденное демоном исчезнет навсегда. И пусть не сегодня, не завтра, но однажды пес уничтожит пришедшую черноту.

Следующим вечером на пляже обнаружилось несколько тракторов с ослепляющими прожекторами. Под серым волокнистым небом они собирали уникальный местный песок в ковши и скидывали в кузова красных КамАЗов, чтобы те увезли его в неизвестность.

Вадим остался возле своей дюны, присев на коврик-пенку. Песок забыл его, оказался холодным и влажным. Демон вырвался и потерялся в темноте и рыке техники. Что же победит: тьма природная, живая, или техногенная чернота, порожденная человеком? И Вадим отвечал сам себе: природа в итоге всегда побеждает человека, заживают травой шрамы старых рельсов, деревья прорастают сквозь брошенные дома, на свежем воздухе со временем распадается любой яд. Природа победит.

Около полуночи на очищенный участок пляжа заехало несколько дорогих машин. Вылезшие из них спешно встали в кучку, подняли флаг с логотипом, показательно сфотографировались и, сев обратно в машины, быстренько укатили.

Вадим разозлился – даже не на то, что эти присваивают чужой труд, было обидно, что у этой кучки уродов остаются незанятыми пять пар свободных рук! Вот бы каким наговором их заставить работать… Вадим вовремя заметил, как демон медленно повернулся в сторону укативших машин, спохватился, перенаправил гнев.

– Ату мешки! Ату черный гной!

Пес глотал черные бляхи, а Вадиму казалось, что они оказываются внутри него самого – так жгло внутри, такая разъедала злость! Так хотелось перевыполнить норму добра заместо всех этих показушников и лентяев, опустить вселенскую чашу весов с добром ниже чаши зла… Вадим не придумал ничего лучше, чем скомандовать демону по пути домой: «Ату!» – и указать на две ненавистные лавочки возле Анапки.

Да, и эти лавочки – рассадник зла! Не будет больше места для пьяных сабантуев! Огромная песья пасть разжевала доски словно кости, разгрызла кружево чугуна. Песья утроба вспыхнула и осветила пустой асфальт.

Вадим оглянулся – его словно закружило чувство восторга, – увидел в конце ряда палаток с пляжными тряпками и сувенирами старый пивной киоск.

– Ату! – скомандовал демону.

Сам отвернулся, сжался от скрежета. Пес разгрыз металлический киоск словно картонную коробку с пирожными. Вдруг подбежал хозяин киоска, округлый, опухший мужик, заспанный и помятый, сначала кричал обвинительно и зло, а увидев демона, испуганно заскулил, убежал, пару раз запнувшись о свои же сланцы.

От груды разорванного металла пахучими струйками катилось пиво. Кроме них, через пару минут на месте ничего не осталось: ни металла, ни стекол, ни обрывков выцветшей вывески.

Вадим накинул петлю на пса и оттащил от пивной лужи, которую тот с аппетитом лакал. Вернувшись домой, не смог заснуть. Наблюдал, как спящий у плиты пьяный демон дергает лапами в своем демоническом сне.

Вадиму же казалось, что на еду и сон теряется драгоценное время. Нужно быть на пляже чаще, всегда, до окончательной чистоты. И пусть все увидят демона – от всеобщего внимания он не потеряет способности пожирать зло. Когда все закончится, люди поймут, что он – пугающий, иноприродный – все делал только на пользу…

И снова нужно перепрятать блокнот. Важно всегда иметь отходные пути, важно все контролировать. Вадим перепрятал блокнот, несколько часов провел в нервной дреме, а после полудня не выдержал – попытался разбудить пса. Тот обдал горячим дыханием, но не проснулся. Вадим поискал для него что-нибудь вкусное: заметил, что ботинки, в которых он ходил по пляжу, от черной жижи осклизли, подошвы их деформировались. Вспыхнул приступ гнева по этому поводу, Вадим скорее сунул ботинки к демону ближе. Тот повел носом, открыл глаза, поднял морду, начал грызть поставленные рядом ботинки.

Перед тем как вернуться к морю, нынче, прямо посреди дня, Вадим завязал демону оранжевые глаза.

Проходя мимо места, где стоял киоск, глянул на пенную лужу: она уже высохла, не оставив даже пятна. Повел пса дальше, свернул к центральному пляжу.

Море по-прежнему мучилось, волны накатывали со звуком выплеска из поломойного ведра. Мерещилось, что и небо опаршивело серыми пятнами-облаками.

У центрального выхода на пляж посреди светлого песчаного поля уже темнела новогодняя елка. Верхушка ее качалась от сильного ветра, в ветках хрустели пластиковые шары.

Немногочисленные волонтеры уже приспособили для чистки песка вроде сеялок – распорок с сеткой, через которую протирали брошенную лопатой горсть песка. Они поднимали лопаты с песком, оставляя на коже берега щедрины и оспины, уже не черные, но больные. Так всегда: сойдут струпья, но долго будут рубцы.

Серое небо отражалось в черной жиже, та прикидывалась голубой, пыталась заменить, отнять море.

Демон впервые залаял. Вадим нагнал его и увидел черную тушу погибшего дельфина. Труп блестел плотной чернотой, застившей дыхала и глаза. Дельфин выглядел как горелая резиновая игрушка.

– Пожалуйста, ату, – попросил Вадим. И демон заглотил дельфина целиком как мелкую шпротину.

За елкой толпился народ. Вадим выпустил из руки моток веревки, оставив демона на длинном поводке, сам подошел к толпе.

Напротив людей в белых выпачканных комбинезонах стояли чистенькие чиновники, из воротов их дорогих курток торчали белые воротнички.

– Нам кто-нибудь поможет? – спрашивала одна из девушек. Она перебивала отвечающего, не давала оправдываться, требовала людей, технику, принимать какие-то меры.

Вадим рассмотрел лицо того, с кем девушка говорила, – оно задирало нос вверх, имело замороженные глазки, смеялось. Губы этого лица шевелились медленно, отвечали все какими-то увертками, чепухой не по делу, вещали про вред волонтерского целлофана для фауны.

Вадим отпрянул от толпы в сторону, но все не мог уйти далеко, чувствовал, как перенаправляется его ненависть – ее черное облако приклеивается к обладателю смеющегося лица словно побережная жижа.

Отвлечься, взглянуть на море. Чернота, чернота, черное, черное. Отвлечься, посмотреть на небо. Черное. Елка – черная, люди – черные, будущее – черное.

Демон зашелся сухим лаем.

Когда чиновники расселись по машинам за воротами парка и машины вальяжно тронулись с места, Вадим влажными руками снял с демона петлю, сказал ему онемевшими губами: «Ату!»

И демон сорвался с места, полетел вслед за машинами черным пушечным ядром.

Вадим в ту же секунду захотел его остановить, отозвать, вернуть. Но гнев на чиновника внутри него все еще был сильнее всякого страха, Вадим ничего не мог с собою поделать. Черная жижа попала в его нутро, завоняла, зажгла.

Потеряв счет времени, он долго, хаотично шатался по грязному пляжу, придумывал слова для отмены содеянного и в то же время отгонял любую мысль о нем.

– Теперь даже не напиться! – сетовали мужики, идущие со стороны площади, где еще недавно стоял пивной киоск. На местах сожранных урн летали обертки от мороженого и валялись раскрытые сигаретные пачки.

В парке, как раз под колесом обозрения, которое почему-то в этот раз не светилось, с Вадимом поравнялась женщина в красной ветровке. Она опиралась на короткую палку. Вадим вспомнил, что та редко выходит на улицу. А выйдя, дойти и посидеть может только на той съеденной лавке возле мостика через Анапку. Вадиму вдруг страшными и рычащими показались на парковых декорациях пенопластовые слоны, бетонные фазаны, пластиковые змеи.

Когда на город упала ночь, Вадим прекрасно все увидел во мраке, пошел как здоровый, почти побежал.

Окружающая темнота казалась Вадиму оглушающей, будто над его головой наконец вспыхнула и потухла та самая лампочка. Вадим ясно ощутил, как сложная смесь не то страха, не то отчаяния переплавляется внутри него в ненависть, обращенную на себя самого.

И тонкой подложкой под ненавистью, ковриком-пенкой, появился страх: представилось, как в эту минуту к дому грузным галопом возвращается демон, познавший вкус гадкого человека.

Вадим закрыл ворота, ставни и дверь, рассмеялся: что все это демону после черной жижи, чугуна и железа? И вот уже рычание за окном, и вот уже лай – звук такой, словно загибают профлист или ломают дуб, в нем сплавляются скрежет и скрип, громадные, злые, необъятные скрежет и скрип.

Хромая, Вадим заметался по дому, бросился искать блокнот со словами возврата, и мигал свет, и сердце готово было перегореть, и блокнот никак не удавалось найти.

Стук пулевого ливня вдруг оборвался, сменился грохотом. Земля вздрогнула и ушла из-под ног. Мал полетел вниз, вертясь среди досок, веток, песка. Песчаная крупа царапала лицо, проходилась по коже наждачным листом. Треск, свист, удар всем телом о землю. Перед глазницами противогаза клубилась тьма. Сверху сыпалось. Шелестел песок, снова и снова обваливаясь. Стрекот и гул орудий остались где-то наверху: бой продолжался. Краем сознания представилось: танки, рокоча, проходят две линии окопов, спрятавшиеся там солдаты начинают бросать вслед связки гранат – верно, сзади эти махины куда уязвимее! Взрыв, взрыв! Только бы какая железная громада не провалилась сюда же…

Мал потерял сознание.

Когда очнулся, тьма уже туманилась светом: взвесь оседала. Воздух, вышибленный из легких падением, вернулся, Мал смог углубить вдохи.

Над головой проступил круг света, побелел. Мимо протянулось несколько теней. Затем появился звук: где-то рядом шелестел не то порванный кислородный шланг, не то скудный ручей.

– Вода! – сел на месте Мал.

Он стащил противогаз, протянув ремни по разодранной коже. В пещере висела духота, сладковато пахнущая гнилым мясом. Мал огляделся и вдруг замер на полувдохе.

Он сидел на песчаном дне просторной пещеры. В дальней стене чернел округлый ход. Сверху, под самым сводом, белела дыра обвала: в ней виднелись серо-бурые пылевые тучи. Под обвалом, ровно под тусклым лучом полуденного солнца, высились три горки кожистых яиц, ядрено-желтых матовых овалов, напоминающих вареные желтки.

Только Мал сел – над овалами появились три скалящиеся морды жахов, разинули пасти. Две пасти зашипели, а третья высоко завыла. Значит, то были не ручей и не шланг…

«Это ослицы, это словно просто ослицы…» – успокаивал себя Мал. Когда-то его отряду пригоняли двух жахов для упряжи, но их обоих при первом же обстреле зацепили, толком и не успели попользовать.

Из-за спины Мала вышло еще одно существо, темнее, крупнее, согнуло колесом спину, расправив ряд длинных шипов. Самец жаха действительно напоминал осла, вставшего на дыбы: вытянутая морда, задние мускулистые, словно распухшие ноги, передние лапы короткие – и на всех четырех острые кинжаловидные когти. Песок под ним хрустел.

– Твой гарем, значит…

Мал медленно попятился, не вставая. Толкнувшись спиной в преграду, обернулся.

Позади лежало тело. Черты лица солдата терялись среди пастозной темной крови. Шинель тянулась по телу лоскутами. Между ними чуть ниже грудной клетки виднелся ромб бледной кожи, в его центре – черная дыра пулевого отверстия.

Мал сделал медленные глубокие вдох и выдох, а затем, под громкое завывание одной из жахинь, обыскал тело: при нем не было ни винтовки, ни гранат, ни пищи, только ранец с баллонами.

Воющая жахиня начала беспокойно клацать зубами. Мал увидел: рядом с ней валяется переломленная, как через колено, ржавая винтовка; лезвие штык-ножа при падении, видимо, кокнуло скорлупу одного яйца. Не сильно, но до крупной трещины, из которой густой каплей потянулась зеленая слизь. Теперь у воющей оставалось два яйца из трех – или вот-вот должно было остаться два.

А Мал ведь мог помочь. Когда-то мать научила его сохранять жизнь будущему цыпленку в маленьком домашнем инкубаторе: чинить треснутые скорлупки. Есть особенно было нечего: хочешь выжить – держи на счету каждую мелочь.

Вой стал сильнее и тоньше. Малу стало жалко жахиню-мать и этого, круглого, – дите все-таки. Он снял ранец и, порывшись, выудил из него огарок свечи, поднялся.

Самец настороженно прошагал мимо, встал между Малом и выводком. Тогда Мал увидел, что черное чешуйчатое туловище его перетягивают ремни нескольких поясных сумок – ремни пыльные, драные, короба сумок дырявые, старые, но в одном, кажется, что-то было: в дыре нет-нет да и показывался кусок зеленого металла.

Жах вдруг разинул пасть – круглое отверстие с шестью клыками и нижней подвижной мягкой губой; пахну́ло тухлой горечью. Хвост с тремя жухлыми ломаными концами ударил по песку, взметнув горсть. И самки тут же повторили за самцом, забили хвостами по песчаным стенам. Песок застучал дождем по желтой скорлупе и черной сухой чешуе.

– Спокойно, – проговорил Мал. Хотя осознавал, что твари не понимают его языка. Может, понимают интонацию?

– Спокойно, – повторил он спокойно и мягко. – Я хочу помочь.

Он зажег свечу одной из двух последних спичек. Существа притихли и отпрянули от огня. Мал медленно подошел к треснутому яйцу, потянул к нему руку. Жахи зашипели на Мала, но не приблизились.

Он поднял свечу повыше, чтобы горячие капли парафина не «сварили» под собой яйцо. Точечно закапал трещину в скорлупе, подождал, пока лужицы из прозрачных станут желтыми, аккуратно вернул яйцо на место. Поднял с песка отломанный штык-нож, приклад. Отошел подальше, там спрятал части винтовки в ранец.

Самец покачался на мускулистых ногах: движение напомнило детское выражение радости. Он прохрустел по песку мимо груд яиц туда-обратно, словно проверяя, все ли теперь в порядке. Самки вернулись к своим кладкам.

Тишина провисела недолго. Вскоре одна из самок зашипела, завыла. Одинокий вой сменился шипением всех трех жахинь. Они стали поворачивать головы за самцом, громче и громче клацать зубами, словно прося.

Тогда жах подошел к черному кому, бывшему недавно солдатом, и почти нежно поднял его тело за голову. Лямки массивного ранца под тяжестью баллонов опали по его рукавам. Мал хватанул за одну из них, подтащил рюкзак к себе, кинулся с ним в сторону. Прижав к себе короб, уставился на жаха.

Тот запрокинул морду, а затем с силой шлепнул мертвое тело о песок, отрывая от него голову. Самки потянулись вперед, одобрительно закивали. Самец разжал челюсти и резким движением катнул голову в сторону самок. Голова остановилась, вперилась в свод норы черными глазницами. Острые зубы тут же раскусили ее с сочным «крак».

Мал решил использовать время. Пока едят первого, он, второй, может рискнуть выбраться. Он быстро перекрутил чужие, чуть более полные баллоны на свой ранец – аппарат замкнутого дыхания, без которого на поверхности было непросто, – натянул его на плечи и осторожно пошел к ходу в дальней стене.

Жахи увлеклись предобеденной игрой: самец разделывал, самки игрались кусками, не торопясь ели порции. Они не заметили побега Мала.

Мал бросился в соседнюю полость пещеры, но она оказалась совсем неглубокой, а главное – замкнутой. Позади раздавалось жадное чавканье.

Мал вернулся назад, попробовал влезть вверх по стене, держась за торчащие корни, но ранец тянул вниз, а появиться на поверхности без него – значило умереть несколькими днями позже.

Оставалось уйти в дальний угол дальней пещеры и надеяться протянуть подольше.

В темноте Мал прислонился спиной к песчаной стене. Просидел так некоторое время, а потом услышал приближающийся хруст. В проеме появился самец, в зубах он держал обессиленно согнутую в локте мужскую руку. Мал сглотнул.

Жах качнулся на лапах, дернул мордой и, подкинув, бросил кусок к ногам Мала. Издал высокий звук и ушел.

Мал посмотрел на руку с ладонью-корытцем. Эта благодарность за починку яйца уже не кровила, только тонко пахла сладким и горьким одновременно. Рука была совсем молодая, наверняка принадлежала такому же, как Мал, пареньку, внезапно призванному на эту чужую, далекую землю, наполнившуюся после начала военных действий стаями жахов. Он хоть умер в бою.

Мал закрыл глаза. Так, кроме черноты и жадного далекого чавканья, в мире не оставалось более ничего. И так было еще хуже. Мал понимал: явно будет следующим. Просто чуть позже. Этот в обед, он – в ужин. Все по законам жизни, ведь голод не тетка.

Мал почувствовал, что сам невероятно голоден. Он сел на песок, выставил перед собой ранец. Отвернувшись от чужой руки, достал из ранца холщовый мешочек, вытряс из него на ладонь горстку проса и два шарика курта. Сухой творог растаял во рту за считаные секунды, лишь раздразнил, наполнил рот кислой вязкой слюной. Мал съел просо по зернышку, все пятнадцать крупинок, но, конечно же, голод не заглушил.

Несколько раз с ужасом и отвращением подумалось, что рука мертвому солдату больше не пригодится, а Малу может позволить выжить. Подумалось, подумалось, вспомнилось про редкие случаи каннибализма, слухи о которых доходили до подразделения Мала. Иногда обстоятельства вынуждают – подумалось.

Он держался сколько мог. А потом… Насобирав сухих корней и веток, Мал развел костер последней спичкой. Дым потянулся по стене в проем хода, к круглому обвалу в своде норы.

Человечина оказалась жилистой, жесткой и, как поговаривали, похожей на мясо дикой овцы, которую пасли в горах и кормили грибами. Самое яркое впечатление – солоно. Сразу по завершении трапезы Мал испытал эйфорию: неуместное удовольствие, беспричинное, казалось бы, чувство благополучия и счастья.

Одурманенный, потерявший всякий страх, Мал вышел в освещенную полость норы: помнил, что в сумке на черном туловище что-то было, вдруг фляга с водой?

Жахи, наевшись, оставили от парня в шинели лишь фрагменты – позвоночный столб с парой ребер и таз с левой ногой. К мокрым от крови костям налип крупный желтый песок. Сейчас сытые жахи спокойно лежали возле яиц, скрестив и поджав черные лапы.

Увидев кости, Мал уронил голову на грудь, зажмурил глаза: он ведь сделал с чужой рукой то же самое. Открыв глаза, заметил: возле носка сапога лежал прямоугольник книги в кожаной черной обложке с железными застежками, в центре виднелся подстертый крест. Выходит, парень был верующим.

Мал поднял книгу, пролистал, а потом решил похоронить парня как полагается, по традиции, в благодарность за полученные силы.

Стоило коснуться костей, одна из самок зашипела.

Мал зашипел в ответ, подняв окровавленные губы.

В абсолютной прострации он оттащил скелет пехотинца к стене. Разрубая тяжелый влажный песок, вырыл углубление в стене норы. Он понимал, что жахи раскопают могилу, как только проголодаются. Но Малу нужно было похоронить парня!

Затащил скелет в песчаную нишу, вогнал между ребер штык и приклад сломанной винтовки, зафиксировав солдата. Потом долго закапывал могилу, прихлопывая влажные горсти.

Жахи лежали тихо, как домашние коты. Лениво наблюдали за действиями Мала, вяло поворачивали головы.

Закончив, Мал вдруг обернулся и совершенно спокойно шагнул к жаху, дернул с него явно не пустую поясную сумку. Самец зашипел, но совсем тихо. Мал оказался прав: в сумке нашлась фляга какого-то пойла с едким ягодно-спиртовым запахом и даже, немыслимо, сигареты!

Вот что не ожидалось никак: вечер, дымящая сигарета, обжигающие глотки неизвестно сколько настаивавшегося во фляге посреди кожистой жаховой спины алкоголя. Мал не чувствовал ничего: страх помножился на горе, переплелся с отвращением, стыдом и ужасом, а там и перешел в тихое, горячее ничто.

«Жил-был без бабушки черненький ослик…» – затянул Мал старую-старую песню, думая, что напоследок. Стены норы отражали звук: выходило громко, гулко, душевно. «Бабушка ослика очень любила…»

Самец приподнял морду, и казалось, сейчас тоже завоет как пес. Но не получалось: раскрывал пасть, а звук не шел.

Только село солнце, в темноте заклацали самки. Мал скорее угадывал, чем ясно видел, как жахини просительно потянули головы, требуя разделать для них нового человека.

Малу нечем было бороться против жахов, Мал не хотел, не мог.

Самец зашипел на самок, громче, еще громче, споря, стараясь перешипеть.

– Да ладно, друг, – проговорил пьяный Мал, – я все понимаю, тебе нужно кормить семью…

Жахи спорили. Затем завязалась драка: было четко слышно, как раскрытые пасти затыкаются попавшей на зубы плотью.

Мал встал, пьяно покачнулся. Жахи вертелись визжащей грудой из стороны в сторону, но Мал все равно услышал сквозь шум: где-то наверху, рядом с дырой в потолке, сейчас заштопанной черным ночным небом, явственно зазвучали человеческие крики.

Мал поднял голову и в этот момент получил удар тяжелым хвостом по виску. Тьма стала непроглядно черной и зазвенела.

Очнулся посреди туманного светлого утра. Выжил, он выжил? Его вытащили?

Шел мелкий дождь. Мал лежал, глядя в серо-рыжее небо, на скрипучей телеге посреди груды раненых. Телега качалась, жестко переваливаясь на рытвинах и ямах.

Мал сел, проморгался, ощупал лицо. На него надели противогаз, но криво, больно. Попытался отряхнуть сырое сукно шинели от песка, но лишь вымазал руки. Стукнул по карманам – флягу забрали.

Телега Мала тащилась через мокрое поле пожелтевшего ковыля последней в веренице. Каждую везла пара чешуйчатых монстров, похожих на ослов, каждую пару подгоняли железным прутом. От крюка, приваренного к кузову крайней телеги, тянулась крупная цепь, на ней за телегой шла цепочка нагруженных жахов, подхваченных за шеи петлями этой цепи. Все темные, все самцы.

Где-то впереди играла губная гармошка.

Вскоре остановились на ночлег. В накануне взятых чужих блиндажах все было иначе – окопы укреплены матами из хвороста, листами железа; ровные, аккуратные, не окопы, настоящие крепости! Прячась за такими твердынями, враги считали себя в полной безопасности, но зря.

Ночью Мал сидел у костра вместе с другими, скинув ненадолго противогаз и покашливая от едкого воздуха. Давясь от голода скудным ужином, он вдруг остановился взглядом на руке молодого солдата, плече и локте, движущихся в сером рукаве, затем на солдатской кисти с длинными обмороженными пальцами… Солоно, на вкус как телятина. Откуда помнилось, какая на вкус телятина? Жестко, солоно, солоно и жестко. Мал выплюнул хлеб, который жевал, закашлялся, отставил миску и, дрожа, ушел глубже в блиндаж. Там лег на нары, накрылся снятой сырой шинелью, отвернулся к дощатой стене.

Совсем близко, за пахучими досками и холодной землей, выли пленные жахи. Малу тоже хотелось выть, как побитой собаке, которой не сорваться с цепи.

Он долго лежал, слушая вой и решаясь. Когда в блиндаже все улеглись, а потом заснули, он поднялся, поправил противогаз и тихо вышел.

Шелестел невидимый в темноте дождь. Жахи лежали за черным веером веток кустарника. Хвосты некоторых медленно гладили голую землю.

Мал нашел существо с темной кожей, тело которого обвивали ремни поясных сумок, стал вертеть его карабин, снимая с цепи. Жах встал на лапы. Тут же повставали еще несколько. К тем другим не стоило и подходить: дикие, необъезженные, они могли запросто отхватить конечность. А этот… Этого захотелось спасти.

Мал боялся, что существа завоют, привлекут внимание и задуманное сорвется. Но они молчали.

– Давай! – махнул Мал рукой жаху на степь. – Давай, иди!

Малу хотелось, чтобы кто-то отпустил просто жить и его самого. Пусть шипит жена, пока они ждут рождения тройни, пусть иногда сыплются стены ветхого дома, но все равно то – жизнь.

Мал вернулся в блиндаж. Шелестел невидимый дождь. Выли пленные побитые жахи.

Плацкартный вагон шел ровно и тихо, на скорости начинал ритмично поскрипывать всем своим новым пластиком и старым железом. Надежда ехала на нижней боковой полке одна, без верхнего соседа. Округлая, грузная, она с трудом скручивала утрами поролоновый язык матраса, поднимала складной столик и так сидела до вечера, уже два дня.

Южный город, в который шел поезд, Надежде смутно помнился: бывала в юности. Ладони вспоминали теплые шарики разноцветной алычи сортов «Гек» и «Путешественница». Перед глазами плыли со скоростью неспешного шага знаменитые мозаики из переходов под главными улицами.

На одной – она видала задорного Буратино, на другой – многодетное катание на санках у подножия свежепостроенных панелек. Третья виденная мозаика была про шахтера над грудой блестящего угольного чернослива, всё мерещилось, как сизо-голубая мгла чешской кафельной плитки сходится над его головой.

И еще одна мозаика помнилась: с молодыми семьями. У одной пары на руках ребенок в красном конверте, и они вот-вот опустят его в красный гроб коляски…

Надежда перед похоронами заставила вскрыть цинковый гроб, но вместо сына увидела внутри сухую зернистую землю, насыпанную по весу тела. Разрыла бурые зерна, сшитые желтыми корнями, но Кирилла в гробу не нашла и теперь ехала искать на юг.

Надежда была такой человек: всю жизнь проверяла, имеет ли право быть. В детстве спрашивала саму себя, сколько шагов до столба, сколько ступеней на встреченной лестнице, тут же бросалась шагать и считать, часто угадывала. Когда выросла, стала раз в неделю брать лотерейный билет, бумажный, что подороже, или маленький моментальный, часто выигрывала по сто-двести рублей. Такая долька удачи как бы подтверждала нахождение в нужном месте в нужное время.

За окном вагона, если прислониться спиной к пластиковой стенке и чуть сползти, виднелись одни сплошные провода, черные ленты, перекрывающие небо, пугали.

Сына – Надежда считала – тоже выиграла. Кирилл у нее спокойный, смышленый, вырос высокий, светленький, в бывшего мужа, – и волосы светлые, и бровки, и глаза, по кромке волос как выгоревшая белая полоса даже… Брови вечно хмурит как от солнца, щурит глаза… У него несколько родинок на лице и постоянно прыщики, которых стесняется…

За окном вагона мелькали столбы, но Надежда не видела их.

Под Новый год Кириллу стукнуло восемнадцать, а в армию все не звали. Он сам туда пошел, без повестки, вроде «раньше пойду, раньше вернусь», хотя Надежда считала, что лучше б весной.

Попрощались фразой «Вся слива тебе!», принятой в их доме вместо «Счастливо тебе!». Вспомнилось об этом и снова вспомнилось про сливу, про «Гек» и «Путешественницу», про желтую и красно-фиолетовую, про нотки персика и сладость банана…

Кирилл ушел и не возвращается.

По телефону сообщил, что попал в разведку. Надежда заметила, что и дедушка Кирилла был разведчиком, значит, так Богу угодно.

Потом сын позвонил, сказал, что поедут на учения, нужно что-то подписать «для учений». Надежда мечтала: после этих учений, летом, приедет к сыну, он от летнего солнца обычно беленький-беленький, купит его любимых вкусностей из «макдака», огромный торт, фруктов столько, чтобы всем вокруг Кирилла хватило, на холода передаст носки теплые, стельки, перчатки…

За окном вагона волновался желтый рапсовый ковер, цветки точно ворсинки склонялись и поднимались, но Надежда видела мало – желтое пятно.

Перед учениями сын предупредил: несколько недель не будет связи.

Потом, месяца через два, на связь вышло министерство, сообщили, что Кирилл в плену, потом еще раз позвонили: нет, пропал без вести. И опять: то в плену, то пропал, в сводках погибших нет.

В июне прислали землю с родной фамилией.

За окном поезда меж зеленых берегов петляли блестящие змеи речек, но Надежда не видела их, разве что зеленое полотно перед мутным взглядом рвалось серыми швами.

Взгляд опускался вместе с головой, и рельсовая параллельная колея бежала так близко, но всегда на расстоянии. Бесконечная дорога – как бесконечные поиски…

Надежда искала информацию в интернете, сначала в официальных местах, потом стала у матерей – они искали неутомимо. И Надежда искала, просматривала списки и фото, все это опосредованное, далекое. Потом купила билет на юг, решив на месте искать Кирилла, среди погибших и живых. Она, конечно, была уверена, что живой.

В вагоне шли разговоры всё о мужчинах. Эта откармливала сына в армию, не проходил по весу. Эта ходила с мужем на работу, сторожила, чтобы не пил. Третья держала у себя мужнин телефон, и если звонила женщина, то сбрасывала. Четвертая убеждала, что мужчин нужно оберегать, но брать в руки и воспитывать.

Мужской голос в последнем купе рассказывал соседям, как привез сослуживцу конскую колбасу: «А он мне: откуда знаешь, русские же не знают! А я ему: мы знаем, мы раша-казаша!»

Для Надежды единственным мужчиной в жизни был Кирилл: отца уже не было, мужа уже не было.

Она поднялась с жесткой полки, чтобы размять затекшие ноги и занывшую спину. Она всегда была плотной, с детства, но почти всегда энергичность позволяла ей носить вес бодро, с завидной жизнерадостностью, и в этом году она словно впервые его заметила. Теперь ей всегда казалось, что она носит с собой свой возраст, пять десятков, как набитый рыночный пакет в пятьдесят килограмм. Раньше она его не таскала, а теперь дали в руки – неси.

Побрела медленно по вагонному проходу, останавливаясь, нагревая руками холодные поручни.

Одно из плацкартных купе занимали женщины в черных платках и одеждах. Они сидели плотно, будто поддерживая друг друга плечами, не сразу вышло их сосчитать (семеро), по очереди делились.

– …Сестра его поняла неладное. И копия паспорта чужая, и фамилия на самом гробе: «Смирнов», а не «Смурнов», фамилия с ошибкой, инициалы другие, «И. В.». Она сказала вскрывать, а там чужой человек. Даже телосложение чужое, понимаете? Мальчик там лежал худенький, молодой.

– …Его ребята, кто из плена, сказали, что мой подорвал себя гранатой, чтобы не взяли.

– …А в гробу только парадная форма, без человека!

– …Много внуков мне обещал…

Надежда прошла в одну сторону, в другую, медленно, забыв про ноги, послушала женщин, порассматривала их незаметно: один брошенный взгляд – одно лицо, обрамленное черным.

Одна совсем молодая, глаза, просоленные слезами, посветлевшие, как ядрено-зеленые огурцы, потускневшие после пары недель засолки в банке. У другой глаза тяжелые, черные, сама массивная, шире Надежды в плечах, в ней чувствуется энергия, не зря она в спортивном платье с капюшоном. И было в ней что-то от железобетонной Родины-матери. Еще одна – подняла лицо, показала тонкие яркие красные губы, на бледном лице они смотрелись страшно…

И остальные – все обычные женщины, матери и жены.

А если бы они глянули на Надежду? Наверное, как многие, в первую очередь увидели бы ее очки, а за ними кажущиеся маленькими-маленькими глаза. А у Кирилла глаза большие, красивые…

Женщина-скульптура рассказывала:

– Ему позвонили с военкомата, сказали про приписное и чтобы прямо сейчас явился к ним. И мы вместе поехали. Он вышел, говорит: «У меня есть два дня на сборы». Он, естественно, по всем требованиям подходил… И специальность – командир стрелкового отряда…

– Поищем, поищем, – заверила ее седая женщина, стрижка которой напоминала надетый на голову мультяшный цветок колокольчика.

С теми, кто искал, Надежда говорила на одном языке. Она подошла к женщинам, рассказала про Кирилла разное невпопад. Сказала: «Давайте вместе искать».

– Мы не искать едем, – сказала Колокольчик. – Вызволять их.

– Из-за ленточки? – не удивилась Надежда.

– Из-под земли.

Надежда не верила ни в ад, ни в рай, но рассудила: нужно и там поискать. Она верила: Кирилл живой, он не под землей, а на земле ждет, пока мама найдет его. Но решила: «Схожу под землю и скажу победно: нет моего сына среди мертвых, назло всем плохим новостям и звонкам схожу!»

Женщины еще плотнее сдвинулись, притянули Надежду к себе. Она сама не поняла, как уместилась рядом, но села и молча стала слушать.

Женщина с красными губами протянула Надежде головную черную повязку, но она не взяла.

Ее спросили:

– Есть монеты с собой? Чтобы место купить.

Подсказали: «Надо много монет!»

Надежда пошла по вагонам, выпрашивая мелочь. Просто так не давали. Приходилось за горстку в двадцать-сорок рублей отдавать крупные бумажные купюры. Набрался полный карман, пересчитывала – сбивалась, где-то к четырем сотням.

– Утром будем сходить, – предупредила Колокольчик, попросила заранее собрать вещи, сдать постель и эржедэшный стакан.

Надежда посмотрела список станций на двери у туалета: не поняла, почему нужно сходить именно здесь, но ей самой уже не терпелось выйти и делать хоть что-то.

Женская толпа сошла с поезда рано утром возле голубенького одноэтажного вокзала. Типичный маленький городок: дома-магазины-КДЦ.

Надежда воспринимала себя и женщин как единое целое, думала: это как если бы меня одной было много!

Сели в пыльный пазик, поехали по сонным улицам от многоэтажек к хрущевкам, от них – к кирпичным двухэтажкам, частным домам, потом вовсе – к избушкам.

Вышли у пыльного ящика остановки, пошли по сельской улице. Зелень забирала дома. Жадно, закрывая хаотичным кленом, кустами.

Шли мимо выгоревших заборов, косых столбов, огородов за сеткой. Возле ровно засаженных и облагороженных сразу думалось: есть мужчина в доме, как уберегли?

Встречные псы печеночного окраса лаяли рвано, одни – словно кусая горячую пустоту, другие – будто откусывая, третьи зло рвали воздух. На светлых собачьих мордах чернели брови, как накрасили.

Блеяли овцы, а казалось, ржут пьяные чужие мужики. Птицы пели неестественно, как глиняные свистульки.

Дорожку все плотнее обступала бандитской шайкой высокая агрессивная трава с колючими стеблями, жгучими листьями, шипами, иголками. Прошлогодняя – черствая от сухости, новогодняя – жесткая и острая.

Пахло окружающее душно и сладко, стрекотало многоголосо, как живое.

Набрели на ржавую стелу с веером колосьев и коровьей головой. Да, подтвердила красногубая, все тут было когда-то: и зерноток, и пилорама, но все умерло.

После стелы стали пробираться по заросшей дороге.

Надежда шла тяжело, чувствовала, что раскраснелась от утомления. Ступни распухли и обувь давила. Полные бедра терлись друг о друга под юбкой, надо было натягивать брюки, но в такую жару?

Неказистая одежда Надежды на фоне чужой черной казалась праздничной. И пусть – она идет за хорошими новостями!

Вереница женщин в черном пряталась за белыми цветами. Высокие травы бросали цветочные гроздья прямо под нос, густая сладость превращалась в горечь.

За березами виднелись брошенные крепкие дома с резными салфетками-ставнями. От палящего солнца бревна мерещились белыми.

Солнце поднялось. Зазвенела адская жара.

Шли как по заброшенной деревне, а вышли к справному дачному домику квадратов на тридцать. Сам из бурого бревна, веранда из выгоревшей зеленой доски, на крыше помшённый шифер.

Женщин встретил хозяин – старик в трениках и пиджаке на рваный свитер, с двумя клоками кудрей, похожих на спаниельские уши. Глянул остро, откинул сигаретку и рукой позвал в дом.

За верандой виднелись яблоньки, вишни, кусты крыжовника. На засаженном огороде торчал ржавый остов старой теплицы. Участок уходил в березовый лес.

Женщины траурной процессией прошли от калитки к дому, переступили зеленые петли шланга. «Петли похожи на подпись министра, – подумала Надежда, – и тут все захапал!»

В тесном доме столпились. Надежда увидела, что большая печь украшена орнаментом с красными гвоздиками – красные бутоны, как подростковые прыщики на беленой щеке. И снова все мысли – Кирилл.

Прошли через кухоньку в одну из двух комнат. Простучали сухими подошвами по рыжим крашеным доскам.

В комнате стояло больше десятка табуреток, велели каждой женщине забрать по две, на одну усесться, на вторую выпрямить ноги.

Старик глянул на светлую кофту Надежды, на непокрытую голову, принес из другой комнаты ей черные жилетку и шапку, велел надеть. Надежда подумала: жилет не скрывает целиком, а шапка не платок, вещи и вещи, ничего не будет, ничего не значат, и все послушно надела.

Когда стали рассаживаться, старик указал, куда поставить сумки, напомнил взять банковские карточки, чтобы скинуться за проезд, бухтел про восстановление избы и нужду.

Надежда оглянулась: все женщины без всякого удивления брали карточки между губами и закидывали ноги на табуретки. Вот это будет сейчас путешествие, подумалось, прямо как у Пересильд в космос!

Хлопнула дверь, шаги старика глухо послышались где-то за домом. На окна встали деревянные ставни, комната погрузилась во мрак, будто уже оказалась под землей. Это игра такая! Не взаправду же под землю поедут?

Старик вернулся в комнату с ржавым ведром, глянул по очереди на женщин.

– Будет качать – дверных косяков не касаться. Мелочью сорить, пока все не кончится. Голосить – обязательно, да без того и не обойдется… – И он кинул к женским ногам из ведра комья желтой глины: – Поехали!

Пол задрожал, женщины стали сыпать мелочь: та застучала, зазвенела, раскатываясь по доскам. Звон потерялся в треске и грохоте.

Женщины пороняли из губ карты и закричали: сначала кратко и сдержанно, а затем, когда дом лифтом поехал вниз, заголосили от страха искренне, во все горло.

Когда белые стены треснули как скорлупки, Надежда откинула обе горсти денег, вцепилась мягкими руками в жесткие ребра табуретки и тоже не удержалась, выронила из губ банковскую карточку, закричала.

Подумалось: это почти подводная лодка, только подземная! Задраить окна и дверь! Выставить печную трубу как шноркель! Уходим от атаки жары!

Стекла треснули и рассыпались. Черные трещины бросились бежать по стенам в стороны, густо встала пыль, стены разошлись, бревна дома распались, сквозь них брызнул яркий свет, а затем посыпалась земля.

Пахучие жирные комья падали на головы, засыпали ноги. Табуретки опрокинулись в земляную кашу.

Земля задавила Надежде на грудь. Ей показалось, что сжало сердце, что она умирает, хлопнула руку на грудь, качнула ее туда-сюда, хотела вдохнуть, но вышло только по-собачьи откусить горячего грязного воздуха, и земля накрыла ее с головой.

Минута плотной тишины. И тут же Надежда толкнула косую дверь, вышла из целого дома на зеленую веранду, затем в пышный огород, в жаркий летний день… Дышала жадно – от удушья и страха. Банковская карточка нашлась в кармане.

За спиной появлялись еще фигуры в черном, качаясь, разошлись в стороны.

Надежда ощущала: сердце не на месте, сама как на углях. Успокоительное осталось в сумочке где-то там. От того, что пережилось, голова плыла, показалось вдруг, что и огород, и дом сложены как мозаика, из мелких кубиков. Яблочки на ветках – кубиками, размером с кружку, вишенки – кубиками со спичечный коробок, крыжовник – похож на кубики рафинада… Цвета неестественные. И нет запахов.

Она даже подняла из-под ног яблочный кубик, он оказался горячим, почти уголек. Откуда под землей солнце и фрукты?

Старик обошел женщин и каждой в руку сунул по огромному молотку, Надежда под весом своего чуть не повалилась. Подумала: для чего такой? Неужели придется отбиваться от кого? Такой тяжестью не замахнуться, руку вывернешь!

Но никто не бросил молоток, все потащили с собой, кто волоком, кто на плече.

– У вас три часа! – крикнул старик в пиджаке и скрылся в доме.

За калиткой женщины пошли врассыпную. Надежда оглянулась: та же деревня, тот же едкий солнечный свет. Все еще казалось, что окружающее собрано из кирпичиков-кубиков. Но ничего, ориентироваться можно, вот тропинка, вот лес… Влево или вправо? Неважно, Кирилла под землей нет!

Надежда побрела по тропинке, прошла дома с резными салфетками-ставнями, прошла ржавую стелу, шагнула из леса на большую сельскую дорогу.

Вскоре воздух затянулся дымом. Пустые поля по обе стороны дороги тлели, мигая красно-оранжевым светом меж черными зернами земли.

По обочинам повыскакивали дымящие киоски: шашлычные! Возле каждой – стоял длиннющий мангал, в каждой – кто-то чумазый с блестящими квадратными глазами вертел на мангале шампуры. Мясо кубиками держалось на четырехгранных палках.

Надежда прошла мимо осторожно, держа молоток в прямой руке, готовая в случае чего хотя бы попробовать замахнуться.

Когда развеялся сизый дым и отступил мясной аромат, показались избушки, за ними частные дома, потом двухэтажки и высокие панельки.

Подземный мир очень напоминал Надежде ее родной город. О нереальности напоминали только четырехугольные составные части. Окружающее выглядело как холст картины, которую Надежда вечерами раскрашивала по номерам от скуки, совсем недавно вот закончила «Шиповник в цвету», или – еще точнее – оно походило на алмазную мозаику, где нужно мелкими разноцветными камушками по клеевой основе выкладывать рисунок, Надежда до «Шиповника» выкладывала такой натюрморт с бутылкой вина и бокалом…

Да, все вокруг воспринималось привычно! Моргал огромной цифрой на крыше бело-красный супермаркет «Семерочка». Плакаты на стенах киосков хвастались идеальными продуктами, разномастные пивнушки тонули в распечатанных на постерах пивных волнах, экраны банков предлагали кредиты и займы, призывно мерцала вывеска интим-салона, завлекали большие буквы над рестораном фастфуда. Панельки, до которых не доходил искусственный свет, тонули в серости.

Прошедший мимо пес поиграл накрашенными бровями, гавкнул, словно выплюнул горячий воздух.

Надежда вздрогнула от гавка, повернулась: на нее летела белая пучеглазая машина. Пыхнула фарами, взвизгнула тормозами и, дернувшись, врезалась в угол супермаркета. И угол, и машина от столкновения друг с другом разлетелись на мелкую мозаику: кубики рассыпались с веселым звоном, засветились, побежали по дороге в овраг.

У разрушенной стены взвилась пыль, медленно заполнила полупрозрачными кубиками воздух снизу вверх. Так раньше заполнялся цветом экран на старых пузатых компьютерах после команды «закрасить», гора цветных пикселей росла вверх, словно они сыпались из верхнего угла. Надежда помнила такие со школы, перед монитором тогда еще висело защитное стекло. Если ты проводил по этому стеклу пальцами, то ощущал покалывание на подушечках.

Она посмотрела на груду светящихся кубиков, бывших машиной без водителя, повернулась на угол «Семерочки», в прореху которого виднелась черная пустота. Затем глянула на собственную руку, продолженную тяжелым молотком.

Может, молоток дали не обороняться, а чтобы быстрее искать, убирать преграды с пути?

Надежда собрала силы и ударила по краю уже разбитой стены. Разрушение зазвучало музыкой: кубики побежали в стороны. Эта странность мира отдалила его от родного, привычного. Таким подземный город показался ненормальным и страшным, что единственно возможным ответом ему стали удары.

Надежда начала бить молотком и почувствовала азарт. Жар из груди растекался по телу и придавал сил. Она стащила с головы шапку, сунула в карман жилетки. Ей захотелось уничтожить окружающее, чтобы Кирилл никогда в нем не оказался. Как только Надежде пришла эта мысль, она тут же утвердилась в ней: не будет страшного – не будет страха!

Молоток раскидал несколько стен и превратил супермаркет в сияющую груду. Разлетелись на части ближайшие деревья-коряги, коробки урн, плиты бетонного забора…

Надежда пошла по улице, уничтожая ее за собой: обсыпая край мира в черную пустоту. Услышав людские голоса, остановилась, прислушалась. Улица впереди была пуста, но голоса приближались, как если бы приближалась голосящая толпа. Заунывно и мучительно кто-то невидимый жаловался: «Как меня все задолбало!», «Мне все осточертело!», «Идите все лесом!», «Идите все в баню!», «Вы меня задрали!», «…замонало!», «…притомило!..» Жалобы из бормотания превратились в яростное проговаривание, затем в ожесточенные крики. Надежда замерла на месте, подняла плечи, как могла прячась от странного. Незримо обойдя вокруг, толпа стала удаляться и затихла, словно у говорящих кончились силы или они смирились с тяготами.

У Надежды даже посреди жары похолодели руки от страха. Бросившись с дороги в сторону, к серым панельным домам, она услышала рядом чужие шаги – это, оступаясь, бежала Колокольчик.

– Ломай, – кричала, – ломай! Там нет людей! Или это не люди, они заслуживают!

Она пробежала мимо к домам. Секунда – и Надежда вдруг возненавидела дома, которые видела. Остановилась перед одним, до которого хватило сил добежать, вмиг ни с чего возненавидела его больше других – и мерзкие серые панели, и пластиковые окна, и грязные балконы с лыжами, банками, зимней резиной… Закричала и начала бить.

Дома не падали плитами, а рассыпались, как все остальное, на мелкие кубики рафинада, те звенели, светились. Неразбитые части дома висели в воздухе, через них поднимались кубики пыли.

Надежда так и подумала: все ненастоящее, все игра. Это лучшее место для ее рвущихся наружу горя и гнева!

Она сломала первый этаж панельки, затем киоск «Шаурма», растяжку про ипотеку, мозаичную траву, билборд с чьим-то лицом над плечами в костюме… Мимо пролетал угловатый голубь, Надежда рассыпала и его.

Спустя целую вечность или пару часов окружающий мир превратился в дымящие и сияющие руины. Смешались зеленые кубики деревьев, серые домов, красные магазинов. Надежда была довольна: теперь в этот мир никого не могли забрать, в нем никого не могли запереть и спрятать. Воздух над разноцветной грудой стоял белый от пепла, дыма и пыли. Выше всего собирались серые облака.

Надежда откинула молоток, и руке стало легко. И сердцу стало легко! Легкость ощутилась как счастье.

Надежда пошла по звенящему месиву к горизонту, перемалывая разноцветные кубики, подобные рыхлому снегу. Отдаленным эхом вспомнилась мозаика с грудой блестящего угольного чернослива, Надежда шагала через нее теперь как смелый шахтер. На возвышенности обернулась. Своими глазами она увидела, что подземный мир пуст. Вся процессия женщин хорошо потрудилась: нет ни домов, ни избушек, горят угольные поля, дымят разрушенные шашлычные. Больше под землей нет ничего. Подземного мира нет.

Надежда ощутила жар, похожий на жар стыда. Словно отбросила его – резким кивком головы. Вытерла пот со лба. Жарко, адская жара!

Увидев в рассыпанном свежую тропу, Надежда медленно пошла по ней, выглядывая дом старика. «Теперь поедем искать дальше! Теперь есть надежда!» – захотелось поделиться с кем-нибудь из женщин.

Она ускорила шаг, как только увидела черную фигуру впереди на дороге, даже перешла на усталый бег. Подбежав к фигуре, оторопело замедлилась, не смогла окликнуть. Кирилл сам обернулся к ней, как почувствовал, светленький до прозрачности, щурился, рассматривал мать, не веря.

Надежда подумала: хорошо, что сняла заранее черную шапку, иначе бы сын подумал, что она бросила попытки его найти, мысленно похоронила. Подбежала, схватила лицо всеми оставшимися силами, целовала и говорила в уши, виски, колкие волосы, горячую кожу щек что-то глупое, ласковое, выясняла: «Что случилось, что с тобой случилось? Где ты был?»

Его мертвое лицо никак не изменилось, не отразило удивления и радости.

Судя по лицу, он мучился, сказал с мукой:

– Мама, я так устал…

И снова сощурился – от местного солнца. Надежда потянулась обнять. Поняла, что обнимет сейчас и признает, что он здесь, в месте, где быть не должен, она почувствует его горячего, как в детстве температурящего. И не обнять его мучающегося было нельзя, внезапно найденного, любимого. Кирилл не сомкнул рук в ответ, так и стоял, прижав по швам.

Сказал матери в волосы:

– Для чего ты меня родила? Зачем я столько учился, чего-то хотел?.. Чего я хотел? Для чего я?

Надежда стала шептать что-то успокаивающее, всю жизнь в такие моменты всплывали простые одинаковые слова, вроде ласковых «тише-тише» или «ладно-ладно», но каждый раз не помнилось позже, что именно говорилось.

Она с усилием повела сына рядом с собой. Кирилл шел медленно, с неохотой. Надежда посмотрела на его ноги: подошвы ботинок расплавились, оставляли черные следы, будто Кирилл встал в жидкий гудрон. Надежда ужаснулась, поторопила его, потащила яростнее.

В домике старика встретила прохлада. На табуретках сидело две пары: матери обнимали сыновей, алогубая обтирала пот с красной, словно распаренной, кожи бритой головы, железобетонная мать вытягивала из кармана разноцветные кусочки и вдавливала сыну в вялые мертвые губы, просила жевать, поглаживая впалые щеки.

– Всё, вышло время, – сказал старик где-то возле печи. Послышалось, как он закрывает дверную задвижку, гремит какими-то черепками и склянками.

В комнату он принес бутылку из темного стекла, вытянул из горлышка марлевую пробку. Налил из бутылки в алюминиевую ложку глоток желтого пойла, поднес к губам Надежды.

– Алоэ, мед, кагор… – сказал. – И мертвого поднимет. Пей!

Надежда забрала губами с ложки. Во рту зажглось, и показалось: все живое истлело до угля. Она закашляла, крепче схватилась за руку Кирилла. Он сглотнул поднесенное и никак не среагировал, продолжил безучастно смотреть на пол. Только пот выступил у него сильнее: не просто появился бисером на коже, а мелкими каплями побежал от макушки вниз. Надежда стала отирать сына чужой шапкой, как в детстве полотенцем после купания.

Расселись по одному на табуретки, схватились за ребра по бокам как за поручни автобуса. Надежда поставила руки сына в нужное положение. Дом задрожал и лифтом поехал наверх.

Что-то происходило, древесно скрипело, шелестело по-земляному, но Надежда не сводила глаз с лица Кирилла, видя только его, то, как он вздрагивает, оттаивает его взгляд, волшебной пыльцой садится на волосы и ресницы пыль. Надежде отдаленно показалось, что в эти минуты она родила сына заново – высмотрела из небытия восхищенным материнским взглядом. И теперь никому не отдаст, даже если спохватятся потерявшие его без вести, – хватит, он отдал долг.

Сердце Надежды затрепетало как юное.

За окнами появился из земляного мрака совсем другой, настоящий и живой мир. Когда дом остановился, по грани всех предметов пробежал свет, все вспыхнуло, как встало на место: бревна, оконные рамы, белые занавески на железной палке гардины, дощатый рыжий пол, гвоздики на печке.

В новом свете Надежда увидела, что и Кирилл, и она, и все прочие – грязные от земли и глины. Сунув руку в черную земляную кашу, Надежда вытащила свою банковскую карточку, убрала в карман.

Кирилл ожил, стал кашлять, отираться, плеваться, словно только что ощутил вкус пойла из бутылки.

Он оглянулся и вдруг с невероятным облегчением воскликнул:

– Мама?

И бросился к Надежде в то искреннее объятие, которого обычно на людях стыдился. Им обоим почудилось, что их личное страшное теперь осталось за какой-то общей чертой.

Они вышли за косую дверь на зеленую веранду, потом в огород, в жаркий летний день, пошли в обратный путь. Надежда не отпускала сына: брала то под руку, то за руку – как приклеилась потной кожей. От уличного жара появилось ощущение липкости, состояние, когда противна сама себе.

Надо же, и здесь адская жара! Но теперь Надежда с Кириллом вдвоем посреди жары.

Уже привычными и словно родными встретились тропинка и лес, после дороги – поля и дома.

Чтобы скорее выбраться, взяли билеты на поезд «с перекладными», не помнилось, как ждали поезд.

На плацкартной боковушке Кирилл занял верхнее место, ему было не привыкать. Мама, как в детстве, принесла ему чай в стакане внутри железной эржедешной подставки, накормила пирожками, пусть покупными, долгие часы не выпускала из своей его руку.

Вскоре первое потрясение перешло в спокойную радость, затем в обыденность. Кирюша в репликах Надежды уже назывался строже, Кирей.

– Как там наша скотинка волосатая? – спросил Кирилл про семейного кота, и Надежда подумала, что если беседа дошла до кота, то страшное уже позади.

В окно поезда она теперь видела четко все-все: рассыпались на кубики дома, летели за нечеткими пыльными облаками зернистые птицы, падали с яблонь в огородах красные кубы, но Надежда покаянно не отворачивалась, смирившись с тем, что картинки разрушенного теперь будут заслуженно ее преследовать.

«Внимание, дежурный! У нас проникновение с геронтозоны! Внимание! Прием!»

«Прием. Дежурный слушает. Сколько пенсионеров покинуло Тихий Край? Прием».

«Один человек. Женщина. Движется на юго-восток вдоль спальных районов».

«Каков ее возраст?»

«У нас помехи, дежурный. Повторите».

«Каковы ее возраст и рост?»

«Ей за восемьдесят, она десять метров. Городскому имуществу может быть нанесен серьезный ущерб. Прием».

«Вас понял».

Анеля шла вдоль улицы Зеленой. Ее круглое морщинистое лицо, обрамленное синим платком, отражалось в окнах четвертого этажа: шаг – в первом окне, еще шаг – в следующем… Люди за окнами в ужасе задергивали шторы и отбегали вглубь комнат.

О плечи Анели, прикрытые фланелевым пиджаком, с треском ломались тополиные ветки. Ее огромные черные калоши размером с ванну болтались на ступнях; по их натертым подсолнечным маслом бокам перекатывались блики утреннего солнца. Шла Анеля очень осторожно: внимательно глядя под ноги, иногда отодвигая с пути зазевавшихся прохожих огромной ладонью.

– Посторонись, милый, а то зашибу, – шептала она по-доброму.

В ее руках не было ни клюки, ни палки, но люди при виде нее в ужасе разбегались. Люди, чьи бабушки и матери старше пятидесяти восьми, а отцы и деды старше шестидесяти трех выглядели так же, как Анеля.

Больше других пугался тот, кто еще не знал, что его ждет за возрастным рубежом. Дети заливались слезами, кричали, указывали на Анелю пальцами, а родители не могли им ничего объяснить.

Те, кто знал, что за пенсионной чертой их ждут резкий скачок в росте и забвение в Тихом Крае, боялись Анелю как наглядное воплощение пугающего будущего. Вот такой они станут огромной проблемой, немощной и медлительной.

Мир вокруг вспоминался Анеле смутно: вот здесь, на углу, кажется, была булочная, а вот тут – магазин трикотажа… За почти тридцать лет отселения многое выветрилось из памяти, да и памяти в Анелины восемьдесят пять уже почти никакой не осталось. Замедлив шаг у стеклянной витрины автосалона, Анеля простодушно воскликнула: «Ишь чего понаделали!»

Дорогу преодолевала вброд; цвет сигналов светофора был не виден из-под пластмассовых колпаков, а потому Анеля медленно двинулась сквозь поток, понадеявшись на авось. Громкий клаксон джипа ее так напугал, что она отшатнулась и устояла лишь благодаря «рогам» троллейбуса, попавшимся под руку.

Когда она преодолевала лестницу набережной – через пять ступенек, держась вместо поручней за мраморные шары на колоннах, – над ее головой повис военный вертолет. Из его блестящего брюха опустились толстые тросы и, словно живые, подхватили Анелю под руки.

Когда вертолет поднял ее над землей, она издала отчаянный крик:

– Куда? Стой!

Отчаянно замахав руками, она попыталась освободиться.

– Домо-о-ой! – завыла Анеля с таким отчаянием, таким желанием в голосе, что у пилота в вертолете над ней кольнуло в груди.

Он на миг вспомнил мать, которую не видел уже много лет, представил, как та скучает по дому – по нему и сестре, по утреннему колокольному звону в церкви по соседству. А внуков его мать и вовсе не видела: ее отселили, когда сыну было всего семнадцать. В свои шестьдесят три он уже не встретит ее в Тихом Крае.

«Показывайте, где ваш дом!» – раздалось на всю улицу.

Анеля, перестав трепыхаться, подняла руку и указала влево, к домам на берегу.

В рации наперебой звучали голоса: они ругались, кричали и грозили, но вертолет плавно летел вдоль реки, а вместе с ним по земле летела огромная тень человека на тросах.

Газон, беседки на пляже, одноэтажный ресторанчик на берегу, левее, еще левее, через протоку. В лазурной воде протоки Анеля потеряла левую калошу, но даже не заметила этого.

На лужайке крайнего дома Речной улицы резво бегала пара малышей, Анелиных правнуков лет пяти и восьми. Увидев вертолет, они остановили игру, глаза их расширялись по мере его приближения.

Когда огромные ступни коснулись газона, из дома вышли еще четверо – пара лет тридцати и пара «за пятьдесят», которым тоже недолго оставалось до Тихого Края. Седая дочь узнала Анелю. Им всем придется поговорить.

Пилот вертолета уже мысленно подбирал себе новую работу. И думал, почему же все так устроено? Да, человек в конце долгой жизни занимает собою все больше пространства, его становится много, но большое тело вмещает больше любви и огромные руки лучше подходят для широких объятий – семья ведь все больше.

На душе у пилота было и светло, и печально. Радовал вид детей, залезающих на большую ладонь старушки, и щемила тоска: хотелось влезть туда вместе с ними.

Только в электричке он четко осознал, что свободен. В пустом тамбуре стоял громкий гул. За оконными прутьями мелькали гаражи и яркие граффити. Летел почти невидимый осенний снег. Электричка бежала в город.

Фотоник поднял рукав куртки, черной, дутой, вроде бы нынче модной у сверстников, вскрыл на руке отделение с GPS-навигатором и выломал его, прытко сунул в разбитую потолочную лампу.

Милая старушка, выплывшая в тамбур как сдобное тесто, назвала Фотоника пчелкой, сказала:

– Ну-ка, пчелка, в сторонку. – И подтащила к двери клетчатую тележку на колесиках.

Наверное, расслышала тонкое жужжание системы, сообразил Фотоник, ведь на желто-черное насекомое он точно не был похож, немного на зайца – в плюшевой белой шапке-шарфе с заячьими ушами.

На вокзале помог спустить клетчатую тележку, с аппетитом глотнул ноябрьского стылого воздуха, тот вышел через клапан для пара.

От конечной Фотоник уехал на трамвае, затем пересел в автобус – старался уехать как можно дальше, запутать след. Его ладонь, прижимаясь к терминалу, обманывала аппарат, тот пикал и проводил оплату.

Встроенный в сознание внутренний голос каждый раз заводил нудное: «Безбилетный проезд в транспорте общего пользования влечет наложение…», потом икал и начинал спорить сам с собой: «Установлен запрет на принудительную высадку отказавшихся от оплаты проезда лиц, не достигших шестнадцатилетия». Фотоник замирал, давая голосу выговориться. Его сделали внешне шестнадцатилетним: если зайдут контролеры – выгонят.

Встающее солнце стреляло в глаза, Фотоник моргал, отворачивался, но еще долго вез солнечного зайчика на роговице.

Он вышел на конечной автобуса, оглянулся. Город просыпался. Люди сонно тянулись из подъездов к машинам, на остановки.

Коросты земли проступали на заснеженной коже двора.

Снег, намазанный на дорогу тонко, пятнами, не хрустел под ногами. «Такой снег – масло нищих, – говорил Фотонику профессор Молниев на прогулке. – Они мажут с плешами, растягивая на подольше».

Школьники помладше, постарше и примерно возраста Фотоника двигались в одном направлении: вглубь улицы. Фотоник прикрыл глаз, просмотрел мысленно карту местности и отыскал школу. Дошел в детской толпе, груженной рюкзаками, до массивного здания из рыжего кирпича.

В школе вновь приложил ладонь к турникету, тот пропустил.

Повторяя за всеми, Фотоник отдал в гардероб дутую куртку и шапку-зайца, остался в широких джинсах, свитшоте до бедер, как у всех, последовал за сверстниками в класс. Сел за последнюю парту третьего ряда, образцово, как научили. Фотонику казалось: нет более подходящего места, чтобы затеряться.

Класс наполняли школьники. Все бросали взгляд на Фотоника, но не особенный, не удивленный – как всегда. Кто-то поприветствовал его: «Дарова!» – кто-то добавил к приветствию: «Ты чё сёдня такой?» и «Башку помыл?»

Рядом села рыжая девчонка. На ней было черное худи, волосы ее запинались о ворот и капюшон, топорщились протуберанцами, путались. А на штанинах ее черных спортивок белели надписи, как на гаражах за окном электрички.

Она бросила «Привет!», приготовилась к уроку, затем посмотрела на пустую парту перед Фотоником:

– Опять перепутал дни недели?

Фотоник посмотрел на нее. Сверился с календарем, прикрыв глаз.

– Сегодня пятница, – сказал спокойно.

– И что, даже тетради никакой нет?

Девчонка вытащила из рюкзака общую тетрадь, открыла обложку с задней стороны, придвинула чистый разворот, вздохнула:

– Жень, ты со мной не рассчитаешься…

Фотоник поднял ладонь, готовый прижать ее к терминалу оплаты, который девчонка, видимо, собиралась достать вслед за тетрадью. Та шмыгнула носом, нахмурив круглое личико. Ее далеко посаженные голубые глаза блестели.

– Злата, это кто? – Подошел подросток в черном, тот самый Женя.

Рыжая девчонка в замешательстве посмотрела на него, на Фотоника: они были удивительно похожи.

Только Фотоник выглядел изящно. Кукольные губы бантиком. На макушке – крупные кудри, успевали от головы до кончиков сделать два витка. Светлые детские глаза смотрели жалобно, просяще. На левой щеке темнели пятна родинок.

Женя при той же внешности выглядел куклой, которую ребенок долго таскал за волосы. Кудри имел всклокоченные, блеклые глаза его смотрели остро, кукольный рот казался маленьким из-за плотно сжатых губ.

Фотоник без запинки отчеканил ответ на вопрос:

– Робот-андроид нового поколения…

Женя не дал ему закончить, поднял за грудки из-за парты, поволок в коридор. Злата побежала за ними, из женского сочувствия пытаясь отбить Фотоника.

В коридорах носились друг за другом дети, звенел смех, стучала далекая посуда столовой. За оконным стеклом над гаражными горами восходило золотое солнце.

Женя прижал двойника к стене и спросил:

– Чё это ты на меня такой похожий, а?

– Евгений Сыропейкин? Ваша фотография была на городском сайте?

– Ну моя.

– Значит, я сделан по вашему образцу. Вероятность нашей встречи составляет одну тысячную процента…

– Чё? – не врубался Женя.

– Он робот, понимаешь? – Злата влезла между парнями. – Копия твоя.

– Робот? Чем докажет?

Женя всмотрелся в лицо напротив как в отражение:

– Можешь кожу снять и показать роборуку как Терминатор?

Фотоник в страхе замотал головой:

– У меня нет скелета, только оптоволокно!

– И нафига ты здесь? Чё тебе надо?

– Хочу, как вы, – ответил кукольный Женя, – жить.

Затрещал звонок. Кулаки разжались, Фотоник опустился на ноги.

У двери класса появилась Мариванна, стала заманивать внутрь: «Заходим! Заходим!» Второму Сыропейкину она удивилась, спросила Женю, почему он никогда не говорил про брата, рассуждала вслух, как это директор не предупредила о новеньком в классе.

Женя выкинул тетрадь Фотоника на последнюю парту второго ряда, рядом с бритым наголо пацаном, сам сел на свое место со Златой. Казалось, где-то между ним и копией висит граница параллельных реальностей из мема.

Бритый пацан тоже принял Фотоника за Женькиного брата, стебался, что тот все это время держал братуху в подвале, за какие заслуги выпустил?

Женя весь урок бросал на Фотоника острые взгляды, Фотоник отвечал осторожными.

После урока Женя позвал двойника:

– Пошли, перетрем.

Следом увязались Злата и несколько пацанов.

Не забирая из гардероба куртки, вышли из школы. Женя повел в сторону, к линии гаражей. Протиснулись между ржавыми гаражными боками, встали кружком. Кто-то запарил, кто-то задымил, закурив. Женя и Злата достали по обычной сигарете.

Фотоник глянул с ужасом, забрал сигарету у Златы:

– Ты же будущая мать!

– Чё? – удивилась Злата.

Они с Женей переглянулись, а затем с толпой рассмеялись.

– А кроме того, – продолжил Фотоник, открывая ребятам важную истину, – это риск язвы желудка, неприятный запах изо рта, преждевременное старение…

Ребята заржали громче. Женя подкурил Злате новую сигарету, она чуть не выронила ее от смеха. Фотоник бросил ту, что отобрал, и брезгливо вытер руку о джинсы.

– Ты откуда такой? – спросил бритый наголо пацан.

Фотоник прикрыл глаз, зачитал с официального сайта:

– Центр «Осколково» – современный научно-технологический инновационный комплекс по разработке…

– А, ну ясно. Государственная байда. – Женя глянул на часы: перемена заканчивалась.

– Да, – гордо подтвердил Фотоник. – Создан для внедрения в общество сверстников и формирования нужных ценностей и установок.

Смех.

Женя вдруг подвесил робота за воротник свитшота на угол железной двери:

– Короче, чтобы я больше тебя в школе не видел!

Ребята, откидывая бычки, потянулись меж гаражей. Злата обернулась и глянула с жалостью.

Фотоник затараторил, затарабанил кулаками и пятками по железу:

– За порчу муниципального имущества предусмотрена административная и уголовная ответственность!

Женя вернулся и ударил Фотоника по лицу.

– Позоришь меня…

Заискрилось перед глазами, изображение гаражного массива сузилось в точку, перекрылось черным экраном. Через какое-то время, когда картинка восстановилась, у гаражей стояли уже какие-то другие подростки, они разговаривали громко, тоже смеялись.

За прошедшее время на гаражный массив опустился рыжий мутный вечер. Скрипели снег и битый кирпич под подошвами. Стучали стеклянные и жестяные донца, опускаемые на плеши асфальта. Хлестко вылетали изо ртов плевки и маты.

Фотоник вяло покачался на двери, поморгал. Вдруг увидел на кирпичной стене надпись столбиком: «Я всё ёшо любю тебя!» – рассердился от услышанного, от увиденного.

Закричал:

– А-а-а!

Повторил за внутренним мужским голосом:

– Нецензурная брань в общественном месте! Расценивается законом… как проявление явного неуважения!

Подростки заоглядывались на него, матюгов от них стало только больше: «Что это за… висит?», «Что за… бормочет?»

Фотоник попробовал говорить громче, выговаривать четче:

– Матерные выражения портят язык – достояние нашего народа, тысячелетнее сокровище, переданное предками…

Кто-то отделился от толпы, подошел, ладонь из прокуренного рукава шлепнула Фотоника по щеке.

У того щелкнуло в голове, вдруг вырвалось:

– Всего доброго! Хорошего настроения!

Рука ударила еще раз, и еще раз, под общее гоготание.

– Всего доброго! Хорошего настроения! – заело у Фотоника. – Всего доброго! Всего доброго!

Смех стал оглушительным.

Сквозь – послышался голос Женьки:

– Эй, отвали от него! Фура, слышь!

Между ним и Фурой хлопнуло рукопожатие.

– Гений? Ты чего тут?

– Потерял эту приблуду. – Женька снял Фотоника с двери, потащил за собой. – Видишь, как на меня похож?

Повезло, что пацаны раньше не признали Женькиных черт на залитом имитацией крови лице.

– А чё это? На хрена тебе? – спросила банда Фуры.

Женька задвинул им что-то про ментовские инновации, про слежку от участкового, чтобы не приходилось ходить отмечаться, а сам спешил все дальше.

– А мой яблофон ты сделал? – Фуре пришлось кричать. И Женька ответил криком:

– Сегодня допилю, заходи!

Он потянул робота за рукав скорее с глаз, повел мимо двух рядов цветных гаражных дверей, потом через дворы. Вне поля чужой видимости достал из рюкзака ком – куртку и шапку Фотоника. Куртку отдал, а шапку выкинул в сторону: «Чтобы я такой лажи не видел!» – та присела зайцем за сугробом.

Двор окружали двухэтажные дома с трещинами в стенах, когда-то изумрудные, тыквенные, но выцветшие до серо-зеленых и желто-коричневых. По окнам слева направо уже скакали белые силуэты предновогодних оленей, сверху вниз летели бумажные снежинки. Кое-где мигали гирлянды.

В одном из дворов к детской круглой карусели, увязшей в рыхлом снегу, кто-то подтащил ржавую урну под козырьком. Очевидно, что пользовали карусель уже не дети.

– Всего доброго… Хорошего настроения… – сипло повторял Фотоник.

– Эй, – Женя потряс его, – ну ты чего? Хорош бубнить!

Он сказал, что это Злата целый день глядела в окно на гаражи и ныла, как там робот, жалко ей, видите ли, заставила спасти, говорила, что ровный пацан, просто настройки битые…

– Я тебя, конечно, бил, но ты же не потому такой, да? Почему?

– Потому что потому, – вытер Фотоник нос.

В сухой промерзшей траве трещали воробьи, шумели дождем. Фотонику нравились птицы, он всегда успокаивался, глядя на них. Посмотрел на воробьев, заметил белых голубей на красной букве «а» вывески «Аптека». Заикание отпустило.

Женя привел к ряду деревянных сараек. Все они устало состарились, осели, завалились влево и вправо. Каждая дверь была помечена огромной красной цифрой. На мерзлых досках белели прямоугольники от выцветших объявлений: жилье, работа, быстрые деньги.

Фотоника, видевшего в своей производственной юности только строгие стекло и пластик, предметы, на которых еще липли следы от ценников, зрелище впечатлило.

Женька глянул по сторонам и отпер десятую дверь, Фотоник боязливо зашел за ним в деревянную комнату. В маленьком помещении пахло едой и кофе, было теплее, чем на улице.

Под потолком, болтаясь на желтом вьющемся проводе, горела тусклая лампочка. Дощатые стены прикрывали красные пыльные ковры. Повсюду валялись старые книги, музыкальные колонки, бутылки, панели потолочной плитки.

Дальнюю стену держал старый шкаф, из каждого его приоткрытого ящика торчала вещевая разноцветная ерунда.

Напротив дивана было обустроено рабочее место, только Фотоник не понял, для какой работы: много проводов, коробок, инструментов, деталей…

Справа, на дырявом диване, сидела Злата в накинутой на плечи куртке. Из-за спинки дивана на нее пялился старый вентилятор с навязанными на решетку георгиевскими и триколорными лентами.

Злата приподнялась, захлопала в ладоши:

– Робот! Робот!

Увидев на лице Фотоника красные потеки, вытащила из рюкзака влажную салфетку, стала их подтирать. Женя ревниво забрал у нее салфетку, замер, решая, стоит ли самому заняться лицом копии, а потом сунул салфетку в руку Фотонику.

– А как тебя зовут, кстати? – спросила Злата. – Тоже Женя?

– Да щас! – вмешался настоящий Женя. – Это мое имя! Надо еще оспорить права на внешку, пусть гонят за нее бабки! Они должны мне бабки!

Фотоник поморгал глазами по очереди, точно его замкнуло, и заметил:

– Государство подрастающему поколению ничего не должно. Вам должны ваши родители, потому что они вас родили. Государство их не просило вас рожать…

Злата, предупреждая любые действия Жени, приобняла его:

– Не заводись.

Тут же перевела тему:

– Так есть у тебя имя, робот?

Фотоник прижал руки к туловищу, встал ровненько, как на первой презентации в «Осколково», представился.

А потом завел тоном образовательной передачи:

– Если XIX век называют веком пара, а прошлый век признан веком электроники, то нынешнее столетие – время фотоники. Это понятие придумал наш отечественный физикохимик и академик…

– Ладно, мы поняли, – оборвал его речь Женя.

Он достал из рюкзака два бургера, отдал один Злате, второй развернул сам.

Фотоник тут же заметил:

– Фастфуд крайне вреден…

Злата продолжила с аппетитом жевать:

– Тебе кто контент писал, Минздрав?

– Я ориентируюсь на официальные документы органов власти…

И пока кукольный Женька перечислял все источники своих знаний, настоящий – взялся его передразнивать. Щелкал рукой будто клювом, размыкая пальцы на каждый слог.

Лампочка осветила его обветренную кожу, исполосованную красными царапинами и белыми шрамами. И Фотоник вдруг замолчал, восхитившись зрелищем: надо же, Женька в свои шестнадцать видел жизнь, вон как она его помотала!

Фотоник помолчал, а потом добавил к сказанному:

– А когда не нахожу официальных ответов, цитирую слова чиновников из открытых источников.

Злата ляпнула что-то про вечно говоримый чиновниками бред. Она и Женя доели бургеры, смяли упаковки в шары и бросили по очереди в мусорное ведро у стола. За упаковками полетели пустые кофейные стаканы. Злата оба раза попала в черное жерло и засмеялась.

Фотоник засмотрелся и на это: на незамысловатую игру, на девчоночью улыбку, поспорил с замечанием, но уже неуверенно:

– Надо понимать, что чиновники работают в тяжелейших условиях всеобщей ненависти… Им сложно формулировать.

В комнате все помолчали, за ее дверью – проскрипели по снегу чужие шаги.

Злата плотнее закуталась в куртку, Женя сел за стол, сказав, что ему нужно доделать заказ, включил настольную лампу. В ящиках под его пальцами загремело и застучало.

– А что ты вообще умеешь, – спросил он Фотоника, – ну кроме промывания мозгов?

Фотоник посмотрел растерянно.

– Ясно, – заключил Женя. – Бесполезный.

Стали решать, что делать с роботом. Женька перебирал чужой телефон под лампой на столе, Злата сидела в своем. Они переговаривались так, словно Фотоника в сарайке не было.

Не домой же его тащить, матери меня одного хватает. Интересно, можно ли вернуть его за вознаграждение? А не накажут ли за порчу имущества? У него вон лицо мятое. Может, он нам самим еще пригодится, разобраться бы в его устройстве. Ну да, может, по запчастям будет дороже…

Фотоник вытащил из ведра бумажные шары упаковок и стаканы с кофейными потеками, попробовал закинуть их обратно, а попав, выдавил сначала улыбку, потом сымитировал смех.

– Мы в ответе за устройство, которое приобрели, – напомнила Злата Жене. – Ты сам всегда так говоришь.

Женя согласился, но следом напомнил, что не просто так сидит вечерами за этим гребаным столом и перебирает дурацкие мобилы с планшетами, что у него мать кассир и бабушка с пенсией в десять тысяч.

Губы Фотоника зашевелились помимо воли:

– На десять тысяч рублей можно распрекрасно жить! – заметил он чьей-то чужой интонацией. – Кефир и макарошки всегда стоят очень дешево!

– Ага, – хмыкнул Женька, не оборачиваясь. – Типа денег нет, но вы держитесь?

Злата убрала телефон, спрятала замерзшие кисти в рукавах.

– «Распрекрасно жить…» – повторила она, усмехнулась. – Приходится жить, да. Умереть нынче еще дороже.

Фотоник продемонстрировал Злате отрепетированную улыбку:

– А в случае смерти россияне попадают в рай!

Женя обернулся на робота, Злата покосилась на робота. Она встала с дивана и, аккуратно сторонясь его, торчащего посреди комнаты, подошла к Жене, прилипла со спины.

– А мой ноут когда починишь? Мне еще за тебя проект делать.

Женя пробурчал что-то невнятное про очередь и Фуру.

– У меня есть ноутбук! – воскликнул Фотоник.

Ребята обернулись. У робота не было с собой никаких вещей, Злата и Женя посмотрели недоверчиво.

– Вот, здесь!

Фотоник скинул куртку, потащил через голову свитшот. Потом повернулся голой спиной. Сквозь светлую кожу проступил небольшой экран, под ним выдвинулась из прорези тонкая клавиатура.

– Ого! – Злата подошла, стала тыкать на кнопки. – Почти айпад…

Женя посмотрел на голые плечи Фотоника, на спину, будто собственную, только без прыщей и шрамов, на руки Златы, сказал:

– Да у него, поди, толком ничего не работает… Отечественное же…

Но Злата не бросила занятие:

– Только пластиком пахнет…

Она усадила Фотоника перед собой на диван, полезла смотреть характеристики ноутбука. Тогда и Женя подошел, попросил посмотреть, тянет ли «эта штука» игры.

Ноутбук отлично мог работать как игровой, но Женя предположил: вдруг кто посмотрит в щель между досками и увидит его руки на голой пацанской спине? Сказал, что рисковать репутацией ему нельзя.

Злате он не позволил заняться проектом. Турнув Фотоника с дивана точно кота, он и Злату зажал в объятиях, словно хозяин кошку, подвернул ее лапы, смял шерсть, только та не закричала, а, наоборот, кажется, чуть ли не замурлыкала.

«Кто у нас такой красивый?» – спросил Женя в рыжие волосы. Злата скорчила страшную рожу. Они рассмеялись. А потом Женя потащил ее гулять, сказал, что проекты подождут и нужно занести чиненый телефон Фуре.

«Дай мне конфету!» – «Я хочу тебе делать кусь!» – «Ты должна меня сначала задобрить» – «Кусь! Кусь!» – «У тебя столько конфет нет, сколько ты кусаешься!»

Фотоник молча пронаблюдал, как они оделись, собрали вещи. Молча и восхищенно.

Ему казалось: он наблюдает нечто важное, что-то, для чего у него не было нормативов и официальных слов, что, кажется, лежало в стороне от закона и нормирование исключало.

Женя и Злата вышли, не попрощались – как с вещью, погасили свет.

Снаружи послышался лязг навесного замка. «Все, он в безопасности и тепле», – успокоил Женин голос Злату.

Первые минуты было как-то тоскливо, когда Фотоник увидел вдруг, будто со стороны, свое заточение в деревянной комнате; когда посмотрел на запертую дверь и тень навесного замка, перекрывающую доски черным пятном; когда заметил, как утонули в черноте у стены диван и стол, как пропали ковровые узоры; когда многое другое увидел, ощутил, заметил.

Фотоник и прежде бывал в темноте: в коробке на складе центра. Казалось, сбежал из нее, но – снова. Сам подумал о себе как о вещи, прошедшей путь до конца: произвели, попользовались и выбросили.

Он нашел между досок щель и прижался к ней глазом, глянул из заключения на свободу. Увидел: и все прочее не свободно! За прутьями забора спрятаны кусты и покрышки, мусор заперт в баке, песок – в квадрате песочницы, велосипед закрыт на балконе, машины посажены за цепь, воробьи – за жухлой травой, квартиры первого этажа – за решетками окон, и только рваный пакет летает свободно, пока его не поймали…

Фотоник вздохнул так, как если бы эта встроенная функция действительно могла принести облегчение. Воздух за сарайками пах сигаретами и жирным супом.

Небо потемнело, по нему сыпались крупинки звезд, мелкие: не пшено – манка. Небо понималось как сеть нейронов. Между ними катались мерцающие огоньки: пролетали самолеты. Раз в десять минут – точно.

Двор потонул в оконном желто-розовом свете. В бреши между углами домов мелькали редкие машины.

На стене под фонарем виднелась надпись: «Всё такое уф». Фотоник не разгадал ее значения.

По дорожке шириной в два ботинка мимо сарайки по снегу проходили люди, скрывались в подъездах, появлялись в окнах. Было видно: люди достают из ящиков посуду, снимают с подоконников котов, закрывают шторы… Наблюдение доставляло Фотонику удовольствие.

Между черными деревьями, тусклым снегом, большими и маленькими темными силуэтами и пятнами тянулись черные линии бельевых веревок. На одной – висел широкий ковер. На его светлом ворсе в свете фонаря угадывались два нелепых одинаковых тигра, смотрящих в морды друг друга.

– Ай! – вскрикнул Фотоник, почувствовав укус на ребре ладони.

Он отдернул руку от полки, за которую держался. Увидел, как от пятна света юркнула в сторону тень с ниткой хвоста.

От боли и от осознания боли оптоволоконное сердце зачастило.

Рот вдруг посыпал случайными словами:

– Только получая… белую зарплату… гражданин обеспечивает… страховые взносы в пенсионный фонд…

Фотоник зажал себе рот, но реклама рвалась наружу. Он склонился, чтобы чужие слова вышли рвотной массой на пол, потряс головой.

– Регистрация на портале дает вам полный доступ… Гос… Запись ребенка в сад… Регистрация брака и рождения… Услуги…

Когда слова кончились, Фотоник выпрямился и вытер рот. Он посмотрел на иглы света, проходящие в щели. А затем сделал неожиданное: вставил вилку в розетку, зажег над головой лампочку и, глядя на нее, мутную, гудящую напряжением, растянул губы в улыбке.

В приторно желтом посреди ночи свете лампочки Фотоник рассмотрел свои руки – нечеловечески идеальные. Стал шлепать все, что попадалось под хаотично летящие кисти, ударять наотмашь, стучать прицельно, уродовать, чтобы как у Жени.

За дверью лязгнул замок, в комнату заскочил Женя. В спортивках, свитере и сланцах на босу ногу. Он остро зыркнул на Фотоника, на разбросанное и уроненное, потом выключил свет, резко дернув вилку из розетки.

Прошипел из темноты перед дверью:

– Не трогай мои вещи!

Фотоник повторил за новым женским голосом в голове:

– Здесь ничего твоего нет!

Он не видел Женькиных глаз. Дверь просто на секунду остановилась, затем захлопнулась.

Фотоник прибрался, а после – простоял недвижимо посреди комнаты всю ночь. Чувствовал, как горят избитые руки, точно наливаются жизнью.

Ранним утром, когда сквозь щели досок снова потянулись лучи слабого света, в комнату пришла Злата. Она зажгла свет, подсоединила к розетке принесенный обогреватель.

– Ты почему не оделся? – Увидев Фотоника без свитшота и куртки, она ужаснулась: – Весь покрылся инеем!

– Тебе нужен ноутбук? – вяло спросил Фотоник.

Он повел плечами от волны теплого воздуха и проявил экран, выдвинул клавиатуру.

Они со Златой сели на диван рядом, Фотоник подставил спину.

– Пока Женька выспится, я успею сделать один проект. У тебя свой интернет или мне раздать?

Фотоник почувствовал: не от обогревателя – от спины по телу потекло тепло. Злата печатала быстро, но иногда останавливала руки, задумывалась, поглаживая плоские белые клавиши.

Фотонику казалось: это даже лучше, чем смотреть в окна!

Женька прибежал буквально через полчаса. Помятый, заспанный.

– Так рано? – улыбнулась Злата, когда он наклонился ее чмокнуть.

– Поработаю, – ответил Женька и покосился на Фотоника.

Отодвинув ящик с мобильниками, он поставил перед собой серый маленький ноутбук. Обещал Злате, что сейчас посмотрит, «что там у нее».

Крышка и рамка вокруг монитора пестрели маленькими наклейками: яркими единорогами и блестящими цветочками.

Увидев их, Фотоник чуть повернул голову и сказал за плечо:

– Ты можешь и меня украсить наклейками, если хочешь.

Злата тут же подскочила, сорвала пару единорогов, легонько хлопнула пальцами Фотонику по лбу, цепляя наклейки без разбора – для смеха.

Женя выронил на пол тонкий металлический инструмент, заругался. Фотоник тут же зажал себе рот, чтобы не ответить на его мат, промычал замечание в ладонь.

Закрыл глаза, отвлекаясь. Что за инструмент упал? Ага, медицинский пинцет. Фотоник нашел в интернете, какой размер должны иметь губки пинцета, чтобы им можно было бы уверенно захватить любую из ножек «мультика» на материнке телефона и поднять ее. Прочитал материалы о рабочем месте мастера по ремонту: о коврике для деталей, микроскопе, паяльной станции… Нашел обучающие ролики, стал просматривать, прикрыв один глаз, вторым наблюдая за работающим Женей.

Несмотря на то что Женя почти все время держался серьезным и жестким, он то и дело над Фотоником насмешничал, а со Златой шутил, но уж точно – Фотоник понял это довольно быстро – он был человек вовсе не легкомысленный и совсем не весельчак. Все произнесенное им было как бы для подзвучивания тишины, для сглаживания невеселого. А внутри Женькиной природы скрытым стержнем, вокруг которого все навивалось, лежал характер.

Злата смешно смеялась Жениным шуткам. Фотоник думал, что хотел бы уметь также вызывать ее смех. Но сам он шутить не умел.

Предложил воспроизвести чужие выступления с шутками через динамики ноутбука, но на каждое Злата сказала:

– Это старое, я уже слышала.

Тогда Фотоник стал искать в интернете про юмор. Незаметно для Златы он и осваивал ремонт техники, и читал советы по написанию шуток. Экран его спинного ноутбука скоро начал тускнеть.

– Ой… – заметила Злата. – Тебя на зарядку надо?

Фотоник вытянул из ширинки провод с вилкой, подключился к розетке, встал возле обогревателя. Наклейки со лба щекотно отпали.

– Ты посмотри, какой у него! – поржал Женька.

Злата поддержала:

– Разъем для флешки у него тоже есть. Гермафродит!

Они некоторое время развивали тему, странно улыбаясь друг другу, будто подразумевали совсем не то, о чем говорили, не американку, объявившую о своих чувствах к Эйфелевой башне и вступившую с ней в брак, не веб-камеры и онлайн-услуги, не секс-игрушки, наделенные искусственным интеллектом, и не привлекательных роботов, которые с каждым годом становятся все больше похожими на людей.

– В «Осколково» выбрали очень клевую внешку, – заметила Злата, но посмотрела не на Фотоника.

Женя расцвел:

– Родакам спасибо.

Он занял освободившееся место на диване.

Фотоник отметил, как быстро остыли клавиши и начала мерзнуть спина. Смотрел, как похожие на его собственные руки гладили бедра по белым граффити, как полезли под черное худи, наблюдал, как почти что его нос зарылся в рыжие волосы, запинающиеся о черный воротник… Женька вроде показывал Фотонику его со стороны, демонстрировал пример, который нельзя было с него взять.

Они не стеснялись обогревателя, разобранных телефонов, ноутбука и колонок, но, кажется, стеснялись Фотоника: Женя косился, Злата робко бросала взгляды.

– Надо его поскорее куда-то сплавить, – прошипел Женя.

– Дай хоть проекты доделать, – шепнула Злата.

– Может, я буду работать? – предложил Фотоник отчаянно. И, когда Женька поднял на него взгляд, пояснил: – Буду делать твои заказы, пока ты в школе. У тебя появится свободное время. И деньги буду отдавать, они мне не нужны.

Добавил, что уже изучил в интернете про пайку разъемов, работу с платами, демонтаж и монтаж компонентов, и телефоны возьмет, и планшеты, и ноутбуки!

Женя предложил ему начать с того, что лежит в верхнем ящике, – а потом поговорят. Отцепился от Златы, вытащил и положил на стол три черных мобильника: «Здесь замена дисплея и аккума, здесь – динамика, тут неудачно “встала” прошивка».

– А у тебя рабочее место оформлено официально? – Фотоник, натянув провод зарядки, сел за стол. – Заявление, ИНН, госпошлина?

– Я тебя сейчас оформлю, – пригрозил Женька.

Фотоник замолк на полуслове, смиренно кивнул.

– А мои проекты сможешь доделать? – спросила его Злата.

Сам занести в документы найденные материалы Фотоник не мог.

– Тогда пойдем пообедаем и вернемся делать проекты, – сказала Злата Жене. Она пригласила его к себе на суп с вермишелью и пирожки с капустой.

Их не было больше двух часов.

Фотоник поспешил починить телефоны. Закрыв один глаз, пытался оценить поломку, лампа слепила, инструменты и мелкие детали падали из рук. Но ведь и у Женьки падали, так бывает. Фотонику было радостно от мысли, что он осваивает человеческую профессию, что у него появятся дело и причина не возвращаться в «Осколково», к скучному снобу Молниеву и его тестам, шанс не пойти на запчасти.

Женя, когда вернулся, оценил результаты работы, но сказал лишь:

– Ладно, ночью доделаешь.

Обогреватель душно натопил комнату.

Фотоник сел на диван и подставил ноутбук, Женя сел позади Златы. Сначала обнимал, отвлекал ее, что-то шепча в шею, отчего Злата смеялась и брыкалась, но не взаправду. Потом Женя вовсе посадил ее к себе на колени и разрешил работать только так.

Между ними продолжались нелепые разговоры.

«Познакомься, это сопля». – «Фу!» – «Кто тебя еще познакомит с соплей?» – «Давай никто?»

Время от времени руки Златы останавливались на клавиатуре или вовсе пропадали с нее. И позади спины Фотоника возникали странные тихие звуки – словно лопались мелкие пузыри, таяла мыльная пена, вроде как соединяли и разводили два мягких влажных предмета, поднимали и опускали мокрую ладонь на поверхность… Фотонику хотелось понять природу этих звуков, но сильнее было иное понимание: что оборачиваться нельзя. Позволил себе, только когда почувствовал, что оба встали из-за спины.

Злата пыталась дойти до двери, но Женя тянул ее за руку, останавливал, возвращал и прижимал.

Фотоник положил ладонь на ткань дивана, собирая тепло, которое ему не досталось.

Злата лизнула Жене нос, проделала это несколько раз. Женя закрывал лицо, тогда Злата пыталась просунуть язык меж его пальцев. Потом они вместе смеялись, слипшись лбами.

Фотоник не понимал: Женькина кожа – земля с коростами, белые и красные полосы, Женькины волосы – сухая трава, у него немодные вещи, от него несет сигаретами и чем-то неотвратимо грозящим, неуловимо тревожным. Фотоник был правильнее, мягче, чище и красивее Женьки, но Злата лизала Женю.

Потом они вышли, прикрыли дверь. За досками заклубился сигаретный белый дым.

– Курить – внукам вредить! – грозно сказал Фотоник в пустоту, сам себе приказал: – Замолчи! Хватит уже! Они все равно не слушают…

Мужской голос в голове уступил женскому, тот снова перешел с чиновничьего на родительский, Фотоник заспорил сам с собой:

– Я ему слово, он мне десять! Отстань, замолчи! Я лучше знаю, что им нужно! Пожалуйста… Закрой рот! Зачем это все? Вырастут – спасибо скажут!

Мужской. Женский. Мужской. Женский. Фотоник потряс головой, проглотил слова, словно подступившее жгучее. И показалось: отпустило.

Злата вернулась к работе с холодными, горько пахнущими руками.

Стоило ей посидеть перед экраном пару часов, внутри Фотоника снова заговорил педант, напомнил о том, что «при долгом использовании компьютера могут возникать жжение в глазах, дискомфорт и раздражение…». Фотоник меньше всего хотел, чтобы Злата прекращала работу, он возразил себе, ответил, возразил, долго пререкался, сам себя не узнавая, потом зажал рот руками.

Женя и Злата поаплодировали его борьбе с самим собой.

Спина Фотоника раскалилась. В голове зашумело, а затем стало темно.

Проснулся он в одиночестве. Сбросил с плеч свою накинутую куртку. Провод, который он оставил поверх пояса джинсов, тянулся в темноту, но явно к розетке: тело зудело от энергии.

Где-то за пределами комнаты глухо, по-вечернему лаяли собаки.

Нужно было закончить работу.

Хотелось так: сделать все ответственно и правильно, обмануть плохие чужие ожидания. А вышло так: работал невнимательно, не терпелось посмотреть на двор. Закончил с первым телефоном и прижался глазом к щели между досок.

В остров гнилой полыни забросили рваную шину. В сухом сугробе появилась коричневая пивная бутылка. Казалось, некоторые предметы по амнистии освободили из заточения, милосердно помиловали.

На стене закрасили прежнюю надпись, но вывели новую: «Пархай как бабочка жаль что ты лох». Фотоник поразмышлял, что дает соединение слова «пар» и западного приветствия «хай», не нашел ответа, на отсутствие запятых вздохнул.

В большинстве окон в этот вечер были задернуты шторы.

Два нелепых тигра, словно нарисованные на ковре детской рукой, по-прежнему смотрели друг на друга посреди бельевой веревки.

Фотоник простоял у щели несколько часов, дождался первого пролетевшего самолета – горсти мелькающих огоньков, прокатившейся слева направо, – и вернулся к работе. К утру воскресенья он починил все три телефона, педантично натер салфеткой три экрана до блеска.

Затем он задумчиво погладил серую крышку с наклейками. Прислушался, как непримиримо и удивленно гудит оптоволокно в груди. А после, прикрыв один глаз, нашел статью «Незаметно сломать ноутбук».

Женя утром действительно не заметил вмешательства. Он долго сидел над ноутбуком с потерянным видом, пристраивал лампу над головой то справа, то слева, нервно растягивал ее держатель.

Фотоник был рад тому, что Злата вернулась к работе за его спиной. Но радость длилась недолго: он быстро почувствовал слабость, склонил голову на спинку дивана.

– Ну же, пожалуйста, не тупи! – Вдруг захлопала Злата его по плечу. – Фотик, что с тобой?

Скрипнул диван, хрустнули позади затылка легкие задумчивые шаги.

– Странно… – Злата переткнула вилку из розетки в подтянутый от стола тройник. – Нигде зарядка не идет. Жень, посмотри-ка!

Мягкие женские руки пропали, появились сухие и грубые мужские.

Женя опрокинул Фотоника спиной на диван, поддел отверткой грудной клапан.

Фотоник выдавил улыбку, глядя в дощатый потолок:

– Обидно умирать молодым…

Посмотрел на Злату, вспомнив:

– Ты говорила, умирать нынче дорого. Почему?

Женя и Злата тоже улыбнулись шуткам: мол, да щас разберемся, не бзди!

– А вдруг накрылись наши проекты? – хмыкнула Злата. – И зря ты, выходит, встречаешься с дочкой училки.

– Ничё не зря, мама твоя нам простит, – хмыкнул Женя. – Я же похвалил ее суп и пироги.

В их спокойных интонациях читались лишь скука и флирт, а Фотоник вдруг испытал промораживающий ужас стыда: у Златы из-за него – не нарочно и не специально – не осталось ни одного ноутбука!

Потолок и лица пропали, появились через время из мутного тумана желтого света. Над головой стояли двое.

Женя сообщил, что сбросил Фотонику все настройки, но это с зарядкой не помогло, спросил, помнит ли он их со Златой?

Фотоник лежал на диване, расслабленная рука его доставала до пола, и пальцы ощущали сухой холод плотной земли.

Он повернул голову набок, на вопрос не ответил, но задал свой:

– Что такое «жить»?

Смутно знакомая рыжеволосая девчонка и пацан со светлыми кудрями переглянулись, но продолжили обеспокоенно о своем. «Значит, в батарейке дело. Ставят говно, чтобы ломалось скорее и приходили за новым». – «Ты сможешь заменить ему батарейку?» – «Не знаю… Оригиналов на рынке уже нет».

– Контрафактные батарейки – это незаконно! – вставил Фотоник.

И Женя цыкнул, покачав головой:

– Прошивку не пропьешь.

– Пожалуйста, поищи. Ради меня, – попросила Злата, а потом указала на Женькину копию: – Для себя же сделаешь.

Она медленно, траурно присела на край дивана, подняла руку Фотоника с пола, пообещала, что они с Женей еще обязательно поборются за него, придумают что-нибудь.

– Что такое «жить»? – повторил Фотоник.

Оптоволоконная рука согрелась от чужих пальцев.

Около минуты длилось общее молчание.

– Если стараться объяснить, – начала Злата, – то часть объяснений будет неправдой, а остальной части будет недостаточно.

А Женя вздохнул и сказал задумчиво:

– Это когда на улице дождь, мрачно, денег на проезд нет, ты идешь, умирая от усталости, и стараешься не думать, что так тебе идти еще очень долго и сделать с этим ничего нельзя… Короче, ты, наверное, не поймешь.

Только когда они ушли, Фотоник вспомнил их имена.

В понедельник после школы Злата пришла одна, посидела недолго, пытаясь добиться от вилки в розетке чуда: верила, что так ее пристроит, что та заработает как новая. А потом ушла.

Она всю неделю приходила ненадолго, словно ей было сложно видеть Фотоника немощным, бледным, сонным, копию Жени – больной. «Мы не сдаемся», – успокаивала Злата точно как больного. Говорила, что делает проекты у подруги, и уходила.

Женя приходил вечерами, нервно стряхивал с капюшона снег, первые дни отчитывался: «Пока ничего», «Не нашел», а после – просто молча садился работать и стучал деталями до глубокой ночи.

Набегавшего заряда хватало на мелкие движения и большие мысли. Фотоник думал: правда ли Женя ищет батарейку за дверью сарайки, что у него там вообще за жизнь? Чем где-то там живет Злата, помнит ли о Фотонике?

В среду вечером, когда Женя ушел, Фотоник слабо поднялся, цепляясь за предметы, дошел до щели между досок.

Уличный запах был свежим как снег. Ни в одном из домов не виделся свет. Двор спал. Шипела объемная тишина.

На стене виднелась новая надпись ровным почерком: «Ты мои пять утра».

Фотоник подождал еще – помнил: что-то должно появиться на небе, но небо лежало пустым и чистым.

В пятницу вечером пришли вдвоем. Женька, возбужденный, описывал, как бегал по развалам и ларькам, какая свалка в лавках у дружбанов в переходах – поразили не сами свалки, а бесполезность накопленного и то, что хозяева сами в них не могут ни черта найти, – а Злата с любопытством выспрашивала про то, про другое.

Женька вдруг сказал, подмигнув Фотонику:

– Ну что, хочешь по закону или выжить?

На его лице не было радости – только решительная сосредоточенность.

Фотоник повернулся сидя, смиренно подставил грудной отсек. Женька снял клапан, полез внутрь отверткой, бросил взгляд на лицо Фотоника, словно подумав, что сейчас сделает ему больно. Вытащил батарейку, поддев металлическим стержнем. Фотоник сразу повалился вперед. Злата поймала его, прижала голову к себе.

– Это какая, китайская? – спросила она, глядя на черный цилиндр, который едко вонял.

– Других нет, – ответил Женька.

Закрыл клапан, включил вилку зарядки, Фотоник вздрогнул и задышал.

Посидев, сказал удивленно:

– Спасибо.

– Ладно, не чужие люди.

Женя со Златой сели рядом на диван, расслабленные сделанным делом.

– Таких батареек тоже скоро не будет, – заметил Женька.

Злата спросила:

– А этой на сколько хватит? – И получила в ответ разведенные руки.

Женя достал из рюкзака какую-то еду в темной бумаге. Они ели и тихо смеялись, снова говорили нелепое и смешное.

– Не переходите границу! – попросила Злата, когда Женька придвинулся.

– Уже перешел.

– Где ваш загранпаспорт?

Злата притворно возмущалась, напускалась на Женьку, махая руками, – на самом деле она никогда на него по-настоящему не сердилась, – а он тянулся к ней губами, медленно, но настойчиво.

Прервавшись, Женька перетащил Фотоника на стул, подвязал шарфом к спинке: новой батарейке стоило зарядиться.

Он усадил Фотоника спешно, не подумав о том, как именно это делает. Бросил и вернулся к Злате за наградой, которую думал, что заслужил.

И Фотоник увидел то, что слышалось ему таянием мыльной пены и лопаньем пузырей, соединением влажных предметов, хлопками мокрой ладони.

Странное кусающее касание губ.

Закрыв глаз, Фотоник искал этому название, нашел множество картинок и видео с голыми телами, Женя со Златой все быстрее становились на них похожими.

Даже почти заряженный Фотоник чувствовал себя в тот момент хуже, чем при смерти. Возникшее внутри чувство ощущалось укусами тысяч мышей, болью тысячи раз избитых рук. Это была какая-то совсем новая боль…

Когда Женя со Златой уснули, Фотоник отвязался от стула, накрыл их куртками.

Можно было надеть Женины вещи и своим лицом где-то его подставить, отомстить ему, вычеркнуть на пару лет из настоящего. А еще можно было ладонью-терминалом купить Злате новый ноутбук. Фотоник удивился этим пришедшим от обиды мыслям, но тут же почувствовал: заглушенные внутри него голоса обратились теперь в подобие бессловесной совести. Он просто уйдет.

Тихо заперев дверь, обошел сарайку, последний раз посмотрел на двор. Тигров сняли: тени пустых бельевых веревок лежали трещинами на стене.

Фотоник бесцельно пошел по улице. Голоса в голове молчали. Заложенная миссия не состоялась, нужно было искать для себя новый смысл.

С крыш тянулись метровые сосульки. Ветки опавших деревьев словно листьями шелестели объявлениями о работе, висящими на обрывках скотча. Дымили белым паром решетки в кругах стаявшего снега. Колючая лента над высоким забором свивалась в сердечки. Голуби успокаивающе ворчали под крышами.

Фотоник решил взять себе новое имя – Женя. Мало ли людей на свете с одинаковыми именами? И ведь было в нем немного от Жени. А придумывая фамилию, он вспомнил бабушку в электричке и решил стать Пчёлкиным.

Женя Пчёлкин шел по улице и старался не думать, как долго сможет пройти. Существование, ограниченное неизвестным зарядом батарейки, напоминало жизнь.

Говорят, на женском роду написаны бесконечные траты на бестолковые покупки, но в паре Ани и Николая шопоголиком был мужчина.

Они познакомились в спортивном магазине. Уже неделю как, с начала марта, Аня ходила без шапки, снимала ее как можно раньше, чтобы не мять тонкие светлые волосы, тогда они хоть чуть-чуть, примерно до обеда, держали наведенный объем. Николай глянул Ане в глаза, не яркие, но все-таки голубые, а потом чуть выше – и Аня приосанилась, ей казалось, что блондинки нравятся всем мужчинам, и вот, ее главное достоинство заметили.

Николай тоже был без шапки и стрижку имел не самую простую, не отросший ежик, и Аня понадеялась: это значит, что где-то возле магазина у него припаркована машина. А еще он выглядел безопасно, был в Аниной градации такой типаж.

Пара взглядов, пара улыбок, слово за слово, тогда Николай выбирал перчатки, но купил кроме них зимнюю шапку, флиску, спортивную питьевую бутылку и кемпинговое кресло – «на всякий случай».

На кассе он вытащил внушительный брикет дисконтных карт и протянул нужную. Аня тут же расстроилась: прежде она видела такое количество карт только у подруги-модницы, подумала, что и у Николая, видимо, тоже есть подруга, но тот неожиданно пригласил Аню на бокал вина, а потом взял телефон.

Аня оканчивала педагогический вуз и уже была настроена начать новую, взрослую жизнь, а потому легко прыгнула в романтические отношения с ухоженным мужчиной при деньгах. В этом не было никакого расчета, состоятельность Николая просто ощущалась чем-то надежным.

Аня выросла в простой семье, у родителей-бюджетников, для которых покупка акций в приложении считалась махинацией, а люди, получающие больше пятидесяти тысяч, – «большими шишками» или «ворьем». Потому для нее Николай, средненький риелтор в большом агентстве, получающий чуть больше ста тысяч в месяц, казался богачом. Аня рассуждала, что если сейчас все так, то в будущем будет еще прибыльнее: он наработает базу, наработает опыт, а если уж появятся жена и дети, те, ради кого захочется еще подрасти…

Николай красиво ухаживал, не скупился ни на цветы, ни на подарки. Ни на Аню, ни на себя.

Аня не сразу заподозрила в его покупках что-то кроме искренних чувств, щедрости, довольства жизнью. Уловить дуновение чего-то нездорового в этом было не так легко.

Но вот на одно из свиданий в Центральном парке Николай пришел с букетом роз и надутым, как пузырь, объемным пакетом. «Мишка!» – представилась Ане мягкая игрушка, ей казалось, что взрослый кавалер по древней мужской традиции обязательно должен однажды ей, юной студентке, подарить плюшевого бесполезного медведя.

– Вязаный шарф! – объяснил Николай, приподняв пакет. – Встретил по пути распродажу, дай, думаю, возьму.

Действительно, в пакете виднелся серый шарф крупной вязки, с петлями в три Аниных пальца. Совершенно очевидно было, что Николай никогда позже не наденет такой молодежный шарф поверх своего довольно строгого вида. И вообще, впереди были весна и лето, какой шарф? Тогда у Ани внутри екнуло в первый раз.

Она долгое время не считала себя вправе делать Николаю замечания, указывать на то, как ему стоит тратить его деньги. Она наблюдала его странные спонтанные покупки во время их прогулок и молчала, медленно двигалась внутри себя от убеждения «у богатеев свои причуды» до решительного настроя все обсудить.

Разрешила себе подать голос только через две недели, когда в конце марта переехала из общаги в квартиру Николая у метро «Площадь Маркса». Это была простая двушка в кирпичной пятиэтажке, но близость к метро прибавляла ей статуса. Николай пафосно назвал Аню хозяйкой в своем доме и дал свободу распоряжаться всем.

Впервые взявшись за уборку в чужой квартире, Аня прошлась по шкафам, увидела, что все они плотно забиты новой одеждой. В одном из шкафов вся штанга была завешана новыми рубашками. Больше сотни разноцветных рубашек висели на вешалках по две-три, почти на всех виднелись неснятые ценники, оставалась пленка. Под рубашками стояли пакеты с невскрытыми носками, перчатками, шапками. На верхней полке тоже лежали не распакованные со дня покупки вещи: снова рубашки, свитера, галстуки.

Второй шкаф ломился от пиджаков и брюк. Третий был заполнен верхними вещами: пальто, куртками, пуховиками и лыжными костюмами.

Нижние ящики открывались с трудом из-за коробок с обувью, в них лежали десятки совершенно новых пар!

Из всех вещей Аня видела на Николае за несколько недель меньше трети, он ходил в одном и том же: на работу в рубашке с брюками, в выходные – с джинсами.

Когда Аня робко спросила у Николая про вещи, он, к ее удивлению, даже не спорил, не отпирался, признал: да, у него зависимость от покупок и надо как-то со всем этим завязывать. Особенно Ане польстило, что Николай обещал отказаться от зависимости ради нее, сказал, что теперь им двоим нужно строить новую общую жизнь, а не тратиться на ерунду.

Николай прямо слово дал: «Больше никаких спонтанных покупок, никаких лишних вещей, все будем обсуждать». Мол, теперь у них с Аней серьезные отношения, а в будущем – семья!

Аня испытала новую волну влюбленности и веры: надо же, семья!

А к концу апреля с удивлением поняла, что у нее задержка: утрами подташнивало, хотелось поплакать почти от всего. Осознав, что, возможно, беременна, Аня испытала горячее удовлетворение: вот же оно, все идет по счастливой традиционной схеме, все складывается наилучшим образом!

Вот как важно, думала Аня, поверить в своего мужчину, поговорить с ним, а не бежать от него при первой же сложности. Беременность Аня посчитала наградой за свое терпение, за то, какая она принимающая и добрая.

Она запомнила то волнующее ощущение весеннего утра, с которым шла до женской консультации. Думала: какая наполняющая весна нынче! Какое радостное пение птиц! Их звучание перебивает все – людей, машины, даже инструменты, льющие музыку из окон училища, ради прослушивания которой Аня всегда прежде чуть сбавляла шаг.

Все, что могло отражать солнце, этим утром блестело. Панельки стояли белые, как только что крашеный забор. Все прочее мерещилось спешно сделанной картиной, с грубой проработкой объема и форм, с торчащим под всеми предметами синим подмалевком (это, наверное, было всеобъемлющее отражение синего неба в стекле). Аня смотрела на раскисшую дорожку, на лужи, но видела в них только блестящие следы всех прошлых прохожих. Она чувствовала себя наполненной светом, набухшей почкой. Да, она распустится позже всех, только зимой, но то будет ее личная весна.

Сдав анализы, Аня долго с недоумением смотрела на показатели железа и пластика, на прочие циферки, которыми организм кричал о наличии в Ане инородного предмета.

Когда она пришла на УЗИ, добродушный дедушка в халате, похожий на книжного Айболита, сообщил, что у нее внутри зарождается лучковая пила. Широко улыбнулся и как дурочке объяснил, водя по экрану пальцем: «Вот эта штучка вырастет до лучка, а вот эта черточка – до пильного полотна, миллиметров четыреста писят. Полезная вещь!»

Никаких лишних вещей в Аниной жизни быть не должно было… Кто там обещал «больше никаких лишних вещей»? Аня молчала, пытаясь вытолкнуть с каждым вдохом жар, поднявшийся от страха, обиды и гнева.

– Мужик в паре главный, мужчине виднее, что нужно, – покивал доктор, спросил утвердительно: – Будете сохранять?

И Аня воскликнула:

– Это пила!

– И что? Раз уж дотянули до формирования зубчиков, надо рожать.

Аня с ужасом вспомнила, как в магазинном рекламном ролике из-под зубчиков пилы льется дождь опилок, задержала дыхание, представив, что пила внутри нее проходится по органам как по бревнам до кровавого дождя, стала тянуть воздух медленно и мало.

– Я хочу убрать это немедленно! – твердо сказала она.

Врач предложил Ане взять для решения «несколько дней тишины», а лучше неделю и только уж после идти за справкой о прерывании к психологу. Аня сказала, что пойдет сейчас же.

Накинув куртку, она осторожно посеменила в соседний корпус. Все думала: как же так? Почему от их с Николаем любви в Ане появилось что-то мертвое, не дитя?

Вдруг встала посреди больничного двора: и окружающая весна впервые напугала ее, казалось, что раскисшая до кофейного скраба земля в любой момент может уехать из-под ног. Разойдутся льдинами бетонные плиты дорожки, в коричневой жиже потонут антивандальные лавочки, а следом и Аня закрутится, падая в метро-ад, и по пути лучковая пила успеет ее немножечко изнутри попилить.

Аня действовала как на экзаменах: дала себе минутку на страх, испугалась со всей силы, подождала, пока жар пройдет от макушки до пальцев ног, а затем отдышалась и пошла вперед.

Между пациентом и психологом в кабинете стоял длинный стол. Правую сторону стола занимали миниатюрные иконы, левую – маленькие макеты эмбрионов. Между ними Аню рассматривал тощий сказочный старик.

Он рассказал Ане, как важно женщине рожать нужные мужчине предметы, объяснил, что женщина – сосуд, в этом ее высокая миссия. После того как Аня настойчиво оборвала психолога и поторопила, он молча подсунул ей анкету. В конце анкеты было написано, что «прерывание развития предмета быта часто охлаждает семейные отношения». Аня нервно хмыкнула и тут же испугалась, что сделала это резкое движение животом, спешно дозаполнила анкету.

Справка была получена.

Аня вернулась к врачу, еще немного поругалась там, напоминая, что пила вообще-то опасный предмет, в итоге ее оставили на изъятие.

Когда зашла в операционную, дородная медсестра сразу спросила Аню, в курсе ли происходящего ее муж, хотя по закону его разрешения не требовалось. «Мужа нет», – ответила Аня, ну а что, Николай ей не муж.

В акушерском кресле она получила еще один вопрос: «Почему рожать не хочешь?» Наркоз уже был введен, Аня промолчала, и переспрашивать ее, к счастью, не стали.

Когда отходила от наркоза, бредила видами торчащей между ног пилы, не какой-то лучковой, лучковую она никогда не видела, обычной, как из мультиков и советских кино, мерещились режущая боль, уколы зубов, словно грызущих кожу.

Потом страшные фантазии сменились на рассуждения: как же все это произошло? Николай оплатил пилу на кассе, и она испарилась, прыгнула сквозь пространство в тайное место?

Аня ехала к Николаю, мучаясь от тошноты.

Во дворе его дома звонко и весело играли чужие дети. Аня медленно вылезла из такси и замерла на детской площадке взглядом. Пока Николай тратится налево-направо, детей их паре не потянуть. И видимо – не родить.

Аня почувствовала, что теперь она – почка назревшего гнева, нет, фурункул, который вот-вот яростно брызнет в чужое лицо.

Она завела с Николаем серьезный разговор, постаралась говорить из позиции «я», считала, что так собеседник понимает лучше.

– У меня внутри зрела маленькая пила. Представляешь, что было бы?

– Вот именно, совсем маленькая, – Николай отвечал ласково, словно чувствуя вину, но не раскаиваясь. – Совсем дешевая, дешевле пятисот рублей.

– Мы же договаривались лишнего не покупать!

– Мы договаривались об одежде!

– Мне так было больно и плохо!

Аня боялась повышенным тоном напугать Николая, не хотела ругаться, но тут же вскипала – он же ее обманул, сорвался! Они долго говорили. И Ане вновь помогли успокоиться не мужские обещания, а вера в собственный характер. Потерпит. Воспитает. Достучится.

Прошли недели, прежде чем произошедшее немного забылось. Хорошо отвлекли экзамены, защита диплома, поиск работы. Только пару раз за это время Ане снились кошмары, в которых она видела себя черной подводной ведьмой, получеловеком-полуосьминогом с фиолетовыми присосками на щупальцах. Черная нижняя часть тела в этом сне Ане словно не принадлежала, пугала, Аня после такого сна выходила перед работой на полчаса раньше и медленно шла через парк.

Потом началось лето, снова поверилось в лучшее. Аня думала о том, что, если забеременеет в этом месяце, будет зреть как лесная земляника – от белого маленького цветка через бугристый шарик до красной душистой ягоды.

В конце июня Аню снова стало тошнить по утрам, теперь совсем иначе, сильнее, вечерами она чувствовала горький вкус слюны и едкий запах выдохов. Николаю ничего не сказала. Чтобы скрыть тошноту, Аня постоянно рассасывала леденцы. Трогала живот и натыкалась на какие-то палки, думала: мерещится. Сдав анализы, узнала: рвота появилась в ответ на мебельный лак.

Доктор на приеме не хотел отправлять Аню на УЗИ, сказал, что по анализам ничего еще не понятно, может, камушки в желчном шалят, надо подождать пару недель.

Аня вопреки характеру устроила скандал:

– По анализам все видно! Отправляйте!

Так всех взбаламутила, что смотреть ее на УЗИ села сама заведующая отделением, старая казашка в блондинистом парике. Она начала с расспросов о прошлых беременностях, продолжила похвалой: какая Аня продуктивная, везет ей на полезные вещи!

– А в этот раз, посмотрите… – Повернула экран.

От предмета в Анином животе расходилось пять черных лучей, как от морского ежа.

– Это стул! – обрадовалась заведующая. – Спинка, четыре ножки…

И Аня отстраненно удивилась – стул? Зачем Николаю только один такой стул, сидеть как на троне во главе стола? Или позже заставит Аню вынашивать весь комплект? Аня стала высчитывать, когда Николай мог успеть в магазин, да мало ли, может, просто открыл сайт, ему это две минуты… Да не влезет в Анин живот целый стул, сумасшествие!

Заведующая схватила с подставки телефон, нашла что-то в интернете, показала Ане картинку:

– Вот таким будет! Выполнен, вероятно, из массива бука, цвет вишня, Италия. Тысяч сорок за штуку! Уже четыре сантиметра размер!

Аня безучастно перевела взгляд на потолок.

Заведующая продолжала:

– Имеет мягкое сиденье и деревянную спинку.

Она снова взялась за датчик УЗИ.

– Посмотрите, на ткани сиденья уже видны цветочки!

Аня посмотрела, никаких цветочков среди черно-серых полос изображения не увидела, сказала:

– Это муж купил. А мне он не нужен.

Ни стул, ни будущий муж.

– Учтите, сейчас деньги за стул уже никто не вернет!

Ощутилось вдруг, какая нестерпимая в кабинете духота. Аня чуть не засмеялась: какой абсурд, внутри меня стул! Вспомнилась древняя реклама капсул для кишечника, там мужской голос говорил: «Это нормальный стул, это мягкий стул, а это жидкий стул, мы не будем его показывать».

Аня все-таки расхохоталась, но заведующая поняла это по-своему:

– Ну не нужен стул, перепродашь, выручишь в десять раз больше, знаешь, какой спрос на рожденные стулья? Не хочешь продавать сама, откажись в родзале. Не бойся, на естественные роды тебя никто не пустит, вытащим так…

Аня поняла: объяснять что-то бесполезно, просто решила молча дождаться распечатки результатов.

Заведующая словно специально делала все медленно, а параллельно увещевала и угрожала:

– Не вычищай, на чем сидеть будете? Потом пожалеешь!

Аня молча забрала бумажки и ушла.

Перед дверью психолога пришлось отстоять очередь. Аня подошла к ближайшему окну. Оно было закрыто, но белый свет из него вдохнулся как освежающий воздух. Аня обняла саму себя, поняла, что даже посреди жары мерзнет, нашла взглядом кофейный автомат.

Обожгла горячим кофе горло, отвлекаясь от гнева и страха, завела разговор с незнакомой молодой девушкой.

Той психолог сказал, что внутри нее живет чудо и что ей после изъятия не светит рай. Обвинил девушку в том, что та глупая грешница и будет гореть в аду за уничтожение маленьких нерожденных лыжных ботинок, которые будут мучиться, разрываясь в космосе на кусочки.

Аня засомневалась, что так жжет язык: горячий кофе или слова, которые хотелось бы сказать этому психологу. Как долго теперь бедной девушке будет сниться этот ужас?

– Можно, конечно, без операций, нужно просто порвать с первопричиной, уйти от мужа, – тихо сказала девушка и добавила со всхлипом: – Но я люблю мужа.

Аня тоже Николая любила, только неясно – когда-то или все еще.

Психолог за столом с иконами и эмбрионами Аню тоже принялся пугать. Он сказал, что после очередного изъятия она станет бесплодной, что ее бросит мужчина и что в таком возрасте, как у нее, уже пора рожать и рожать, «добра наживать».

Аня сжала незаметно кулаки под столом и устало осадила психолога, напомнила о справке. Однако стул не был опасным, как пила, его извлекать срочно не разрешили. Ане пришлось выждать «дни тишины» – еще неделю подумать.

Николай вел себя привычно. Аня смотрела на него выжидательно, зная, что он купил этот долбаный стул, надеялась на признание и раскаяние, но ожидание в итоге перешло в разочарование.

На работе Аню тоже уговаривали сохранить предметную беременность, обещали дать отпуск, восклицали, как хорошо, что можно родить в дом что-то полезное, и как плохо, что нельзя таким способом родить пачку денег.

Не передумав и через неделю, Аня вернулась к психологу, затем со справкой пошла к доктору.

Добрый доктор спросил: «И что, вы второй раз делать собираетесь?» Аня ответила: «Ну люди и по десять делают, что мне теперь». – «Это плохо для здоровья».

Медсестра в операционной, видимо, узнала Аню, спросила с усмешкой: «Понравилось у нас, раз второй раз пришла?» – и все, кто был в кабинете, холодно засмеялись. Потом медсестра перешла к делу, спросила уже без улыбки интонацией полицейского: «Ела?»

Аня немного попила утром, есть ей перед наркозом запретили, она так и сказала честно: «Не ела, выпила немного воды». И медсестра вдруг закричала так, что Аня вздрогнула:

– Почему вы все такие тупые? Сказано же – ничего нельзя! А если после наркоза заблюешь все? Мне, сука, за тобой убирать? А если захлебнешься?

Аня почувствовала: тонет в чужом горячем гневе и собственном звенящем страхе.

– Как хочешь, – махнула медсестра, – и что там после наркоза с тобой будет, меня не…

Аня почувствовала, что медсестра растет над ней как гора, распухает, а сама Аня сжимается от чувства вины: она никчемная, позорная женщина, она, видимо, заслуживает такого обращения.

В этот раз все проходит хуже, потом будет еще хуже, а вдруг потом вообще все это изымать запретят, внутри Ани вырастет какой-нибудь квадроцикл и убьет ее… Наркоз, наконец-то наркоз.

После операции Аню положили на холодную коричневую клеенку, она не понимала, кто она, где, долго не могла отойти от ужасного сна. Как только смогла встать, в полусознании побежала к подруге в общагу.

Николай долго извинялся по телефону, обещал, что отдаст Ане все карты, будет ездить только домой и на работу, а по магазинам только с Аней или только она без него.

Аня выслушала извинения, и ей даже показалось, что Николай все произошедшее с ней прочувствовал, что в нем что-то изменилось. Она не сразу, но простила его. Ей, слабой, напуганной, обруганной, нужно было сильное плечо, и это, конечно же, приблизило ее прощение.

Через неделю Аня снова вернулась к Николаю.

Он действительно вел себя иначе, он теперь озвучивал все мысли и желания. Иногда у Ани получалось отговорить его от покупки рубашки, дрели, набора стаканов. Если Аня видела, что уговоры сыпятся, ударяясь о стену, она позволяла купить вещь, просто соглашалась: «Да, ты прав, можно взять». Николай покупал вещь и – слава всему волшебному – просто привозил домой, Аня оставалась пустой.

Аня даже научилась различать разные векторы николаевских манипуляций.

«Вот пригласишь подруг, они потом будут говорить, какой у нас маленький телик», – говорил Николай между делом в магазине бытовой техники, приходилось идти с ним туда, когда он звал «просто посмотреть».

«Тебе после всего, работы и этого самого, надо хорошо отдохнуть», – включал он якобы заботу о любимой девушке и выбирал парный поход в спа-салон по акции.

«Вот потеплеет, поедем к твоим, надо будет на даче помочь. Может, походим в спортзал или купим тренажер, есть скидки», – так звучала забота не только об Ане, но уже о ее родителях.

И все же – Аня поймала себя на том, что после второго изъятия боится вместе с Николаем проходить мимо магазинов, сжимается, когда он смотрит каталоги или на экране его телефона всплывает реклама.

Аня замечала сумасшедший рост цен и винила себя иногда: может, стоило родить предметы? Всё не покупать. Пила была маленькой, стул дорогим. Но стоило представить, как новорожденный стул, липкий от ее же крови, кладут Ане на грудь, вина отступала.

А еще Аня стала бояться близости. Долго вовсе отказывалась, потом стала соглашаться, но только с презервативом, объясняла защитой от послеоперационного риска инфекций, а на самом деле теперь уже боялась любой беременности.

Сначала нужно было последить за Николаем, если что – настроить лечиться. Нет, сначала нужно было самой определиться: нужны ли Ане эти отношения, роль понимающей и всетерпящей.

Росло напряжение изнутри, росло снаружи: Ане в тот период казалось, что все люди сделались и мрачнее, и резче. Все той осенью вокруг стали какие-то напружиненные. Было страшно ходить вечерами. А Николай как раз все ездил с клиентами допоздна на просмотры.

Аня часто вспоминала свой первый весенний поход к врачу, скользкую землю и ощущение скользкого страха. Словно тогда действительно разошлись бетонные плиты и Аня с тех самых пор падает куда-то вниз, вместе с лавочками и урнами, и дурацкая маленькая пила все-таки что-то ей внутри подпилила, просто надломилось оно только теперь.

Все дорожало. Но ярче всего той осенью запомнились невозможные цены на яйца. Все говорили разное: птичий грипп, падающий рубль, дефицит кормов и медикаментов, но люди не разбирались – сметали с магазинных полок скрипучие упаковки и за сто, и за двести рублей. Ценники менялись каждый день.

Народ смекнул: что-то не то – и принялся скупать в огромных количествах и сахар, и соль, и, конечно же, гречку. Супермаркеты ввели ограничения на продажу круп, растительного масла и сахара в одни руки. Новостные выпуски показывали, как люди дерутся за пачки и упаковки.

Ане казалось, что все это где-то далеко, не у них, на окраинах, но однажды вечером зашла в магазин и увидела пустую полку над яичными ценниками. Майонез стоял, мягкий сыр стоял, а между ними лежала непривычная пустота.

Именно в этот момент Аня почувствовала приступ гнева, а затем холодного ужаса: вдруг сейчас нападут, обвинят, что забрала последнее, хотя Ане ничего не досталось, и тут же – острый спазм в животе. Аня согнулась, погладила живот, осторожно втягивая воздух, отдышавшись, пошла к выходу и больше не оглядывалась на полки.

А вскоре – знакомые симптомы. Аня уже нафантазировала внутри живота килограммовую пачку гречки, нервно посмеялась: гречку точно надо рожать, припрятать на черный день. Если Николай тайно от нее где-то по скидке прикупил яиц или сахару, то Аня его, так и быть, в этот раз простит.

Но анализы показали стеклопластик, сталь и различные сплавы.

Николай горячо клялся, мол, ничего не брал – некогда. Аня посчитала справедливым взять его карточку для оплаты услуг в частной клинике, в бюджетную решила больше ни ногой.

Пока ехала, злилась – все, это последняя капля, надо что-то делать, надо рвать. Наверное, думала Аня, Николаю кажется, что с большими деньгами все просто, все обратимо – купил, убрал, купил, вырезал. Но между его простыми банковскими операциями Аня проходила операцию настоящую, мучилась и страдала.

УЗИ в клинике делала милая молодая девушка в розовом халатике. С приятной улыбкой, ласково и спокойно она объяснила Ане, где у пятна на экране аппарата виднеется ствол, рукоятка или пока еще короткий приклад, а где уже явно «торчит спусковой крючочек».

– Нужно будет получить на него разрешение, – проворковала девушка. – Я напишу вам адрес и телефон. И теперь обязательно нужно встать на учет.

Аня смотрела в экран. Ужас, разошедшийся внутри Ани холодной волной, видимо, отразился на ее лице.

– Вы не переживайте, вдруг окажется простой зажигалкой. – Девушка улыбнулась шире и, сложив пальцы, изобразила выстрел из указательного. – Чик-чик!

Мне нужно сейчас же убрать это…

А убрать нельзя.

Что значит «нельзя»?

Новый закон, вы что, пока наладят импортозамещение, все предметы предписано сохранять…

Сколько нужно денег?

Нисколько, нельзя, простите-поймите.

Аня вышла в мокрый октябрь, остановилась на крыльце и ясно поняла – в своем падении достигла дна, вот оно, бетонное, под подошвами осенних грязных ботинок.

Противоестественные материнские чувства заставляли прислушиваться к шевелениям внутри. Да, Аня чувствовала его каждый миг – холодный, тяжелый ком в глубине, металл, вросший в плоть, и даже допустила личное его порождение. Чувствовала и каждую секунду в ужасе ждала выстрела в пустоту ее живота. Если это часть нее, придумано ею, то кто она? Как Аня изменится, пока носит в себе вот это?

Она позволила себе поплакать, но между делом, на бегу. До позднего прихода Николая у нее было много времени, но она собиралась бежать не только от него.

Все ее личные вещи в его квартире показались совсем не нужными, мишурой, ерундой, Аня взяла только документы, мамину цепочку со столика, натянула под пальто даже не любимый – просто самый теплый свитер.

Выбежала из квартиры, из подъезда, выбежала из автобуса, который, показалось, слишком медленно едет – у него даже не текли горизонтально капли дождя по стеклу, просто дрожали божьими коровками, боже!

Аня бежала просто потому, что не могла идти и стоять. Люди вокруг были чужие, какие-то совсем другие, устроенные совсем по-другому, Аня никогда не купила бы вот такую лиловую куртку или такой вот светлый платок, как можно вообще купить такую сумку, зачем это все покупать, откуда все это берется…

Аня бежала, не зная, когда и где пропадет странная магия предметной беременности. Наверное, когда Аня почувствует себя в безопасности и покое, в покое и безопасности, но когда, когда, во сколько, когда и где?

Денис ощутил остановку поезда еще перед зеркалом в мутных каплях, повозил казенным полотенцем по щекам, вернулся в плацкартный закуток, сунул мокрую щетку и тюбик пасты в «умывальный мешок», наклонился к стеклу. Имя города над вокзалом загораживала лестница, сновали торгаши с темными тушками рыб на железных вешалках, и все вокруг парило.

Мишка лежал личиком к стене, из-под простыни торчали острое плечико и снежно-белая лямка майки. Его ладошка легко постучала по пластику, от скуки.

Денис сел на край постели рядом с сыном, тронул горячую детскую голову, поднял край подушки, чтобы не дуло с холодного на горячее.

Зачем-то хотелось передвинуть по столу пакеты и стаканы с ложками, но удержался, не стал шуметь. Вдруг Мишка все-таки заснет? Весь прошлый день пути он вертелся по вагону как белка в колесе, только без колеса. Денис, если честно, устал от него. В итоге к вечеру не уследил, Мишка полез к чужой верхней полке, женщина на ней сделала вид, что переворачивается во сне, пнула Мишку, тот наревелся и только тогда дал себя уложить, но за ночь почти не спал.

В утренний вагон зашли несколько новых пассажиров, слышно было, как с шорохом и всхлипами от мороза они проталкиваются по узкому проходу. Местные шуршали в сумках, звонили родным, поймав связь, зевали.

Денис снова глянул на перрон: два крепких полицейских волокли к вагону мужика в черном спортивном костюме, держали под руки вихляющее тело, несли каждый по чужой сумке. Мужик то улыбался полицейским, запрокидывая голову, то повисал мешком.

«Хоть бы не к нам», – подумал Денис. И через пару минут наблюдал, как полицейские усаживают мужика напротив него, подпирают скрученным матрасом, как две черные сумки летят на третью полку. На крючке появилась белая защитная роба в целлофане, за паром и снегом перрона Денис прежде не заметил ее.

Шорох стоял страшный. Денис глянул в личико сына – к удивлению, тот заснул.

Полицейские вышли, и мужик хитро уставился на Дениса. Все его круглое лицо собралось в частые глубокие складки, как спина у шарпея, и ясно было, что это не от возраста: выглядел он молодо, лет на сорок.

Обживаясь на месте, он расстегнул черную куртку, поднял рукава. На руках открылись характерные ожоги: волдырей не было, но виднелось много красных участков, что-то между экземой и следами от раскаленной сковороды, пятна с четким контуром.

– Юрец, – потянулся мужик через стол.

Денис не хотел пожимать его большую обожженную руку, но казалось, не пожмешь ее и получишь в морду. Денис представился.

– Я тихонько, тщ-щ-щ, – заверил Юрец, увидел спящего Мишку, спросил: – Сын? Как зовут? Куда везешь?

Денис порадовался, что едет с сыном, так Юрец будет вести себя приличнее, такие обычно по-доброму относятся к детям, а без Мишки не ясно, о чем бы они с Денисом говорили, может, Юрец предъявил бы соседу за странную толстовку, розовую, с внешней кудрявой частью, стилизованной под цигейку, но Денис же надел ее в поезд – значит, ему не жалко, плевать на нее!

Юрец пошуршал в одной из сумок, вытащил две бутылки пива.

– Я буду немножко пить, ты не против?

Денис облегченно выдохнул: его угощать не собираются, а следом возмутился: пить в вагоне запрещено!

– Сам понимаешь, – сказал Юрец, – на поля еду.

Денис мог бы не спрашивать, но не сдержался:

– Борщевик сажаешь?

И Юрец, ничего не уловив в чужой интонации, подливая пиво тонкой струйкой в пластиковую раздвижную рюмку, стал рассказывать, как сейчас месяц будет собирать семена, потом повезет на посадку, он там уже был, но сейчас из короткого отпуска.

– Мы садим, а он сам расходится, махом. По сотне метров в год к площади прибавляет. Подходит к дорогам и оттуда все, полетел!

Борщевик вывели, чтобы вдоволь накормить скот, бросились засаживать все пустующие поля, сгоняли на посадку всех, до кого могли дотянуться. Весь негатив о борщевике вымарывался из новостей.

Денис помнил из подростковой юности про дачные войны. У его бабки на даче была соседка-чудачка, она приняла выросший у нее борщевик за сладкий ревень, откусила и обожгла рот, а потом, обозлившись на весь мир, закинула на соседские участки злополучные семена. Денис ясно помнил, как бабка пыталась вывести борщевик. Его копаешь, а он вырастает, льешь на него гербицид, а ему чихать! Когда бабка умерла, за участком некому стало следить и борщевик быстро его похоронил под собой. Участок из-за него продали за копейки.

А ярче всего помнилось, как больно борщевик жегся!

Юрец рассказал, что эфирное масло борщевика повышает чувствительность кожи к ультрафиолету и потому вызывает такие сильные, долго не заживающие ожоги, описывал четырехметровый стебель, белые цветы, лист, похожий на арбузный, но с краями острее, про сильный корень, уходящий на метр в глубину, и козырек, который варварски закрывает солнце прочим растениям.

– Ладно бы хороший корм, но от него, говорят, молоко горькое! – Денис не хотел вовлекаться в разговор, но уже чувствовал, что заводится.

– Да это все фейк! Где мы еще возьмем столько зеленой массы!

Юрец тоже увлеченно разошелся, стал громче, скрипучий голос стал звонче. Но Мишка не просыпался. Ротик его приоткрылся оттого, что глубже провалился в сон. Подумалось: совсем за ночь выбился из сил. Денис поискал на горячем лобике синяк, но вроде нет, еще ничего не взошло.

Юрцу стало жарко, он разделся до штанов, разулся, на левой ноге возле волосатых пальцев было криво набито: «А вас ебёт?»

Он продолжал, и Денис указал на очевидное:

– Ну ты же сам говоришь, что едкая штука, вон какие у тебя руки, а продолжаешь сажать.

– Это надо преодолеть, это путь такой, к общей сытости! Не платили бы такие деньжищи за просто так!

Большая рука с ожогами сделала отметающий или всепрощающий мах.

– Ну что там, не соображают, по-твоему? – кончились у Юрца аргументы.

– Так ты бы сам подумал…

– Я не могу думать, у меня семья. И разнарядка.

Денис хотел уйти от разговора, залезть на вторую полку, но оставлять спящего сына рядом с Юрцом побоялся, мерещилось в этом безрассудном мужике что-то пугающее – как можно не понимать очевидное, не уметь сводить дважды два?

Денис сел глубже, удобнее и при первой возможности притворился, что задремал. Вокруг остались только толчки бутылочного стекла в пластик стола, глухие глотки, шорохи. Пахло от противоположной стороны сложно: немного древесной горечи, странных пряностей, еще будто свежий укроп и горький миндаль… Хотя говорили, что борщевик имеет запах, похожий на керосиновый. Сам Денис его запаха не помнил.

Около обеда поезд пришел к новой станции, проводница пообещала стоянку в сорок минут. Все зашумели, словно разом только что задышали. С перрона послышался мерный стук и скрежет лопат по асфальту: где-то убирали снег.

Юрец пьяно поднялся, оделся и, похлопав себя по карманам, пошел «подышать». В вагоне вскоре стало тихо. Миша заворочался, стал махать краем простыни как белым флагом. Денис решил покормить его, пока они остались одни. Помидорку будет, огурчик будет, про лапшичку пока не знает, сок – ага.

Миша ел долго, откусывал от всего, откладывал, потом шел на второй, на третий круг. Денис ел сам и все подвигал сыну продукты поближе. Все равно они с Юрцом пересекутся за столиком, все равно однажды поговорят, Денису с Мишей предстояло ехать еще около суток, Мишу ведь не спрячешь до утра в сумку… Но чем позже, чем меньше, тем лучше.

Юрец вернулся в заснеженной куртке, пахнущей морозом и горьким дымом. Он улыбнулся жующему Мише и протянул стаканчик пломбира. На мороженом не было упаковки, вафля его оказалась помята, из нее торчал блеклый розовый шарик.

Тихое спасибо для незнакомого человека, и вот Мишка бросает надкусанный бутерброд, грызет мятую вафлю. Денис ощутил, что замерз в том положении, в котором сидел, и борется с желанием выбить из ручки сына дурацкое мороженое, словно оно полно не сливочного пломбира, а яда. Потом сказал себе: это просто мороженое, и не без труда оттаял.

Юрец рассказал Мише, что из-под вагонных ступеней вьются желтые сосульки, как ленты в сторону.

А Денису похвастал:

– Смотри какие! – Он купил себе два беляша. – В три пальца толщиной!

Денис хотел, чтобы Юрец предложил ему беляш, хотел демонстративно отказаться, но Юрец снова не поделился.

– Надо наесться, – словно оправдался он. – А то ходим голодными там. По голоду в полях лучше слышно и видно, ты прямо оголенный нерв. Вдруг кто тоже придумает, что вредим, придет помешать.

Денис решил больше не спорить, не тратить напрасно силы.

Он молча смотрел, как двигаются намасленные мужские губы, отворачивался к сыну, тот измазался розовой жижей и был очень доволен. Плотная вафля по краям размякла в тряпочку, к детским пальцам бежали талые капли. Бежали медленно – пока можно было не подтирать. Денис решил не тормозить процесс, чтобы мороженое скорее исчезло.

Глянул в окно, нашел приглушенное солнце, просвечивающее сквозь серые облака. Небо было такое: если отклонишься назад и выведешь солнце из вида, то кажется – пасмурно, а качнешься вперед – вот оно, солнце.

Юрец сходил в конец вагона, вернулся с чистыми лицом и руками. Денис вдруг понял: и сам очень хочет в туалет. И оставить Мишку боится. Но не тащить же сына с мороженым к туалетам. Попросил Мишу посидеть смирно, предупредил, что быстро вернется.

– Я присмотрю, – заверил Юрец.

То-то и страшно.

Почти все в вагоне обедали, перемешивали в лотках корейскую бурду, доставали из плоских пакетов тончайшие кружки колбасы, клали поверх заранее нарезанных на заводах квадратов хлеба. Все пахло неестественно, лучше бы как раньше – яйца, курица, пусть даже консервы.

Только встав в очередь в тамбуре, Денис увидел, что за правой стенкой его купе висит еще одна белая роба. Возле нее сидит молодой парень – даже издалека были видны красные свежие волдыри на его руках, наполненные жидкостью.

На последнем боковом месте дед в клетчатой рубашке, выпрямив гордо спину, читал с бумажки стихи: «Ничего настырней нету, борщевик спасет планету! Тундры, степи и тайгу отдадим борщевику!» Девушка с зелеными волосами и красной челкой снимала деда на телефон.

В туалете Денис закрылся и посмотрел под ноги. На сетчатом коврике померещились насекомые, Денис дернулся, переступил ногами. Насекомые не ползали – и тут же превратились в семена борщевика, семечки в половину десятикопеечной монеты. Их валялось штук семь. Денис поставил ноги так, чтобы не касаться семян, подумал: повезло же зайти именно в эту кабинку! Неужели и все карманы у этого набиты, не стирал вещи или стирал, да не выстирал?

Когда Денис вернулся, нашел Юрия и Мишу напротив друг друга за столиком. Мужская рука держала мальчишескую ладонью вверх и что-то на ней рисовала пальцем.

– Что делаете? – Денис постарался выдержать будничный тон. Сам увидел: Миша зажал ладошку, приблизил кулачок, а потом, раскрыв его, стал перебирать похожие на укропные семечки.

– До сотни тысяч семян у одного зреет! – продолжал рассказ Юрец.

Денис не знал, что делать – отбирать? Смотрел, снова замерев, на круглые светлые семена в детских пальчиках, жесткие, Миша пытался сломать. Потянул бы в рот – Денис кинулся. Миша показал папе ладонь. Семена напоминали срез яблока: желтый с черными точками или светлое стекло с темным отпечатком руки.

– Опасная штука, – сказал Юрец.

И Денис зло хмыкнул: а зачем даешь?

– У нас один пацаненок играл со стеблем, как с подзорной трубой, посмотрел так, – Юрец изобразил, – и все, ослеп.

– А восемьдесят процентов ожогов – и смерть, – сказал Денис.

– Если правильно умереть, переведут в статус предков! – посмеялся Юрец.

Миша как-то так скинул семена на стол, не побрезговав вдруг, а в процессе игры, и Денис приобнял его, потянул из-за стола.

– Пошли ручки от мороженого помоем.

Они всю поездку вытирали руки влажными салфетками, и Миша заоглядывался в поиске салфеток, но Денис повел его по коридору подальше, ему навязчиво думалось, что семена, побывавшие в руках сына, могут его чем-то заразить – и физически, и даже как-то поменять его мысли, ну, допустим, свести с ума.

Перед раковиной он обнял Мишу, стал сам мыть ему руки, иначе бы не успокоился, представлял бы, что тот плохо промыл. Наклонился, поцеловал Мишу в макушку и не отдалил губы, принюхался. Показалось, что детский запах стал прянее и сложнее, в него заплелось чужое.

Юрец, к счастью, засобирался спать. Сказал Денису:

– У меня дочь такая же, помладше мальца. – И улегся спиной к столу.

Денис осмотрел стол, протер его салфетками, прежде чем разложил для Миши раскраску и фломастеры. Фломастеры зачиркали по бумаге.

Стали слышны разговоры справа, за пластиковой стеной.

Мужской голос мягко, словно женщине, рассказывал:

– Пахнет борщевик, конечно, интересно. Понятное дело, что в парфюме он не пригоден. А представь, в борщевике этих фуранокумаринов больше, чем в масле бергамота!

Женщина издавала удивленные возгласы.

За окном лежало заснеженное поле, крутилась метель, обращая воздух в кисель, чем позднее, тем мутнее. В киселе виднелись черные палки мертвого борщевика.

Промелькнуло несколько берез, два косых дома, избушка с флагом и горящей вывеской «Озон», снова потянулось заснеженное поле.

Юрец спал. Денис позволил Мише после рисования полазать вверх-вниз по полкам, хотел вымотать его и, когда проснется Юрец, уложить сына спать. План провалился.

Юрец проснулся, как раз когда Миша совсем разыгрался, когда ему захотелось расширить масштаб игровой площадки.

Схватив раскраску, Миша побежал по проходу, и, только Денис хотел броситься за ним, вернуть, Юрец начал новый рассказ:

– Ты же понял, откуда это? – Он указал на несколько набитых перстней. – Я ж сидел.

И Денис решил пока не возвращать Мишу в купе, сдвинулся на край сиденья, чтобы не выпускать сына из виду.

– По юности. Шел с девчонкой, тут из машины выходят трое и тащат мою девчонку к себе. Ты понимаешь, да?

Денису только-только померещилось в рассказанном благородство, как Юрец тоже подвинулся, чтобы сидеть напротив Дениса, заглядывать в глаза, и добавил:

– Я сам еще ее не пробовал, понимаешь, а они тащат к себе.

Денис отвлекся от Миши, показывающего раскраску парню за ноутбуком, ответил Юрцу взглядом.

– И? – нехотя поддержал беседу.

– И что? Восемь ножевых я ему.

Денис моргнул, посмотрел на стол, в окно, почувствовал, как немеют скулы. Он всегда боялся через онемение.

– У нас всё так решали. Украл шапку – отрезали уши.

Подбежал Миша, сунул папе раскраску в руки, убежал. Денис медленно полистал страницы, остановился на случайной картинке, красная фломастерная линия выходила за контур улыбающегося самолетика. Юрец вытащил из кармана что-то в фантике, съел.

– А потом вышел, женился. Жена другая, не та. Хорошая жена. Дочка у меня теперь.

Денис посмотрел на Юрия, стало интересно, как именно тот это говорит. Но все эмоции прятались за складками, мимические мышцы не могли подвинуть его собачье лицо к нужному выражению, а возможно, оно не выражало совсем ничего.

– Я дочери на четыре года купил дом, на шесть лет – квартиру.

Миша с разбега бросился к груди Дениса, обнял крепко, принялся елозить лицом по ворсу толстовки. Денис прижал сына к себе.

– Все для дочи, понимаешь. – Юрец заговорил тише: – Язык китайский сейчас учит. Платья все у нее. Туфельки-муфельки, книжки все, вся сладкая дрянь. Но это ладно, пройдет. А знания, квартира, дом – все останется. Папка все обеспечил. Читает у меня все подряд. Душа ребенка – эстетка, дети не читают ерунды!

Мишка посмотрел сонно, опять попросил поесть. Юрец смотрел, как Денис его кормит, что-то разглядывал на детском лице, задумчиво тер лоб, двигая пальцами между складок.

Потом догадался:

– Будешь укладывать после еды? Ладно, укладывай, я пойду с соседями пообщаюсь.

И он ушел в правое купе. Неясно было, знает ли он того, второго с такой же робой, или пошел знакомиться.

Мишка попросил чай, долго мешал его, стуча ложкой по стеклу, мешал вяло, но на предложение лечь спать отнекивался и бодро качал головой.

За стенкой зазвучал громкий мужской разговор. Юрец снова увлекся и прибавил громкости, парень не отставал, слышалось не всё, но отдельные фразы – часто.

«Говорит, чё ты делаешь, пашешь как конь, инфарктнешь и все».

«Рука сгибается на девяносто градусов, комиссия сказала окей, сеялку держать можешь».

«А в радио такие передачи: то ли мертвые заговорили, то ли из газет повырезали».

«Он валенок такой, просто чепчик, ничё не понимает».

Мужской смех возникал резко и каждый раз пугал.

Денис объяснил Мише, что рано утром они уже приедут в город и хорошо бы поспать, уговорил его умыться, а затем просто пока полежать под одеялом.

За стенкой тон разговора поменялся, голоса начали спорить, женщина вмешивалась в разговор и просила говорить потише, потом замолчать, потом заткнуться.

Голоса продолжали набирать звук. Потом женщина сказала, что пойдет к начальнику поезда и соврет ему, что мужики в вагоне делают то, чего они не делали.

– Ты дура, нет? – возмутился Юрец на ее угрозу. – Вон моя роба висит!

Денис подвинул подушку Миши к стене, чтобы ее согнутый угол чуть глушил громкие звуки, но это было глупым, автоматическим действием.

Минута – и послышалась возня, следом драка. Стуки перемежались надрывными возгласами, резкими, рваными порциями выдавленного со звуком воздуха, без фраз и оскорблений. Было неясно, кто участвует и что делает, слышались и мужчины, и женщина.

Тела толкались, вот слышно – об стол, о полки, друг о друга, глухо прилетело в стенку. Денис не бросился разнимать и вмешиваться, только ниже склонился над Мишей, привалился плечом к стене – так, чтобы его ладони оберегали тело сына по бокам.

Лицо Миши сделалось расслабленным и безмятежным, будто разрастающийся шум выдавил Мишу из реальности в сон. Темнее сделались синие венки-корешки под тонкой кожицей на лбу, ресницы будто удлинились, потонули в тенях под веками. Чем страшнее бушевали за стенкой чужие звуки, тем глубже Миша прятался во сне.

Денису ничего не было нужно, кроме Мишиного спокойного сна. Он примостил подушку так, чтобы, сидя, утонуть в ней лбом, и тоже, будто ничего не слыша, заснул.

Выходили из поезда рано утром. Юрий спал, клокочуще храпя, но, если бы снова подал Денису руку, тот на прощание снова бы ее пожал.

Спустившись на перрон, Денис почувствовал волну ужаса: а вдруг в его подошве застряло сухое семечко, зацепилось, запряталось и теперь вот вывалилось на снег? Денис похрустел ботинками на месте, оглядывая свежезапорошенный синий перрон в желтом свете фонаря. Не рыть же теперь весь снег под ногами. Да он бы и порыл, но Мише было холодно и Миша тянул вперед.

Казалось, что уазик стоит на месте, просто плотный горячий ветер трубой лезет в окно. Август шпарил все пятьдесят, трудная жара. До села – три часа дороги, а если бы в другую сторону, то через час – Каспий.

В окружении того села бывшие и действующие военные городки, добраться до него – сродни подвигу. Хорошо, что Яна не за рулем, за ним – Саныч, можно впасть в сонное ожидание. Жара. Горячий воздух заклеивает ноздри, не вздохнуть.

Когда нормальное покрытие кончилось, машина начала прыгать на кочках и наконец поверилось, что они куда-то двигаются и все это не навсегда, пропало ощущение липкого сна.

У Яны всегда наличествовала готовность ко всему, не так сложно будет снять деревенскую процессию похорон, не сложнее, чем до нее доехать.

На школьное детство Яны выпал дефолт, тогда рубль рухнул, а родители месяцами не получали зарплату. Может, поэтому научилась не жаловаться. А сколько всего еще было потом! И Яна всегда как-то держалась, без фатализма, без панических закупок туалетной бумаги и гречки.

Просто знала, что она – камень.

Это понимание про себя пришло очень рано, Яна чувствовала, что какая-то не такая: все дети в детсадовской группе, в классе – просто дети, а она твердый невозмутимый камешек. Старалась выпрашивать у родителей одежду серую, черную, крапчатую, это было непросто, поди найди среди детского что-нибудь не мультяшное.

Тогда же, в детстве, Яниным любимым занятием перед сном стало представление себя камнем в каком-нибудь приятном месте.

Например, на берегу тихой, задумчивой протоки Царев, на востоке, там, где Волга распадается на рукава, где бывали с отцом давным-давно. Берега у протоки низкие, топкие, все в камыше, и камыш шелестит даже тогда, когда нет ветра. В камышах прячутся утки, изредка вспархивают с шумом, и тогда по зеленой воде идут круги, смешиваясь с ленивым течением. Под палящим солнцем вода в Цареве прогревается до самого дна и рыба в ней копошится сонно, словно тоже изнемогает от солнца.

Или пусть камень не на берегу, пусть Яна лежит на теплом дне и видит над собой сидящих в плоскодонках рыбаков, те курят, глядя вдаль, а за поворотом протоки сливаются вода и небо в дрожащем мареве… Иногда таких представлений было достаточно для того, чтобы забыть день, успокоиться и заснуть.

Теперь это самоощущение было важной частью Яны. Теперь в машине она вспомнила его, сжала горячие влажные кулаки и снова сказала себе, что со всем справится.

Уазик несся по желтой степи, воздух над асфальтом тек волнами. Окружающее казалось выцветшим в фильтре «сепия» до общей желтизны: дома, земля, небо.

К обеду заехали в село, пришлось потереть щеки, глаза, выделить из общего марева конкретные объекты. Проехали магазин свежей рыбы, универсальный магазин «Березка», рекламный щит на центральной площади с красной надписью: «Богатым можешь ты не быть, но сохранить село обязан!» Перед большим ДК, торчащим посреди дикого поля, зачем-то стояли ряд железных столбиков, крашенных в белый-синий-красный, и пропускная вертушка. Над вертушкой Яна прочла: «Доро пожаловать», без «бэ». За ней на высокой синей тумбе стоял серебряный Киров.

А кроме магазинов и ДК – только выгоревшие под солнцем доски домов.

В администрации рядом с ДК предложили чай, горячий посреди горячего воздуха, Яна с Санычем отказались, попили прихваченной с собой воды, хотя бы теплой. Настроили фотоаппарат, приготовили диктофон. Вокруг все торопилось, мелькало, ничего было не спросить.

– Пойдемте, – позвали приезжих на улицу. В окне виднелось: уже медленно сходятся люди.

Песчаная блестящая земля под ногами пылила. Яна хрустнула камушками, наступив кроссовкой, и облачилась в то самое состояние: ей всегда казалось, что в каменном образе у нее крепнут мышцы, твердеют кости, точно у киношного супергероя, и после – спазм страха отпускает сердце: уже не так тошно и не так горячо внутри. Иногда представлять себя камнем было просто приятно, но иногда без этой второй личины Яне просто было не выжить.

Пошли с Санычем по деревне за людьми. Он стал щелкать все эти черные платки, мрачные юбки в горох, траурные блузки, футболки, майки, кто что нашел. Пошли.

Большинство домов в селе казались заброшенными. Рядом со многими деревянными постройками стояли глиняные домики-кухни, где-то дома развалились или просели, а эти кухни еще стояли, потрескавшиеся, запыленные. Местные сказали, что заброшенные дома иногда покупают любители рыбной ловли, чтобы приехать и жить весь сезон. Правда, рыбалка чего-то все хуже и хуже, не ловится рыба, все, кошкиндох! Яна записала интересное местное слово. Пошли.

Она вспомнила, как одно время пыталась разбираться в себе, смотрела блоги про классификацию камней от тех, кто тоже чувствовал себя камнем, но в этих блогах все было совсем чужое, не примеряемое на Яну, и она перестала искать себе место среди подобных.

В горячем воздухе меж людей гулял веселый арбузный запах. Чей-то звонкий не по поводу голос озвучил примету: «Если мухи точат зубки, значит, арбузы поспевают!», но, к счастью, не вилось ни одно насекомое, кроме белых мошек за веками – от жары. Звонкий голос пошутил и засмеялся.

Телевизор долгие годы смеялся над людьми-камнями, во все комедийные шоу и сериалы вписывали таких персонажей, потом с экранов стали говорить, что твердые куски и обломки породы – это не очень-то хорошая вещь, обломки породы и человеческой. Потом камни стали чем-то ужасным, навязанным чужими культурами, общество договорилось, что камням можно быть камнями только у себя дома, где нет чужих глаз, а лучше бы вспомнить, как быть человеком.

Яне тогда пришлось переучить себя и не надевать серое, черное, крапчатое, скрывать самоощущение. К счастью, она могла быть незаметным камнем. Одним из тысяч вот таких, рассыпанных по горячей дороге далекого села.

Взгляд вверх: на голубом небе висели белые пятна, или тонкие облака, или оживка светом.

Все брошенные дома, по словам местных, сохраняются: не принято бить стекла или тащить что осталось, все консервируется как оставили. Пока само не помрет.

И вот, самый красивый дом в селе умер. Тихо, без грохота упавших балок, без пламени, с тихим скрипом и шепотом ветра в досках. Еще весной он перестал бороться, сквозь щели пола полезла трава, печь посыпалась рыжей трухой, на потолке разошлась черными разводами плесень.

Яна удивилась, узнав, что они поучаствуют в похоронной процессии дома. Стала гадать, что же станет символическими похоронами? Ручной разбор бревен, удары спецтехники или сожжение? А еще можно сделать общую фотографию и после всего посадить на опустевшем месте деревья.

Толпа собиралась перед мертвым домом. Прямо у крыльца белел большой пень срубленного тополя: от него шел тонкий запах, древесная сладость, перебивающая пыльную.

Дом действительно был когда-то красив: во лбу двускатной крыши – резное солнце, весь лицевой фасад украшен деревянным кружевом, свесы кровли – металлическими полосами с дырчатым узором. Крыльцо, видно, было богатым: ажурная резьба, перила, балясины, но теперь резные столбцы покосились, а ступени или вовсе рассыпались в крошку и разнеслись по округе ветром, или их все же кто стащил на растопку.

Когда-то богатый, крепкий, величавый дом теперь опал набок, задрал угол крыши к небу. Деревянная резьба сияла на солнце светлым, а под ней тянулась богатая ажурная тень, и черного кружева на доме было больше белого.

Яна почувствовала, что вся кожа у нее влажная, будто ее только что подняли с речного дна. Она никогда не жила в частном доме, не ездила в гости в деревню, и все же при взгляде на мертвый дом ощутила потерю – точно пробежало по душе исконное русское эхо родства с кем-то, с чем-то…

Яна попросила Саныча сделать фотографии еще относительно целого дома.

Собралось все село. Дети, не признавая смерти, бегали вокруг и кричали, подскакивали задать вопрос про фотоаппарат.

– Сейчас будем дом этовать! – пообещал мальчишка в майке с желтым самолетиком.

– Сносить? – уточнила Яна. Потом подумала: откуда бы ребенку знать такие слова.

– Это не снос, – поправил местный батюшка. – Это вынос.

Его пальцы с выпирающими суставами дрожали, и он принялся медленно гладить бородку.

Первый ряд мужчин отняли у дома лицо, целиком, как съедобную стену пряничного дома, подставили под него плечи и понесли по центральной улице, точно гроб. Полетела пыль, зазвучали и скрип, и плач. Вперед всех мужиков вышла старушка с иконой Николая-угодника, рядом с ней пошла девчушка с датами жизни дома на деревянной же плашке. Надо же, подумала Яна, родился в 1914-м…

Прочие мужики, неясным количеством, подняли и с тяжелым усилием понесли по дороге другие стены. Женщины подхватили упавшие резные столбы крыльца, потащили попарно. Дети взяли стопки рассыпанных досок. Другие понесли окна, наличники, скаты крыши… Мальчишка с самолетиком вытащил из щепок упавшее деревянное солнце, словно снежинку, резанную из салфетки. За всеми, в самом конце, потащился старик с разбитым динамиком, из которого тихо полилась «Калинка» в исполнении балалаечного оркестра.

Яна промокнула на груди пот, прижав футболку, провела ладонью по лбу. Странность происходящего ощутилась легким головокружением. Что это все такое? Интересный выйдет репортаж, надо работать.

Процессия двигалась к деревенскому погосту очень медленно, словно нехотя, можно было успеть сделать хорошие фотографии и задать местным вопросы. Яна пощелкала перед носом разомлевшего на жаре Саныча, указала на ярких персонажей: иконка, табличка, колонка, иди-иди!

Сама Яна снова сжала кулаки, сделала липкий вдох.

На пляже Каспийского лежит камень. Невеликий, скругленный волнами, серый, с рыжими подпалинами ржавчины, словно родинками. Ветер, летящий со степей, шершавит каменные бока, а весенние разливы, подступая, облизывают его, унося в море песчинку за песчинкой… Так камень становится песком. Песок – часть камня, а значит, под ногами Яны теперь что-то родное, словно квартирная пыль, бывшая когда-то частичкой тела.

Люди вокруг – чужие хрусткие рубашки, воздушные блузки, пропотевшие футболки – сначала вызывали отторжение, но, стоило принять себя частью этой толпы, смириться с неизбежностью общности, они все слились во вполне сносное целое.

«Я – камень, но я – человек в толпе».

Яна сглотнула без слюны, включила диктофон и сунулась с вопросами к женщине в полоске черной сетки на голове, может, что-то объяснит?

– Нынче у нас уже третьи похороны, – сказала та. – В прошлом месяце хоронили школу. В июне – почту.

На вопрос о том, что будет после, мужчина в клетчатой «недополо» ответил:

– В бывшем сельмаге накроют стол: картошка с селедкой, пирожные с магазина, бутылки «Столичной» – ради гостей.

– Нет, на месте дома что будет?

– Да ничего пока, пустота.

Во всех ответах сквозило смирение, все глядели в будущее – не дальше вечера. И как-то стало Яне нехорошо от всего, так закипело от жары, что по телу пошло жжение, как от острого, а следом – нездоровый морозец, как при лихорадке, когда, будучи в горячке, чувствуешь из ниоткуда взявшийся невозможный холод.

Процессия шла. Воздух вдруг посвежел, полегчал. Облака в душном небе внезапно створожились в тучи, закрапал холодный дождь. Песчано-глиняная дорога осклизла, поползла в стороны. До того припорошенные песком, омылись на поверхности круглые камешки, заскрипели под подошвами.

«Отработаю – и домой», – успокаивалась Яна. «Камням все нипочем», – успокаивалась Яна. Она облизнула губы, и дождь показался соленым на вспотевших губах.

Дорога вскоре обернулась рекой жидкой глины. Ноги у всех поехали по сторонам. И дорогу вдруг опрокинуло взад-вперед, будто балку качелей-балансира. Дом на руках мужиков закачался, задвигался от обочины к обочине, словно битый корабль на глиняных волнах.

Старушка сунула икону под кофточку, припала на колени, хватаясь за грязь. Женщины присели на столбы, которые несли. Дети растянулись по доскам. Мальчишка выпустил солнце, оно, кружась как тарелочка фрисби, отлетело в полынный гребень. Старик уронил и разбил поющий динамик.

Яна спрятала диктофон в карман джинсов и тоже прижалась к земле ладонями, затем лбом и коленями, не думая, встала в самую безопасную позу покорности и раскаяния. Земля уже остыла от капель, но каменные кругляши под пальцами ощущались еще горячими.

Несколько минут – и ветер подвинул дождливую тучу дальше, к реке. Вернулась жара. Те, кто смог упасть на колени, повредились меньше: только отерлись от грязи, подняли упавшее – грязное грязными руками из грязи.

– Полный зихер! – ругнулся старик на сломанный динамик и пнул его дальше на обочину.

Мужики, оставшиеся на ногах под частями дома, побились об острые углы, друг о друга. Но все снова собрались в единое целое и пошли на погост, который виднелся впереди на пригорке.

Прошли мимо церкви, организованной в бывшем магазине. Яна наговорила в диктофон: «Синее одноэтажное здание действительно выглядит как сельский магазин, только над крыльцом закрепили квадратную арку из арматуры, кинули поперек нее три доски, на каждую поставили маленький бутафорский куполок, крашенный серебрянкой. Почти все, у кого были свободны руки, напротив этого строения перекрестились».

И только отошли метров на сто, по небу в сторону церкви просвистел комариком черный тоненький самолетик. В домах за церковью затих, а потом взорвался, подняв в воздух огненно-дымный гриб.

Процессия многоголосо ахнула и поголовно посмотрела-отвернулась, поспешила по скользкой глине дальше.

Яна нашла в толпе Саныча, выхватила за рукав, закричала:

– Ты снимаешь это? – И тут же увидела, что фотоаппарат лежит у ног Саныча, разбитый на тушку, объектив и осколки. Выронил от испуга.

Стал вытаскивать карту памяти, но снова раздался взрыв.

Дощатый дом по левую руку взлетел в воздух снопом искр и фонтаном битого дерева, отслоилась каждая щепочка, и все толпой – вверх.

Бахнуло справа. И волной воздуха сняло с хоронимого дома доски причелин, всю ажурную резьбу, все посыпалось на несущих мужиков, углами побило по головам.

В ушах звенело. Все, кто мог, снова припали к земле.

Яна сжалась в плотный комок, обхватив на земле голову и колени. Хватанула глину меж губ, безвкусную, мягкую. Когда сплюнула, почувствовала, что на зубах остались и заскрипели мелкие камушки.

В толпе зашептались: как хорошо, что собралось все село, все дома или брошенные, или пустые, там никто не погиб.

– Надо идти! – закричал батюшка, приподнявшись на коленях. – Похороним, и все это закончится!

Его черная ряса была заляпана глиной, она быстро сохла на солнце до белых пятен, и казалось, что батюшка только что что-то строил, а не участвовал в похоронах постройки.

Яна тоже привстала, увидела, что у нескольких мужиков под домом по лбу течет кровь, в который раз подумала: по жизни хорошо быть камнем, плохо быть хрупким деревом, больно быть живым человеком.

Динамик диктофона забился глиной. Яна сунула его в карман, заодно вытерев о карман грязную руку. Ее работа – все увидеть, все записать, обо всем рассказать.

Процессия опасливо собралась воедино, отделиться от нее было страшно. Потащили то, что смогли уберечь, собрать.

Деревенский старый погост стоял на пригорке, среди пожелтевшей травы. Там, за ним, говорили, течет река, которая, верят, уносит печаль. Уже виднелись серые клювы воронов на кладбищенских дубках, косые кресты…

– Яма выкопана еще вчера, – сказала Яне женщина в «гороховой» юбке. – Ровно в рост дома, шесть на шесть метров.

И тут внезапно стемнело. Показалось сначала: то в глазах померкло от жары и страха, – но нет, на метр перед глазами как раз было видно: вот земля, вот ноги по ней, вот высокий кострец, мелкая полевая ромашка, белые палки пахучей полыни.

Часы на браслете Яны мигали, и цифры на них бесились.

Ржавый колокольчик на калитке звякнул, когда ее отвели в сторону вместе с воротами. В темноте зашли на погост. Дальше вытянутой руки не видно, кресты выплывают по одному, а в воздухе кружат мутные полупрозрачные шарики.

У могилы батюшка принялся тихо читать молитвы. Когда опустили все, что осталось от дома, и бросили первую горсть земли, старушка отложила спасенную икону, снова упала на колени и запричитала: «Прости, родимый, за все…»

Вот слышно в темноте: горсть земли по дереву – тук, п-ш-ш – посыпалась ниже. Женский голос причитает. Многие плачут. Шаги – это неплачущие тревожно переступают с ноги на ногу. Птицы сухо машут крыльями над головами. Ветки деревьев постукивают в несуществующем небе.

Уже почти закопали, когда из-под земли полился звон, резкий, металлический, похожий на голос будильника. Все переглянулись, потом мужики продолжили бросать землю: через время и будильник заглохнет, кончится завод.

Над холмом поставили свежий крест, навесили табличку: «Дом № 14 по ул. Центральной. Прожил столько-то лет. Оставил после себя 3 яблони и воспоминания».

Яна села на корточки, наблюдая, как люди расходятся, исчезают во тьме. Саныч ушел вместе со всеми, если вовсе дошел до кладбища.

Вокруг разошлась тишина, небо очистилось от тьмы и угроз, вокруг могил появились в утреннем свете дубки, березки, рябина. Вороны, сидящие на ветках, каркали глухо, без интереса.

У Яны не было сил подняться. Она легла под желтые гроздья пижмы, словно пораженная накануне солнечным ударом, помяла тяжелым каменным телом нежные васильки, снова свернулась клубком, обняв себя: вот мои руки, вот мои ноги, вот я.

Как теперь возвращаться в город, о чем писать? Публиковать такую неправдоподобную дикость нельзя.

Посреди стрекота кузнечиков, оставленная всеми, Яна снова нашла опору в себе. Быть камнем – пока нужно просто держаться камнем. Там, за воротами, ее твердость проверяли ветер, вода, истирания и удары, а в земле камень мог сохраниться невредимым миллионы лет. И может, когда-нибудь камень треснет, сквозь трещины прорастает трава.

Андрей поднял голову над водой, долго смотрел поверх пены на вечерний поселок, качаясь в сизой чаше залива. Ему ли бояться людей: если и рассмотрит прохожий его покрытую серыми пятнами кожу, щербатую, словно битый морем бетон, заглянет во флюоресцирующие щучьи глаза, увидит, как под челюстью расходятся жаберные пластины, в тот же миг потеряет речь и разум. А если сможет остаться в уме, не посмеет глупыми сказками бередить черную от горя страну.

Убедившись, что берег пуст, Андрей приблизился к нему, хватанул напоследок воды, с трудом выцедив порцию растворенного, по-бумажному свежего воздуха, поднялся на бурой подушке водорослей на ноги. Черный пластиковый пакет в его руке потяжелел, раздулся, Андрей поджал его, спуская воду и не выпуская еще живых камбал, снова опасливо оглянулся. Почувствовал, как тянется с головы вниз морская вода, но только тягу и чувствовал: холодная кожа не зябла. Тяжело и медленно побрел по камням. Достал из-под одного одежду и туфли: превратил себя в человека.

Поселок – десятка три одинаковых пятиэтажек, похожих на вагоны поезда, по наивности и из чувства долга заехавшего меж сопок, крутившегося, крутившегося, да и сдохшего от тоски, посмертно заржавевшего от морского ветра, – готовился к ночи. В окнах панелек теплились люстровые огни. Черные заплаты деревянных щитов прикрывали нежилые бельма.

Андрей старался идти как живой, естественно и тихо, чтобы никто не заметил, а заметил – так не глянул в лицо, а глянул – так не узнал. Камни хрустели и тонко скрипели под подошвами, Андрей дергано смотрел в сторону каждый раз.

Пружина подъездной двери не простонала – крикнула, но избежать этого нельзя было никакой осторожностью. Обняла темнота. В темноте было теперь привычно, как под водой, но не спокойно. Двигался легко: ступени и поручни чуялись каким-то новым, нечеловеческим чувством.

Таня открыла сразу, будто ждала его тихого стука. «Андрюша», – как всегда. «Вернулся», – как всегда.

За эти дни она горестно осунулась, обострилась лицом, но Андрею после возвращения казалась особенно живой, внезапно миниатюрной в его клетчатом свитере и его же зеленых спортивных штанах, утонченной со стрижкой «покороче» и с круглыми жемчужными клипсами.

Таня отступила в глубину прихожей, Андрей шагнул в квартиру. И фонарь под потолком, и желтый свет в узком помещении после тьмы – все теперь бросалось в лицо, как рыже-золотая волна взрывного огня. Потом отпускало. Прихожая ощущалась слишком жаркой для холодной кожи.

– Снимай вещи, постираю, – каждый раз говорила Таня. – В песке, невесть в чем…

– А толку? Сниму их в таз на ночь…

Ванна ждала Андрея набранной доверху. По желтому дну тянулись и живо пузырились провода компрессора. Андрей снял вещи и спешно нагнулся над ванной, как утопающий из последних сил бросается на край спасающей лодки, погрузил голову и плечи. Раздвинуть губы, схватить воды, напрячь полость рта, протолкнуть воду в жабры. Вода кажется горячей после девяти баренцевских градусов. Горячей, как после взрыва.

Сквозь воду прошла звуковая волна женского голоса. Андрей поднялся и обернулся.

– Пошли кушать? – повторила Таня.

Спросила и не ушла, облокотилась на дверной косяк, проследила с тяжелой нежностью, как он, на фоне светлого кафеля черный, встал в ванну и обмылся. Андрей протянул жене руку. Она закрыла дверную задвижку, разделась и тоже шагнула в воду.

Заметила с ахом: холодная! Когда начали, через несколько минут сказала: ты так дышишь плохо, давай ляжешь в воду, а я как-нибудь… И еще через несколько минут сказала: натирает все в воде, прости…

Тогда он посадил ее на стиральную машинку.

Холод машинки касался его холодных голеней, бедер, он прижимался словно не к Тане, а к холодному металлу, черной по белому надписи «Чайка», словно любил мертвую железяку больше жены.

Потом они стояли, обнявшись.

– Что будем делать? – спросил он. – Надо что-то решать… Уезжать теперь надо.

Она стала гладить по склизкой коже, успокаивая, уговаривая:

– Как я девчонок брошу? Ты их видел сейчас? Ты не видел их. Эти дни, вот только эти дни дай. Пережить, оклематься… Какая там после всего жизнь возможна. Чуток успокоится все… А работа моя? Выпускной класс с сентября…

Он вздохнул медленно, подавляя вдох, чтобы вышло как бы с пониманием. Выбрались из ванной в прихожую, щелкнули выключателем, за руку пошли до кухни. Из комнаты послышался сонный детский плач.

– Митя… – успела сказать Таня, Андрей тут же нырнул в темноту, поплыл по ней на тонкий плач.

Когда зашел в комнату, Митя снова спал. Андрей посмотрел в его спокойное личико над одеялом, взятое кругом теплого торшерного света, попросил мысленно Митю, его лицо: пожалуйста, оживи, не напоминай – и реснички дрогнули.

Электроплитка грела комнату как могла, блины слабо фонили теплом. Андрей отдернул руку от горячего: тепло металла напоминало.

На стене шумно шли часы. Под каждый «тик» Андрей двигал взгляд по лицам на фотографии, прислоненной к хрустальной вазе. То был последний снимок экипажа, недавний июль, парад в День ВМФ. Черные фигурки в белых фуражках стоят на, кажется, огромной рыбьей спине. Флаги скрутились в жгуты. Небо серое, но случайный засвет помещает на фото ненастоящее солнце… Они привыкли месяцами не видеть солнца.

Левее – свадебное фото: на Андрее форменная синяя фланка, у Тани фата с завитушками, жесткая такая сетка, на платье продырявлены цветочки, в руках держит красные гладиолусы. Родственники еще надарили цветов, кто-то свернул букет проволокой, и она, как рыбу крючком, поймала и Танины волосы, и фату. Так Таня и вышла из торжественного зала, пойманная во всех смыслах.

Все эти годы смеялись дома, что она треска, когда трещит с подругами, ершик – когда обижается. Да нет, жили мирно, как все, а если ссорились, то встречались на условленном месте, на мостике Приморского бульвара…

Вскоре после свадьбы Андрея взяли в плавание на сто двое суток. Без него прошел Новый год, под водой Андрей отметил и свой день рождения. Опытные товарищи его накрутили: «Не дождется, сбежит твоя крымская девочка!» И он действительно приготовился найти дома по возвращении записку с «прости», знал, что весной Тане пишут подружки про цветущие вишни, а у них даже в конце мая можно заниматься подледной рыбалкой.

Но вернулся, а его ждали пироги. Таня рассказывала, как зачеркивала дни в календаре и думала, что, когда он наконец придет, примется долго его обнимать, чтобы увериться: не мираж.

Когда вернулся в этот раз, не обнимала, думала, наверное, что тронулась умом. Пришел в опаленной форме, на себя не похож: глаза не голубые, волосы не русые, черты смягчились, как обточенные. Увидела и осела у двери на пол: ни кричать, ни говорить. А он давай ее успокаивать, гладить плечи, голову, сказал: «Я теперь как этот, киношный Коренев, а ты моя Гуттиэре! Не бойся».

Андрей посмотрел на спящего сына и выплыл в кухню, увидел: Таня накрыла на одного.

– Под запись дали в угловом хлеб, – начала рассказывать, словно оправдываться. – И грибы сварила с солью, жарить не на чем. Камбала, что ты вчера…

– Здесь не буду, в море надоела.

Свежий улов лежал в раковине. Серо-зеленые рыбины раздували губы в правильный овал, пялились на одну сторону, словно перекосило от всего.

Андрей отказался есть, если Таня не разделит с ним. Знал ведь, что Митю она покормила, остальное оставила ему. Таня стала есть, а потом взялась плакать.

– Образуется все. – Андрей смягчил командный низкий голос. – Рыбы будет больше теперь. Может, сменяешь ее на кусок масляного бруска, на оленину или лося. Вспомни, как я ходил на вахту с одними вареными яйцами, когда не кормили на лодке, – а потом ничего…

Всякое бывало: то Андрей приходил на обед с хлебом из камбуза, то зразы готовили из пшенки с тушенкой, то пиццу с килькой в томате.

Действительно, со многим сначала было не очень, а потом как-то наладилось, нажилось.

Молодоженов Андрея и Татьяну в гарнизонном поселке заселили в еще достраивающийся дом, дали двушку. Они с энергией затеяли ремонт.

Не знали, с чего начать: в плитах цементировали дыры, доски пола провисали так, что можно было передавать соседям бутылки портвейна, а при попытке утеплить пол рухнул потолок в квартире снизу.

Осенью пошли дожди, все стены промокли, а потом на морозе взялись черной плесенью и покрылись слоем льда. Под ковры стелили шерстяные военные одеяла. Для сына Таня сшила из военных меховых варежек теплый домашний костюмчик и шапочку.

Жить в зале стало невозможно, и в итоге там получилась мастерская: Андрей обожал машину и любовно перебирал карбюратор. В самые холодные зимы семья запиралась в маленькой спальне, грелась плиточкой и спала в шапках.

Сейчас стоял август, но Митя часто просыпался, жаловался: «Холодно, холодно!» – Таня, обнимая его, настораживалась: «Дрожит весь», включала плитку.

– Я не про еду… – Таня вздохнула. – Смотрю на девчонок там, на них всех, и стыдно, что мне одной повезло, страшно, что расскажу им все, похвастаю, не удержусь…

Андрей приказывал строго:

– Надо держаться. Пожалей их.

– Сказать про тебя, и водолазам поможешь, расскажешь, как было.

– Будто я знаю, как было? Грохот вдруг, свист, тряхнуло, заполнило все водой. А потом я задышал. Наверное, атомка облучила, не знаю. Не думал ни о чем, просто плыл. Очень хотелось домой. Может, еще кто придет, если не повредился сильно…

Помолчали. Андрей раскрыл рот, подождал, пока на воздухе загустеет слюна и выбросил язык в сторону хлебницы, подтащил, не вставая, еще кусок хлеба. Таня проследила за метровым языком спокойно, это первые разы пугалась.

– Какую версию вам говорят? – спросил ее Андрей.

– Да всякой воды налили: и вражеская торпеда, и ваша… Ракета, террорист, мина…

Назавтра все семьи собирали у пирса. Приезжало начальство с Москвы, чтобы со всеми родными – сначала в море, затем открыть памятник, потом без камер поговорить наконец о случившемся.

– Теплоход отойдет в десять. – Таня стала прибирать со стола. – У Мити группа будет дежурить сейчас круглосуточно. А после всего будем ждать тебя дома.

Андрей кивнул и закашлялся. Дышать становилось все тяжелее, выходило теперь совсем натужно, появился сладкий привкус, сохло во рту.

– Наглотался всякого в море… Может, угля выпьешь?

Таня выдавила ему на ладонь восемь черных пуговиц из пластины желтой бумаги. Лодочка ладони начала наполняться слизью, таблетки стали растворяться.

Таня поцеловала в холодную рыбью щеку, прежде чем Андрей ушел спать в остывшую ванну. Показалось, что ей неприятно это делать. Еще бы.

В темноте ванной Андрей опустился в черную воду, закрыл глаза.

С самого рождения он был любознательным, его интересовало буквально все. Вопросы сыпались один за другим: «Почему у птиц есть крылья?», «Почему букашки ползают?», «Почему облака на небе идут?», и так до бесконечности. Родители иногда уже просили: «Ты помолчи, а мы подумаем». Но сейчас не хотелось знать о причинах, умерло любопытство – знание никого не спасет.

С детства Андрей любил воду, играть с корабликами, ловить в ванне магнитных рыбок. Даже так играл: под водой в пузыре пакета катал цыпленка из соленого теста. Мама говорила, мол, не мочи, раскиснет, но Андрей вытворял чудо – цыпленок оставался сухим!

Стать подводником захотел, уже будучи школьником. Боялся, что подведет зрение, было где-то 0,7–0,8. В девятом классе осмелился, написал письмо министру обороны, попросил разрешить ему поступать в Военно-морской университет. И разрешили! Но с одним условием: сохранить зрение хотя бы на том же уровне. Следующие два года – особый спортивный режим, диета, полезная для глаз тертая морковь трижды в день: на завтрак, перед обедом и ужином.

Добился. В 1994 году в составе экипажа атомной подлодки Б–414 участвовал в походе к Северному полюсу, где впервые российские подводники подняли Андреевский флаг. Тогда Андрей отличился во время настоящей, не учебной тревоги – смог предотвратить пожар в первом отсеке. В поход ушел инженером гидроакустической группы, а сошел на пирс ее командиром.

Старпомом лежавшей теперь на дне лодки Андрей стал в 1999 году, после Высших специальных офицерских классов. Когда предложили – летал! Принято называть экипаж по имени командира: кузьминцы, лячинцы. Надо же, у него будут рудковцы!

В этом мае ему исполнился тридцать один год.

За день до выхода на эти последние злосчастные учения друг семьи, Петя, советовал оставить флот: «На что живете? Зарплата учительницы математики и дары природы. Отпускные к бою курантов. Квартира нежилая, а вы с ребенком». Ради чего, говорил Петя, служить дальше? Андрей тогда ответил: «Не все измеряется деньгами».

Темнота и тишина ванной давили. Андрей включил свет, наследив мокрым на плитке, но желтый свет не спасал ни от чего. Постарался убить тишину всплесками, поднимал ладонь над водой, ударял легко. Но плеск воды пугал хуже темноты и света.

Замер. Померещился стук. Глухой – кувалдой по железу. Два длинных, три коротких. «SOS-вода».

Затих – перестал дышать носом, задышал кожей.

В тишине показалось, что за дверью ванной, за дверью квартиры хрипят шаги. Ходит кто-то, кто готов наказать за возвращение с лодки.

Утром Андрей ушел позже всех: дождался, пока все, кто сможет узнать, стянутся к пирсу. Незамеченным добрался к заливу, ждал у подножия сопки, грубой и колкой, как застывший грудой цемент.

Белой пеной закипало сизое море. Спрятавшись в него, Андрей подобрался к сине-белому пятну теплохода, который снизу казался растворенным в воде.

Ровно в десять теплоход «Клавдия Еланская» двинулся в координаты морской боевой славы, к месту гибели «Тумана» и «Пассата». Плыть до лодки и стоять над ней, лежащей на дне, с родственниками не решились, боялись, что кого-то на борту не удержат: после почти десятидневного мучительного ожидания и веры в чудо все начали осознавать, что их мужчин уже нет на свете.

Андрей следовал за теплоходом на расстоянии, приподнимал над водой лоб и глаза, рассматривал женщин с красными огоньками гвоздик, мужчин в форме. Где-то там были психологи, родственники команды, представители городов и организаций, желавших как-то помочь людям и флоту. Фотографов и телевизионщиков пустили мало – по просьбе родственников, никто не хотел, чтобы их в горе видели и снимали посторонние. Где-то там была Таня.

Небо лежало ясным. Ветер пах йодом и сосновой смолой.

Когда теплоход остановился, заиграла музыка, а потом вниз полетели цветы, закачались морем, как ветром на поле. Андрей смотрел из-под воды на падающие черные штрихи стеблей. Цветы не тонули, а просто лежали пятном, словно море тщетно пытались по-детски зачиркать, выместить на него обиду.

Даже духовой оркестр не смог заглушить протяжный сжимающий звук: плач и стон сотен людей, прерываемый иногда криками: «Врача! Врача!»

Вдруг женщина в длинном черном пальто повернула голову в сторону Андрея, ее лицо направилось на него как прожектор, как локатор системы наведения. Он не видел ее взгляда, но слышал выпущенную ракету крика. Женщина упала без чувств в чьи-то руки.

Андрей скрылся под водой и поднялся, только когда «Клавдия Еланская» двинулась в сторону берега.

Гвоздики качались на волнах. Красные бутоны слипались и мялись. Листья их мерещились острыми спинными плавниками пикши, словно и цветы вынужденно становились рыбами. У Андрея под нижней челюстью тоже краснели нежные жаберные лепестки.

Домой пришел вечером. Митя спал, сели с Таней на кухне.

– Видеть этих людей невозможно, – сказала она, упав на кухонный табурет. – И слышать – никаких сил. Одни радовались, что сын идет на флот, лишь бы не Чечня, думали, живой сын будет. Другие из Чечни уже вернулись, а его нет…

Андрей молчал.

Таня рассказывала и смотрела в стену, на перекрестие обойного орнамента:

– Родители ехали, надеялись еще, что живой, внук передал для папы два рисунка. Такой… Два заката: один такой уже поздний, другой ранний. Ну и опустили рисунки в море с цветами.

– Теперь трижды в день служат панихиды.

– В раю, в раю… А вот приехали сюда, комнату сына увидели… Невестку спросили: «Горячую воду дали, потому что мы все сюда приехали?» Она кивает… Человек – копейка…

Закипевший чайник засвистел. Андрей положил Тане вместо одной две ложки сахара.

Организовано, по ее словам, было все очень хорошо. Каждому написали на листочке номер каюты, по судовой трансляции сообщали, где можно выпить кофе и чаю, когда пригласят на обед, куда можно обратиться за медицинской помощью.

– Помощь даже звать не нужно было. Недалеко от меня упала в обморок логиновская беременная жена. Оператор какого-то телевизионного канала, бросив на пол камеру, стал поднимать ее. К ней уже бежали врачи. Так стыдно мне не было никогда…

Потом Таня рассказала, как после прибытия на берег всех посадили в автобус, отвезли к месту будущего памятника экипажу, чтобы под траурные строки песни «Прощайте, скалистые горы» заложить первый камень в основание.

– Вот эта, которая «Мы вышли в открытое море, в суровый и дальний поход», – запела Таня шепотом.

Он остановил:

– Да, знаю.

Но она продолжила, вдруг громче, специально напористо, перескочив через пару куплетов:

– «Я знаю, друзья, что не жить мне без моря, как море мертво без меня!»

Андрей посмотрел на нее тяжело.

Таня сказала с неожиданной обидой:

– Ты никогда и не возвращался с нее. Кормилица наша, кормилица. Много она кормила? Иногда рассказываю тебе про сына, а вижу: ты там. Встанешь и пойдешь к телефону, как будто нет меня…

Он смотрел на нее молча, поблескивал щучьими глазами: такой она казалась миниатюрной в его клетчатом свитере и его же зеленых спортивных штанах, но столько в ней было жизни, обиды, боли, огня.

Волнуясь, она всегда тянула свитер поверх поджатых коленей, вот и сейчас обратилась камнем, поросшим мхом. Клипсы, которые носила эти дни для Андрея, теперь сняла ради солидарности со всеми – неуместно.

– Пообещали выплатить зарплаты мужей за десять лет.

– Что? – не поверил Андрей.

– Она вышла так к командующему и говорит: мой муж пошел на повышение, он был бы капитаном первого ранга и мы собирались служить еще десять лет, потому что моему мужу сорок лет, а службу он очень любил и хотел служить, и вот она ему сказала: дайте теперь мне зарплату моего мужа за десять лет. Это, если восемь тысяч в месяц на год, а потом на десять лет умножить… В долларах больше тридцати тысяч выйдет.

– Всегда говорят «мы».

– Что?

– Она сказала: «Мы собирались служить». Всегда женщины наши говорят: «Мы служим».

Таня выпустила ноги из-под свитера, придвинула табурет ближе, чтобы дотянуться и обнять голову мужа.

– И сказали, что дадут. Он так и сказал. За десять лет дадут всему экипажу зарплату ее мужа, представляешь?

Андрей не представлял, молчал.

– И квартиры дадут в регионах где-нибудь, если кто захочет уехать. Да все захотят. Как тут жить можно? Теперь в смысле.

– Заплатят, если тело найдут? Или как? Ведь скоро доставать будут.

Таня пожала плечами. Скажут, конечно, что всем, ведь они все там вместе и разом, но все равно будут опознавать, вести списки. И ничего, что не всем повезло просто захлебнуться, кто-то сгорел в ноль, кого-то вынесло в море.

Но что помешает сказать, если не найдут тело, что человека не было? Сбежал, предал, исчез. Экономия же.

Андрей представил, как черная толпа набросилась в том зале на выступавших, обрушила ненависть за долгое молчание, за многодневный обман – есть живые, есть связь, есть стук, есть шанс…

И попросили денег, да. А что еще они могли взять, если расправиться с виноватыми тут же, на месте, нельзя?

Поселок переполнен людьми, съехались родители моряков, друзья, все, кто смог… В других квартирах яблоку негде упасть, не оставляют вдов без внимания ни на минуту.

Андрей был рад, что к ним никто не приехал. Его мать и сестра жили далеко, в чебоксарской однушке. Но мама звонила каждый день. Таня говорила, Андрей прижимался к трубке, слушая высокий пожилой голос.

В первый вечер мама почти кричала:

– Смесь страха, горя, боли и надежды, этой долбаной надежды. Достанут – не достанут, дышат – не дышат. Говорят, что надежда умирает последней. Ну ее к черту, пусть умирает первой!

Андрей представлял маму: в привычном рыжем кресле, как она оттягивает телефонный провод до того, что пружина расходится в прямую веревку. Ему хотелось выхватить трубку, кричать в ответ: «Я живой, мама! Живой!» – но условились с Таней не говорить, выждать. Андрей думал, а вдруг он умрет не сегодня завтра?

Тане эти разговоры давались тяжело, она делилась со свекровью тем, что переживала, пока сама не знала:

– Да, с тех пор как сказали, что лодка легла на грунт, к ДОФу подойти невозможно, придавливает. Хуже, чем в морге… И связи никакой, под воду ни письмо не напишешь, ни по телефону не позвонишь. А мне сразу сказали: АПК на грунт не ложатся…

Голос мамы почти всегда заканчивал разговор твердой фразой:

– Я считаю, что они ушли в длительный поход. За нас, за Россию.

Когда узнали, что на лодке нет никого в живых, она пообещала скопить пенсию и издать памятную книгу, чтобы ребят не забыли.

Таня взяла в ладони лицо Андрея, пальцы ее заскользили по щербатой коже:

– Да и не надо денег, – сказала она искренне. – Они никто не взяли бы, если бы им мужиков вернули. Ты вернулся у меня. Мне ничего еще не надо.

Андрей выскользнул из ее рук, встал, закашлялся.

Она продолжала:

– И не нужны деньги никакие, главное, что ты живой!

– Живой ли… Полуживой. Не живой.

Погас свет, и словно вмиг стало холоднее.

– Отключили. – Пошла Таня с кухни. – Надо Митю еще одним одеялком накинуть.

Андрей зашел в ванную, сделал несколько вдохов под водой, потом обтерся полотенцем и прокрался в спальню. Прилег поверх одеяла к накрытым Тане и Мите. Митя сопел во сне, и дыхание его оживляло черную тишину.

– Ты снился в первые дни после, – зашептала Таня. – Смотрел на меня глазами, будто наполненными темной морской водой, и твердил какое-то время, говорил, чтоб я запомнила, 11:28…

Андрей стал гладить ее по волосам, чтобы скорее уснула. Почувствовал, что волосы мокнут от слизи ладоней, убрал руки ниже, обнял через одеяло. Широко, обоих сразу.

Таня помолчала, а потом продолжила:

– Особенно сильно мучил запах твоих вещей. Думала: надо будет избавиться от них, но как? Это как мазохизм: знаешь, что тебе сейчас будет от этого очень плохо, но не можешь противиться… И вдыхаешь. И плохо.

– Спи, – попросил Андрей, раз объятия не усыпляли.

– Думала, не смогу подойти к Мите, так похож на тебя… – И она говорила еще, а он не смел останавливать.

Почувствовал, как от слов ее погружается на самую большую глубину в жизни, и в посмертии этом странном – самую большую.

– Он еще тут? Не уехал? – вдруг спросил Андрей вполголоса.

Таня ответила:

– Здесь. Штаб в ДОФе сегодня. – И заснула.

Андрей осторожно вытащил из шкафа комплект парадной формы: надел на белую рубашку черный галстук с золотого цвета закрепкой, накинул тужурку, захватил белую фуражку, тихо вышел из квартиры.

На поселок шла гроза. Где-то вдалеке тянулся, редко повторяясь, громовой раскат. Звук вдали напоминал тот, что возникает при варке яиц: они мелко скачут в кипящей воде по дну кастрюли, скорлупа стучит «тр-тр-т-т-р-р», вода мутится, бурлит.

Андрей подобрался к Дому офицеров с реки. На втором этаже черного куба здания горел оранжевый свет. Прижавшись к стене под единственным раскрытым окном, можно было расслышать смесь мужских голосов, похожую на низкое мушиное жужжание.

Войти через дверь? Зайти и сказать: «Я ветеран ваших действий, про нас нельзя забывать!» Вряд ли открыто. Вблизи опознают, у семьи будут проблемы. Выйдет ли выбраться и скрыться?

Андрею пришла идея.

Влажные руки скользили по бетонной стене. С разбега до подоконника допрыгнуть не получалось. Тогда Андрей облизал ладони густеющей на воздухе слюной, а затем выбросил длинный тяжелый язык в сторону раскрытой оконной рамы. Раздался стук, словно птица ударилась о стекло. Голоса наверху затихли и снова продолжили разговор. Андрей подтянулся на языке, уперся сапогами в плешь штукатурки и сел на ржавый подоконник, скрытый тенью задернутой шторы.

В небе закипала вода, потом словно начали бросать цинковые ведра, ломать дерево в щепки, двигать мебель, хлопать дверями, и наконец появились молнии: яркие, мерцающие.

В комнате зажужжали громче. Андрей рассчитал периодичность молний, а затем принялся скрестись по подоконнику и стеклу, потом ритмично постучал. Стук прервал разговор. Послышалось: приближаются шаги.

Андрей снялся с подоконника, выпрямился напротив окна, сунув ногу в прореху штукатурки. В этот миг штора отдернулась в сторону, тут же – вспыхнула молния, а следом грохнуло наверху разом и железо, и дерево!

Триумф: все в комнате вдруг увидели в оконном проеме освещенный молнией силуэт в форме. Высветился и исчез (на самом деле упав под окном на асфальт). В комнате завопили. И мужские крики страха были приятнее горестных женских криков.

Андрей поднялся на ноги и побежал. Бежал все быстрее, улыбался все шире: совершённая детская шалость приводила его в восторг. Скрылся в деревьях, побежал по воде вдоль реки меж камней, прекрасно ориентируясь в темноте. Дышалось тяжело, но плыть не спешил, жалел форму. Дальше Заречной улицы все-таки замедлился, отложил фуражку на камень и упал в мелкую воду. Холод омыл голову, тело, стало легче дышать.

И восторг смыло. Как же Андрей устал от серого гарнизона, полярной ночи и отдаленности от России! Но куда ему ехать отсюда? В двадцать пять летних градусов Азовского моря? В какой бочке ему туда добираться? И вовсе как потом жить – вечной семейной тайной?

Вспомнились мужские крики ужаса при виде его, чудовища!

Вспомнилось, как Таня говорила: «Когда ты замужем за военным, ты знаешь: может случиться все что угодно». Она подсознательно готова ко всему, у нее с Андреем на глазах каких-то одиннадцать лет назад погиб «Комсомолец». Она готова.

Андрей повернулся, посмотрел, как на животе рябит речная вода между двух рядов золотистых пуговиц. В воде ему было хорошо, в ней его место.

Вечером следующего дня Андрей принес домой двух метровых сайд, а Таня принесла новости: вдруг стали обходить соседей погибших моряков, опрашивать вдов, кто был у кого на иждивении, записали даже тех, кто не был связан с командой никакими семейными узами и официальной регистрацией брака, кто просто любил друг друга, у кого воспитывались чужие дети.

– Даже детей с прошлых браков записали, кому мужики платили алименты… Всем, сказали, помогут. Надо же, так взялись чего-то!

Андрей покачал головой и срезал головы сайдам.

Перед сном он попросил жену не отдавать Митю утром в сад, а позволить им провести день вдвоем.

– Если спросят, скажешь: оставила с температурой у соседей, да и не спросит никто, за своими бы уследить. – Андрей долго укачивал сына на большой подушке, потом подложил под Танину руку. Она не возразила просьбе, наоборот, воодушевилась, сказала, что тогда поедет проведать девчонок в больнице Мурманска: уже двоих увезли с сердцем.

Возбужденная, она долго не могла уснуть, вспоминала, кто едет утром в город, что можно вкусного сложить в передачки. Андрей подумал: как она общается с подругами? Представляет, что и ее мужа нет, вживается в горе, которого избежала? Тем лучше.

Утром Андрей вышел с Митей к заливу. Сначала спящего его нес на плече. Плечо от тепла маленького тельца горело.

Почти возле берега Митя проснулся, сонно последовал за тягой отцовской руки. Тер глаза, дергал колкие завязки синей шапочки с мыском, тянул в сторону легкий капюшон болоньевой рыжей курточки. Потом указал пальцем на лодку, которую вдруг заметил на песке.

– Да, лодка! Митя поплывет сейчас! Да?

Андрей вытащил к воде старую дюралевую лодку «Ерш». Зеленая ее краска затерлась серыми полосами, под дощатым полом заплескалась вода, предупреждая о протечке. Но Митя был маленьким, лодка не почувствовала веса, когда отец посадил его на лавочку перед мутным ветровым стеклом.

– Плывем?

Андрей сбросил вещи под камень, вошел в воду и потянул следом низенькую лодку. Митя встал на ноги, схватился за руль и стал танцевать от нетерпения.

С моря прилетал сладковатый холодный ветер. Промелькнул над головами бурый силуэт травника.

Андрей повел лодку вдоль берега, придерживая из воды за теплый металлический край: так он мог опускаться для вдоха под воду. Митя смело рулил, качался из стороны в сторону, оборачивался на папу и улыбался. Когда руль ему наскучил, он подошел к краю лодки, стал гладить округлые заклепки, единственное закрепленное на боку весло, похожее на мокрое перышко.

Андрей проговаривал ласково все свои действия, чтобы Мите в пустой лодке не было одиноко:

– Веселко, да. Руль, Митя, руль! Смотри, кто летит! А на горе цветочки, да?

На скале качалось желтое пламя золотарника, показывалось из-за карликовых ив и берез. Белели пятна мха, зрели ковры черники. Цвел северный август.

Море мелко рябило. Лодка слабо покачивалась. Начался мелкий дождик, но такой, сквозь солнце. Андрей подозвал Митю придвинуться по лавочке, надел ему капюшон.

Вот вырастет Митя, подумалось, и Таня скажет ему, что папа утонул в море, будут вместе вспоминать. Эту поездку на лодке он, к сожалению, вряд ли запомнит…

А то не дай бог пойдет учиться на подводника. Каково ему будет слышать на плацу, что, если станет плохо служить, отправят на Север, а там твой родной дом, где погиб отец? Не пустит его Таня.

Дождь отошел, и над водой встала блеклая радуга. Да не одна – две. Андрей не видел такого над поселком ни разу до этого года.

За два дня до выхода Андрея в плавание, вечером, Таня вышла на балкон и увидела кроваво-красный закат, который сопровождался двойной радугой. Ее так впечатлило это зрелище, что она позвала мужа. Он пришел с Митей на руках, которого как раз укладывал, и они втроем долго стояли на балконе, наблюдая за этим чудом природы.

Андрей заплакал. Вытянул руки, опустился под воду несколько раз и смыл слезы.

Потом заглянул в «Ерша» – и то ли сильно качнул его, то ли с мокрыми волосами напугал сына, но Митя вдруг прыгнул к стеклу, бросил на него ладошки и закричал. Словно отчаянно захотел вырваться с лодки, хотел – и не мог.

Андрей успокоил его и развернулся к берегу.

Море оставалось позади. Где-то там, совсем близко, за поворотом, лежали черные рыбины субмарин, вдоль трапов бились растяжки с их именами, несли сторожевую вахту в будках подле лодок Женька, Шура или Марат… И где-то там, совсем недалеко, лежала команда, неукомплектованный экипаж.

Море оставалось позади и звало.

«Ерша» вернули на камни, пошли домой. Митя спрашивал, когда они поедут на машине времени. Надо же, вспомнил, как ему обещали путешествие на папиной «семерке» – из домашнего снега в крымские цветы бабушки и дедушки.

– Теперь уже скоро, – заверил Андрей и все смотрел, смотрел на сына, осознавая, что видит его последний раз.

Вечером уложил его и Таню, вернувшуюся усталой, молчаливой, но удовлетворенной своей полезностью, в натопленной плиткой комнате.

Затем отдышался в ванной, накопил сил – написал и оставил на кухне под пустой сахарницей записку. Хотелось сказать что-то душевное, важное, но правильных слов, конечно же, не находилось. Написал: «Отчаиваться не надо».

Взял в прихожей пару метров бельевой веревки в мотке, чтобы закрепиться, не броситься за живительным воздухом вверх, сложил в пакет свое фото размером со спичечный коробок, убрал во внутренний карман рубашки на пуговице. Надел форму, в которой вернулся, стиранную зря. Долго и медленно закрывал квартирный замок.

Улицы поселка скрывал белый влажный дым. Как там в песне? «И в белых туманах скроются черные города…»

Андрей добрался до берега и вошел в море. Примерился: где она там, безносая, лежит на дне, гордость российского флота? Высота воды над головой стала расти: и двадцать метров, и пятьдесят, и сто восемь.

День занимался пасмурный, работяги в утренней мути не сразу ее заметили.

Санёк уже сидел в тракторной кабине, Илюха только распахнул дверцу, да так и замер, не веря глазам. Метрах в десяти от тарахтящих кабин, на краю еще не тронутого леса, за волной ломаных веток показалась женская фигурка: тоненькая, острые белые плечи, неуместно обнаженная, а на копне волнистых волос круглая шляпа – воронье гнездо. Девушка прошла босыми ногами по режущим веткам, по сухой хвое, по колкой щепе, по щекочущей стружке мимо оранжевых стволовых срезов, свежих, сочащихся, словно принадлежащих не соснам, а боровым рыжикам, и остановилась перед грязными тракторными гусеницами. Работяги синхронно сглотнули. Девушка погладила свою белую грудь, затем протянула руку и поманила растерянных мужиков за собой.

День занимался пасмурный. Стволы бросали черные тени, ноги скрывал полумрак высокой травы. Серёга задумчиво сдвинул кепку на макушку, с досадой почесал морщинистый лоб. В его пластиковом ведре с шести утра не набралось и десятка грибов, хотя обычно богатый лес за пару часов позволял наполнить и ведро, и пару пакетов. Лес кормил семью Серёги уже много лет. Нынче же встретил тихим и пустым, точно из него исчезли и птицы с живностью, и даже грибы сбежали.

Грибник Серёга недоумевал: и обида засвербела, и осматриваться вокруг перестал, потому не сразу ее заметил. Она вышла из тени ствола, высокая, строгая, в длинном деревянном сарафане, вместо волос по ее плечам лежали пушистые еловые ветки. Увидев девушку, грибник уронил ведро, забыл обо всем и послушно последовал за девичьими глазами.

День занимался пасмурный. Лесовоз стоял на обочине, наклонившись к лесу, словно присел и спрятался. Но группа активистов его нашла: четверо мужчин появились из побережного тростника, перебежали дорогу, двое сразу встали перед кабиной, третий сзади, возле торчащих из кузова стволов. Один постучал в кабину.

– Тебе чего? – показался заспанный работяга.

– Документы на вывоз есть? – спросил его Марк, невысокий, костлявый. Неизменно в джинсиках и дутой красной жилетке на клетчатую рубашку, словно выскочил из фильма про лесного воина из орегонского Тэнглвуда.

Толян его, конечно же, угрозой не счел, усмехнулся, заметив торчащий из рюкзака плакат, сто раз уже казанный здесь: «Спасем лес!» прописными зелеными буквами.

– Ты кто такой, чтобы документы спрашивать?

– Тогда вызываем полицию, ей покажешь.

За спором не сразу ее заметили. Она выросла из-под земли, опутанная цветущим розовым вьюнком, точно завернутая в одеяло, дождалась, пока все по очереди увидят ее, улыбнулась так, что головы мужчин опустели, и двумя ладонями поманила за собой в лес.

Мерещилось всем разное, но вокруг для всех все медленно померкло до полной тьмы, а потом мужчин вывели на солнечную поляну, рассадили по трухлявым пням и давно упавшим, позеленевшим стволам.

На поляне от пасмурного дня прятался настоящий душный август. Сразу стало печь макушки, щеки, ноги в обуви словно загорелись.

Мужчин было много, несколько сотен. А странных лесных существ – еще больше. Они приводили на поляну каждая своего пленника и замирали возле них, будто врастали в землю корнями, готовились сторожить. Их было много, словно кольев в частоколе, за которым теперь всех заточили.

Часть лесовух выглядели похожими на женщин, часть – имели обнаженные тела, другие прятались в деревянных нарядах – сарафанах, платьях, рубахах. Вместо волос носили еловые лапы, ветки и шишки, а поверх – птичьи гнезда и трухлявые пни.

Часть не были похожи ни на что, так – разноформенные коряги, – и, только хотелось их мысленно очеловечить, представить верхнюю часть головой, сучок – носом, а дыры – глазами, тут же коряга, скрипя, поворачивалась и теряла всякую схожесть с людьми.

Некоторые обернулись разными вещами из дерева. Трех мужиков-сельчан пригнала на поляну пара березовых декоративных ложек. Маленькие, но тяжелые, они летели за мужиками и щелкали их то по затылку, то по щекам, подгоняя в нужную сторону. Когда их пленники уселись на подушке желтого мха, ложки победно отстучали в воздухе мелодию.

За следующей парой мужиков припрыгали и встали подле два деревянных надгробия, оба – резные столбики из шаров и кубов с двускатной крышкой, украшенной резьбой, только без икон и крестов, вросли в землю и тут же покосились, словно стояли на местах не первую сотню лет.

– Вот мне и голбец, – обреченно проговорил один из тех, к кому приставился столбик.

– Ну пиздец, – выдохнул сидящий рядом.

Пара представилась друг другу – Никитос и Вован, – нервно обсудила, что все после смерти дружат с деревьями и вообще культура наша связана со всем деревянным.

Чуть дальше по поляне подобно же вросли в землю перед Максоном и Васьком православные деревянные кресты. Мужики в ужасе от крестов кинулись в сторону, но кресты их поколотили и вернули на место.

Смешались в плотное облако ароматы бритвенной пены, парфюма, пота. Мужики озирались, затихли, повытаскивали бесполезные в лесу телефоны.

Девушка, закутанная вьюнком, вывела четверых активистов на поляну, сказала про них своим: «Делали добро».

Но посадила ко всем, развела по разным сторонам – на пни и деревья.

Марку достался трухлявый пень. Видно было, что дождь давно вымыл из пня смолу, морозы и ветра раскрошили древесину. Марк сел, и пень мягко опустился под ним, словно вздохнул.

Неожиданно девушка с вьюнком спросила у Марка:

– Друг?

– Да! – сказал тот уверенно.

Из-под вьюнка, из округлой девичьей щеки тянулся тонкий березовый побег с пятью листьями, он гибко качнулся, когда девушка обернулась.

Марк решил продолжить разговор, спросил лесовуху:

– У тебя имя есть? Вьюна, угадал?

Девушка строго приложила деревянный палец к губам. Глаза у нее все время были распахнуты, точно у резной садовой фигурки. В движениях читалась робость. Марку нравились такие девушки, которые даже стоят как-то скромненько, например на остановке в ожидании автобуса, – боишься им слово сказать, просто любуешься со стороны.

Под пологом вьюнка Марку померещилось у лесовухи живое тело, будто она еще вчера была человеком, но отчего-то задеревенела, засохла: руки, лицо и ноги уже древесные, а все человеческое домирает под листьями. Вьюнки шевелились на лесовухе точно живая кожа: то сжимались, обнажая острый локоть, коленку, ребро, то расползались, обвивая шею, словно затыкая рот, напоминая, кто в их симбиозе главный.

Марк вспомнил, как быстро дерево нагревается от тепла руки.

Рядом с Марком посадили работягу из лесовоза, сладко пахнущего бензином. У того дрожали руки – он сжимал и разжимал кулаки, будто пытался вернуть ощущение силы.

Спешно представился, наклонив голову: «Димас», потом удивленно проговорил:

– А почему мы-то?

– Так их чары только нас ловят.

Злость на этого водилу у Марка улетучилась, словно духи леса забрали ее, пообещав порешать конфликт за них.

– Так это кто, лесовухи? – Димас пробежался восторженным взглядом по нескольким обнаженным девушкам, в голосе его ощутилось предвкушение: – Они же, по сказкам, шпилятся с мужиками.

Марк хмыкнул:

– Не боишься занозить шпильку?

И стоящая рядом лесовуха тоже услышала Димаса, показала деревянный кулак.

– Дудки! – сказала.

Марк засмеялся, но вдруг вспомнил:

– Еще, по сказкам, они любят всех «подравнивать». – Он провел рукой горизонтальную черту у горла. – Пусть и это не сбудется.

Когда на поляне стало людно и шумно, когда вернулись все, кто должен был, к приведенным мужчинам вышло самое необычное существо.

Его тело состояло из двух сосновых стволов, точно переплетенных страшной бурей, сросшихся намертво в бедрах и плечах. Между телами-стволами зияло дупло. В его темной глубине шевелились склизкие грибы, а по краям сочилась смола, будто то была незажившая рана.

Существо имело две пары рук и две пары ног, ветвистых, с пальцами, похожими на сучья. Две женские головы смотрели в разные стороны. Одна была грубая, вырубленная топорно, совсем мертвая и немая, лысая, с глазами – смоляными ямами, с губами, словно зашитыми паутиной. Вторая имела явные черты и даже подобие волос, спутанных с хвоей и паутиной, будто сама чаща заплела их ей.

Существо-близнецы скрипело и стучало при движении, медленно осматривало всех, кого удалось поймать.

– Ды деперь даши даложники! – продавила сквозь деревянные губы живая голова. Голос у нее был такой, словно она накануне долго кричала или плакала и совсем осипла.

– Мы теперь их заложники, – перевел Марк сам себе с деревянного на человеческий.

Женщина продолжала:

– Давний договор! Ды дарили деревья, доверяли дам…

– Каких они доверяли дам? – не понял Димас.

– Доверяли вам, – пояснил Марк, пересказал шепотом речь женщины про появление этого девственного леса, мол, они откуда-то спасли и перенесли этот лес сюда, пересказал пламенный спич про внезапную вырубку и устройство песчаных карьеров.

– Ха! Девственный лес! – отвлекся Димас.

– Они, короче, типа духи леса. – Марк постарался объяснить ему и другим понятно и кратко.

– Ды дубите деревья, ды догубим дас! – пообещала женщина воинственно.

Марк не стал это пересказывать: замер со всеми мужиками в страхе от новости.

Лесовухи и прочая деревянная нечисть заскрипели и закричали на все лады:

– Дыгнать дюдей диз деса! Дыгнать дюдей диз деса!

Та, у которой тело покрывала целая колония опят, а на кончике носа росла поганка, громко ругалась, даже не коверкая слова: «Достали! Дегенераты! Дерьмо!»

Марк пытался вслушиваться в разноголосый скрип, чтобы понять: все-таки собираются погубить или выгнать из леса? Чего ждать, к чему готовиться? К счастью, лесовухи оказались готовы к переговорам.

– Десли договоримся, дсё дудет дорошо! – пообещала женщина.

Потом сказала, что «дужен доброволец» – вынести из леса к людям требования.

– Можно мне? – вызвался Марк и поднял руку. – Обещаю, я вернусь.

– Друг, – объяснила Вьюна деревянной женщине-близнецам. И та разрешила пойти:

– Давай, доложи: дружища, дуйте домой!

За спинами сросшихся близнецов снова заголосили, поддерживая:

– Да, дорога домой! Драпайте!

Марк уточнил, в какой стороне стоят трактора, в которых есть рация, и скрылся в лесу.

– А где ваши мужики? – спросил лесовух Димас, но получил в ответ только злые и печальные взгляды.

Солнце лениво переползло по небу на пару метров левее. Только по нему стало понятно, что прошло время.

Марк вернулся быстро, словно в обе стороны ему ничего не преграждало путь. Сказал, что передал требования по рации и к сказанному там отнеслись серьезно. Работяги только посмеялись: ага, поверит начальство человеку, который уже несколько недель пытается сорвать вырубку. И не только работяги засомневались, все мужики вдруг начали говорить:

– Вы думаете, мы им нужны? Думаете, из-за нас перестанут пилить? Деревянные дуры! Сначала спасают детей, потом женщин, а потом вообще… Может, есть среди нас депутаты, олигархи, хоть кто-то важный, за кем придут?

На поляне собрали только тех, кого поймали в лесу и окрестностях леса, люди-шишки в таких местах, глухих и плохопролазных, не водились.

– Просчитались, но где? – посмеялся над ситуацией молодой парень, Валёк.

На поляне вдруг заварился шум: множество разговоров, перешедших в споры. Мужики дали волю эмоциям, деревянные женщины разошлись в ответ – то угрожали, то ревели, оплакивая срубленный лес, молили не трогать их дом.

Мужики, среди которых собралось много грибников, рыбаков, местных жителей, хотели того же: чтобы лес жил, помогал им делать и продавать заготовки, кормил их семьи.

Приезжие рабочие тоже повинились: они не со зла, просто им больше нечем заработать.

У Марка была своя история. Он родился в маленькой деревне рядом с этим лесом. Потом семья с десятилетним Марком переехала в ближайший Сыктывкар, деревенский чудесный дом на улице Песчаной, недалеко от протоки Вычегды, продали. Не ездили, было не до того. Уже после вуза, когда не стало родителей, Марк решил навестить деревню, но своего дома в ней не нашел – или перестроили так, что не узнать, или вовсе снесли. И людей знакомых – никого. И река заросла, обмелела. И так получилось, что, кроме этого леса, этой неизменной зеленой гущи, хвойной толпы, у Марка никого не осталось и ничего нового не завелось.

Но ему хотелось спасать лес по своей доброй воле, а не вот так.

Наоравшись, наговорившись, все примолкли. Марк покачал головой, ощутив общую горькую беспомощность.

– Подождем, – сказал он ободряюще мужикам.

– Додождем, – сказала лесовухам предводительница-близнецы.

У Марка ни на секунду не возникло сомнения: возвращаться ли на поляну после передачи требований. Существа, охранявшие пленников, выглядели пугающе, но совсем не так страшно, как обычные террористы с черными бородами и автоматами, – Марк убедил себя, что они делают с лесовухами общее важное дело.

Да, не думал он, что вступление в сыктывкарский кружок экологии приведет его к такому лесному протесту. А ведь пошел туда только из-за того, что никаких особых умений не требовалось, – и втянулся.

Солнце еще подвинулось, чуть померкло. Ничего из ожидаемого не происходило. Мужчинам разрешили поменять позы, лечь, но их на поляне было так много, что усесться и улечься удобно получалось с трудом. Марк спустился с пня на землю, подложив свернутую жилетку, оперся спиной на трухлявый сломанный ствол. Он постарался расслабиться: подставил жгучему солнцу лицо, представил, что изначально сам, добровольно пришел на это место – решил просто отдохнуть на поляне от работы, людей, борьбы и жизни.

Остальные пленники, кажется, занялись тем же – принятием ситуации, наблюдали за окружающим и, проговаривая, примирялись.

Послышалось, один сказал другому:

– Смотри, тетки проходят сквозь всё как через туман!

– Да-а… Призраки ебаные.

Лесовухи, свободные от караула, действительно двигались сквозь поваленные деревья, кусты, сквозь торчащие корни свободно, бесплотно, хотя были созданы из такого же твердого дерева. Иногда двигались плавно, а иногда рывками, будто их перебрасывал ветер.

Вскоре задвигались все: пришло время накормить живых пленников. Появилась вода, сизая черника, бордовая, словно кровавые капли, брусника, лесная земляника и серовато-белые кустики ягеля, напоминающие кораллы.

Деревянные ложки подносили еду и воду пленникам прямо к губам – если те возмущались, били их по лбу.

Женщина с сухими ветками осины вместо рук поднесла плошку с холодной водой группе рыбаков слева от Марка. Вид ее был удивителен, но не пугающ: так естественно осина продолжала женские тонкие плечи.

Напугало зрелище слева – там сидели два водителя, которым не повезло остановиться и зайти на минутку в лес по нужде, – им воду поднес деревянный скелет.

Марка и Димаса напоила Вьюна. Марк придержал ее березовый побег, когда та наклонилась поставить перед мужскими ногами плошки, молодые листья ласково прошлись Марку по ладони. Димас что-то у Вьюны спросил, Марк даже пропустил, что именно, и она неожиданно ответила не только словами на букву «д», словно не только в теле, но и в разуме еще сохранила недавнее человеческое.

Тогда Марк снова попытался поговорить с ней, хотел понять, как она мыслит, они все, понимают ли, с какими людьми пытаются торговаться.

Вьюна стала объяснять то, что думала:

– Добра держатся, а от зла удалятся! За доброе дело жди похвалы смело!

Димас засмеялся, послушав ее: «В лесу кто-то сборник пословиц и поговорок потерял?»

– Дуракам закон не писан, – попытался Марк ответить Вьюне в том же стиле.

Она отчаянно замахала руками, продолжила, начав от волнения «декать»:

– Да добро добром длатят!

– Чаще длом, – возразил Марк.

Вьюна посмотрела в ответ беспомощно, в ее деревянных неморгающих глазах выступил сок, на лбу, выскочив, щелкнула трещина. Вьюна с гулким стоном улетела в лес, а к Марку и Димасу придвинулся скелет, щелкнув деревянными зубами.

– Достаточно! Довольно! – взмолился женский голос, это рыбаки дергали осиноворукую девушку за доски сарафана и смеялись.

Игру прекратило глухое столкновение человеческих лбов и чего-то деревянного.

Внезапно все лесовухи повернули голову в одну сторону. Вслед за ними стали оборачиваться и заложники. За деревьями послышались сиплые мужские голоса: они выкрикивали имена и просили отозваться.

– Наши! – подскочил Санёк. – Наши! Наши!

Лесовуха в сарафане шагнула к нему, глянула жестко: убежать не дам.

Тогда Санёк снова сел, но отчаянно заголосил:

– Сюда! Мы здесь!

Когда за тонкими елочками показались мужики в робах и «защитке», закричали и многие другие, на поляне возникла хоровая мольба о спасении.

Лесовухи почему-то не принуждали никого замолчать, просто наблюдали за тем, как вышедшие из леса мужики, продолжая звать Санька, Миху, Арика, Филю, обошли людную поляну по кругу, как слепо оглядели ее словно пустую.

– Они нас не видят, – понял Марк.

– Как забор невидимый стоит… – заметил Димас, но крикнул вслед ищущим еще несколько раз.

– И не слышат. Не дери горло.

Один парень подскочил, рванулся мимо стражницы в лес, но вскоре ударился о воздух, упал, обернулся и встретился глазами с лесовухой. От взгляда он снова обмяк, лицо его утратило всякое выражение.

– Давай! – Указала ему лесовуха пальцем-сучком на прежнее его место.

Парень сел, уставился под ноги, рука его принялась нежно гладить мох на стволе.

Мужики в лесу покричали, поискали и затихли. И вокруг них снова встал тихий безлюдный лес. Пленники заметно поникли.

А Марку вдруг померещился откуда-то снизу долгий, протяжный вздох, звук будто утягивал провалиться глубже, в черную пустоту между корнями пня. Марк встал, долго стоял и боялся сесть.

Когда стемнело, во мраке засияли экраны телефонов. Без связи из них можно было добыть только загруженное в галерею: бытовые фотографии, видео с близкими, кто-то сажал батарею, отвлекаясь простыми играми.

Вскоре многие начали мерзнуть.

– Можно мы хоть костер разведем? – спросил Илюха у скелетихи.

У той, казалось, аж расширились глаза от возмущения. Она, видимо, хотела отрицательно помотать головой, но переборщила с эмоциями: ее череп флюгером закрутился на позвоночном столбе.

Опустилась густая ночь. Послышался тихий мужской плач.

– Дети, – прокомментировала его лесовуха-близнецы.

Мужики мерзли и не могли заснуть. Влага от мха, от старого дерева сочилась сквозь одежду, обволакивала бедра ледяной сыростью. Марк обессиленно сел, и пень, сначала казавшийся мягким, теперь колол и давил тело, на нем чувствовался каждый узел, каждый бугорок на коре. Ногами вдруг стало страшно пошевелить: под слоем мха, травы, запрелых иголок мерещилось что-то живое – жуки или змеи?

Марку пришлось долго себя успокаивать, убеждать, что ничего страшного нет. «Я просто часть леса» – сработало для него убеждение.

Уснуть всем удалось, только преодолев мужскую гордость и предубеждения, сев рядом и прижавшись друг к другу, почти в обнимку. Сон утянул в черноту, пахнущую гнилью замшелых коряг, едкой смолой и сладкой ягодой, грибной прелью.

Засыпать, отдавшись лесу, было страшно, но все заснули.

Утро пришло холодное и мокрое. Дышалось холодно, но легко. Одежда сделалась влажной, трава, мох, дерево – все, чего касалась рука, отвечало холодной влагой. Марк посмотрел на мокрую руку, отер ею лицо. Подумал: хорошо, что есть вода, но плохо, что она повсюду.

Есть холодные ягоды и пить ледяную воду не хотелось. Многие отказывались, потому что их желудки – после жареного и домашнего – болели от природной пищи.

Время шло, мысли густели, словно смола. Внутренние ритмы приходили в единство с ритмами леса. Воздух, нагреваясь к полудню, казался густым, как бабушкин, настоящий деревенский кисель. Дышишь – а в легких оседает едкая паутина. Кожа покрылась липкой пленкой и пятнами. Глаза устали от всматривания в зеленую глубь. Над головой ветви сплелись в решетку, небо – лишь синеватые осколки между тяжелыми хвойными лапами.

Марк пристально наблюдал за лесовухами и в итоге заметил, что те помогают окружающему блюсти лесное расписание: одни танцуют по поляне и поют песню, чтобы вовремя закрылись цветы одуванчиков, другие уходят сопровождать на охоту лисиц.

До этого, во время полубессонной ночи, Марк узнал, что пение соловья начинается во втором часу, тогда же на опушке просыпается лесной жаворонок. Сверял, рассматривая циферблат на руке в лунном свете. Около трех часов ночи слышно иволгу и кукушку. Марк не сильно разбирался в птичьих голосах, но эти как-то узнал…

Вот теперь вдруг легко назвал: над поляной слышится зарянка с ее «тик-тик-тик-цир»! А вот и пеночка – «тень-тень-тень», – будто кто-то тихонько стучит по стеклу…

Внезапно поверх птичьих песен полился женский крик. Это был живой, настоящий голос.

Все, кто слышал его, приподнялись. «Тима! Тимоша», – звала женщина, словно искала в лесу кота. Пробралась же как-то по разбитой тяжелой техникой дороге, по ямам, где машины теряют колеса, через лежащие штабелями сосны, взрытый тракторными гусеницами ягель…

Этот Тимоха, узнав голос, бросился навстречу, но невидимая стена снова не выпустила его с поляны. Он называл женщину по имени, но она, стоя совсем рядом, не увидела и не услышала его.

Лесовуха дернула Тимоху за плечо от стены и вдруг показалась ему в образе точной такой же женщины, в той же рубашке и джинсах, с той же копной русых волос. «Я твоя жена!» – сказала и, засмеявшись, стала кружиться. Тимоха продолжил звать настоящую жену, стучать ладонями по невидимой преграде. Тогда танцующая лесовуха обернулась обнаженной. Когда и это не отвлекло Тимоху, в образе его жены она побежала к ближайшим мужским коленям, запрыгнула на них, впилась в чужие губы.

И Тимоха вдруг кинулся разнимать эти тела, вряд ли из ревности, просто чтобы сломать это страшное – или хотя бы часть происходящего страшного – от обиды.

Зовущая его настоящая женщина выругалась, сказала что-то вроде «Как мы без тебя выживем, скотина такая!», а потом пропала в лесу.

С другой стороны леса вернулась Вьюна, исчезнувшая вчера после разговора. Не глядя на пленников, подлетела к женщине-близнецам.

– Дубят! Додолжают! – сказала отчаянно. И у близнецов стиснулось четыре деревянных кулака.

Когда Вьюна подошла к своим пленникам, Марк спросил у нее:

– Как же нас найдут, если не видят и не слышат?

Тут же над поляной медленно и громко пролетел зеленый вертолет. Вьюна пообещала Марку, что с вертолета пленников было видно.

Но время шло и ничего не происходило, не сдвигалось с места. У пленников затекали ноги и спины, сдавали нервы. Несколько мужиков, не выдержав и словно забыв о невидимой преграде, бросались бежать с поляны, но лесовухи действовали уже жестче – оглушали таких дубинами по голове и оттаскивали отлежаться на мху.

– Да если бы мы знали, кто в лесу живет, мы бы не стали рубить, – каялись работяги.

Среди мужиков снова зашел разговор о происходящем, честнее, чем прежде.

– Вы бы не стали, других нашли, – отвечали работягам.

Выяснилось, что лес уничтожала фирма, получившая этот участок под добычу песка. Совсем скоро на этом месте планировался новый карьер. Мало ведь того, что несколько ближайших деревень и дачных поселков уже живут между огромными котлованами и называют родные места песчаными джунглями! Карьеры вырабатывают, а потом бросают, засыпают мусором. А людям что остается? Уходит из колодцев вода, истощаются озера и реки, заболачиваются земли.

– А могли и поджечь, – сказал кто-то. – Да, леса поджигают и быстро тушат, они не успевают серьезно обгореть от низового пожара – это когда огонь идет по земле ниткой, повреждает корни, но не ценную древесину. Потом экспертиза, тендер, аукцион, выкуп прав на вырубку леса по санитарным нормам. Так бизнесмены получают лес с минимальными затратами и сил, и денег. Вот так, а брат поехал в село, хотел выписать дрова. Но нет путевок на лес! В лесу живем, но ни дрына взять не можем, даже за деньги…

Время шло, и ничего не происходило.

Когда солнце начало клониться к вечеру, по округе снова полетели женские живые голоса. Лесовухи-стражницы встрепенулись, но вновь только наблюдали.

Первая же вышедшая из леса женщина увидела всех мужчин. Она поспешила через ветки, траву и кочки, стала указывать остальным своим: «Сюда!» За ней появились еще несколько десятков женщин.

Мужики, поняв, что их увидели, и заметив, что никого лесовухи не держат, побежали женщинам навстречу. Женская и мужская толпы столкнулись у невидимой преграды. И видели, и слышали друг друга, но пройти на чужую сторону не могли.

Да что это!? А мы за вами! Андрюшенька, Сашенька… Танечка! Анечка! Кто вас держит? За что? Как вы там? Надо уходить! Откуда у тебя шишка на лбу?

Марк забрался на пень, пропуская волны мужского течения. За ним некому было прийти. Он стоял и смотрел на то, как двигаются по преграде чужие руки, как пытаются друг друга поцеловать сквозь преграду чужие губы, как все мечутся, пытаясь найти своих, расковырять, разбить, протолкнуть невидимое нечто, разделяющее близких людей.

Когда гул голосов вышел на невозможную высоту, всех мужчин отбросило на поляну, а женщин оттеснили вдруг выросшие молодые елки. Вот стояла толпа женщин – а вот стоят пушистые темные ели, будто и не было никого.

Мужчины медленно вернулись на места. Вроде воодушевились: может, жены поднимут общественный шум, может, они достучатся до кого нужно, ведь женам не все равно?

У всех появилась надежда. У всех словно открылось второе дыхание: вот-вот что-то произойдет! И вода из плошек казалась теплее, и ягель вкусным, и ягоды слаще, на стволах и пнях сиделось удобнее. И словно бы вокруг леса появились живые звуки, почувствовались люди.

В ночь ушли с этим светлым предчувствием. Лес, как прежде, сонно застыл, но, когда большинство мужиков улеглись и заснули, затихли и движения, и голоса, оставшиеся лесовухи и люди услышали в глубине леса технический шум.

– Дотовятся дубить! – доложили, вернувшись на поляну, те, кого послали узнать. И лесовухи заметно разозлились: поднялся страшный ветер, зашумели деревья вокруг.

Проснулись все, кому удалось заснуть.

Больше пленникам не давали ни пить, ни есть, запрещали говорить.

– Дететь досюда, дететь досюда додальше, – шептала та, что с поганкой на носу.

Марк поежился. Холод внутри как накапливался, набирался по капельке. Словно Марк роднился с лесом, сливался с ним, смирялся с тем, что был и будет теперь в лесу всегда. «Хорошо быть деревянным, – подумалось, – тебе не будет холодно». А потом Марку стало так холодно, что даже немного тепло. «Нехорошо это, – подумал Марк, – вовсе не хорошо».

Под утро вернулись повторно отправленные наблюдатели.

– Додолжают дубить! – подтвердили худшие опасения.

С одной стороны леса встало военное оцепление, скорые и машины телевидения и зачем-то множество больших красных машин. А с другой стороны – продолжилась валка леса.

– Разве что-то горит? Кто чувствует? – зашептались на поляне.

– Ничего не горит… Не чувствуем.

Женщина-близнец резко вскрикнула, услышав о вырубке, дернулась, схватила за руку Димаса и потащила его, орущего, в лес: «Ды докажем дим!»

Страшно было представить, что лесовуха собирается показать лесорубам на примере Димаса. Пусть у нее не было с собой оружия, но в ней взошла такая ярость, что разорвать человека не составило бы ей труда. Они скрылись, и на поляну упала плотная тишина.

Тихо. Тихо-о-о-о…

И все-таки появился запах. Сладковато-горький, щекочущий.

Осколки неба между верхушками деревьев сначала побелели, затем пожелтели, потом поглотились серостью. На поляну зашло тепло, усилился запах костра – у пленников пошла слюна: ура, огонь, тепло!

Но в панике застучали ложки, закрутила головой скелетиха, лесовухи закричали:

– Дым! Дым!

Пленники повскакивали на ноги и увидели вдали верховой пожар, охватывающий полог леса. Хвоя, ветви, стволы – все полыхало, и пламя надвигалось все ближе.

Гулкий звук, напомнивший самолетный взлет, перешел в треск мятого металла, оглушающий хруст и скрежет, треск и хряск. Пленники и лесовухи заметались по задымленной поляне, побежали кто куда.

Воздух зазвенел, задрожал от жара, когда подошел огонь. Ветви, полные смолы, взрывались как порох, разбрасывая искры. Белки, зайцы, птицы – все, что могло двигаться, бежало прочь, ослепленное страхом. Окруженные и отрезанные огнем, метались между стволов, их крики были коротки и страшны.

Марка схватила за руку Вьюна, потянула за собой сквозь черные и красные клубы. Он видел, как жухнут ее зеленые стебли, как ломается на бегу вмиг засохший побег березы. Увидел языки пламени, охватившие столбцы-голбецы и кресты, пни и валежник.

А потом словно в небе взошло несколько солнц или явились ангелы, в которых никто не верил. Вспыхнуло и погасло каждое всё.

Долгое время Марк словно стоял на месте и смотрел на черный пахучий холст. Дышалось легко, и телу не было больно. Вся прежняя жизнь забылась, словно Марк искренне всех и за все простил.

Постепенно из хрупкой горелой черноты и белого света проявилась новая тишина. Густая, бархатистая, пропитанная смолой и прохладой. Все окружил чистый воздух – он возник хрустальным и звонким, будто каждую его каплю отфильтровали сквозь миллионы игольчатых лап.

Вокруг закачались тяжелые от хвои ветви, не от ветра, а будто от собственного неспешного дыхания. Под ногами мягко запружинил ковер из бурых и рыжеватых иголок. Где-то вдалеке, за стеной леса, проснулась первая птица – раздался короткий, звонкий щелчок, будто камешек упал в воду.

И Марк ясно понял: они вместе с лесом рождаются заново.