Usnea

Кроме прочего, ягель обладает бактерицидным действием и спасает оленей от кишечных инфекций. Конечно, аналогично действует он и для людей – и как лекарство, и как добавка к еде. Между прочим, ягель втрое питательнее картофеля! Правда, в нём крайне мало белков и солей, так что бедным оленям приходится грызть сброшенные рога (а порой и несброшенные – на голове соседа), а при случае – жевать леммингов и прочую живность.

А ещё в архангельском городе Пинега в конце XIX и начале XX века из ягеля делали спирт, что, кстати, нехорошо повлияло не только на местных людей, но и на оленей, так как под такое дело крестьяне фанатично сбрили весь ягель в округе, так что рогатым ничего не осталось.

Несравненно специфичнее лишайник Dictyonema huaorani из Эквадора: у индейцев ваорани плохие шаманы ели его, чтобы навести смерть на человека. Лишайник, как выяснилось, содержит немаленький набор всякой химической галлюциногенной дряни – триптамин, 5‐MeO-DMT, 5‐MeO-NMT, 5‐MeOT, 5‐MT и псилоцибин. Одно спасает индейцев – чрезвычайная редкость лишайника: науке он доныне известен по единственному образцу, а сами ваорани, по слухам, находят его раз лет в сорок.

* * *

В лишайниках грибы и цианобактерии плотно сплетены, но можно сблизиться и плотнее: гриб Geosiphon pyriformis (из типа Glomeromycota) содержит цианобактерий Nostoc punctiforme внутри своих клеток и так может фотосинтезировать. Фактически, ностоки становятся хроматофорами гриба, но, так как в школьном учебнике сказано, что у грибов нет хроматофоров, а школьный учебник врать не может, то это, конечно, вовсе не хроматофоры, а просто внутриклеточные симбионты. На самом деле, ностоки в геосифоне слишком самостоятельны, чтобы считать их законным органоидом-пластидой, но сути дела это не меняет: фотосинтез идёт.

Конечно, самый значимый случай симбиоза синезелёных водорослей – превращение их в полноценные пластиды – сначала хроматофоры, а после и хлоропласты (версия улучшенная и дополненная). Как конкретно это произошло – точно неизвестно. Возможно, цианобактерии исходно были внутриклеточными паразитами, хотя для фотосинтетиков это было бы довольно странно. По другой версии, какой‐то древний эукариот съел цианобактерию, но недопереварил и поставил себе на службу. Пример подобного в современности демонстрируют археи Prometheoarchaeum syntrophicum, поглощающие бактерий. По третьей – это исходно был нормальный взаимовыгодный симбиоз.

Среди современных цианобактерий максимально похожа на предковую для пластид Gloeomargarita lithophora из солёного мексиканского озера.

Правда, есть альтернативная версия, согласно коей хроматофоры получились не из цианобактерий, а из хлоробактерий типа Chloroflexi (он же Chlorobacteria) аж другого бактериального подцарства Posibacteria; их примером может служить род Chloroflexus. Поскольку превращение бактерий в хроматофоры произошло в докембрии, по строению нынешних пластид их родство определить весьма затруднительно. Очевидно, что за три миллиарда лет и циано-, и хлоробактерии сами должны были существенно поменяться, так что нынешние уже не очень похожи на своих тогдашних предков. А возможно, пращур пластид вообще был и не цианобактерией, и не хлоробактерией, а каким‐то их родственником, аналогов коему в современности и вовсе нет. А ведь существуют и иные фотосинтезирующие бактерии, например, тип Chlorobi (он же Chlorobiota) с самым известным представителем Chlorobium. Между прочим, хлоробиумы фотосинтезируют бактериохлорофиллом, улавливающим, кроме обычного солнечного света, гораздо более тусклое длинноволновое – красное – излучение.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА МАЛЕНЬКИХ СОЗДАНИЙ

Хлоробиумы – сугубо анаэробные бактерии, живущие на дне заморных бескислородных водоёмов. Они симбиотируют с нефотосинтезирующими бактериями: зелёные овальные хлоробиумы снаружи, а палочковидные бесцветные, зато со жгутиком – внутри. С позднего докембрия на планете много свободного кислорода, так что у анаэробных фотосинтетиков не так уж много удобных мест для жизни. Но во времена, когда океанические циркуляции замедлялись, на дне возникали подходящие для них условия, и хлоробиумы могли развернуться в полный рост. В процессе своей жизни они производили метан и сероводород, которые отравляли океан и приводили к массовым вымираниям. Подобное могло происходить в конце перми, триаса и мела и вроде бы даже подтверждается химическими анализами позднемеловых донных отложений.

Так или иначе, фотосинтезом обзавелись и эукариоты, хотя бы и не самостоятельно, а посредством хроматофоров – бывших бактерий, которые, собственно, научились запаковывать энергию Солнца в молекулу глюкозы. Примечательно, что хроматофоры и хлоропласты сохранили кольцевую ДНК и прочие бактериальные особенности и до сих пор обладают заметной самостоятельностью, например, способностью к делению.

* * *

Крайне показательно, что обретение пластид эукариотами случилось как минимум дважды независимо.

Особняком от всех стоят Paulinella chromatophora, P. longichromatophora и P. micropora (царство Chromista, подцарство Harosa, инфрацарство Rhizaria, тип Cercozoa): они независимо включили в свою клетку цианобактерию группы Prochlorales (или Synechococcales) вроде современных Prochlorococcus и Synechococcus. Насколько известно, этот путь эволюции пока ограничился тремя видами одного-единственного рода паулинелл (в роде видов очень много, но остальные не занимаются фотосинтезом). Хроматофор паулинеллы имеет втрое редуцированный геном, что лишает его самостоятельности и позволяет называть именно хроматофором, а не симбионтом; с другой стороны, настоящие хроматофоры-хлоропласты прочих водорослей и растений редуцированы ещё в десять раз сильнее. Горизонтальным переносом часть важных генов бывшей цианобактерии и у паулинеллы, и у прочих водорослей-растений перешла в ядерный геном – там им под защитой ядерной мембраны спокойнее. Кстати, по пути в хроматофор паулинеллы приблудились гены бактерии из типа Proteobacteria, максимально родственной современной Nitrococcus mobilis. Примечательно, что ещё один вид паулинелл – Paulinella ovalis – ест цианобактерий и не содержит их в качестве симбионтов, но, тем не менее, успел горизонтальным переносом включить как минимум пару цианобактериальных генов в свой геном. Выходит, что генетическое взаимодействие могло предшествовать морфологическому.

Показательно, что известны случаи переноса генов из пластиды в ядро, из митохондрии в ядро, из ядра в митохондрию и даже из митохондрии в пластиду, но гены никогда не переносились из ядра в пластиду.

* * *

Второй вариант симбиоза цианобактерий с эукариотами оказался несравнимо продуктивнее – от него произошли все остальные ядерные фотосинтетики. Первыми в симбиоз с бактериями вступила какая‐то водоросль – общий предок глаукофитов, красных и зелёных водорослей. После зелёные водоросли плавно эволюционировали в нормальные растения, а на основе и зелёных, и красных водорослей вторичным эндосимбиозом неоднократно возникали всё новые и новые эукариотические фотосинтетики. Вторичный эндосимбиоз – это когда какой‐то зверёк поглощал уже эукариотическую водоросль с бактериальным хроматофором, образуя матрёшку. Более того, могли реализовываться либо повторный вторичный эндосимбиоз – включение в состав клетки, в которой уже есть водоросль, ещё одной водоросли, либо даже третичный эндосимбиоз – когда организм, уже имеющий пластиду, создавал ещё одну супер-пластиду из того, кто нёс в себе водоросль, которая имела хроматофор из бактерии.

Простейший вариант таких шашней – вторичный эндосимбиоз родственников паулинеллы хлорарахниофитов Chlorarachnea (они же Chlorarachniophyta; из типа Cercozoa), например, Chlorarachnion reptans. Они включили в свой состав зелёную водоросль, от которой остались её мембраны (хлоропласт в итоге четырёхмембранный: мембрана-вакуоль хлорарахниофита, мембрана водоросли и две бактериальные мембраны бактерии) и даже редуцированное ядро водоросли – нуклеоморф.

О РОДСТВЕННИКАХ

Можно также помянуть, что родственный церкозоям тип Retaria, хотя и не замечен в фотосинтезе, также немало отметился в истории планеты и человечества. Фораминиферы подтипа Foraminifera прекрасны тем, что создают раковины из CaCO₃, а иногда склеивают их из песчинок. Фораминиферы – одни из главных руководящих ископаемых, помогают геологам различать и датировать древние морские отложения. Также, они чудесны своей способностью вырастать до немыслимых для одноклеточных размеров: ископаемые Nummulites millecaput достигали до 16 см в диаметре, неописанные (так как никто ещё не придумал, как бы достать их на поверхность целыми) современные представители Monothalamea (они же Xenophyophorea) из Марианской впадины – до 10 см (они также уникальны запредельным и смертельным для всех других существ содержанием свинца, урана и ртути; если бы понять, как они при этом не дохнут – мы станем чуть более бессмертными), а шотландские Syringammina fragilissima – до 20 см диаметром! Можно добавить, что египетские пирамиды построены из эоценового нуммулитового известняка, образованного нуммулитами Nummulites gizehensis. Местами на камнях Гизы отлично видны бесчисленные круглые блинчики этих фораминифер.

Сами фораминиферы гетеротрофны, но многие представители надсемейства Soritoidea вступают в симбиоз с самыми разными фотосинтетиками – цианобактериями, динофлагеллятами Symbiodinium microadriaticum, Gymnodinium vertebralis, G. rotundatum и Amphidinium, диатомовыми водорослями Amphora, Nitzchia и Fragilaria, красными водорослями Porphyridium и зелёными водорослями Chlamydomonas provasolii и Сh. hedlei. Водоросли поселяются прямо внутри клеток фораминифер. Один вид фораминифер запросто может в разных местах и условиях симбиотировать с разными водорослями.

Большинство радиолярий подтипа Radiozoa (или Radiolaria) строят раковины из SiO₂ (а представители класса Acantharea – из Sr₂SO₄), так что из их скелетиков складывались радиоляриевые илы, которые потом прессовались в радиоляриевый кремень, который через миллионы лет служил нашим предкам для изготовления орудий (например, в пещере Теопетра в Греции). Кроме прочего, панцири радиолярий чисто эстетически прекрасны своей завораживающей ажурной геометрией. Неспроста таблицы с радиоляриями стали главными украшениями уникальной книги Э. Геккеля «Красота форм в природе».

* * *

Другой известнейший пример – жгутиконосцы. По одной из классификаций живого они представляют собой тип Euglenozoa из подцарства Eozoa царства простейших Protozoa. Они имеют совсем мало отношения к растениям, кроме того, что их способность к фотосинтезу была достигнута вторичным эндосимбиозом, когда их предки наглотались зелёных водорослей. От водорослей, правда, осталось совсем немного, лишь мембрана (и та, возможно, является вакуолью жгутиконосца, ещё две мембраны цианобактериальные; хроматофор в сумме трёхмембранный) и никаких ядер. Самый известный жгутиконосец – эвглена зелёная Euglena viridis: она содержит много хроматофоров и прекрасно фотосинтезирует. Ежели она надолго оказывается в темноте, то бледнеет и начинает питаться всасыванием питательных веществ просто поверхностью тела. Эвглена может даже полностью и навеки потерять хроматофоры. Такое происходит как индивидуально внутри вида, так и на уровне разных таксонов. Например, в редуцированном хроматофоре Eu. longa геном вдвое меньше, чем у Eu. gracilis, причём в нём сохранился лишь один ген, связанный с фотосинтезом.

О РОДСТВЕННИКАХ

Примерно две трети видов эвгленовых утеряли автотрофность и питаются исключительно гетеротрофно. Например, Peranema не умеет фотосинтезировать и хищничает, ловя в числе прочих эвглен. Некоторые и вовсе стали злыми паразитами. Например, Leishmania tropica и L. donovani заселяются в клетки даманов, грызунов, собак и людей и вызывают два варианта крайне неприятного лейшманиоза – пендинскую язву, при которой на коже появляются долго незаживающие язвы, и кала-азар, от которого вообще немудрено умереть. Переносится лейшманиоз москитами рода Phlebotomus. Показательно, что стадия, живущая в комарах, имеет жгутики, а внутриклеточная человеческая – уже нет.

Ещё хуже Trypanosoma brucei gambiense – возбудитель сонной болезни. Его переносят мухи-цеце рода Glossina. Сонная болезнь широко распространена в тропической Африке и мощнейшим образом повлияла на историю континента. Болезнь несмертельна для местных антилоп, но фатальна для людей. Обидно, что человек – зверь африканский, но иммунитета к африканской болезни не имеет. Африка велика, вероятно, мы эволюционировали в более высоких и засушливых районах, а трипаносомозы характерны для низких влажных областей; неспроста большая часть ископаемых предков людей найдена в Эфиопии, Кении и Танзании на высоте не ниже тысячи метров над уровнем моря, а сонная болезнь более чем в 80 % регистрируется в Конго. Когда же люди расплодились и распространились, они начали массово страдать.

Более того, от сонной болезни гибнут коровы и лошади – они были одомашнены в Евразии, отчего и не имеют устойчивости к трипаносомозам. В итоге, на огромных пространствах Африки долгие тысячелетия культуры не могли эффективно развиваться. Мясо приходилось добывать охотой, что неэффективно для больших обществ, а транспортировать грузы оставалось только на человеческих плечах, что также слишком расходно – людей задействуется много, а толку от них мало. Носильщик поднимет не так уж много, а на большое расстояние сможет перенести преимущественно своё пропитание, так что польза от него не ахти какая.

Эвгленовые в базовой версии оборудованы двумя жгутиками, часто сильно разного размера, причём один направлен вперёд и работает как тянущий пропеллер, а второй – назад и служит рулём. У эвглены снаружи виден лишь один жгутик, а второй очень маленький и находится почти целиком внутри клетки, рядом с красным светочувствительным глазком. Кстати, обычно люди, глядя на картинки с эвгленами, интуитивно считают, что жгутик сзади, как хвостик у мышки, но нет! – эвглена – не мышка! У паразитов жгутики могут вовсе исчезать.

* * *

Особенно богато на вторичные и третичные эндосимбиозы царство Chromista (сюда же, кстати, относятся и паулинеллы, и хлорарахниофиты). Для начала его предки вторичным эндосимбиозом поглотили какую‐то красную водоросль, а после пошли вразгул кто во что горазд. Царство делится на два подцарства – Hacrobia (оно же Haptista) и Harosa. В первом два типа фотосинтезируют – криптофитовые водоросли Cryptista (они же криптомонады Cryptomonada, или Cryptophyta) и гаптофитовые водоросли Haptophyta.

Криптофиты Cryptista сохранили ядро первичного симбионта – красной водоросли; у пластиды четыре мембраны: вакуоль криптофита (которая соединяется с внешней мембраной собственного ядра и одновременно по совместительству является эндоплазматической сетью с прикреплёнными к ней рибосомами), мембрана водоросли и две бактериальные. Некоторым криптофитам показалось мало иметь собственный хлоропласт, они дополнительно включают в себя симбиотических цианобактерий, которые придают им сине-зелёный оттенок (вообще, цвет криптофитов бывает самый разный – и красный, и золотистый, и зелёный). С другой стороны, несмотря на, казалось бы, очевидную пользу фотосинтеза, некоторые криптофиты потеряли его: Cryptomonas paramecium вторично гетеротрофен. Внешне криптофиты очень похожи на эвгленовых, только оба жгутика почти одного размера и направлены вперёд.

Гаптофиты Haptophyta тоже имеют четырёхмембранные хлоропласты, и тоже внешняя мембрана хлоропласта с рибосомами переходит во внешнюю мембрану ядра, только вот никаких лишних водорослевых ядер тут уже нет. У гаптофитов два жгутика, между которыми прилагается гаптонема – странный вырост, вроде бы нужный для захвата пищи.

Совсем особняком стоит гаптофитовая водоросль Braarudosphaera bigelowii: она включила в себя эндосимбиотическую цианобактерию Candidatus Atelocyanobacterium thalassa и сформировала из неё нитропласт – особую азотфиксирующую органеллу. Как и в случае с митохондриями и пластидами, уровень взаимодействия тут очень высокий: браарудосфера производит белки, необходимые для жизни своего нового органа; нитропласт уже совсем не может жить сам по себе, так что это уже не симбионт, а полноценная органелла. Азотфиксация – замечательный процесс, без него жизнь невозможна. Тем удивительнее, что заниматься им умеют далеко не все, и даже мало кто симбиотирует с теми, кто умеет. Самым известным примером взаимодействия азотфиксирующих бактерий с растениями являются бобовые с их клубеньками, но гаптофиты вышли на совершенно новый уровень.

Самое замечательное свойство гаптофитов – чешуйки-кокколиты, образующие вокруг клетки панцирь-коккосферу. Эти чешуйки сыграли монументальнейшую роль в нашей эволюции. Большинство гаптофитов – кокколитофориды класса Coccolithophyceae (они же Prymnesiophyceae). Их кокколиты сделаны из CaCO₃. Миллионы лет гаптофиты строили свои панцири, гибли и опускались на дно морей. Отлагались гигантские толщи мела.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Кстати, всяческие римляне и викинги-норманны, подплывая к Англии, первым делом видели эти монументальные белые обрывы, откуда и взялось название Альбион (без сомнения, туманный), так как «albus» – белый. Между прочим, по этим же английским отложениям был назван меловой период, а на окаменелостях из них в XIX веке выросла наука палеонтология.

Эта микроскопическая на уровне отдельных клеток и вместе с тем титаническая на уровне геологических и планетарных масштабов деятельность имела грандиозные последствия. Для начала в процессе синтеза карбоната кальция в воздух выделялся углекислый газ. В краткосрочной перспективе это вызвало парниковый эффект и, соответственно, потепление в первой половине мелового периода. В долгосрочной же перспективе огромное количество углерода откладывалось мёртвым грузом, так что содержание углекислого газа в атмосфере в итоге понизилось, что выразилось в похолодании под занавес мезозоя. К тому же кислотность океана росла, что радикально сказывалось на планктоне, в том числе на самих кокколитофоридах. Водоросли начали гибнуть, что обернулось повышением щёлочности океана, а на самой границе мезозоя и кайнозоя кислотность опять резко усилилась. Чтобы мало не показалось, всё это сопровождалось падением астероидов Чиксулуба и Шивы, а также извержениями мегавулканов – деканских траппов, привносивших свой апокалиптический шарм в творившийся уже сотни тысяч лет бардак. Такие пертурбации не могли не сказаться на биосфере. Случилось масштабное вымирание. В морях исчезли 43 % видов всех тварей, в том числе аммониты, двустворчатые моллюски иноцерамы и рудисты, морские рептилии, сильно пострадали белемниты, радиолярии, фораминиферы и одноклеточные водоросли. На суше вымерли динозавры, птерозавры, энанциорнисы и конфуциусорнисы. Это вымирание отнюдь не было самым массовым; на фоне ордовикского, девонского, пермского и триасового оно даже как бы и не серьёзное. Однако для нас – приматов – именно оно стало определяющим.

Исчезновение конкурентов и хищников, освобождение огромного числа экологических ниш дали огромный шанс выжившим, в том числе первым приматоморфам – нашим предкам.

В последующем толщи мела в зонах океанических разломов мало-помалу погружались в магму и переплавлялись. Углекислый газ высвобождался и возвращался в атмосферу, отчего стартовал новый виток парникового эффекта, мощнейшее потепление первой половины палеогена и защелачивание океана. Обилие тепла и углекислого газа создало отличные условия для роста тропических лесов, в которых отлично себя чувствовали приматоморфы. К середине эоцена – около 45 миллионов лет назад – приматы дошли до состояния настоящих обезьян, то есть, строго говоря, самый ответственный этап своей эволюции; до появления разума оставалось всего ничего – тонкости-детали. Так кокколитофориды создали из недоземлероек нас. Они и ныне живут в океане, так что не исключено: пройдёт сотня-другая миллионов лет, и история может повториться.

В родственном типе солнечников Heliozoa (они же Centroplasthelida и Centrohelida) фотосинтеза большей частью не наблюдается, но представители рода Meringosphaera (виды M. aculeata, M. mediterranea, M. spinosa и M. tenerrima) воруют чужие пластиды, то есть занимаются клептопластией. Они проглатывают и переваривают водорослей, причём разных в разные сезоны, в том числе из класса силикофлагеллат Dictyochophyceae (из типа охрофитов Ochrophyta) и каких‐то пока неопознанных, а их хроматофоры оставляют себе. Как минимум 22 гена фотосинтеза горизонтальным переносом уже переехало в геном мерингосфер.

* * *

Второе подцарство царства Chromista – Harosa – ещё богаче на сверхспособность фотосинтеза. Про специфическое инфрацарство Rhizaria с его независимыми первичным и вторичным эндосимбиозами уже говорилось, но и другое инфрацарство Halvaria не отстаёт в своей причудливости. Все гальварии получили хлоропласт путём вторичного эндосимбиоза с красными водорослями, но на этом совсем не остановились.

В надтипе Alveolata инфузории типа Ciliophora потеряли хлоропласт, но некоторые пытаются снова обрести. Особенно показательны инфузории класса Litostomatea: Mesodinium pulex и M. pupula чисто гетеротрофные; M. chamaeleon поглощают криптофитов и удерживают их внутри себя, пользуясь фотосинтезом, а через несколько недель переваривают; на следующем уровне Myrionecta rubra (она же Mesodinium rubrum) поглощают криптофитов и переваривают их (даже несмотря на отсутствие постоянных цитостома и цитофаринкса – клеточных рта и глотки у инфузории), но продолжают пользоваться их хлоропластами.

Инфузория Pseudoblepharisma tenue (класс Heterotrichea) имеет сразу двух симбионтов: зелёного – хлореллу Chlorella и красного – пурпурную бактерию Thiodictyon intracellulare (Chromatiaceae); получается тройной эндосимбиоз (и не надо путать его с третичным!).

Инфузория Paramecium bursaria (ближайшая родственница всем известной инфузории-туфельки) симбиотирует с зелёными водорослями зоохлореллами Zoochlorella.

Дальше всех зашли инфузории отряда Odontostomatida класса Plagiopylea, не только заселившие в себя эндосимбиотических гамма-протеобактерий Candidatus Azoamicus ciliaticola и Candidatus Azoamicus soli, но и сделавшие из них полноценные пара-митохондрии. Бактерии производят АТФ, причём с использованием не кислорода, а нитратов, так как живут они глубоко на дне, где совсем нет кислорода, а нитратов хватает. Бактерии потеряли большую часть своего генома, в том числе гены построения мембраны и клеточной стенки, синтеза витаминов и аминокислот. А инфузории, в свою очередь, потеряли нормальные митохондрии, от которых остались лишь гидрогеносомы и обрывки митохондриальных генов. Поиски близких родственников в метагеномных базах данных показали, что подобных существ, видимо, довольно много: похожи симбиотические с инфузориями-одонтостоматидами бактерии Candidatus Azoamicus viridis, Candidatus Azosocius agrarius и Candidatus Azosocius aquiferis, кои, впрочем, используют не нитраты, а кислород.

Судьба одонтостоматид полностью повторяет эндосимбиоз архей и альфа-протеобактерий, случившийся в далёком докембрии и создавший эукариот с митохондриями.

—

Родственный инфузориям тип миозоев Miozoa чрезвычайно богат и контрастен. Главные фотосинтетики в нём – панцирные жгутиконосцы-динофлагелляты надкласса Dinoflagellata (они же Dinophyta и Peridinea). Их панцирь сделан из целлюлозы и белков, что палеонтологически-печально, так как эти вещества не сохраняются в ископаемом виде; впрочем, по специфическим химическим следам динофлагелляты предполагаются с протерозоя или кембрия, по цистам известны как минимум с перми, а для мезозоя и кайнозоя являются руководящими ископаемыми. Странное ядро динофлагеллят получило специальное название динокарион (он же мезокарион): хромосомы в нём всегда конденсированы, даже в интерфазе, а хроматиновые белки имеют вирусное происхождение и совсем не похожи на нормальные гистоны. ДНК у динофлагеллят невероятно много – от 3000 до 215000 миллионов пар оснований в гаплоидной стадии, тогда как у человека – 3180 в гаплоидной версии. Всё это богатство упаковано в однообразные хромосомы, каковых может быть от 4 до 600. Закономерно, что и процентное содержание генома в клетке рекордное. Зачем им столько – непонятно!

Для фотосинтеза у динофлагеллят есть зелёный хлорофилл и красный перидинин, содержащиеся в трёхмембранных хлоропластах, исходно обретённых в виде красной водоросли вторичным эндосимбиозом. Но на этом они не успокоились и поставили клептопластию на новый уровень.

Начинается всё с малого: динофлагелляты-ночесветки Noctiluca miliaris и N. scintillans вполне гетеротрофны и могут питаться диатомовыми водорослями, яйцами и личинками планктонных рачков и даже икрой рыб. Но при некоторой удаче они включают в свои вакуоли зелёных водорослей Pedinomonas noctilucae (из класса Pedinophyceae) в качестве симбионтов, зеленеют и становятся полностью автотрофными. А ещё ночесветки светятся по ночам дивным синим цветом. А ещё, по некоторым данным, между их делениями может проходить до 50 лет – это очень много для одноклеточных существ!

Динофлагелляты Lepidodinium chlorophorum и L. viride совершили повторный вторичный эндосимбиоз с зелёной водорослью Pedinomonas minor (из класса Pedinophyceae), от которой осталась и мембрана, и ядро, но у которой генетический аппарат уже заметно редуцировался. Cвой красный хлоропласт лепидодиниумы потеряли.

На более высоком уровне, Dinophysis caudata и многие другие виды этого рода едят инфузорий Myrionecta rubra, которые до этого съели криптофитов Teleaulax amphioxeia. Таким образом криптофитовые пластиды оказываются в динофлагелляте; криптофитовое ядро, которое ещё сохраняется в инфузории, динофлагеллята переваривает за ненадобностью.

Далее заходят динотомные динофлагелляты Durinskia baltica, D. oculata, D. agilis, D. capensis, D. kwazulunatalensis и Kryptoperidinium foliaceum, представляющие собой матрёшки, собранные третичным эндосимбиозом с диатомовой водорослью. D. capensis удерживают диатомовых всего на пару месяцев, тогда как D. kwazulunatalensis захватили их навсегда, лишив клеточной стенки, самостоятельности и способности произвольно делиться (но при делении дуринскии бывшая диатомея тоже синхронно делится). Ядра диатомей при этом модифицируются – сначала в вытянутую форму, а потом в несколько круглых ядер. По итогу получается, что динофлагеллята захватила диатомовую водоросль типа Phaeodactylum tricornutum, которая ранее захватила эукариотическую красную водоросль, которая имела прокариотного симбионта-хроматофор. Свои ядра и митохондрии есть и у динофлагелляты, и у диатомеи. Новообретённый на базе диатомеи хлоропласт в итоге имеет пять мембран! В нём содержатся несколько типов хлорофилла, а заодно типичный для диатомей фукоксантин. Уже имевшийся красный хлоропласт динофлагелляты тоже никуда не делся, только уменьшился и стал трёхмембранным красным глазком с перидинином. Динофлагелляты Peridiniopsis (например, P. penardii и P. jiulongensis) тоже сделали пластиду из диатомеи, только уже четырёхмембранную; у них также сохраняется трёхмембранный красный глазок.

На высшем уровне клептопластии располагаются Karlodinium veneficum, K. micrum и другие виды этого рода, а также Karenia brevis и десять близких видов этого рода. Они совершили третичный эндосимбиоз с гаптофитами, получив от них жёлто-зелёные хлоропласты, но потеряв собственный красный хлоропласт, от коего не осталось ничего, кроме некоторых генов в ядре. От ядра гаптофитов тоже ничего не остаётся. В итоге карения не имеет перидинина, типичного для динофлагеллят. Зато она выделяет бревитоксины и травит океан; при массовом размножении случаются ужасные красные приливы с массовой гибелью рыбы и всех прочих морских жителей.

О РОДСТВЕННИКАХ

Два десятка видов динофлагеллят стали паразитическими и вредят водорослям, гидрам-сифонофорам, рачкам и рыбам, а потому многие из них потеряли фотосинтез. Удивительнее, что не все паразиты распрощались с автотрофностью. Например, Dissodinium, Blastodinium и Schizodinium паразитируют на яйцах рачков-копепод и при этом имеют хлоропласты.

Как обычно бывает в природе, разница между паразитизмом и симбиозом очень туманна. Многочисленные виды рода Symbiodinium и нескольких других близких к нему (Breviolum, Cladocopium, Durusdinium, Effrenium, Fugacium и Gerakladium) вступают в симбиоз с самыми разными морскими животными, в которых их обычно называют зооксантеллами. Зооксантеллы проникают внутрь клеток кораллов или в межклеточное вещество моллюсков и обмениваются с хозяином продуктами фотосинтеза. Для сохранности зооксантелл из вакуоли хозяина образуется пузырёк-симбиосома. Во многих случаях взаимодействие становится принципиальным для жизни обоих участников, так что это уже не просто симбиоз, а настоящий мутуализм, то есть взаимодействие, когда оба организма уже никак друг без друга не могут обойтись. Правда, иногда зооксантеллы могут разбуяниться и, напротив, вызвать массовую гибель кораллов.

Родственники динофлагеллят – cпоровики надкласса Sporozoa – удивительны по‐своему. Они паразиты, им фотосинтез не нужен, так что бывший хлоропласт стал четырёхмембранным апикопластом, который синтезирует жирные кислоты и изопреноиды. Но и тут можно найти переходы: родственная споровикам водоросль Chromera velia имеет рабочий фотосинтезирующий четырёхмембранный хлоропласт, отчего выделяется в отряд Chromerida класса Apicomonadea или даже в отдельный тип Chromerida.

Грегарины класса Gregarinomorphea (они же Conoidasida) стали паразитами беспозвоночных. Некоторые их представители сделали неплохую попытку обрести многоклеточность, неспроста некоторые систематики выделяют их в группу Septatorina. Их исходно червеобразная клетка делится на три отдела: передний эпимерит – аналог сколекса ленточных червей для цепляния за стенку кишечника хозяина, средний протомерит похож на переднеспинку насекомого, а задний вытянутый дейтомерит – «брюшко» – содержит ядро. У Taeniocystis mira дейтомерит делится ещё на дополнительные отделы.

Самые вредоносные споровики – кокцидии класса Coccidia, видимо, когда‐то тоже имели хлоропласты, но потеряли, так как паразитам фотосинтез не нужен – их и так неплохо кормят. Самые известные споровики – токсоплазма и малярийный плазмодий.

Toxoplasma gondii последовательно паразитирует в кошках и мышках. Постоянным хозяином является кошка, в которой токсоплазмы размножаются половым путём. Потом кошка гадит, и мышка заражается от этих нечистот. Токсоплазма поражает мозг мышки, так что та становится безумно-бесстрашной и бежит на открытое пространство, свет и запах кошки. Кошка этому очень рада, и цикл повторяется. Проблема случается, когда в роли мышки оказывается человек. Есть мнение, что все кошатники поголовно больны токсоплазмозом – ведь непросто они так любят кошек и стремятся к ним. На человеческий мозг токсоплазма, вероятно, воздействует так же, как на мышиный. И есть данные, что люди, больные токсоплазмозом, ведут себя менее осторожно и, например, чаще попадают в автомобильные аварии.

Ещё хуже малярийные плазмодии, среди бесчисленных видов коих человеку опасны четыре: Plasmodium falciparum – возбудитель тропической малярии, P. malariae – четырёхдневной, P. ovale и P. vivax – трёхдневной. Малярийные плазмодии переносятся малярийными комарами Anopheles, попадают в кровь человека, где поселяются в эритроцитах и разрушают их. Действуют они при этом поразительно синхронно, так что раз в заданное число дней человека накрывает приступ лихорадки: ему очень холодно, так как эритроциты массово лопаются и кровь перестаёт переносить кислород, при этом у человека жар, так как организм пытается побороть инфекцию. Но плазмодий – не какая‐нибудь бактерия, от которой можно избавиться повышенной температурой, он вообще очень любит тепло, иначе не жил бы в тропиках. А в итоге человеку и помереть недолго! Неспроста в малярийных местах людей или очень мало, или им очень плохо. Конечно, и от такой напасти существуют свои способы избавления.

Для начала, никто не отменял естественный отбор: в областях, поражённых малярией, возникла серповидно-клеточная анемия. Мутация делает из нормального гемоглобина гемоглобин-S, от коего эритроциты крючит, и они из круглых становятся серповидными. Такой гемоглобин невкусный, плазмодии его не любят. Только вот беда – он и кислород переносит плохо. Поскольку наследование признака вполне школьно-менделевское, выходит, что среди детей половина точно умрёт: четверть – с эритроцитами-блинчиками – от малярии, четверть – с полностью серповидными эритроцитами – от анемии. И только те везунчики, у кого две формы эритроцитов представлены пополам, выживают. При этом они, строго говоря, тоже страдают от обоих недугов, но в тот момент, когда нет приступа малярии, они менее выносливы и не очень работоспособны из‐за серповидноклеточной анемии, а в тот, когда их накрывает малярия, уничтожающая круглые клетки, тянут на серповидных. Получается, серповидно-клеточная анемия – отличный пример возникновения вредного признака из‐за того, что без него ещё хуже.

Конечно, есть и рукотворные методы. Можно осушить болота, где живут малярийные комары; можно залить их керосином или нефтью. Можно запустить в водоёмы рыбок Gambusia affinis, которые будут есть личинок комаров, правда, всех они никак не съедят, но всё же будет полегче.

А можно обратиться к ботанике. Когда с рабами-неграми малярия была занесена в Южную Америку, в 1638 году ей заболела графиня Чинчон, жена вице-короля Перу Луиса Херонимо Фернандеса де Кабреда (по народной версии – инкская принцесса Хина). Местные лекари при её лечении, думается, исходили из вполне мистических соображений, но чудесным образом угадали: кора хинного дерева Cinchona (из семейства Rubiaceae порядка Gentianales) чрезвычайно горькая. Ясно, что болезнь вызывается злым духом, и наверняка ему не понравится горечь лекарства. Про лекарства всем известно – чем противнее, тем полезнее. И в данном случае принцип сработал как надо: хинин действительно убивает одну из стадий плазмодия. Правда, принимать его надо строго по графику, согласованному с жизненным циклом плазмодия, иначе эффективность лечения резко снижается.

* * *

Во втором надтипе Heterokonta (они же «надгруппа Stramenopiles») инфрацарства Halvaria фотосинтез также был в базовой комплектации, полученный от красных водорослей. Исходный вариант их хлоропластов четырёхмембранный, причём внешняя фагосомная мембрана одновременно является внешней мембраной ядра и эндоплазматической сетью (далее следует мембрана бывшей красной водоросли и две бактериальные).

В полный рост фотосинтезирующие способности развились в типе охрофитов Ochrophyta в классах диатомовых водорослей Bacillariophyceae (Bacillariophyta, или Diatomeae), золотистых водорослей Chrysophyceae (они же Chrysophyta), жёлто-зелёных разножгутиковых трибофициевых водорослей Xanthophyceae (Xanthophyta), бурых водорослей Phaeophyceae (Phaeophyta) и у прочих их родственников из ещё примерно десятка не столь представительных классов.

Охрофиты прекрасны независимым возникновением колониальности и даже многоклеточности. По умолчанию у них есть два жгутика – большой передний (мохнатый из‐за дополнительных мастигонем) и маленький голый задний; в конкретных группах этот генеральный план меняется в разных версиях.

—

Одни из самых простых охрофитов – диатомеи, они почти всегда одноклеточны и лишь иногда собираются в незамысловатые колонии. Снаружи диатомеи закованы в панцирь, сделанный большей частью из SiO₂ с добавлением оксидов алюминия и железа; поверх панциря намазан пектиновый слой. Панцири диатомей обычно крайне геометричны, часто весьма угловаты и чарующе-ажурны. Кремнезём диатомей был принципиален для эволюции людей, так как из миллиардов раковинок отлагались огромные толщи отложений, которые потом прессовались в диатомитовый кремень, который через миллионы лет наши предки радостно кололи, получая орудия труда. В экологическом плане диатомеи тоже критически важны: по некоторым подсчётам, они составляют до четверти органики планеты! Диатомеи крайне разнообразны, уже описаны пара десятков тысяч видов, а всего их может быть до двухсот тысяч! Один только род Navicula насчитывает более 1280 видов, а возможно, – в полтора раза больше.

Диатомеи

Хлоропласты диатомей были приобретены от красных водорослей, но содержат большой спектр вариантов хлорофилла – и зелёный, и красный, и особые пигменты – диатомин, фукоксантин и прочие. В геноме диатомей обнаруживается много генов от зелёных водорослей, так что, возможно, сначала был симбиоз с зелёными, но после остались только красные пластиды. В результате фотосинтеза диатомей получаются не углеводы, а жиры; в клетке обычно много волютина – гранул неорганических полифосфатов тускло-голубого цвета, используемых как запас питательных веществ. Кроме нормальных пластид, у диатомей есть сферические тела, которые фиксируют азот и, вероятно, достались им от цианобактерий.

—

Золотистые водоросли в исходной версии сохраняют два неравных жгутика, продвинутые могут быть амебоидными или вовсе неподвижными. Большинство пресноводные, содержат фукоксантин и строят кремниевые панцири, подобно диатомеям. Многие любят собираться в колонии, иногда ветвистые, очень ажурной формы, иногда же – нитевидные или бесформенные слизистые скопления.

—

Жёлто-зелёные водоросли-ксантофиты близки к бурым, только чаще живут в пресных водоёмах и не производят фукоксантин; обычно они одноклеточные или нитчатые-колониальные, хотя некоторые достигли и полноценной многоклеточности. Одноклеточные подвижные имеют неравные жгутики и красные глазки.

—

Бурые водоросли – самые большие охрофиты, всегда многоклеточные. Кроме обычных типов хлорофилла, у бурых водорослей есть фукоксантин и виолаксантин. Почти все бурые водросли – морские, не слишком глубоководные и большей частью приполярные существа, хотя некоторые живут и на большой глубине, и в жарких морях.

Бурые водоросли, если верить молекулярным часам, возникли весьма поздно – только в юрском периоде – как ответвление другого класса охрофитов – Phaeothamniophyceae (они же Aurophyceae). Овально-членистые отпечатки Phyllothallus latifrons из немецкого Золенгофена – уникальной кладовой конца юрского периода – с большой вероятностью принадлежат бурой водоросли. Похожие следы есть и в более древних отложениях: в венде это Winnipegia cuneata, в ордовике – Whiteavesia obscura, в девоне – Angarolaminariopsis zinovae и Jenisseiphyton lebedevii, в триасе – Cystoseirites triasicus, однако твёрдо доказать их систематическую принадлежность крайне сложно. Мягкие талломы оставляют слишком невнятные следы без чётких определительных признаков. Особо критично настроенные палеоботаники считают, что бурые водоросли возникли лишь в палеоцене или даже миоцене, откуда происходят первые достоверные их ископаемые – Julescraneia.

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

Таллом – он же слоевище – вариант организации многоклеточного тела, при котором нет чёткого подразделения тканей и органов. Это не отменяет некоторой специализации клеток, в особенности связанных с размножением, иначе организм не был бы многоклеточным, а считался бы колониальным. В талломе функция клеток минимально предопределена и порой может меняться.

Клеточная стенка бурых водорослей сделана из наружного пектинового слоя и внутреннего альгулёзного, очень похожего на целлюлозный.

Бурые водоросли самостоятельно изобрели многоклеточность, причём довели её до неплохого уровня. Таллом бурых водорослей может состоять из двух или даже четырёх тканей. В простейшей версии наружная кора фотосинтезирует, а сердцевина запасает всякое полезное. В самом продвинутом варианте снаружи находится меристодерма – защитная и репродуктивная, под ней – кора, далее – запасающая промежуточная ткань, а в самой глубине – сердцевина c проводящей и механической функциями. У бурых водорослей могут быть «органы» – корнеподобные ризоиды или базальные диски для крепления к почве, а также пневматофоры – пузыри с газом для поддержания водоросли в вертикальном положении. На талломах часто образуются рёбра жёсткости, похожие на жилки. У ламинарий прогресс дошёл до ситовидных трубок и трубчатых нитей. Для образования спор и гамет у бурых водорослей формируются одно- или многогнёздные спорангии и гаметангии; в многогнёздных исходная клетка разграничивается перегородками на гнёзда с собственными ядрами, но так, что отдельными полноценными клетками это назвать всё же нельзя, так как выход наружу для спор или гамет у них один.

Зооспоры (обеспечивающие бесполое размножение) и гаметы (для полового) имеют классические черты одноклеточных охрофитов, в том числе неравные жгутики, красный глазок и один хлоропласт. Правда, бывают варианты, когда та или иная структура исчезает или упрощается.

Чередование жизненных стадий и вариантов гаметогенеза у бурых водорослей удивительно разнообразно, так что на разных представителях можно видеть разные стадии эволюции. В примитивной версии строгого чередования споро- и гаметофита нет, а из спор могут развиться как опять гаметофит, так и спорофит, так и гаметоспорофит.

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

Жизненный цикл большинства живых организмов один и тот же: чередуются гаметофит и спорофит.

Гаметофит – гаплоидная стадия, то есть с одинарным набором хромосом. Митозом из него образуются гаплоидные гаметы, которые сливаются друг с другом, давая начало спорофиту.

Спорофит – диплоидная стадия, то есть с двойным набором хромосом. Он мейозом даёт из одной клетки-предшественницы четыре гаплоидные споры, каковые уже являются первой стадией гаметофита. Споры отличаются от гамет тем, что не сливаются между собой, каждая разрастается и превращается в гаметофит самостоятельно.

Собственно, разница между разными существами в том, какая стадия преобладает, какая редуцируется, а иногда – и добавляется. И гаметофит, и спорофит могут быть как одноклеточными, так и многоклеточными. В многоклеточных версиях органы производства гамет – гаметангии, а спор – спорангии (множество спорангиев может собираться в спорофилл – «спороносный лист»). Например, у зелёных водорослей гаметофит многоклеточен (большая зелёная мотня в воде), а спорофит представлен только одной клеткой – зиготой; у мхов гаметофит многоклеточен (это то, что мы, собственно, называем мхом), но и спорофит уже сделан из комплекса клеток – в виде ниточки с крышечкой-спорангием; у псилофитов гаметофит и спорофит были представлены примерно одинаково; у плаунов, хвощей и папоротников гаметофит всё ещё многоклеточен, но уже мал и неприметен, а большое красивое растение – это спорофит; у семенных растений гаметофит ещё проще, всего из нескольких клеток (но всё ещё не из одной: у голосеменных – десяток клеток, у покрытосеменных – три), а нормальная ёлка-берёза – это спорофит; у животных гаметофит сокращён до единой половой клетки, каковая одновременно и спора, и гамета, митозы гаметофита исчезли, так что получается, что гаметы образуются мейозом в спорофите – многоклеточном взрослом организме с тканями и органами. У грибов и грибоподобных существ могут добавляться новые стадии, которые по факту являются вариациями либо споро-, либо гаметофита.

Некоторые бурые водоросли особенны своим анархическим циклом, где, например, одни и те же слоевища продуцируют клетки-зооиды, которые могут стать и зооспорами (это всё та же спора, просто со жгутиками и подвижная), и гаметами. Талломы, которые производят таких неопределившихся зооидов, называются гаметоспорофитами. У части бурых водорослей чередование стадий строгое.

Бурые водоросли крайне разнообразны. Внешне очень примечательны Lessonia, похожие на двухметровые пальмы с толстым слабоветвящимся «стволом» и венцом перистых «листьев».

Самые известные и впечатляющие бурые водоросли – Fucus и Macrocystis, чьи талломы могут вымахивать до 60 м – длиннее подавляющего большинства сосудистых растений. Экологически чрезвычайно важен Sargassum; несколько его видов, например, S. natans, создают уникальную экосистему Саргассова моря – единственного моря без берегов (вернее, его берега как раз и определяются распространением водорослей), а по совместительству – Бермудского треугольника. Древние деревянные корабли при несильном ветре вполне могли застревать в сплетениях саргассов, а моряки в портовых тавернах затем взахлёб плели байки про гиблые моря. А меж тем, в недрах Саргассова моря обитает масса существ, завязанных на саргассы: креветки, крабы, рыбы и морские черепахи. Многие из них едят водоросли, живут на водорослях, прячутся в водорослях, очень убедительно изображают из себя водоросли, возможно, даже чувствуют себя водорослями, а после гибели и проворота колеса обмена веществ закономерно становятся водорослями.

В северных морях экосистема часто также завязана на бурые водоросли. Например, у берегов Командорских островов – Медного и Беринга – бурыми водорослями питались морские стеллеровы коровы Hydrodamalis gigas – самые большие сирены, достигавшие по крайней мере 7,5 м длины и 3,5 т веса. В рацион этих уникальных животных входил десяток видов бурых водорослей, в том числе из родов Laminaria, Alaria, Nereocystis, Macrocystis, Cymathere и Agarum. При этом ареал стеллеровых коров до последнего почти идеально совпадал с ареалом каланов. Дело в том, что каланы питаются морскими ежами, а морские ежи – бурыми водорослями; получается, каланы были самыми эффективными уничтожителями единственных конкурентов морских коров. Неспроста, между прочим, аларию полую Alaria fistulosa (она достигает 41 м длины) иначе называют бобровой капустой – именно в честь «морских бобров» – каланов, которые, казалось бы, сами морскую капусту не едят, но прочно привязаны к ней через морских ежей. Промышленники пришли на берег Тихого океана за соболями, а дальше за каланами вдоль островов отправились до Америки. Последний рывок был крайне сложен, так как снабжение пушных экспедиций, несмотря на ценность добываемых мехов, оказывалось слишком уж накладным. И тут‐то как нельзя кстати на пути встретились стеллеровы коровы: одной зверюги хватало на прокорм 45 человек в течение двух недель. Именно морские коровы позволили преодолеть морские дороги вдоль Алеутских островов на восток и Курил на юг. С 1743 года до конца века 42 компании послали 92 промысловые экспедиции, запасавшиеся мясом сирен на Командорских островах. Кроме морских коров, промышленники истребляли каланов (собственно, ради них они сюда и плыли), отчего плодились морские ежи, съедавшие значительную часть бурых водорослей, отчего морские коровы начинали голодать и гибнуть. Потому не странно, что за каких‐то 27 лет с момента открытия гигантские сирены были уничтожены ненасытными моряками. Примечательно, что ареал морских коров непрерывно уменьшался и до появления злобных промышленников: на Алеутских островах, Аляске, в Британской Колумбии и Калифорнии их ещё раньше истребили алеуты и индейцы. Собственно, на Командорских островах животные дольше всего сохранялись только потому, что там не было постоянного населения, и только до того момента, как люди добрались и сюда. Между прочим, как минимум в неолите, а иногда и позже какие‐то аборигены таки доплывали на эти острова, судя по орудиям из обсидиана, песцовым капканам с зубьями из раковин Dentalium и изделиям из костей всё тех же сирен. После исчезновения морских коров бурые и прочие водоросли вокруг Командорских островов несказанно разрослись, что в итоге привело к застою прибрежных вод, «красным приливам» и заморам всего живого, включая моллюсков, морских ежей и каланов.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Не только морские животные потребляют морские водоросли. Совсем странная ситуация сложилась на самом северном из Оркнейских островов – Норт-Роналдсей у берегов Шотландии. Островок махонький – 7 квадратных километров, земли тут очень бедные. Нынче тут живёт всего 70 человек. В прошлом их было несколько больше, так как они занимались пережиганием водорослей на соду; но после появления нормального химического производства в конце XVIII века местный промысел стал никому не нужен. А шотландские фермеры чрезмерно прижимистые, они крайне ценили дефицитную почву и разгородили все приличные места заборами; вдоль же побережья воздвигли каменную стенку высотой в рост человека и длиной в сорок километров. А вот кому не осталось места на немногочисленных лужках, так это овцам, которых привезли сюда всё те же крестьяне как минимум пять тысяч лет назад. Бедных овечек уже тогда выселили на мерзко-холодное побережье, где было много камней, чаек и водорослей. И вот, бродя среди тюленей, несчастные копытные с голодухи стали жевать выброшенные волнами водоросли. За пять тысяч лет метаболизм овец перестроился настолько, что они уже не способны есть нормальную траву. На узкой прибрежной полосе нынче пасётся примерно шестьсот таких уникальных короткохвостых овечек. Между прочим, водорослевая диета радикально изменила даже вкус мяса овец, сделала местную баранину заранее посоленной и замаринованной. Видимо, следующий логичный эволюционный шаг овцы сделают в морские пучины, полюбят нырять и купаться рядом с нерпами и дельфинами, сменят копыта на ласты, отрастят спинные плавники и станут рогатыми аналогами стеллеровых коров.

Кроме морских коров и морских ежей, регулярно питаются морской капустой и белые медведицы Ursus maritimus, несмотря на свою, казалось бы, чрезвычайную хищность. Делают это именно медведицы, ведь медведи-самцы крупнее и злее, а потому занимают самые богатые рыбой и тюленями места и прогоняют бедных самок в голодные области. Иногда мишки даже ныряют за водорослями.

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

Биоценоз – сообщество живых организмов, которых в первом приближении можно разложить на элементы – консорции, состоящие из эдификатора и консортов. Эдификатор – организм, создающий или серьёзно меняющий биоценоз; бурые водоросли как раз являются их наилучшим примером. Соэдификатор – организм, умеренно изменяющий биоценоз. Ассектатор, или консорт – организм, слабо влияющий на биоценоз, занимающий в нём подчинённое положение и зависящий от эдификаторов; всяческие рыбки-улитки-крабы саргассовых лесов – лучшие примеры консортов.

Придуманы и другие умные слова для обозначения взаимоотношений организмов в экосистемах. Виолент – конкурентно мощный организм; многие бурые водоросли являются однозначными виолентами. Патиент – организм, выносливый к неблагоприятным условиям. Эксплерент, или рудерал – организм, быстро реагирующий на нарушения биоценоза, быстро и пионерно захватывающий свободные пространства; часть бурых водорослей, несомненно, является эксплерентами.

Бурые водоросли мощнейшим образом повлияли на человеческую цивилизацию. Для начала, они съедобны, а поскольку к тому же очень велики и продуктивны, целые культуры строились на питании морской капустой. Особенно актуальны бурые водоросли в Китае, Корее и Японии, где народ издавна лопал комбу Saccharina japonica, вакамэ Undaria pinnatifida, хиджики Sargassum fusiforme и араме Eisenia bicyclis. Питательная ценность у такого жмыха невелика, зато морской травы всегда вдоволь, а ещё можно успокаиваться тем, что в водорослях много макро- и микроэлементов, например, йода. Для рисоводов с крайне бедной диетой это чрезвычайно важно.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Уже в XX веке на бурые водоросли как источник доступного йода обратили внимание медики. Дело в том, что для нормальной работы щитовидной железы необходим йод. Без него развивается гипотиреоидизм, выражающийся либо в виде кретинизма, либо – зобной болезни. Обмен веществ при этом резко сокращается. Если человек болеет с детства, нервная система не развивается нормально, человек оказывается умственно неполноценным. Очевидно, йода не хватает в далёких от моря областях – центральных частях Евразии и Африки, а особенно в горах – Альпах и Карпатах. Неспроста ещё совсем недавно в каждой деревне должен был быть свой дурачок, а местами подавляющее большинство населения было поражено гипотиреоидизмом, так что без зоба не брали замуж и даже кукол делали с зобом. Проблема была настолько глобальной, что с первой половины XX века, когда медики разобрались в причинах и следствиях, была налажена борьба с кретинизмом, причём примерно одновременно в Швейцарии, США и других странах. В СССР это вылилось в создание научно-исследовательских центров, промышленную добычу бурых водорослей на северных побережьях, повсеместную продажу и пропаганду морской капусты и йодирование соли. Особенно ценным видом для добычи йода оказалась ламинария японская Laminaria japonica. К середине XX века проблема зобной болезни и кретинизма в СССР была практически полностью решена. Показательно, что с крахом СССР морская капуста ещё долго держалась на полках, но вот соль массово перестали йодировать. Это закономерно привело к новому увеличению процента зобной болезни и кретинизма. До сих пор обязательного йодирования соли у нас в стране нет, а йододефицитность растёт.

В 1907 году японский биохимик Кикунэ Икэда, изучавший вкус японских блюд из бурых водорослей комбу, открыл вкус умами, который между делом оказался ещё и вкусом мяса. Уже через год основанная К. Икэда компания начала выпуск супер-приправы – глутамата натрия. С ним любые сосиски, сделанные из жёваного картона, становятся вкуснее настоящего мяса. С тех пор производство усилителей вкуса вышло на новый уровень, и ныне часто уже трудно понять, что в продукте настоящее, а что – захимиченное на фабрике, и хорошо ещё, если из водорослей.

О РОДСТВЕННИКАХ

Ближайшие родичи всех охрофитных водорослей – оомицеты Pseudofungi (они же Oomycota). Долгое время их считали специфическим вариантом грибов, но более тщательное изучение их биохимии и генетики показало, что сходство с грибами чисто внешнее, конвергентное, и не свидетельствует о близости. А вот к прочим охрофитами оомицеты максимально близки, например, целлюлозной клеточной стенкой (иногда её, правда, нет), и зооспорами с перистым и гладким жгутиками. У некоторых оомицетов есть многоклеточная талломная стадия. Живут они везде – от океанов до гор, на всех материках и островах. Оомицеты – либо сапротрофы (то есть питаются мёртвыми организмами), либо паразиты. Вредят они самым разным существам – от одноклеточных (в том числе диатомей) и грибов через красные и зелёные водоросли и сосудистые растения до всяческих губок-рачков-крабов-моллюсков-насекомых. Даже оомицеты-сапротрофы – и те умудряются вредить. Например, Leptomitus lacteus разлагает растительные остатки; казалось бы – дать ему медаль. Ан нет, разрастаясь, лептомитус засоряет водоёмы, забивает трубы и фильтры очистных станций, ячейки сетей и всё прочее, созданное человеком.

Крайне вреден род Pythium (среди множества его видов можно отметить злопакостные P. debaryanum, P. irregulare, P. ultimum, P. aphanidermatum и P. sylvaticum): он поражает сотни растений, в том числе культурные – яблоню, грушу, землянику, свёклу, огурцы, помидоры, горох, сою, апельсины, лён, пшеницу, рожь, овёс. Plasmopara viticola съедает за нас урожаи винограда, P. helianthi – подсолнуха, Peronospora cubensis – дынь, тыкв и огурцов, P. brassicae – капусты, P. destructor – лука. Список грандиозен.

Особенно же знатную роль в человеческой истории сыграла фитофтора Phytophthora infestans. Она поражает картофель и помидоры, причём и листья, и клубни. Развивается фитофтора чрезвычайно быстро: полный цикл от момента заражения до нового спороношения занимает всего три-четыре дня. С другой стороны, фитофтора может в полусонном состоянии сохраняться во внешне здоровых картофельных клубнях, а в полный рост вредить уже после посадки, через несколько месяцев. Картофельные кусты и клубни, кроме того, что страдают от непосредственно фитофторы, ослабляются и становятся уязвимы для разных бактерий и грибов. Исходно фитофтора была локальным оомицетом из мексиканской долины Толука, но усилиями людей распространилась по всему свету. Как и всем злодеям, особенно ей нравятся места с холодными и влажными летними ночами.

Масштабно фитофторная катастрофа развернулась в Ирландии в середине XIX века. Дело в том, что за первую половину XIX века картошка тут стала едва ли не монокультурой; неспроста леприконы так её уважают. Климат Ирландии подходит для картофеля идеально; в частности, тут в почве много калия, а именно его так любит это растение. Другие же культурные растения на каменистых почвах во влажном и прохладном климате расти не очень хотели. Кроме того, все прочие сельскохозяйственные произведения Ирландии Англия выкачивала себе; как это обычно бывает с англичанами, голодающая колония кормила жирующую метрополию. Ирландцам же доставалась только картошка: под неё была занята треть земель, а две трети её урожая шли на прокорм местных жителей. Для повышения урожайности из Южной Америки стали завозить селитру, но вот беда – с удобрением из‐за моря (как показала генетика, с Анд) нагрянула фитофтора, и картошка превратилась в несъедобную кашу. Особенно мощно эпифитотия развернулась в 1845 году. Английские власти не сильно напрягались для предотвращения катастрофы, ведь речь шла об ирландцах-католиках. Цены на хлеб тут же выросли. Зерно и мясо не только продолжали вывозить из Ирландии (через голодающие районы под охраной солдат), но их экспорт даже вырос! Понятно, что среди голодающих людей в полный рост развернулись тиф, холера и дизентерия. Больных, а потому мало работавших и плативших мало налогов, владельцы земель стали без затей выгонять из домов, а дома – сносить. За десяток лет – с 1841 по 1851 гг. – в Ирландии вымер миллион человек – треть населения! Оставшиеся в живых в панике бежали; показательно, что в трёх портовых районах численность населения даже выросла – туда собирались люди со всего острова. Как минимум полтора миллиона человек – для середины XIX века это огромная цифра – уплыли на пароходах к лучшей жизни, большей частью в США. Там им были условно рады: во‐первых, ирландцев можно было использовать как бесплатных рабов на плантациях, а во‐вторых, ещё через десяток лет они пригодились в качестве пушечного мяса – прямо из портов сразу по сходу с кораблей их посылали на Гражданскую войну. Прав у прибывших не было никаких, деваться им было некуда, так что в итоге, с одной стороны, ирландские корни есть у огромного процента жителей США, а с другой, – быть ирландцем было крайне некомфортно, они занимали в обществе одни из самых нижних рангов, наряду с неграми. «Ирландец» было в США ругательством. К концу XIX века население Ирландии сократилось уже почти вдвое!

Phytophthora infestans

Показательно, что уже в процессе эпидемии один журналист из Уэльса отметил, что фитофтора не трогает картофель из окрестностей медеплавильных заводов. Однако тогда из этого никто не сделал никаких выводов. Лишь спустя много лет была изобретена бордосская жидкость – смесь медного купороса с известью, которая действительно весьма эффективна против фитофторы.

На самом деле, фитофтор много видов: Ph. cactotum вредит яблоням, грушам и землянике, Ph. parasitica – помидорам, табакам и перцам, Ph. palmivora – папайям, хлебным деревьям, какао, гевеям и кокосовым пальмам, Ph. cinnamomi – авокадо, корице, соснам, каштанам, грецким орехам и самым разным другим растениям.

Вот до чего доводит потеря хлоропластов!

* * *

Симбиоз каких‐либо из водорослей с животными, порой доходящий до клептопластии, многажды давал фотосинтезирующих животных. Растениями таких животных не назовёшь, но живут они за счёт фотосинтеза. Например, пресноводная гидра Hydra viridissima в специальных вакуолях содержит внутриклеточного симбионта – зелёную водоросль Chlorella vulgaris, причём в одной клетке гидры может жить по 20–40 хлорелл. Многие кишечнополостные, например, Cassiopea, вступают в симбиоз с динофлагеллятами-зооксантеллами Symbiodinium. Особенно знамениты в этом отношении золотые медузы Mastigias papua – в некоторых их популяциях пищеварительная система полностью редуцируется, так что медузы живут исключительно за счёт водорослей Cladocopium. Жизнь их проста и приятна: днём они всплывают с глубины к солнышку и плывут с одной стороны лагуны до другой, уходя от тени атолла, а ночью возвращаются на исходную позицию. В озере Онгейм’л Ткетау на палауанском острове Корор с ними очень любят купаться туристы: вокруг миллионы золотистых прозрачных медуз, а притом совсем безопасных, ни капельки не стрекающих!

Огромные двустворчатые моллюски-тридакны Tridacna в своих тканях содержат зооксантелл Symbiodinium и большую часть своих потребностей покрывают за их счёт. Более того, в мантии тридакн есть специальные белки для более равномерного освещения, ведь дело происходит на экваториальном мелководье: под прямыми лучами динофлагелляты могут пострадать, а в глубине гигантского моллюска, напротив, – оказаться в темноте. Светопроводящие свойства этих белков едва ли не лучше, чем у искусственных оптоволокон. Теоретически, можно бы выращивать биологические световоды, так что их не надо даже ремонтировать. Возможно, в будущем технологии так и будут работать: посеял зародыш кабеля, он пророс куда надо и сам себя поддерживает в рабочем состоянии на силе фотосинтеза.

Черви бескишечные турбеллярии Convoluta заключили союз с зелёными водорослями зоохлореллами. Морские слизни Elysia ornata, E. viridis, E. chlorotica, E. timida и Costasiella kuroshimae едят жёлтозелёных водорослей Vaucheria litorea, после чего оставляют себе их хлоропласты и живут автотрофно; хлоропласта хватает на девять-десять месяцев. Связь зашла уже так далеко, что геном слизня вроде бы кодирует некоторые белки, необходимые хлоропластам для фотосинтеза. Впрочем, разные исследования дают противоречивые результаты: некоторые исследователи постулировали, что в яйце слизней фотосинтезных генов нет, а у взрослых, возможно, и есть, что довольно странно.

Особняком стоят гороховые тли Acyrthosiphon pisum. То, что это животные, а не растения, – очевидно, но у них есть ген синтеза каротиноидов, доставшийся им горизонтальным переносом от грибков и участвующий в фотосинтезе у растений; ни у каких других животных каротиноиды не синтезируются. Помещенные на свет тли вырабатывали больше АТФ, чем в темноте, что можно интерпретировать как фотосинтез. Казалось бы – тли тысячами сидят на всех веточках, ан нет – вопрос об автотрофности тлей до сих пор подвешен.

* * *

Нерастительные водоросли создали и продолжают поддерживать всю жизнь на земле – создают кислород, озоновый слой, основную биомассу. Что уж говорить, их первые варианты в далёком докембрии – это почти мы и есть, только мы так никогда и не познали радость фотосинтеза, навеки оставшись гетеротрофами. Зато в наследство от бактерий нам достались митохондрии, на энергии этих батареек мы тянем до сих пор.

Acetabularia

Несмотря на одноклеточность, тело каулерп и ацетабулярий удивительно прочно и устойчиво к повреждениям. Казалось бы, порежь клетку – вся цитоплазма должна вытечь, ан нет – эти водоросли отлично регенерируют и размножаются вегетативно. В морских аквариумах главной проблемой становится удержание их в приличных рамках: если их периодически не косить, они быстро занимают всё доступное пространство. В природе этот порыв понятен: их активно выедают самые разные морские обитатели типа морских ежей, рыб-ангелов и японцев, так что приходится компенсировать их прожорливость бурным ростом. Правда, живущие на каулерпах динофлагелляты Gambierdiscus toxicus выделяют сигуатоксин, отчего водоросли и поедающие их рыбы становятся ядовитыми; люди же, поедающие водоросли или рыб, травятся, что называется сигуатерой.

САДОВОДУ НА ЗАМЕТКУ

У ацетабулярии ядро в талломе одно, причём диплоидное (гаплоидны только гаметы), расположено оно в самой нижней части – в ризоиде; выше стебелёк и зонтик не имеют ДНК. Это позволяет проводить всяческие эксперименты по регенерации и отслеживать роль ядра в жизни клетки. Например, если отстричь верхний зонтик, то он без проблем отрастает, и растение продолжает жить припеваючи. Ежели оттяпать водоросли ризоид с ядром, он отрастает заново, причём без ядра растение живёт несколько месяцев, но в итоге погибает; конечно, размножаться без ДНК оно уже не способно. Если вырезать нижнюю часть стебелька без ядра, то на каждом его конце вырастает ризоид, конечно, тоже без ядра. Если вырезать среднюю часть стебелька без ядра, то снизу восстанавливается ризоид, сверху – зонтик, но без ДНК растение долго не проживёт. Если вырезать верхнюю часть стебелька без ядра, то на обоих концах появляется по зонтику, только нижний – меньшего размера. Если же сначала отпилить зонтик, подождать, а потом отрезать ризоид с ядром, то из стебелька вырастает зонтик, но не вырастает ризоид.

Ежели убрать из ацетабулярии ядро, а на его место подсадить ядро другого вида (например, в A. mediterranea ядро из A. crenulata или A. wettsteini), то вырастает зонтик той формы, что характерна для вида, чьё ядро оказалось в итоге в клетке, но если в клетке оставалось много цитоплазмы, то форма зонтика может оказаться промежуточной. Пересадка ядер также влияет на смену суточного цикла: устанавливается тот, что был характерен для особи, чьё ядро оказалось в клетке последним; однако и после удаления ядра суточный цикл сохраняется, так что задаётся он не только через ДНК, но и какие‐то белки цитоплазмы или мембраны.

Ацетабулярии, кроме прочего, уникальны тем, что в их генетическом коде триплеты UAG и UAA кодируют не стоп-кодоны, а глицин. Генетический код в теории универсален для всех живых организмов; в большинстве случаев так оно и есть, но имеется целый ряд исключений, в который и входит эта чудесная зелёная водоросль. Благодаря уникальности ацетабулярий, иногда их порядок дазикладовые Dasycladales возводится до ранга класса Dasycladophyceae.

Конечно, существуют и иные дивные водоросли. Например, родственная каулерпам валония пузатая, она же «глаз Нептуна» Valonia ventricosa (порядок кладофоровые Cladophorales) тоже представляет собой многоядерную клетку, но выглядит как ярко-зелёный пузырь диаметром 1–5,1 см. Такие вот глаза у Нептуна!

Некоторые зелёные водоросли отлично переносят холод и даже любят его – они криофилы. Таковы хламидомонада снежная Chlamydomonas nivalis (класс Chlorophyceae) – она окрашивает снег в красный цвет пигментом гематохромом, а также Rhaphidonema nivale – эта делает снег Карского моря зелёным. Думается, у моряков возникло немало баек, примет и суеверий, связанных с кровавым снегом.

Есть среди зелёных водорослей и сволочные паразиты водных и наземных растений, а также животных. Например, Chlorochytrium заводится внутри клеток других зелёных водорослей Ulva flexuosa (она же Enteromorpha flexuosa); Rhodochytrium spilanthidis вредит американской ромашке Ambrosia artemisiaefolia и её родственникам, а Cephaleuros – чаю, кофе, манго и гуаве, что уже гораздо серьёзнее. Хуже всех многочисленные виды Prototheca (самые известные – P. zopfii и P. wickerhamii): эти одноклеточные водоросли нападают на коров, собак, кошек у людей, вызывая прототекоз, или альгемию. Обычно водоросли селятся на коже, но иногда в суставах, лёгких, кишечнике, крови и порой даже в оболочках мозга, вызывая мастит, энтерит и менингоэнцефалит. Из-за паразитической сущности они потеряли хлоропласты и характерную растительную химию клеточной стенки, отчего долгое время считались грибами.

Всё же польза от зелёных водорослей перевешивает всякие ужасы, причём польза как экологическая, так и сугубо хозяйственная. Зелёные водоросли легко вступают в симбиоз с самыми разными существами – красными водорослями, губками, кишечнополостными, моллюсками и прочими; об этом уже упоминалось. Monostroma kuroshiense выращивается на еду, а Chlorella используется для питания коров (а в XXI веке всё чаще – и людей), очистки сточных вод и для производства кислорода на подводных лодках.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА МАЛЕНЬКИХ СОЗДАНИЙ

Один из самых любопытных симбиозов – сотрудничество ульвофициевой водоросли Trichophilus welckeri с ленивцами, отчего те приобретают замшелый зеленоватый оттенок. Для удобства водорослей волосы ленивцев имеют множество продольных бороздок (у двупалых ленивцев) и поперечных трещинок (у трёхпалых) на поверхности, утратили пигментные гранулы в наружном слое и мозговой слой внутри. С водорослями всё очевидно – они просто растут на отличном субстрате, да ещё поближе к солнышку. Главное же назначение водорослей с точки зрения ленивцев – еда. Ленивцы чистят шерсть и заодно слизывают внушительную массу водорослей, которые, между прочим, содержат как минимум втрое больше жиров, чем листья – основная еда ленивцев. Получается, супер-вегетарианские ленивцы – любители сала! Показательно, что двупалые ленивцы Choloepus имеют заметно меньше водорослей в шерсти, ведь они потребляют не только листья, но и фрукты, и даже всякую древесную живность, тогда как трёхпалые Bradypus – почти исключительно листоядны, отчего гораздо зеленее.

На самом деле, всё даже интереснее и хитрее. Примерно раз в неделю ленивцы спускаются на землю и испражняются, прикрывая кучку листьями. В экскрементах выводятся гусеницы бабочек-огнёвок Cryptoses choloepi и Bradypodicola hahneli, а взрослые бабочки, чтобы далеко не гулять, живут прямо на ленивцах (кстати, на трёхпалых ленивцах огнёвок больше). Умерших же бабочек разлагают специальные грибы Ascomycota и Basidiomycota (Sporobolomyces subbrunneus), которые переводят азот тела насекомых в неорганическую форму, необходимую для роста водорослей. Одновременно ленивцевые грибы спасают от грамотрицательных бактерий, болезни Шагаса и малярии, имеют противораковые свойства. Параллельно же на ленивцах живут цианобактерии, диатомовые водоросли, круглые черви, клещи накожные и подкожные, тараканы и жуки-скарабеи, а в желудке – бактерии, расщепляющие углеводы листьев до удобоваримого состояния. Ленивец – это экосистема!

Monostroma kuroshiense

* * *

Наконец, самые продвинутые водоросли – харовые. По всем ключевым параметрам они находятся между зелёными водорослями и более развитыми растениями, но эволюционно уже чуток ближе к последним, отчего ныне включаются в инфрацарство Streptophyta в качестве надотдела-надтипа Charophyta и отдела-типа Charophyta. Простейшие представители харофитов – конъюгаты, или сцеплянки класса Conjugatophyceae (они же Zygnematophyceae) – одноклеточны, а продвинутые – лучицы класса Charophyceae – внешне похожи на хвощи.

У сцеплянок клетка обычно туго перетянута на две симметричные полуклетки; деление проходит по талии, после чего у каждой дочерней водоросли дорастает вторая полуклетка. Клетки бывают самых причудливых форм, иногда с удивительными шипами, как, например, у Xanthidium и Staurastrum. Некоторые сцеплянки образуют нитчатые колонии, так что тут мы в очередной раз можем наблюдать изобретение многоклеточности. Хлоропласты обычно располагаются по штуке в каждой полуклетке, причём их форма очень разная, часто со всяческими рёбрами и выростами – у Penium, Closterium, Cosmarium и Pleurotaenium, а у Spirotaenia (такой примитивной, что она даже не совсем сцеплянка, а стоит в основании всех харовых) – спиральные. Жгутиков у сцеплянок нет, но они могут двигаться: например, Closterium прилипает к субстрату слизью одним концом, неспеша раскачивается, потом прилипает другим и так кувыркается раз в 6–8 минут. Сцеплянки пресноводны.

Таллом лучиц уже хорошо подразделён на «стебель» и «ветви», «листья» и «прилистники», причём узлы и междоузлия отличаются по строению, а на стебле может быть «кора». Это уже почти-почти органы и ткани, хотя до системности сосудистых растений дело ещё явно не дошло. В оболочках лучиц много извести и кремнезёма, отчего они жестки и неплохо сохраняются в ископаемом виде; возникли они как минимум в силуре.

Особое достижение лучиц – сложные органы размножения. На гаплоидном талломе-гаметофите вырастают многоклеточные женские оогонии и мужские антеридии. В оогониях формируются женские гаметы-ооспоры – яйцеклетки: очень красивые, овальные, обвитые спиральными гребнями-лентами, с четырёхслойной стенкой, обычно яркие – от жёлтых до чёрных, большие – до 1 мм в диаметре, с хорошим запасом крахмала и жира. Особенно ценят их питательность утки, у которых иногда ооспоры харовых составляют основу рациона. В антеридиях, также хитро-многоклеточных, образуются антерозоиды с парой жгутиков на переднем конце. Среди сцеплянок есть свой криофил – Ancylonema nordenakioeldii, он окрашивает снег в коричневый цвет.

Xanthidium

Лучицы почти всегда пресноводны, хотя некоторые живут в морских заливах. При разрастании они образуют своеобразные экосистемы ярко-зелёных кущ на дне водоёмов, где на их прочных талломах отлично себя чувствуют самые разные существа от одноклеточных водорослей до улиток и рыб. Только комарам отчего‐то живётся среди харовых плохо, но это – хорошо. Обильные харовые создают немалую биомассу, причём достаточно известковистую, отчего, во‐первых, иногда идут на удобрения, а во‐вторых, образуют лечебные грязи.

* * *

Конец докембрия и кембрий были чрезвычайно важным временем нашей эволюции. Длиннейшая и суровейшая череда ледниковых периодов криогения (720–635 млн. л. н.) и венда-эдиакария (635–538,8 млн. л. н.) сменилась жарой кембрия (538,8–485,4 млн. л. н.). Мир стал почти современным, наступил фанерозой – наш эон времени. Бредовые эдиакарские плюхи типа Charnia, Spriggina, Yorgia и Dickinsonia заменились на нормальные типы животных – губок, моллюсков, хиолитов, брахиопод, приапулид, онихофор, членистоногих, щетинкочелюстных, иглокожих, полухордовых граптолитов и – главное для нас! – хордовых. Случился кембрийский взрыв, он же – кембрийская революция. А в основе этого слома миропорядка лежали водоросли, создававшие аэробные условия в придонном слое и позволившие дышащим кислородом животным стать большими и обзавестись твёрдыми элементами – скелетами и панцирями-покровами.

Мы в кембрии – первые хордовые недорыбки, похожие на ланцетника: Haikouella lanceolata, Yunnanozoon lividum, Myllokunmingia fengjiaoa, Zhongjianichthys rostratus, Cathaymyrus diadexus, Pikaia gracilens, Haikouichthys ercaicunensis и Metaspriggina walcotti – последние две уже с глазами, в лучшем случае – уже бесчелюстные рыбы Anatolepis heintzi. За каких‐то несчастных десять миллионов лет мы обрели хорду и основание черепа, жаберные дуги и глаза. И всё это время мы были фильтраторами, завязанными на водоросли. Например, диета ланцетников в немалой степени состоит из диатомовых водорослей, а прочая часть – всевозможные рачки – сама питается водорослями.

Marchantia polymorpha

Мхи обычно малозаметны, но в действительности очень мощно влияют на всё окружающее. Многие мхи – типичные эдификаторы. Самый очевидный пример – сфагнум Sphagnum с его тремя сотнями видов (например, болотный S. palustre, бурый S. fuscum, извилистый S. flexuosum). Растёт он медленно, но верно, покрывая огромные площади. В гигантской губке задерживается немеряное количество воды, отчего образуются верховые моховые болота – весьма специфичное местообитание.

Мхи радикально изменили жизнь кроманьонцев Северной Евразии после окончания вюрмского ледникового периода. Заболачивание привело к тотальному изменению экосистем: на месте недавних сухих перигляциальных степей со стадами и табунами расползлись мокрые кляксы торфяников – совершенно бесплодные с точки зрения охотников. Вся средняя Европа, где ещё недавно припеваючи жили тысячи людей, обезлюдела. Кризис конца плейстоцена выразился в уменьшении размеров человеческих групп и стоянок, сокращении обилия и разнообразия орудий, примитивизации искусства. Культуры мезолита и неолита Средней полосы России выглядят крайне уныло на фоне ярких и богатых культур верхнего палеолита. А всё сфагнумы с ёлками!

Sphagnum

Сфагнум выделяет массу активных веществ и подавляет развитие конкурентов – от бактерий и грибов до высших растений. Из-за этого на болотах мало кто может расти, кроме некоторых осок, росянок, убогих сосенок и берёзок, которые сами кого хошь затравят. Зато сфагнум можно использовать как лекарство, тем более, что мох по природе своей идеальное перевязочное средство: он чрезвычайно гигроскопичен и может впитывать жидкости из ран лучше ваты и марли. Правда, можно и перестараться, так как его бактерицидные и фунгицидные свойства при большой концентрации и, особенно, приёме внутрь запросто становятся и гомицидными. Из-за этого мох никто не ест и не разлагает, а потому он может накапливаться почти безгранично, так что местами моховая подушка достигает 11 м толщины! Получается торф. А в сушёном виде торф – идеальное топливо, удобрение и строительный материал одновременно. Особенно ценили его небалованные жители северов, которые и возводили из него стены, и крыли крыши, и заносили его на поля, и топили им. Например, огромную роль торф сыграл в освоении Гренландии викингами. С другой же стороны, – истощение запасов торфа послужило одной из важнейших причин краха викингских общин «зелёного» острова. В гораздо более поздние – советские – времена торф разрабатывался столь масштабно и планомерно, что на нём даже работали электростанции.

Бактерицидные свойства торфа, хотя и навредили культурам древних охотников, помогают современным археологам. Кроме прочего, пористый торф очень слабо проводит тепло, так что в глубине торфяника всегда прохладненько; застойность воды обеспечивает минимум минеральных веществ и кислорода, так что в недрах моховых подушек никто не живёт. В итоге, торф отлично сохраняет органику – дерево и кожу. Благодаря этому мы можем видеть огромное количество деревянных изделий из мезолита и неолита Европы. Особенно знамениты находки со свайных поселений Швейцарии и Урала. А среди последних особенно прекрасен Шигирский идол из Свердловской области – единственный, очень большой и одновременно крайне выразительный идол границы плейстоцена и голоцена – 12,05 тыс. л. н. До его находки наличие подобных культов у таёжных охотников было сугубо-предположительным, теперь же мы знаем, что по крайней мере на излёте ледниковой эпохи существовали стационарные капища с монументальными идолищами. Идол сделан из лиственницы (которая, кстати, сама по себе крайне несклонна гнить) и имел высоту 5,3 м! Орнамент на идоле, возможно, отражает представления о нескольких мирах – подземном, земном и небесном, но что конкретно имел в виду древний скульптор – точно неизвестно.

Не менее впечатляют болотные мумии – задубевшие тела людей, утонувших или утопленных в торфяниках. Самые знаменитые – шесть датских болотных людей: из Кёльбьерга, Толлунда, Эллинга, Гроболла, Харальдскэра и Хюлдремосе. Найдены подобные и в других странах: в Британии человек из Линдоу и шесть Клад-Халланских мумий, в Ирландии в Клоникаване, в Германии в Остерби, Виндеби, Рендсвюрене и Пайтинге, в Голландии пара из Вирдинга и девочка из Иде, в Швеции «малиновая девушка» и человек из Бокстена. Большинство болотных людей жило в начале железного века, но некоторые несравненно более древние. Самый старинный – мужчина из Кёльбьерга, утонувший примерно десять тысяч лет назад, в эпоху культуры маглемозе; правда, на его скелете мягкие ткани всё же не удержались. На более поздних сохранились кожа, мышцы, волосы, остатки еды в желудке, одежда, ремни, верёвки, которыми некоторые из них были задушены, и масса прочего любопытного.

К сфагнуму иногда присоединяется кукушкин лён Polytrichum, включающий до сотни видов. Самый обычный – P. commune – заодно и самый большой, до полуметра высотой. Некоторые виды кукушкина льна растут не на болотах, а образуют покровы в ельниках, где выступают соэдификаторами. Под ёлками жить нелегко – там темно, тесно, колюче и страшно; чаще всего еловый сумрак уныло засыпан безжизненной хвоёй, и лишь кукушкин лён способен хоть как‐то оживить сиё безыдейное пространство. Именно такой биоценоз можно видеть на многих картинах И. И. Шишкина.

Некоторые мхи просто красивы: протонема Schistostega pennata изумрудно светится в темноте. Её призрачные блики между камней в Альпах послужили одним из оснований для баек о гномах, разрабатывающих волшебные копи. Между прочим, в люминесценции шистостеги нет не только магии, но даже и химии: свечение достигается лишь преломлением и фокусировкой света. Тропические ночи подобным же образом озаряет Cyathodium.

* * *

Мхи – неприметные выживальщики, скромно обрастающие все углы и вроде бы не претендующие на что‐то большее. Но вместе с лишайниками они были принципиально важны для эволюции, ведь они своими телами на голом песке и камнях создавали и продолжают создавать почву, на которой после могут расти более продвинутые растения. Одновременно, мхи – отличное место жизни для массы мелких существ – многоножек, пауков, скорпионов, тихоходок, ногохвосток и многих прочих. Без этой мелюзги, полезшей на сушу в ордовике, силуре и девоне, наши предки никогда не покинули бы родные воды и до сих пор были бы рыбами.

О РОДСТВЕННИКАХ

Тихоходки – тип Tardigrada – знамениты своей неубиваемостью: они переносят 10 лет высыхания до 1 % воды от нормального, 30 лет при –20 °C, 8 часов в жидком гелии при –271 °C (если что, это всего на пару градусов теплее абсолютного нуля!) и 20 месяцев в жидком кислороде при –193 °C, 10 часов при +60–65 °C и 1 час при +100 °C, атмосферу сероводорода и углекислого газа, давление 6000 атмосфер, облучение в 570 тысяч рентген (при этом выживает половина тихоходок, а для человека смертельны 500 рентген). Наконец, тихоходки провели десять дней в открытом космосе на теневой стороне Международной космической станции, а когда их запустили обратно отогреться, – оклемались и зашевелились. Конечно, даже тихоходок можно убить: когда их посадили на солнечную сторону МКС, космическая радиация их всё ж таки спалила. Но живучесть их запредельна.

Дело в том, что, тихоходки живут на мхах, и, как и сами мхи, они впервые оказались на суше в её первозданном необустроенном виде, то есть на раскалённых камнях и гольном песке, так что были вынуждены приспосабливаться к чрезвычайно резким перепадам условий: то вокруг вода, то всё высохло на десять лет. Сами тихоходки пока ещё не в курсе, что они вышли на сушу, некоторые живут в глубоководных океанических впадинах, а некоторые – в капельках воды на мхе. Для нас росинка на мху – это суша, а для тихоходки – всё тот же пространный водоём.

В чуть меньшей степени по тем же причинам живучесть развилась и у прочих пионеров суши – мокриц, скорпионов и многоножек.

С девонских и карбоновых времён плауны поменялись удивительно мало. Видимо, сработала магия пионеров, как и в случае со мхами, и многими другими существами: плауны были в числе первых крупных растений суши, так что вытеснить их из занятых экологических ниш потом уже никто не мог. Приобретённых в силуре-девоне адаптаций вполне хватало, тем более, что основной набор показателей среды и требований самих плаунов не менялся.

Нынешние плауны внешне довольно однообразны. Их стебель всегда дихотомичен – всё время делится надвое; правда, дихотомия бывает неравной, так что получается впечатление моноподиальности, то есть как бы основной стебель и отходящие от него веточки. Конкретные участки имеют ограниченный рост, так что слишком большими плауны не вырастают – максимум в несколько метров в ползучем виде, а в высоту около метра. Стебель выполняет и опорную роль корня; поскольку морфологически над- и подземная части стебля почти неотличимы, невозможно даже говорить о полноценном корневище, так что стебель иногда называют стеблекорнем, или каудексом. Поверхность плауна устлана недолистьями-филлоидами, у которых никогда нет черешка, но на верхней стороне бывает вырост – язычок-лигула.

Корни плаунов обычно придаточные на подземном стебле, где они могут находиться чересполосно с рудиментарными филлоидами; иногда развит ризофор – корнеподобный вырост со спирально-расположенными придаточными же корнями; иногда корни растут вдоль всего стебля в местах раздваивания. В любом случае нормальной механической ткани в корнях нет, так что опорную функцию они не несут. Из-за этого большие ископаемые плауны так плохо держались в земле (а рыхлую почву ничего особо не скрепляло, ведь нормальной корневой системы не было ещё ни у кого) и регулярно падали в болота, где не так уж быстро гнили, поскольку нормальных наземных редуцентов, способных разложить сложные углеводы, ещё не было. В итоге, сформировались чудесные толщи каменного угля. Как минимум с начала промышленной революции мировая экономика завязана на уголь, то есть на убогое строение корней плаунов.

В жизненном цикле плаунов спорофит уже однозначно преобладает, то есть красивое большое зелёное растение имеет диплоидный набор хромосом и мейозом производит гаплоидные споры. Каждая спора делится и становится гаметофитом-заростком. Заростки большинства стандартных плаунов – подземные сапрофиты, живущие в симбиозе с грибами, а у продвинутых – за счёт питательных веществ споры; фотосинтезируют заростки редко и мало, а у продвинутых плаунов могут даже не выступать за оболочку споры. На заростках формируются антеридии и архегонии; в первых митозом производятся дву- или многожгутиковые сперматозоиды, а во вторых – яйцеклетки. Сперматозоиды добираются до яйцеклетки вплавь, так что плауны по‐прежнему привязаны к водоёмам. Между прочим, это не мешает некоторым плаунам быть высокогорными: полушники Stylites andicola и S. gemmifera растут в Андах на высоте в 4750 м; другие – Urostachys – запросто являются эпифитами и цепляются за ветви деревьев. Секрет в том, что вода‐то со сперматозоидами, конечно, течёт вниз, но спорам‐то ничто не мешает взлетать обратно вверх. Оплодотворённая яйцеклетка становится зиготой и прорастает в спорофит, который некоторое время (иногда несколько лет!) живёт за счёт гаметофита, а после становится самоходным.

Систематически плауны довольно однообразны, выделяют всегда два или три порядка-отряда – плауновые Lycopodiales, полушниковые Isoetales (они же шильниковые Isoёtopsida) и селагинелловые Selaginellales.

Плауновые – например, Lycopodium – самые стандартные плауны, с длинными дихотомичными стеблями, чешуевидными филлоидами, придаточными корнями, спорангиями в виде «колосков» на концах стеблей, талломообразным гаметофитом и двужгутиковыми (редко трёхжгутиковыми) сперматозоидами. Образцовые примеры – плаун булавовидный L. clavatum и плаун-баранец L. selago (он же Huperzia selago).

Полушниковые – почти двести видов полушников, или шильников Isoёtes (например, I. lacustris) – выглядят чуть более экзотично. Их стебель резко укорочен и обычно вовсе не ветвится (редко один, очень редко – два раза), так что толщина стебля превосходит длину. Филлоиды длинные (у разных видов от 2 до 90 см), тонкие и растут плотным пучком – от 9 до 400 штук. На коротком толстом ризофоре корни образуют довольно плотную мутовку, имеются корневой чехлик и даже корневые волоски. В коре корня имеется воздушная полость, куда закачивается кислород, получающийся при фотосинтезе в филлоидах; для корней, погруженных в анаэробную озёрную тину, такой запас кислорода весьма актуален. Спорангии находятся в основании филлоидов. Гаметофит полушников редуцирован почти до крайности и состоит из считаного числа клеток: одной вегетативной, четырёх в стенке антеридия и четырёх сперматидиев. Сперматозоиды у полушников многожгутиковые. Полушники обычно растут под водой или в полузатопленном виде.

Селагинелловые – четверть сотни видов селагинелл Selaginella (например, S. selaginoides) – самые своеобразные и продвинутые плауны. Внешне они не особо‐то отличаются от обычных плаунов и даже похожи на мхи, но системы транспорта и размножения у них особо-прогрессивны. В ксилеме некоторых видов селагинелл, кроме обычных трахеид, имеются и настоящие сосуды – супер-достижение для споровых растений! Спорангии собраны в «колоски» и могут трескаться так резко, что микроспоры выстреливаются на 2 см, а мегаспоры – даже на 10 см. Оболочки спор сложные и многослойные, а гаметофит вообще не покидает спору; более того, иногда и спора не покидает спорангий, из которого выходит уже готовый гаметофит. Мужской гаметофит сильно редуцирован: одна вегетативная клетка, антеридий из восьми клеток, образующих стенку, и две или четыре сперматогенные клетки. Из микроспор выходят уже готовые сперматидии, из которых, в свою очередь, выходят двужгутиковые сперматозоиды. Мегаспоры образуются мейозом, причём иногда получается четыре равные, но у некоторых – одна полноценная мегаспора и четыре абортивные клетки, как у животных. В мегаспоре есть много питательных веществ, а яйцеклетка оказывается заключённой в оболочки споры, что в сумме весьма напоминает строение завязи. Учитывая, что гаметофит у некоторых видов остаётся в споре, а спора – в спорангии, яйцеклетка всё время находится на материнском спорофите; мужские гаметофиты высыпаются из спорангиев рядом с яйцеклеткой и оплодотворяют её, так что отличий от опыления почти совсем не остаётся. По большому счёту, препятствием для признания мегаспоры селагинеллы завязью, микроспоры – пыльцой, а зиготы в оболочках – семенем является только то, что селагинелла – плаун, а плауны – споровые растения, а у споровых нет завязей, пыльцы и семян, это в школьном учебнике написано. Более того, проросток нового спорофита селагинеллы, долго живущий за счёт гаметофита и имеющий два зародышевых листочка, очень похож на проросток двудольных растений.

Selaginella selaginoides

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

Споровые растения бывают равноспоровыми и разноспоровыми.

У равноспоровых все споры равны, то есть одинаковы. Из спор прорастают гаметофиты, на которых могут развиваться как одновременно мужские антеридии и женские архегонии (однодомные гаметофиты), так и только какие‐то одни – либо мужские, либо женские (двудомные гаметофиты). Девонский Aglaophyton major был всё ещё равноспоровым, но уже с уже двудомными гаметофитами.

У разноспоровых споры уже делятся на мужские микроспоры и женские мегаспоры (они же макроспоры), которые, соответственно, образуются в различных микро- и мегаспорангиях (макроспорангиях); при этом спорофиты могут быть одно- или двудомными. Гаметофиты в таком случае тоже делятся на мужские микрогаметофиты и женские мегагаметофиты, то есть в обязательном порядке двудомны. Исходно мужские и женские споры различались скорее по внутреннему строению, в последующем же – по размеру. Назначение лёгких подвижных микроспор – расселение, тяжёлых мегаспор – запас питательных веществ для зародыша. В первой половине девона споры сосудистых растений статистически проявляют склонность к либо маленьким, либо большим размерам, так что разноспоровость уже возникла. У девоно-карбоновых плауноподобных Barinophyton citrulliforme и Protobarinophyton obrutchevii, а также у протосеменных Archaeopteris в одних и тех же спорангиях формировались одновременно и микро-, и мегаспоры.

* * *

Следующий уровень развития растений взяли хвощи и папоротники. Конечно, разные ботаники смотрят на их систематику сильно неодинаково. Классически хвощи выделялись в собственный отдел Equisetophyta (они же членистостебельные, Equisetopsida, Arthropsida, или Sphenopsida), но нынче некоторые ботаники-кладисты рассматривают хвощовых Equisetidae лишь как подкласс класса папоротниковидных Polypodiopsida подотдела папоротниковидных Polypodiophytina отдела сосудистых Tracheophyta. Ясно, что эти игры в названия имеют больше отношения к философии таксономии: хвощи – такие же папоротники, как и птицы – динозавры, киты – копытные, цикады – клопы, а термиты – тараканы. В любом случае очевидно, что хвощи весьма своеобразны и отличаются от остальных папоротниковидных массой особенностей.

Появились хвощи во второй половине девона. С середины этого периода и до середины карбона широчайше распространились и даже доминировали в наземных экосистемах деревья класса Cladoxylopsida (или Cladoxylales). Внешне они были чем‐то средним между хвощами и папоротниками. Ещё в эмсском веке нижнего девона появились невысокие деревья Protohyenia janovii в Сибири, Foozia minuta в Бельгии и множество видов Pseudosporochnus по всему Северному полушарию. Типичнейший кладоксилопсид – Calamophyton primaevum; C. bicephalum и Cladoxylon scoparium, возможно, синонимичны ему; существовали подобные растения с середины девона до начала карбона. Hyenia elegans и H. complexa либо крайне близкородственны каламофитону, вплоть до включения в тот же род, либо выделяются в подгруппу кладоксилопсид Hyeniales (или Hyeniopsida); раньше их расценивали как примитивнейшие хвощи. Всё это были строго дихотомичные кустарники высотой 60 см; у всех них и более поздних родственников из‐за отсутствия механической ткани низ ствола продавливался тяжестью верха и расширялся в виде луковицы. Некоторые среднедевонские кладоксилопсиды – Duisbergia mirabilis – выглядели не как веер, но как двухметровый ёршик, на котором роль щётки выполняли почти-листья.

В живетском веке среднего девона (385–386 млн. л. н.), кладоксилопсиды выросли до восьмиметровой высоты: Wattieza givetiana в Бельгии и Eospermatopteris textillis в США (именно последние, конечно, были широко разрекламированы как «древнейшие деревья на Земле»). Особенно полно сохранились эосперматоптерисы из местонахождения Гилбоа около Нью-Йорка: совершенно прямые стволы, на верхушке ветвившиеся коротким дихотомическим веером. Между прочим, кроме эосперматоптерисов, в этом лесу росли ещё древовидные плауны пониже и совсем небольшие протосеменные растения, почти целиком скрытые под землёй, так что на поверхность выходили лишь фотосинтезирующие загогулины.

Wattieza givetiana

Стволы Xinicaulis lignescens из франского века Китая идеально сохранились благодаря быстрой консервации вулканическим пеплом. Строение их оказалось как бы вывернутым наизнанку: ксилема формировала ветвящуюся по поверхности сетку сосудов, между коих от почвы до верхушки извивались тонкие корни; середина ствола оставалась полой; низ ствола расширялся до 70 см в диаметре, а высота достигала 8–12 м.

Средне-позднедевонские Ibyka amphikoma и I. vogtii выделяются внутри кладоксилопсид в подгруппу Iridopteridales. Они предполагались в роли прямых предков хвощей, хотя стебли их вроде бы не членистые, ветвление не мутовчатое, а очерёдное, а боковые побеги многоветвисты и несут пучки мизерных загнутых листиков. Стебли Anapaulia moodyi были покрыты длинными острыми шипами, ветвились пару раз почти моноподиально, потом ещё пару-тройку – строго-дихотомически, а заканчивались крошечными двойными овальными листочками.

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

Расположение ответвлений и листьев на стебле бывает трёх типов. Все они являются производными одного и того же очерёдного расположения, вопрос только в том, сколько междоузлий сохранится, а сколько сожмётся до нуля.

Очерёдное ветвление: листья отходят по спирали, последовательно вправо, вперёд, влево, назад; может упрощаться до трёх или двух направлений (направо, потом налево, потом снова направо).

Супротивное ветвление: листья отходят из узла сразу парой – и вправо, и влево одновременно, в следующем узле парой – вперёд и назад одновременно; может упрощаться до одной плоскости (вправо-влево, потом снова вправо-влево).

Мутовчатое ветвление: листья отходят из узла сразу по три или больше, причём обычно в следующем узле их направление смещено на некий градус относительно предыдущего, чтобы не перекрывать свет нижележащим. Розеточное ветвление – вариант мутовчатого, когда листья отходят одной мутовкой и только от самого низа стебля, у земли.

—

Настоящие хвощи известны с начала позднего девона: Pseudoborniales – Pseudobornia ursina, а также клинолистниковые Sphenophyllales – Asterocalamitopsis и Hamatophyton verticillatum.

—

Псевдоборния была мега-хвощом высотой 15–20 м и диаметром до 60 см. Её листья были вполне развиты, крупны и достаточно сложно разветвлены.

—

Клинолистниковые – очень разнообразная группа. Например, крошечные листочки карбоновых Sphenophyllum cuneifolium, S. oblongifolium, S. emarginatum и S. multirame имели одну толстую центральную жилку, переходившую на конце в крючок, что выдаёт цеплятельно-лазящую адаптацию. Листья на конце могли один или много раз двоиться на чётное число кончиков с крючочками, а у Trizygia и Paratrizygia – троиться. Позднекарбоново-раннепермская Lilpopia raciborskii в вегетативных узлах имела по шесть коротких широких листьев с дихотомическим жилкованием, а в репродуктивных – по три листа и три грозди спорангиев, напоминающих ягоды. Тонкие веточки Gondwanophyton daymondii были унизаны широкими полукруглыми листьями, расположенными парами, так что получались фотосинтезирующие круги.

—

Уже совсем-совсем настоящие хвощи семейства Calamitaceae появились в конце девона, дали наибольший расцвет в позднем карбоне и дотянули до конца перми. Самый главный каламит – Calamites radiatus (он же Archaeocalamites radiatus, он же Asterocalamites scrobiculatus, отчего предлагались названия семейств Archaeocalamitaceae, Asterocalamitaceae и выделялась группа Asterocalamitales). Каламиты внешне практически не отличались от нынешних хвощей, вот только могли вырастать до 15–20 метров и даже выше. Их членистые стебли были характерно продольноребристыми, а в узлах росли мутовки довольно длинных листьев (они делятся на два морфорода: более овальные Annularia и вытянутые заострённые Asterophyllites). В карбоне и перми каламиты разрослись по полной программе, а разные подроды и виды отличались формой кроны: например, Calamites (Eucalamites) multiramis был весьма ветвист и пышен (каламитом зовутся его стебли, листья же – Annularia stellata, а «шишки» – Calamostachys tuberculata), тогда как C. (Stylocalamites) schultzi выглядел скорее как палка с колоском на верхушке. В подроде C. (Crucicalamites) междоузлия были крайне укорочены, а из каждого узла выходило множество неветвящихся веток, крона в итоге получалась широкой и густой; в подроде C. (Diplocalamites) междоузлия были средней длины, а из каждого узла выходила лишь пара веток, зато неоднократно ветвящихся, так что крона тоже была широка и густа; а вот в подроде C. (Calamitina) междоузлия были очень длинны, из каждого узла выходила мутовка тонких стебельков и лишь одна здоровенная ветвь, так что кроны фактически вообще не было. Впрочем, размер и густота веточек у современных хвощей сильно меняются в зависимости от условий, иногда даже в пределах разных побегов одного растения, так что слишком большого значения этим признакам придавать тоже не стоит. Похожие на каламитов Neocalamites продолжали расти в триасе и юре.

Существовали и некоторые странные хвощи, не очень похожие на современных. Schizoneura paradoxa (она же Convallarites) росла с перми до юры по всей планете. В отличие от прочих хвощей, её густоветвистые побеги были унизаны длинными узкими листьями с несколькими продольными жилками и раздвоенным кончиком; пятисантиметровые овальные спороносные колоски-стробилы (со своим названием Echinostachys) росли мутовками в узлах, а не на конце главного стебля.

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

Настоящий лист должен состоять из двух частей – черешка и листовой пластинки с жилками. Черешок может иметь прилистники – маленькие пластинки по бокам.

Листовая пластинка в правильной версии должна быть с жилками.

Снаружи лист покрыт кожицей – бесцветной защитной. В кожицу там и сям вмонтированы замыкающие клетки – парные, зелёные; они окружают устьичную щель, а вместе получается устьице. Через устьице происходит транспирация – испарение воды. За счёт испарения возникает отрицательное давление, которое затягивает воду из почвы в стебель. Что‐то тут с законами физики происходит неладное, так как по пути вода успевает ещё и задействоваться на обмен веществ, и запастись в корнях, стеблях, листьях и плодах. У некоторых тропических растений давление воды в стебле настолько велико, что при разрубании мачете течёт, как из шланга. А уж как она загоняется на стометровую высоту у секвойи с её мелкими недолистьями-иголками, вообще загадка. Если бы физики занялись этим вопросом всерьёз, может быть, у нас уже был бы бесплатный водопровод, действующий без всяких внешних насосов. У большинства растений устьица расположены снизу листа, так как солнышко печёт с неба, но у водных растений с плавающими листьями типа кувшинки устьица расположены сверху листа, так как испарять воду в воду было бы странно. У суккулентов – в засушливых условиях – устьиц мало и открываются они только по ночам.

Мякоть листа имеет два уровня. Верхний слой плотный, в его клетках много хлоропластов. Глубокий слой рыхлый, с меньшим количеством хлоропластов. Между клетками рыхлого слоя находятся обширные пустоты – межклетники, они облегчают вес листа, а заодно служат домом всякой нечисти типа нематод, чему растение, конечно, не очень радо. В жилке в три этажа расположены разные клетки; эта этажность отличает строение жилки от стебля, где клетки располагаются концентрически. Сосуды находятся сверху (так как заворачивают сюда из ксилемы, которая в стебле расположена глубже всего); эти мёртвые клетки доносят в лист воду из стебля. Ситовидные элементы находятся в среднем этаже жилке (так как заворачивают сюда из флоэмы, которая снаружи от ксилемы, но внутри от коры); эти живые или полуживые клетки выносят сахарный раствор от листа к стеблю. Механические волокна находятся в жилке снизу (так как заворачивают сюда из коры); это арматура – опора листа.

Вариантов жилкования листьев существует огромное множество, но все они сводятся к нескольким главным вариантам: открытое, оно же дихотомическое жилкование, когда соседние жилки не связаны промеж собой и слепо оканчиваются у края листа; закрытое, когда соседние жилки связаны анастомозами. При закрытом есть два варианта: параллельное жилкование, когда жилки идут параллельно вдоль длинного и узкого листа, причём центральная жилка может быть мощнее боковых (его подвариант – дуговидное жилкование, когда лист широкий, и в средней его части жилки широко расходятся друг от друга), а также сетчатое жилкование, когда множество жилок образуют сеть. Тут уж эта сеть может быть организована огромным числом способов.

Иногда черешок листа превращается в филлодий – уплощённое подобие листа, тогда как сама листовая пластинка пропадает (например, у Acacia melanoxylon или Oxalis rusciformis). Показательно, что у растений с сетчатым жилкованием филлодии получаются с параллельным (логично, так как в жилке сосуды идут строго вдоль), отчего давно выдвинута мысль, что листья однодольных с параллельным и дуговидным жилкованием – это вовсе не листья, а филлодии; таким образом, однодольные оказываются не примитивными, а специализированными.

Equisetites – хвощ, внешне почти неотличимый от современных, но известный с середины карбона (E. hemingwayi) и давший главный расцвет в триасе и юре практически по всей планете (E. arenaceus).

Все современные хвощи помещаются в один-единственный порядок хвощовых Equisetales с одним-единственным семейством Equisetaceae и одним-единственным родом Equisetum; иногда выделяют ещё тропический род Hippochaete, но скорее это всё же подрод. Видов тоже немного – около двух десятков, зато они крайне изменчивы. Самые обычные виды – хвощи полевой E. arvense, лесной E. sylvaticum и луговой E. pratense. Появился современный род ещё в мезозое и с тех пор совсем не изменился.

Современные хвощи – уменьшенная и упрощённая версия былого величия. Стебель хвоща членистый, причём механической ткани не богато, а в компенсацию для прочности ткани пропитаны кремнезёмом, особенно наружный слой первичной коры, образующий ребристые продольные пилоны – рёбра жёсткости – на поверхности стебля. Неспроста слегка подсушенный хвощ отчётливо хрустит. Кстати, заодно кремнезём служит отличной защитой от травоядных – моллюсков, насекомых и копытных, радулы, жвалы и зубы которых при попытке сожрать хвощ будут слишком быстро стираться; есть хвощ – это всё равно что жевать песок. И неспроста хвощ называется хвощом: исходно это было сравнение с жёсткими волосами лошадиного хвоста; даже по латыни «Equisetum» – это «жёсткая лошадиная щетина». Зато стебель может быть вертикальным и сравнительно большим – от 5–15 мм у камышкового хвоща Equisetum scirpoides до 9 м у хвоща многощетинкового E. myriochaetum (у него большая часть стебля всё же лежачая и цепляющаяся за соседние растения). Стебель полый в центре, в первичной коре образуются валлекулярные воздушные полости, а в ксилеме – каринальные водопроводящие каналы. В итоге, всё тело хвоща очень ажурно, что компенсирует избыточный вес кремнезёма. Правда, нормальной механической ткани у хвощей так и нет, отчего в почве они держатся не корнями, а корневищем, то есть тем же стеблем, только подземным и горизонтальным. Зато от такого корневища можно отращивать клоны: огромная поляна хвощей в десятки и сотни квадратных метров запросто бывает одним растением с общей подземной частью. Корневище может образовывать клубни – укороченные и утолщённые сегменты-междоузлия, набитые крахмалом, иногда выстроенные в цепочки по несколько штук подряд. Для многолетних растений, живущих на бедных почвах, запасать еду очень полезно.

Листья у современных хвощей почти полностью редуцировались до жалких треугольных плёночек, не то что в карбоне и перми.

Корни хвощей бывают двух типов: нормальные, длиной от полуметра до двух, растущие по одной штуке из узла корневища, а также тонкие коротенькие – меньше дециметра, образующие густые мутовки в тех же узлах.

Жизненный цикл хвощей прост. Доминирует, конечно, диплоидный спорофит, то есть тот самый ломкий хрусткий хвощ. На верхушках стеблей образуются спороносные колоски-стробилы, напоминающие шишечки, поскольку спорангии собраны на спорангиофорах – шестигранных щитках на ножках, отходящих вбок от главной оси стебля; множество щитков создают вид шишки. В спорангиях мейозом получаются гаплоидные споры, обмотанные лентами-элатерами; элатеры высыхают и растопыриваются, а во влажном месте снова впитывают воду и снова скручиваются, отчего с одной стороны – расталкивают споры друг от друга, а с другой – сцепляют их в порошкообразные комки, разлетающиеся по ветру. Попав на тенистую влажную почву, споры разрастаются сначала в нить-хлоронему толщиной в одну клетку, а затем – в бесформенные зелёные заростки с ризоидами. Заростки бывают отдельные мужские, отдельные женские, но и совместные обоеполые, причём исходно женские могут отрастить себе мужские антеридии, а исходно мужские – не могут отрастить женские архегонии (вот она – истинная дискриминация!). На заростках образуются архегонии, в коих созревают яйцеклетки, а также антеридии с многожгутиковыми сперматозоидами (жгутиков около сотни!), которые плывут по воде до яйцеклеток и оплодотворяют их. Из получившейся диплоидной зиготы вырастает новый спорофит, который на первых порах живёт за счёт гаметофита, а после становится новым красивым хвощом.

Как и плауны, хвощи растут в самых неудобных местах с бедными почвами – вдоль рек и озёр, часто на неустойчивых склонах. Конечно, «неудобные» и «бедные» эти места только с современной точки зрения: в позднем палеозое других и не было. Зато хвощи так хорошо там освоились, что вытеснить их из этой экологической ниши уже почти невозможно. Неустойчивость местообитаний создаёт своеобразную диалектику хвоща: он вроде как водозависимый гигрофит, но одновременно имеет массу признаков засухоустойчивого ксерофита.

Кроме кремнезёма, хвощи защищаются от животных ядами. Лошади, коровы и овцы при поедании большого количества хвощей могут занемочь эквизетозом – «пьяной болезнью», а в крайних случаях даже умереть. Впрочем, многие виды хвощей, особенно тропические, вполне съедобны, а спороносные побеги и крахмальные клубни использовали в пищу даже люди как в Евразии, так и в Северной Америке. Иной пользы от хвощей немного: их использовали для окраска шерсти в серо-жёлтый цвет и как наждак для полировки, а североамериканские индейцы умудрялись плести из хвощей корзины.

Пусть утилитарно хвощи и почти бесполезны, зато в тёплый летний день можно лечь на берегу реки в заросли хвоща и вспомнить палеозой.

* * *

Как уже говорилось, часть современных ботаников выделяет единый подотдел папоротниковидных Polypodiophytina с одним классом Polypodiopsida, коий, кроме собственно папоротников, содержит подкласс хвощовых Equisetidae. Насчёт последних многие будут спорить, а вот нормальные папоротники точно объединяются близким родством. Иногда их ранг поднимается гораздо выше – до отдела папоротниковидных Polypodiophyta. Соответственно, меняется и ранг внутренних подразделений: выделяются либо подклассы ужовниковых Ophioglossidae (он же Psilotidae), мараттиевых Marattiidae и папоротниковидных Polypodiidae, либо классы Ophioglossopsida, Marattiopsida и Polypodiopsida (он же Filicopsida).

Некоторые девонские растения, например, кладоксилопсиды, как уже говорилось, не могут быть однозначно определены как точно хвощи или точно папоротники. Например, позднедевонские Rhacophyton ceratangium, R. zygopteroides и R. condrusorum потенциально могли быть предками папоротников; их выделяют в группу Rhacophytales, а иногда – в Zygopteridales или Coenopteridales (Coenopteridopsida). Их стебли ветвились сначала почти моноподиально, а когда становились мелкими – дихотомически, причём тонкие кончики завивались и не имели листьев; итоговая ветвь была похожа на лысый папоротник, отчего иногда их считают уже совсем несомненными папоротниками. Близкие родственники ракофитона из живетского века среднего девона – Protocephalopteris praecox от Тувы до Шпицбергена и китайский Eocladoxylon minutum. Кончики их дихотомических веточек уже уплостились в почти-листья.

Эволюционная линия продолжилась в виде китайского Protopteridophyton devonicum из живетского и франского веков позднего девона, а также Ellesmeris sphenopteroides из франского века острова Эллсмира около Гренландии. Кончики их веточек уже расплющились до почти-почти папоротниковой вайи.

Ещё более развитые папоротники – Stauropteridales, росшие с девона по конец карбона в Европе, Китае и Северной Америке. Несколько видов Stauropteris, Gillespiea randolphensis, Rowleya trifurcata и Multifurcatus tenellus были почти безлистными, с небольшими спорангиями на концах веток или в дихотомических развилках, а потому внешне напоминали псилофиты.

Zygopteridales (или Zygopteridopsida) – уже совсем настоящие папоротники, возникшие в начале карбона и дожившие до перми. При этом нижние стелющиеся побеги Zygopteris berryvillensis и Z. illinoiensis внешне максимально походили на плауны, но вверх от них тянулись стебли с большими парными вайями, уже вполне папоротниковыми.

Далее уже можно говорить о современных папоротниках, хотя, казалось бы, ещё не закончился палеозой.

—

Папоротники выглядят продвинутее плаунов и иначе специализированы по сравнению с хвощами. Самая интересная их черта – организация стебля, который очень невнятно отделён от листа. Амбивалентность папоротника заключается в том, что стебель – это одновременно и лист, а лист – это стебель, отчего вся конструкция называется либо мегафиллом, либо вайей. Секрет в том, что листовая пластинка как бы намазана на край стебля, никакой чёткой границы между ними нет. Некоторое разграничение всё же имеется: проводящие пучки в стебле распределены по кругу – радиально, а в вайе пучки, проходящие по верхней и нижней сторонам, отличаются друг от друга (залегание пучков дорзовентральное, то есть верхненижнее). Особенно здорово это видно на листовых рубцах древовидных папоротников – в местах, где черешки ваий отвалились от ствола: эти овальные пупырчатые рубцы выглядят как произведения старательного скульптора-орнаменталиста. Замечательно, что у девонских папоротниковидных и в вайях проводящие пучки залегали радиально, а среди зигоптеридиевых можно видеть все переходы от радиальных к дорзовентральным вайям. В мегафилле папоротников есть и сосуды, и механическая ткань, отчего он, собственно, и может стать большим, в отличие от плаунов и хвощей. Вайи папоротников чрезвычайно разнообразны – от круглых длиной в несколько миллиметров до сложнорасчленённых и длиной в 30 метров! Вайи бывают монолитными, в примитивной версии – с дихотомическим ветвлением, но чаще перистые, причём иногда очень многократно-перистые. Молодые вайи завиты спиральками, которые постепенно раскручиваются в полный рост.

Вайи могут отходить от корневища, а могут – от настоящего древесного ствола, в котором есть сердцевина и окружающие её ксилема и флоэма. Более примитивный вариант без сердцевины у риниофитов называется протостелой, а с сердцевиной у папоротников – сифоностелой.

Корни у папоротников вполне настоящие, но придаточные и небольшие, а растения держатся в земле за счёт корневищ, как и плауны с хвощами.

Жизненный цикл папоротников ничем особо не отличается от хвощового. Папоротник-спорофит образует спорангии. Чаще всего они расположены на нижней стороне вайи, иногда – по краю листовой пластинки (то есть на концах дихотомических жилок, которые суть концы веточек, вокруг которых просто разрослась листовая пластинка), редко – у гроздовника Botrychium – совсем на верхушке побега, в память о риниофитах. Замечательно, что от примитивного верхушечного расположения к продвинутому на нижней стороне вайи имеются все переходы, причём иногда они совершаются в течении жизни одного растения; параллельно происходит переход от одиночного расположения спорангиев к группированию их в кучки-сорусы; одновременно же совершается переход от одновременного созревания спорангиев к последовательному, что даёт большую безопасность от превратностей погоды. Иногда спороносные вайи отличаются от вегетативных и даже могут терять хлорофилл. Гаплоидные споры высыпаются из спорангия, разносятся ветром и прорастают в заросток (изредка случается апоспория: гаметофит образуется вообще не из спор, а из клеток ткани спорофита, причём получается диплоидным). Заросток бывает нитчатым в одну клетку толщиной (причём это не примитивный, а самый специализированный неотенический вариант), дихотомически-ветвящимся, бесформенным талломообразным комочком или – чаще всего – красивым в виде сердечка с ризоидами снизу. В примитивной версии заростки бесцветные подземные, живущие за счёт симбиоза с грибом; в более сложной из подземной части на поверхность торчит фотосинтезирующий кончик; а в продвинутой – зелёные наземные. Гаметофит в примитивном исполнении может жить несколько лет, а в продвинутом очень недолговечны. На гаметофите в архегониях образуются яйцеклетки, а в антеридиях – многожгутиковые сперматозоиды. Удивительно, но случается апогамия – формирование спорофита не из гамет, а из вегетативных клеток гаплоидного заростка, так что спорофит получается тоже гаплоидным, споры на таких спорофитах получаются двумя версиями мейоза без уменьшения числа хромосом, либо же вовсе митозом. У марсилеи Marsilea все эти варианты складываются в полноценный партеногенез: из диплоидных материнских клеток спор образуется диплоидный же гаметофит, на котором получается диплоидная яйцеклетка, коя без оплодотворения становится диплоидным спорофитом. У Vittaria lineata и Grammitis nimbata спорофитов вообще нет, а гаметофиты плодятся вегетативно выводковыми почками; спорофиты иногда прорастают, но карликовые и не образующие спор.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА МАЛЕНЬКИХ СОЗДАНИЙ

Позднепалеозойские и раннемезозойские папоротники внешне неотличимы от современных, однако, как показывает генетика, имели совсем другие потребности. На границе ранней и средней юры, около 179 миллионов лет назад, папоротники горизонтальным переносом генов (то есть без полового размножения, а скорее всего – через вирусы) позаимствовали у антоцеротовых мхов гены неохрома. Это дало им огромные преимущества. Леса становились всё гуще, древесные кроны всё плотнее, в нижних ярусах зарослей – всё темнее, а светолюбивые папоротники – всё тоскливее. Антоцеротовый неохром позволил усваивать и красный, и синий края спектра, то есть фотосинтезировать в полусумраке. Между прочим, голосеменные и покрытосеменные неохром так и не обрели, отчего папоротники получили конкурентное преимущество. Папоротники не только не вымерли, но и получили второе эволюционное дыхание, а для многих людей являются стереотипом тенелюбивых растений.

—

Ископаемые и современные папоротники весьма разнообразны. Как часто бывает в палеоботанике, многие роды носят формальный характер, так как описаны по отдельным частям. Роды стеблей, роды листьев, роды спорангиев могут быть одним растением, а могут – разными, понять это сложно, если не повезёт найти целую окаменелость, что бывает редко. Примером может служить морфород листьев Cladophlebis с самыми стандартными папоротниковыми вайями, существовавший с перми до конца мела. Известны ещё десятки иных вариантов.

—

Ужовниковые Ophioglossidae – самые примитивные из современных папоротников. Они включают всего три рода – ужовник Ophioglossum, гроздовник Botrychium и червеколосник Helmintostachys. У всех них немногочисленные листья-вайи с дихотомическим ветвлением, в молодости не закрученные спиралью. Вайи иногда пальчатые, иногда с разрезанным краем, иногда цельнокрайние. У обыкновенного ужовника O. vulgatum вайя сведена к одному миндалевидному листу наподобие подорожника, а у ужовника Кавамуры O. kawamurae вообще почти полностью редуцирована. O. malviae, растущий в одном-единственном лесу Ахва в индийском Гуджарате, – один из самых крошечных наземных папоротников – всего 1–1,5 см. Зато у эпифитного ужовника повислого O. pendulum цельнокрайние языковидные вайи вытягиваются на четыре метра. Гроздовник луновидный B. lunarioides, растущий на юго-востоке США, имеет зелёные вайи с октября по май, а жарким летом они отсыхают. В центре возвышается стебель со спорангиями в виде колоска на верхушке.

ВРЕДНЫЕ СОВЕТЫ

Папоротники – растения споровые, цветов не имеют. Но, как достоверно известно из народной мудрости, – а она врать не может, ибо народна! – раз в году, ровно в полночь с 23 на 24 июня, на Ивана Купалу, то есть летнее солнцестояние, на краткий миг папоротник цветёт ослепительным цветком. Ежели кто умудрится его найти и сорвать, – а всяческая лесная нечисть этому будет всеми своими бесовскими силами мешать – тот, без сомнения, будет понимать язык зверей и птиц, открывать этим цветком все замки, видеть клады под землёй, оборачиваться кем захочет, станет вообще невидимым, а волосы его наверняка станут завиваться шелковистыми кудрями. Главное, искать волшебный цветок подальше от деревни, чтобы даже лая собак было не слышно. Срывать его лучше порезанной ладонью, а обратно нести на вытянутой руке бегом и не оборачиваясь, не отвлекаясь на преследующих русалок и леших. Лучшие кандидаты для цветения – как раз ужовник и гроздовник, так как они редки, неприметны, а их колосовидные спорангии максимально похожи на соцветие. Успехов!

Другие части того же растения полезны по‐своему: если горькое корневище папоротника вымыть, настоять на воде и перемыть этой водой все горшки и крынки в доме, то кикимора будет довольна, она очень любит папоротник, это лучший способ с ней помириться, иначе же она будет вредить по ночам – шуметь, будить малых деток, бить посуду, путать пряжу, гонять лошадей и всяко иначе бесчинствовать. Полощите посуду настоем папоротника – живите с кикиморами в ладу!

Некоторые ужовники прекрасны обилием хромосом: до 1262 и 1440 штук в диплоидном наборе у ужовника сетчатого O. reticulatum и от 480 до 1140 или даже 1320 у ужовника обыкновенного O. vulgatum (он же густорядный O. pycnostichum); замечательно, что внутри одного вида число хромосом меняется в широчайших пределах. Зачем им столько – при их‐то примитивности и простоте – совершенно непонятно. Как вся эта орда выстраивается в метафазную пластинку во время деления, и как гомологичные хромосомы во время мейоза находят свою пару – великая загадка природы!

БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ

Ныне существующие псилотовидные Psilotales (или Psilotopsida) – Psilotum nudum и Tmesipteris elongata – внешне чрезвычайно похожи на силурийских и раннедевонских псилофитов. Особенно архаично выглядит псилот: дихотомические рогульки без листьев и корней, со спорангиями на верхушках. Родство и преемственность псилофитов и псилотовидных (названия очень похожи, но значат совсем не одно и то же!) обсуждались ботаниками примерно сто лет: то ли псилотовидные – это прямые потомки псилофитов, сохранившие примитивное строение с палеозоя, то ли они упростились вторично. Как часто бывает, решение пришло от генетиков, вторая версия победила: псилотовидные – ужовниковые папоротники Ophioglossidae, опсилофитившиеся до силурийского состояния в некие позднейшие времена.

—

Мараттиевые Marattiidae ныне не слишком разнообразны, но в карбоне и перми местами составляли основу флоры. Ещё в конце карбона возникли древовидные папоротники семейства Psaroniaceae в лице Psaronius, напоминающие пальмы высотой до 10–15 м, только с завитушками молодых листьев на макушке. Палеозойско-мезозойский вид имеют и современные Angiopteris, Macroglossum и Marattia с шаровидным стволом до 1 м и листьями до 6 м длиной. Своеобразнее Archangiopteris, пёрышки ваий которого широки и миндалевидны, подобны листьям лавра, а утолщения черешков запасают крахмал и образуют вегетативные почки для размножения. У одного из видов рода данеи – Danaea simplicifolia – листья уже в вовсе цельные, как у подорожника.

—

Самая известная, большая, разнообразная и продвинутая группа папоротников – папоротниковидные подкласса Polypodiidae. Уже с карбона они были в целом такие же, как ныне, хотя некоторые могли удивить своей внешностью. Очень архаично выглядели карбоновые Botryopteris с тонкими веточками без листовых пластинок. Также очень примитивны осмундовые порядка Osmundales, появившиеся в конце перми, пережившие расцвет в мезозое, но существующие и поныне. Взгляд триасово-юрских динозавров радовали древовидные Todites, а уже в палеоцене их облик – пальмы с толстым стволом – почти повторяли Aurealcaulis crossii. Чистоуст Osmunda в лице O. cinnamomea появился в позднем мелу, в палеоцене O. greenlandica прекрасно чувствовал себя в тропической Гренландии, а ныне не меньше дюжины видов заселяют огромные пространства Северной Америки, Евразии и Африки. Чистоуст прекрасен своим долголетием – до 300 лет, а родственная ему древовидная тодея Todea доживает до тысячи и даже пары тысяч лет!

Юрская Hausmannia имела большие широкие почковидные вайи с намёком на дихотомию, отчего выглядела как помесь гинкго и копытня. Меловая Weichselia reticulata на вершине короткого ствола с ходульными корнями отращивала по кругу огромные овальные листья с цельными краями. Ствол меловой Tempskya, напротив, был очень толстым – в полметра – и высоким – шестиметровым, причём создан он был в основном из дихотомических корневищ, густо оплетённых добавочными корешками; вайи закономерно росли не на верхушке, а были распределены более-менее равномерно вдоль ствола. Меловой Matonidium americanum был похож на микро-пальмочку: венец длинных узких перистых ваий на вершине длинного прямого тонкого стволика.

Среди современных папоротниковидных также есть и самые банальные представители, и весьма экзотические, при взгляде на которые слово «папоротник» как‐то не приходит в голову.

Наиболее стандартный папоротник – орляк Pteridium aquilinum из порядка многоножковых Polypodiales (иногда его выделяют в собственный порядок Pteridales), вездесущий по всей планете. Расселение летучими спорами и нетребовательность позволяют ему жить от Сибири и Англии до Африки и Новой Зеландии, от побережий до высокогорий. Он же и самый полезный: множество народов – гуанчи, маори, индейцы, европейцы – делали из него салат и хлеб, использовали как лекарство, крыли листьями крыши, топили им и пускали на удобрение, а из золы производили мыло и поташ для изготовления тугоплавкого стекла. Внешне весьма банальны также многоножка Polypodium, щитовник Dryopteris и кочедыжник Athyrium, разные виды которых растут от Арктики до экватора. Вайи страусника Matteuccia struthioperis располагаются очень симметричной узкой высокой воронкой, а вайя Gymnocarpium dryopteris делится на три равные части.

Adiantum выглядит уже экзотичнее: пёрышки его ваий имеют веерообразное жилкование, отчего похожи по помесь гинкго и клёна, да к тому же кокетливо заворачиваются на кончиках, отчего папоротник иногда называют девичьими волосами. Длинные и бесконечно-ветвящиеся вайи Dicranopteris порядка глейхениевых Gleicheniales, во‐первых, образуют непролазные заросли, а во‐вторых, крайне устойчивы к гниению, отчего образуют мощнейший – до метра – опад и используются на Малакке для плетения морских сетей, служащих до пары лет.

—

Совсем иной вид имеют Actinostachys и Schizaea из порядка схизейных Schizaeales: это пучки узких и очень длинных цельнокрайних лент-ваий вроде листьев злаков, причём метёлка длинных же спорангиев колосится на верхушке такой ленты. А вот вайя Sch. dichotoma способна расщепляться до восьми уровней! Вайя же родственного лигодиума Lygodium имеет неограниченный рост – до 12 и даже 30 метров у L. japonicum! – и вид длинного тонкого черешка с расходящимися «ветками», на которых, в свою очередь, сидят вытянутые треугольные «листья». Лигодиумы оплетают деревья густым покровом, так что с некоторого расстояния неотличимы от плюща. Эти лианы появились ещё в триасе и отлично чувствуют себя поныне.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА МАЛЕНЬКИХ СОЗДАНИЙ

Ареал лигодиума лазящего L. microphyllum (он же L. scandens) крайне показателен: Африка с одной стороны и южная Индия, Юго-Восточная Азия, Индонезия и Меланезия с северной Австралией – с другой. На самом деле, подобные ареалы встречаются у баобабов, жуков-скакунов, карликовых оленьков и многих других существ. Вероятно, разрыв ареалов в области Ближнего Востока и северной Индии связан с извержением вулкана Тоба, случившимся на Суматре 74 тысячи лет назад. Эта великая катастрофа сгубила всю жизнь в Южной Азии, включая тамошних людей, зато освободила дорогу нашим предкам-сапиенсам, которые спустя ещё двадцать тысяч лет вышли таки из Африки на просторы планеты. Вот и папоротники частично вернулись на прежние места – в Индонезию и южную Индию, но всё ещё не сомкнули исходный ареал. Конечно, есть и менее трагичное объяснение: привязанность папоротников к воде, тогда как область от Сахары до Такла-Макана в позднейшие времена высохла.

—

Вайи порядка гименофилловых Hymenophyllales чрезвычайно тонки – почти прозрачные ажурные плёночки, обычно в один слой клеток, редко в два или три, максимум – в четыре; логично, что устьиц и межклетников в таких листьях нет. Понятно, что такие вайи моментально сохнут, отчего гименофилловые обычно растут там, где влажность не снижается ниже 90 %. С другой стороны, они же научились противостоять высыханию и, как ни парадоксально, именно некоторые гименофилловые населяют засушливые и просоленные местообитания. У растений от водозависимости до засухоустойчивости – один шаг. Корни гименофилловых малы, а у некоторых видов полностью исчезли. Некоторые Hymenophyllum и Trichomanes сравнительно велики: у гименофилла прекрасного H. pulcherrimum вайи вырастают до 60 см, а другие, напротив, рекордно мелки – до 3–4 мм у трихоманеса Гёбеля T. goebelianum.

Среди папоротников немало лиан, например, Teratophyllum, Lomagramma, Lomariopsis и Stenochlaena карабкаются по стволам деревьев до высоты в 15 м. Неспроста из стенохлены делали корабельные канаты.

Весьма колоритны эпифитные папоротники. В основании они образуют плотные ракушкообразные утолщения, в которых скапливается гумус, часто до нескольких, а иногда и до сотни килограммов весом. Особенно прекрасен олений рог Platycerium (например, P. bifurcatum), чьи кожистые вайи действительно напоминают рога, иногда размахом до 1,8 м. Крайне разнообразны асплениумы Asplenium, среди сотен видов которого вайи меняются от десятисантиметровых «ниточек» через «пёрышки» до широких двухметровых «лопухов» A. australasicum, чьи венцы украшают стволы тропических деревьев. Кроме прочего, асплениум и его родственники удивительны своей полиплоидией: они как минимум гексаплоидные, а известны и 12‐плоидные, и даже 16‐плоидные виды. Куда до них нам, жалким диплоидам!

Asplenium

САДОВОДУ НА ЗАМЕТКУ

Некоторые асплениумы – растения-кальцефилы, они растут на карбонатных почвах. Таков, например, североевразийско-североамериканский костенец постенный Asplenium ruta-muraria. Его любовь к карбонатам позволяет использовать его для поиска редкоземельных элементов. Костенец клиновидный A. cuneifolium растёт на серпентиновых почвах, богатых Cr, Ni и Mg. Подобных растений, пригодных для поисков полезных ископаемых, довольно много.

Многие растения меняют свои свойства из‐за повышенного содержания каких‐то специфических элементов в почве. Например, патологические формы сон-травы, или прострела раскрытого Pulsatilla patens (Ranunculaceae) помогли найти залежи никелевых и кобальтовых руд на Урале. Аналогично, патологически-рассечённые узкие лепестки штокрозы Alcea (Malvaceae) типичны для месторождений меди или молибдена. Колючелистник Acanthophyllum (Caryophyllaceae) цветёт обычно розовыми цветами, но на землях, богатых серой, – белыми, а на цинковых – желтоватыми; на урановых месторождениях цветы обычно розового иван-чая Epilobium angustifolium (Onagraceae) белеют, а обычно синие ягоды голубики Vaccinium uliginosum (Ericaceae) – белеют и зеленеют. Особо большими цветами на цинковых землях цветут фиалки Viola (Violaceae), а на медных – качимы Gypsophila (Caryophyllaceae). Почвы с обилием бора делают карликовыми полыни Artemisia (Asteraceae), прутняки Vitex (Lamiaceae) и солянки Salsola (Amaranthaceae). В нефтеносных местах Каспия взморник, или зостера малая Zostera noltei (Zosteraceae), напротив, вытягивается на метр, тогда как без нефти – всего на 10–40 см.

—

Полтысячи видов современных папоротников – древовидные порядка циатейных Cyatheales. Главный род среди них – циатея Cyathea (например, C. arborea). Большая их часть произрастает вроде как и в тропиках, но на самом деле в горах, где по тропическим меркам довольно прохладно. Главное их требование к жизни – повышенная влажность, желательно вечно-туманная погода. Пальмообразные венцы древовидных папоротников в дымке горных лесов смотрятся чрезвычайно эффектно. А ещё завораживающе симметрично-упорядоченно выглядят розетки ваий древовидных папоротников при виде снизу. Стволы циатей вырастают до двадцати метров, причём толщина ствола от высоты не зависит. Это придаёт им стройности, но противоречит прочности. Чтобы такой ствол не ломался, он укрепляется придаточными корнями, оплетающими ствол и иногда по мощности превосходящими его.

Кроме красоты, пользы от древовидных папоротников не слишком много, так как древесина их непрочна. Обильный крахмал из сердцевины циатеи сердцевинной Cyathea medullaris и циботиума Cibotium тасманийцы, маори и прочие аборигены ели в печёном виде. Волоски со стволов циатей и циботиумов использовали как перевязочный материал и кровоостанавливающее средство и даже экспортировали с востока Суматры под названием «пенгавар Джамби»; это средство до сих пор используется как составная часть, например, зубных паст для антисептики и обезболивания лунок удалённых зубов.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

С циботиумами связана ещё одна странная история. В античных и средневековых бестиариях обязательно поминался баранец, или агнец скифский Agnus Scythicus, он же татарский овен Frutex tartareus, он же борамец. Якобы это было полурастение-полуживотное в виде барашка, прикреплённого пупком к невысокому стеблю; росло оно в поволжских степях и Средней Азии. Барашек объедал или высушивал траву вокруг себя, после чего погибал; его очень любили волки, на изломе он выделял кровавый сок, его белым нежным мехом-пухом знатные люди подбивали себе одежду и рукавицы. Прототипом баранца могли быть и арбуз Citrullus, и хлопчатник Gossypium, и плаун баранец Huperzia selago (он же Lycopodium selago), и подушковидная ромашка Raoulia. Ушлые торговцы не могли не предоставить подтверждение байке – привозили из тропической Азии обрезки покрытых золотистыми «волосами» стволов папоротника Cibotium barometz с черешками ваий, выступавших как ножки и хвостик.

Иные папоротники стали мелкими полуводными и даже подводными растениями. Микросориумы вообще‐то эпифиты, но вот юго-восточноазиатский Microsorium pteropus растёт полупогруженным в воду, причём подводные вайи цельные, а надводные – трёхлопастные; аквариумисты же разводят его как сугубо подводный. Болбитисы тоже в основном наземные и частично эпифитные, но западноафриканский Bolbitis heudelotii способен расти не только на сырых гнилых стволах, но и на дне ручьёв, отчего любители упорно сажают его на дно аквариумов.

Цератоптерис Ceratopteris в молодости бывает ещё укоренившимся на мелководье, а с возрастом отправляется в свободное плавание по поверхности воды. Он замечателен почкованием краёв перисторассечённой вайи; некоторое время детки остаются прикреплёнными к родительскому растению, а затем отчаливают.

—

Растущие на полузатопленных бережках марсилеи Marsilea (из порядка Salviniales или собственного Marsileales) похожи на клевер, причём на верхушке вайи последовательно появляются один, потом два, три и наконец, четыре листочка, а у особо упорных – и пять, и даже шесть. Получается кошмар Леприкона – заросли четырёхлистного водного клевера. В отличие от прочих папоротников, листочки марсилеи сворачиваются на ночь. Родственная марсилеям пилюлярия Мандона Pilularia mandonii растёт в Андах на высоте в пять тысяч метров над уровнем моря.

На удивление родственны древовидным папоротникам самые мелкие и совсем водоплавающие сальвиниевые порядка Salviniales, обрётшие удивительные специализации. Сальвиния Salvinia (например, S. natans) свободно плавает, опираясь на водную гладь двумя круглыми листочками, пушок на поверхности коих делает их несмачиваемыми. У сальвинии полностью редуцировались корни; роль же корня выполняет третий подводный лист, состоящий из множества волосатых нитей (у ископаемых видов они ещё и ветвились), отчего он максимально похож на мутовчатый корень. Редуцирована и гаметофитная стадия: мегаспора остаётся в оболочках спорангия, да к тому же окружена пенистой массой, выполняющей роль поплавка, на веерообразном женском гаметофите образуется несколько архегониев, но только один из них развивается полноценно; микроспора тоже долго остаётся в микроспорангии, а мужской гаметофит поначалу включает всего три клетки, а потом – шесть, из коих две делятся каждая на четыре многожгутиковых сперматозоида. Таким образом, сальвинии очень близко подошли к формированию семени.

Сальвиния гигантская неспроста иначе зовётся сальвинией вредной Salvinia molesta, или S. adnata: она способна зарастать всё доступное водное пространство. На своей бразильской родине её жизнелюбие уравновешивалось конкурентами и растительноядными тварями, но, попав усилиями аквариумистов в Африку и на Гавайи, она стала бедствием. Справиться с ней удаётся лишь с помощью долгоносиков Cyrtobagous salviniae.

Ещё более специализированы азоллы Azolla (например, A. filiculoides), похожие на ряску, плавающую по поверхности воды. Корневище азоллы усеяно крошечными – 0,5–1 мм – листочками, а в воду свешиваются длинные придаточные корни. Листочки двухлопастные, причём верхняя часть торчит над водой, а нижняя погружена в воду и несёт на себе спорангии. На основании верхней лопасти имеется полость с маленьким отверстием-входом, покрытая изнутри волосками: это вместилище симбиотических цианобактерий Anabaena azollae, получающих от папоротника кров и стол и снабжающих его взамен азотом. Получается, азоллы – это папоротниковый аналог бобовых. Неспроста во Вьетнаме азоллы целенаправленно выращиваются на рисовых полях для повышения урожайности. Жизненный цикл азоллы в целом похож на сальвиниевый, гаметофиты также очень резко редуцированы: мужской – до семи клеток, образующих восемь сперматозоидов. Примечательно исходное разделение макроспоры на две клетки, из коих одна даёт гаметофит, а вторая служит запасом питательных веществ, подобно эндосперму цветковых.

* * *

Плауны, хвощи и папоротники на первый взгляд немногочисленны, однообразны и архаичны, на второй – довольно своеобразны, на третий – чрезвычайно важны для бытия жизни на планете. В нашей эволюции они сыграли решающую роль.

Для начала, устьица и покровная кутикула риниофитов сделали возможной жизнь на суше. Одновременно, изобретение сосудов и какой-никакой механической ткани подняло растения над землёй. С этого момента стартовала конкуренция за свет: более рослые затеняли невысокликов, так что эта чехарда могла быть остановлена только законами физики – борьбой массы с прочностью. В этот момент сосудистые растения начали добавлять проблем: их несовершенные корни и корневища плохо держались в иловатой и песчаной почве, так что тяжёлые деревья регулярно падали в воду, а их прочная древесина почти не гнила, так что водоёмы были захламлены буреломом. Пробираться через такое было сложно, так что кистепёрые рыбы – двоякодышащие, целаканты и рипидистии – стали активно карабкаться по‐над завалами, не гребя, а шагая на толстых плавниках. Так убогость корней и неразвитость редуцентов подарили нам ноги и руки.

Плауны, хвощи и папоротники продолжали соревноваться в высотности, всё более затеняя берега. Для растений тень – беда, а для палеозойских животных, вылезавших из вод на сушу, – величайшее благо. Особенно актуально это стало в жарком, если не сказать раскалённом девоне. Рипидистии изнывали на горячем заморном мелководье, им было душно – в тёплой воде кислород растворяется плохо, а на гниение, хотя бы и неполное, древесины уходил весь оставшийся кислород (сложные углеводы прочны, на их разложение нужно потратить много энергии, которая берётся из реакций окисления; попутно получался каменный уголь). Пришлось рыбам развивать атмосферное лёгочное дыхание. Вдобавок и конкуренция была неслабой, так что жилось в лагунах и озёрах не то чтобы сладко. Метать икру и расти малькам лучше подальше от мест с хищниками (а рипидистии и сами были на тот момент крупнейшими хищниками), хорошо бы нереститься в каком‐нибудь бочажке-овраге вдали от главного русла. А туда надо добраться и оттуда хорошо бы выбраться, причём не только взрослым, но и подросшим малькам, которым в канаве быстро становится скучно и голодно. Кстати, и Луна была заметно ближе к Земле, так что приливы были несравнимо мощнее и регулярно выкидывали рыб на сотни метров, если не на километры от линии прибоя; неплохо бы уметь вернуться из лужи, куда тебя занёс такой мега-прилив, обратно в море. И вот тут‐то тень от растений оказывается принципиально важной! Ползти по раскалённому песку и камням – размножаться ли, возвращаться ли домой – как‐то совсем кулинарно: запечёшься или завялишься, как вобла. А в ажурной тени мангровых папоротников путешествовать куда как приятнее. И вот в конце девона, как раз сразу после появления крупных деревьев, рипидистии стали сначала пандерихтиформами, затем ихтиостегалиями, а в начале карбона – полноценными стегоцефалами. Rhipidistia – типичные рыбы с отдельными чертами амфибий; Panderichthyformes – всё ещё рыбы, но уже почти амфибии; Ichthyostegalia – уже амфибии, но всё ещё почти рыбы; стегоцефалы – уже совсем амфибии. Ныне известны многие роды и виды, выстраивающиеся в прекрасную цепочку: Tungsenia – Kenichthys – Eusthenopteron – Gogonasus – Tinirau – Platycephalichthys – Panderichthys – Tiktaalik – Elginerpeton и Obruchevichthys – Jakubsonia и Ventastega – Acanthostega и Sinostega – Ymeria – Ichthyostega – Hynerpeton – Tulerpeton —… Очевидно, что в реальности их было гораздо больше.

Так прогресс тканей риниофитов и их потомков дал нам ноги и руки с пальцами, лёгкие и хоаны, крестец и шею, разделил обоняние и якобсонов орган, лишил жабр и боковой линии, спинного и анального плавников, чешуи и верхних рёбер.

Поначалу выход на сушу, вероятно, даже не был полноценным выходом куда‐то, ведь границы воды и суши были очень абстрактными: за неимением нормальных корней не было нормальной почвы, а стало быть – и нормальных берегов. Границы водоёмов эфемерно менялись, песчаные косы намывались и размывались, в болотах и илистых манграх рыбы ползали, не ощущая точной грани жидкости, земли и воздуха. Растения становились всё более водонезависимыми, удалялись всё дальше от берегов, своими телами удобряли землю и создавали почву для новых и новых растений. И вот уже за линией прибрежных плаунов и папоротников поднялись новые деревья, которым вода была уже не столь критично необходима. Наступала эра голосеменных.

Ещё более продвинутые ноеггератиевые Noeggerathiales росли с середины карбона до перми. У них уже были полноценные листья с дихотомическим жилкованием: издали, плотно очерёдно расположенные на стебле, они напоминали всю ту же папоротниковую вайю, но были скорее аналогом листа саговников. У Russellites (Yuania) листья были с круглыми кончиками, у Noeggerathia – с острыми, у Charliea – с тройными, а у Tingia – с зубчатыми. Иногда листья Russellites снабжались шипами длиной до 11,5 см, что как бы намекает на существование листоядных животных. Часть ноеггератий были маленькими, а некоторые – древовидными. Спорангии собирались в спорофиллы, а те – в стробилы – вытянутые шишки на концах ветвей (шишки известны под своими именами Discinites, Tingiostachys, Tetraphyllostrobus и Noeggerathiaestrobus, они же Noeggerathiostrobus); шишки были довольно крупными – от 3 до 13 см, а у пермской Discinites baculiformis из Китая достигали более чем 30 см.

И тут протосеменные вплотную подобрались к созданию семени. Древнейшим примером служит Runcaria heinzelinii, росшая 385–387 млн. л. н., в живетском веке среднего девона Бельгии. Её большой вытянутый мегаспорангий с толстой оболочкой располагался в центре ажурной конструкции из завитых спиралью волокон, которая, в свою очередь, была прикрыта четырьмя широкими раздвоенными листьями. Это уже почти-почти завязь и будущее семя.

В конце фаменского века позднего девона уже существовали разные растения с семенами: Elkinsia polymorpha в Западной Вирджинии, Moresnetia zalesskyi и Samaropsis в Бельгии и Хакасии, Archaeosperma arnoldii в Пенсильвании, Xenotheca devonica в Англии, а позже – Glamorgania gayerii, Latisemenia longshania, Kerryia mattenii, Ruxtonia minuta, Genomosperma kidstonii, G. latens, Eurystoma angulare, E. trigona, Stamnostoma huttonense и многие другие. Их «шишки» ещё не были похожи на шишки, но были организованы по схожей схеме: дихотомические концевые веточки с расширениями, плотно окружающими мегаспорангии с очень крупными мегаспорами внутри (причём во время мейоза одна шла в ход, а три – в расход); на основе мегаспор формировались яйцеклетки. Оплодотворённая же яйцеклетка, окружённая оболочками – это и есть семя. Размер первых семян был уже вполне приличный – 4–7 мм. Иногда эти бокаловидные семена украшались длинными остями. Сами первые семенные растения имели простейшее дихотомическое ветвление и выглядели довольно невзрачно, чуть ли не как риниофиты.

От первых семенных растений эволюция рванула, как обычно, в разные стороны. Одна из сверхуспешных поначалу групп потомков – семенные папоротники Lyginopteridopsida (они же Lyginopteridophyta, Pteridospermae, или Pteridospermophyta, или Pteridospermatophyta), появившиеся в позднем девоне, процветавшие с карбона до конца юры и вымершие в начале мела. Их успех был связан с общим осушением климата в середине карбона, что сократило обилие плаунов и хвощей, тогда как размножение лигиноптеридопсид стало независимым от воды. В конце палеозоя и первой половине мезозоя местами это были главные растения. Не исключено даже, что их триумф долгое время не давал дороги покрытосеменным. Тем более удивительно, что вся группа полностью вымерла, не оставив ни одного потомка, причём ещё задолго до мел-палеогеновой катастрофы. Возможно, они не выдержали конкуренции с покрытосеменными, которые как раз в это время обрели расцвет; вероятно, дело в густых кронах и широких листьях цветковых, затенявших землю под собой. Показательно, что примерно в это же время обычные папоротники обрели особую теневыносливость – как уже говорилось, своровали гены неохрома у мхов; семенным же могло просто не повезти, они не напали на такой хитрый генетический ход, коий позволил бы им выживать под сенью новых хозяев планеты. С другой стороны, некоторые палеоботаники считают, что именно какие‐то семенные папоротники были предками голо- или покрытосеменных; с этой позиции они не вымерли, а просто эволюционировали.

Главная суть лигиноптеридопсид – папоротниковый облик, сочетающийся с переносимой ветром пыльцой и настоящими семенами. Как сплошь и рядом бывает в палеоботанике, все эти части тела обычно обнаруживаются отдельно и получают независимые названия; например, у одного и того же растения листья – Lepidopteris ottonis, его же мегаспорангии – Peltaspermum rotula, микроспорангии – Antevsia zeilleri, а пыльцевые зёрна – Cycadopites-Monosulcites-Chasmatosporites-Ricciisporites. К этому ещё могут добавляться свои имена для стеблей и корней.

Вайи лигиноптеридопсид внешне практически неотличимы от папоротниковых, даже завивались спиралью в молодости, так что для изолированных отпечатков ваий установить родство крайне проблематично. Вайи бывали очень и очень разными: Rhodea (он же Rhodeopteridium) с дихотомическими веточками без листовой пластинки; неоднократноперистые у Diplopteridium, Lyginopteris, Linopteris, Sphenopteris, Eusphenopteris и Barthelopteris germarii; переходные от неоднократно- к однократноперистым у Polycalyx laterale; однократноперистые у Rhacopteris и Glenopteris splendens, ветвисто-колючие у Eremopteris zamioides и похожие на листья ромашки у E. artemisiaefolia; с треугольными перышками у Adiantites и с круглыми у Cardiopteridium nanum; узкие длинные листья, похожие на папоротник «олений рог» – парные у Furcula granulifera и пальчаторассечённые у Megalopteris; пальчатоперистые – где отдельные листья были перистыми у Scoresbya pinnata, зубчатыми у S. dentata или цельнокрайними у Sagenopteris; вытянуто-ланцетовидные цельнокрайние листья – бесчерешковые у Peltaspermopsis polyspermis и с настоящим черешком у Mexiglossa, Gangamopteris и Glossopteris (до 12 см у антарктического G. schopfi из пермского периода – хорошо было в перми в Антарктиде!), а также копьевидные цельнокрайние у Surangephyllum. Вайи Callipteris могли вырастать до 80 см, а у крупных видов Medullosa – до трёх метров.

Одна из особенностей семенных папоротников – мелкие желёзкообразные выросты на поверхности самых разных частей тела, например, у Microspermopteris aphyllum, Lagenostoma lomaxii и Lyginorachis. У карбоновой французской Blanzyopteris praedentata сильноветвящиеся лазящие ветви были покрыты волосками и секреторными клетками для склеивания ног насекомых, чтоб не повадно было шастать; на концах же ветвей имелись присоски для цепляния за другие древовидные папоротники; получается, бланзиоптерис другим по себе ползать не давал, а сам по другим ползал: двойные стандарты были в ходу уже в карбоне.

Первичная ксилема лигиноптеридопсид на срезах стеблей могла располагаться весьма красиво: кругом (Schopfiastrum decussatum и Heterangium americanum), треугольником (Calamopitys americana), многоугольником (Diichnia kentuckiensis, Microspermopteris aphyllum), полоской (Lyginorachis), пунктирной полоской (Periastron), в виде карикатурной косточки (Stenokoleos), Y-образно (Buteoxylon gordonianum, Tristichia), крестом (Tetrastichia bupatides). Главное же: у лигиноптеридопсид была широкая вторичная древесина. У некоторых, росших в сезонных условиях, образовывались даже подобия годовых колец; о сезонности же говорит и листопадность некоторых семенных папоротников (например, Dicroidium). Иногда ствол был покрыт и воздушными корнями. В земле же растение держалось нормальными полноценными корнями, также со вторичной ксилемой.

Самое же главное – независимость размножения от воды, переносимая по воздуху пыльца и настоящие большие семена, покрытые специальной оболочкой. Среди лигиноптеридопсид можно проследить все переходы от спорангиев к пыльцевым органам, завязям и семенам.

Для начала спорангии собрались в синангии (это обычное дело и у стандартных папоротников), которые выглядели как помеси жёлудя и цветочка. Располагались они во множестве на нижней стороне листа (у Callandrium callistophytoides), верхней стороне (Glossopteris); вдоль веточек – парами (Paracalathiops stachei), очерёдно поштучно (Feraxotheca culcitaus) или очерёдно по три синангия (Caytonanthus), или очерёдно, но сразу густыми пучками от 4 до 12 синангиев на каждой вторичной веточке (Antevsia zeilleri); плотно расположенными на стволе «звёздочками» по шесть синангиев (Permotheca); дихотомическими пучками на концах веточек (Zimmermannitheca cupulaeformis и Simplotheca silesiaca, у которой микроспорангии очень похожи на какао). Иногда пыльцевые органы выглядели как очерёдно-расположенные листья с подвешенными снизу кеглями (Pteruchus), у иных были похожи на большие помеси шишки с подсолнухом (Schuetzia anomala). В более продвинутой версии микроспорангии могли быть собраны в длинные трубочки вокруг центральной полости (немногочисленные у Codonotheca caduca и Aulacotheca и обильные у Whittleseya elegans), либо в очень большие лампо-грибообразные пыльцевые органы (у Potoniea illinoiensis). Иные варианты – колбообразные спорангии у Halletheca reticulata, Schopfitheca boulayoides и Idanothekion glandulosum, похожие на огурцы у Murielatheca delicata, на баклажаны или инжир у Saharatheca lobata и рифлёно-дольчатые у Stewartiotheca warrenae и Bernaultia formosa. Все эти варианты логично следуют один из другого, представляя разные степени срастания отдельных спорангиев.

Мегаспорангии были окружены специальной оболочкой купулой; для звания настоящей шишки-стробилы купуле не хватало плотных чешуй снаружи. Мегаспорангии могли выглядеть как свёрнутый колбочкой лист с парой завязей внутри (ориентированных вверх у Gnetopsis и вниз у Autunia conferta) или зонтик-грибок с подвешенными снизу семязачатками (Peltaspermum). Иногда они располагались на стебле очерёдно (Peltaspermum; Ktalenia circularis, по два семени в купуле), многочисленными последовательными парами супротивно (у Caytonia по три семени в купуле; у Umkomasia asiatica по одному или два семени в купуле), на кончиках очерёдно-расположенных дихотомических веточек (Petriellaea triangulata), единой парой на конце ветви (Polycalyx laterale) или по пять «колбочек» на конце ветви (Umkomasia uniramia). В версии глоссоптериевых это был отросток-недошишка со множеством завязей на верхней стороне, отходивший от центральной жилки в середине верха листа (один маленький у Ottokaria и большой у Lanceolatus lerouxides, пара или несколько пар у Lidgettonia, шесть у Partha belmontensis и Denkania indica) или от основания черешка (Austroglossa walkomii); в самой мощной версии получалась уплощённая языкообразная «недошишка-лепёшка», отходившая в месте ответвления черешка листа от стебля и усеянная по верхней стороне макроспорами-завязями-семенами (Dictyopteridium).

Оболочки семязачатков могли быть довольно толстыми: внешняя купула, сросшаяся из окружающего листа с желёзками, более глубокий интегумент из сросшихся стерильных семязачатков и самый внутренний нуцеллус – стенка главного семязачатка; всё это могло быть довольно питательным. На верхушке семязачатка имелась пыльцевая камера, в которой на некоторых отпечатках сохранилась прорастающая пыльца; возможно, для окончательного развития микроспор тут имелась сахаристая жидкость. Заодно это наводит на мысль о повышенной питательности семян, что могло быть важным для наших предков. Удивительным образом, зародыши в семенах обнаруживаются очень редко; видимо, их формирование происходило лишь после падения семени на землю, как это происходит у гинкго; из‐за этого даже предлагалось называть семенные папоротники, саговники и гинкго не семенными, а семязачатковыми.

Размеры семян бывали очень разными и иногда весьма большими: от менее сантиметра у Pachytesta pusilla до полутора сантиметров у Eremopteris zamioides, трёх у Trigonocarpus, четырёх у Alethopteris norinii и одиннадцати у Pachytesta gigantea. Форма могла быть самой банальной овальной (у Pachytesta stewartii и Polypterospermum renaultii), приострённой на одном конце (Hexapterospermum delevoryii) или в форме сильно вытянутого цилиндра (Polypterospermum stephanense); вытянутые семена могли быть трёхгранными в сечении (Petriellaea triangulata). Количество семян в «плоде» могло превосходить сотню (у Gladiopomum dutoitoides и Plumsteadia semnes).

Семенные папоротники бывали и лианами (Pseudomariopteris busquetii, Blanzyopteris praedentata и Callistophyton), и кустарниками (Dictyopteridium), и настоящими деревьями разного размера (Eremopteris – всего 20–30 см высотой, Medullosa – от 2 до 48 см в диаметре и 5 м высотой, Alethopteris и Caytonia – 6 м, Sagenopteris elliptica-Hermanophyton – до 12 см в диаметре и 10 м высотой, Dicroidium-Jeffersonioxylon – до 61 см в диаметре и 30 м высотой, Glossopteris – до 80 см в диаметре и 30 м высотой). Большинство были максимально похожи на папоротники, но некоторые издали можно было бы спутать с араукариями или даже лаврами. Они росли как на болотах, так и в сравнительно сухих местах, и на возвышенностях. Их разнообразие очень велико и укладывается как минимум в четыре порядка, а некоторые выделяют и одиннадцать. В умеренном варианте можно назвать шесть чисто палеозойских порядков – Buteoxylonales, Lyginopteridales, Calamopityales, Callistophytales, Medullosales и Glossopteridales – и ещё четыре мезозойских – Peltaspermales, Petriellales, Corystospermales и Caytoniales. Особенно значимы для экосистем позднего палеозоя были продвинутые глоссоптериевые: в некоторых местонахождениях они составляют до 80 % всех растений. В триасовой Гондване (включая Антарктиду) преобладали кусты и низкие деревья Dicroidium. Некоторые формы оказались невероятно живучими: Pachypteris появился ещё в начале триаса, процветал в юре и дожил до мела, причём практически на всех материках; Sagenopteris также рос с середины триаса до мела по всей планете – от Гренландии и Аляски до Южной Америки и Антарктиды.

Pachytesta gigantea (с семечком)

Думается, роль семенных папоротников в нашей эволюции сильно недооценена, поскольку им нет современных аналогов. А ведь это была совершенно особая и крайне разнообразная группа растений. Лигиноптеридопсиды были одними из первых густоветвящихся растений и могли быть отличным укрытием для мелких млекопитающих. Одновременно, они были весьма обильны семенами, часто очень крупными, так что могли питать наших пращуров в дремучие доплодовые времена. По этим двум важнейшим параметрам – уютности крон и размерам семян – лигиноптеридопсиды выгодно отличались от своих главных конкурентов – голосеменных.

* * *

Самая глобальная смена флоры происходила в карбоне. Весь период материки съезжались и в итоге таки съехались в Пангею, а климат закономерно холодал: пики оледенения случались в конце турнейского века, второй половине визейского, середине серпуховского, самые ужасные четыре ледниковья – с башкирского по конец московского века. В центральных областях Пангеи одновременно становилось очень сухо, и для плаунов, хвощей и папоротников там было совсем неуютно. Независимые же в размножении от воды семенные папоротники и голосеменные стремительно захватили планету.

Климат становился не просто холоднее, возрастала зональность. В разных областях флоры сильно отличались. Девонский облик продолжал преобладать в тропиках – Северной Америке, Европе, Китае и Индокитае: там преобладали леса «по колено в воде» из древовидных плаунов лепидодендронов, хвощей каламитов и древовидных же папоротников, оплетённых плаунами-лианами. Низ таких растений находился под водой, а в воздух возносились лишь спороносные колоски. В их строении очевидны характерные тропические черты: стволы толстые и высокие, многолетние, с поперечными диафрагмами, свидетельствующими об очень быстром росте; древесина слабая, кора толстая, сезонных колец нет, развиты воздухоносные полости для жизни в полупогруженном в воду состоянии; листья широкие, сильнорассечённые, густые. Как и в любых тропиках, флоры эти были очень богаты видами.

Окраины экваториального пояса имели свои особенности. На западе в обширной Еврамерике аридизация и похолодание сказывались сильнее, так что заболоченные леса преобладали тут лишь в первой половине периода. Зато именно тогда и тут – в Донбассе, Руре, Сааре, Силезии и Пенсильвании – образовались колоссальные толщи каменного угля, давшие название всему периоду.

На востоке экваториальной зоны вытянутая Катазия и продолжавшая её узкая дуга островов охватывали море Палеотетис, отчего, во‐первых, она была богата эндемиками, а во‐вторых, тёплый влажный климат там держался дольше, что растянуло углеобразование до пермского периода.

На холодном севере флоры были совсем иными. Огромная Ангарская область – Приуралье, Казахстан, Монголия и Сибирь – в первой половине карбона были покрыты сюрреалистичными лесами из плаунов томиодендронов, то есть уходящими за горизонты двухметровыми столбами без веток. После их место заняла кордаитовая тайга. Древесина хвойных кордаитов имеет чёткие сезонные кольца – явное свидетельство сезонности климата.

В ледниковые периоды печальнее всего смотрелась Гондвана из объединённых Южной Америки, Африки, Индии, Антарктиды и Австралии – бесконечная тундра, покрытая невысокими кустарниками.

Каков бы ни был климат, сосудистые растения научились производить лигнин – сложный полимер, укрепляющий клеточные стенки. Особенно много его было, конечно, в деревьях. Только вот бактерии и грибы ещё не умели разлагать лигнин до чего‐то более простого, отчего поваленные деревья, да ещё и в прохладных стоячих водоёмах, накапливались немеряными слоями: четверть всего угля на планете образовалось именно в карбоне. Косвенным следствием этого стало относительное увеличение кислорода в атмосфере, что позволило членистоногим вырасти до гигантских размеров, а насекомым даже обрести крылья и взлететь. Всем нравятся гигантские каменноугольные многоножки Arthropleura armata и стрекозы Meganeura, благо они давно вымерли, и любить их можно издалека, за триста миллионов лет.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА МАЛЕНЬКИХ СОЗДАНИЙ

Когда лигнин всё ж таки разлагается, получаются более простые летучие вещества: бензальдегид, ванилин, гексаналь и толуол, а они пахнут – миндалём, ванилью, травой и сладковато-терпко, соответственно. Между делом получается желтоватый цвет, характерный для гниющей древесины. Всё то же самое происходит и с бумагой. Именно этот запах старых книг и характерный цвет древних манускриптов так ценят ностальгирующие по тем светлым временам, когда не было поработившей нас электроники.

Предпоследний период палеозоя оказался ключевым и для нашей эволюции. В самом начале карбона наши предки стали совсем-совсем настоящими амфибиями. Стегоцефалы семейства Whatcheeriidae в лице Pederpes finneyae, Whatcheeria deltae и прочих их родственников активно прощались с рыбьим прошлым. Их лапки уже не были плавниками или недолапками; особенно заметен был прогресс в строении ног; окончательно установилась пятипалость. Судя по следам на тине, эти существа бодро шлёпали посуху, а не плавали в воде. Более того, некоторые их особенности выглядят выигрышно даже на фоне современных саламандр и лягушек. В частности, черепа педерпеса и ватчеерии сжаты с боков, что намекает на дыхание с помощью рёбер (как у рептилий), а не дна ротовой полости (как у современных амфибий с их редуцированными рёбрами). Рёбра были широкими, мощными. Судя по стадиям формирования костей, ватчеерия росла тоже не как амфибия, а скорее как рептилия – быстро в детстве и очень медленно во взрослом виде.

О РОДСТВЕННИКАХ

Существует досадная проблема: между позднедевонскими и среднекарбоновыми местонахождениями в нашей родословной имеется так называемый «пробел Ромера» длиной в тридцать миллионов лет. Именно раннекарбоновые амфибии-стегоцефалы покамест известны крайне плохо; их облик и качества приходится реконструировать большей частью по их предкам и потомкам. Правда, есть следы ног и даже несколько костей из канадского Хортон Блюффа, шотландского Дамбартона и нескольких других местонахождений, но пока их обидно мало для такого важного момента; и даже с этими находками амфибии первых десяти миллионов лет карбона абсолютно неизвестны.

Понятно, что сразу начали возникать и специализированные формы типа полутораметрового Greererpeton burkemorani и двухметрового Crassigyrinus scoticus, которые не захотели осваивать сушу и быстро вернулись обратно в воду.

Вторая половина карбона ознаменовалась бурным всплеском разнообразия амфибий и появлением амниот. Тут эволюция растений и позвоночных животных шла удивительно параллельно: и у тех, и у других возникали приспособления к экономии воды. Как среди плаунов и папоротников много раз возникали варианты семени, так и среди амфибий – варианты яйца; правда, растения шли с большим опережением, так как именно они создавали ту среду, в которую после заселялись животные. Например, Casineria kiddi и Westlothiana lizziae были настолько же почти-рептилиями, как протосеменные папоротники – почти-семенными. А в середине карбона – 312–315 млн. л. н. – Hylonomus lyelli и чуть более поздние Paleothyris acadiana, Brouffia orientalis и Cephalerpeton ventriarmatum уже без особых оговорок могут быть названы рептилиями. В конце же периода рептилии надёжно разделились на все основные группы: Desmatodon hollandi представлял анапсид Anapsida (он же парарептилии Parareptilia, по совместительству предки черепах), Petrolacosaurus kansensis – диапсид Diapsida (они же зауропсиды Sauropsida, или настоящие пресмыкающиеся Eureptilia), а Archaeothyris florensis оказался первым синапсидом Synapsida (они же зверообразные Theromorpha, то есть предки млекопитающих).

В процессе «рептилизации» было сделано великое изобретение – яйцо. С этого момента позвоночные разделились на анамний и амниот. Анамнии имеют внешнее оплодотворение, откладывают водопроницаемую икру, уязвимую для высыхания, и не имеют амниона, а амниоты имеют внутреннее оплодотворение и откладывают водонепроницаемые яйца со скорлупой снаружи и амнионом внутри. А амнион – это чудесная дополнительная оболочка, содержащая зародыша в уютной амниотической жидкости, то есть в личном индивидуальном бассейне. Скорлупа же, хотя и проницаема для воды, прочна механически. Получается двойная защита: яйцо можно положить куда угодно – и ничего с ним не сделается. Заодно и метаморфоз может проходить прямо в яйце, так, чтобы вылуплялся не безногий головастик с жабрами, а нормальный ящерок, отличающийся от взрослого только размерами. Теперь можно не откладывать сотни икринок в надежде, что хоть пара потомков выживет, яиц может быть всего несколько, и даже не обязательно следить и ухаживать за ними. Крайне показательно, что забота о потомстве гораздо чаще встречается у амфибий, чем у рептилий – с яйцом никакая забота не нужна, яйцо само по себе является заботой.

Дополнительным усовершенствованием стала водонепроницаемая, лишённая желёз кожа, покрытая чешуёй. Правда, её обрели далеко не все рептилии. Те, что сохранили почти-амфибийную кожу с обилием желёз, в будущем стали млекопитающими, у которых на основе этих желёз возникли волосы, вибриссы, запаховые, сальные, потовые и молочные железы.

Аналогии семенных растений и амниот радуют своей стройностью: специальные оболочки зародышей и особые покровы взрослых дают одинаковые плюсы и травкам, и зверушкам.

Показательно, что от раннекарбоновых стегоцефалов до позднекарбоновых рептилий размеры тела вроде бы в среднем уменьшались. Первые амфибии были крупными хищниками, ловившими рыбу и очень больших членистоногих, но на протяжении каменноугольного периода появилась масса мелких амфибий, да и первые рептилии были размером с обычную ящерицу. Они явно переходили на мелких насекомых, благо таковые именно в это время появлялись в промышленных количествах. А насекомые расцвели, поскольку новые растения создали новые обильные экологические ниши; возникли и бурно эволюционировали крылатые насекомые. Новые отряды подёнок, стрекоз и тараканов разлетались и расползались всё дальше от берегов. Питание насекомыми давало дополнительный повод удаляться от воды.

Так причины и следствия, переплетаясь, тянули нас не просто на сушу, а на материковые просторы, делая рептилиями.

Кордаиты по всем параметрам – наиболее вероятные предки нынешних хвойных или, по крайней мере, ближайшие родственники этих предков. Среди прочих кандидатов особенно выделяется раннепермский китайский Shanxioxylon sinense – кордаит с хвоей, шишками и плоскими крылатыми семенами, максимально похожий на хвойное дерево (его же корни – Amyelon taiyuanense, мужские шишки Cathayanthus ramentrarus, пыльца Florinites, женские шишки Cathayanthus sinensis, семена Cardiocarpus samaratus).

Некоторые ископаемые группы, существовавшие с позднего карбона до мела, иногда выделяются в собственные классы, а часть вообще имеет неопределённое систематическое положение: Vojnovskyales, Gigantopteridales, Iraniales, Pentoxylales, Dirhopalostachyaceae, Czekanowskiales и Hermanophytales.

С позднего карбона до ранней перми в Европе, Африке и обеих Америках там и сям росли войновскиевые Vojnovskyales. Войновскиевые прекрасны своими ромбовидными листьями с параллельным жилкованием, а также обоеполыми шишками, что весьма необычно для голосеменных. Шишки у печорской Vojnovskya paradoxa очень похожи на щетинистые ромашки, у Paravojnovskya (она же Gaussia) – на клевер, у Scirostrobus pterocerum (он же Pholidophyllum) – на опахало с подвешенными снизу семенами, а у североамериканской Sergeia neuburgii – неожиданно! – на шишки. Войновскиевые очень своеобразны, а оттого разными ботаниками относились к самым разным группам: кто‐то считает их ближайшими родственниками протосеменных ноеггератиевых, по строению семязачатков они похожи на кордаиты, а некоторые даже прочат их в предки покрытосеменных.

Ещё одна из загадочных пермских азиатско-североамериканских групп – гигантоптериды Gigantopteridales (они же Gigantonomiales). Иногда их включают в семенные папоротники, а иногда считают предками беннеттитов, кейтониевых и цветковых. Из названия ясно, что гигантоптериды известны в основном по огромным – до полуметра – листьям, иногда похожих на помесь папоротника с малиной, иногда лентовидных, а иногда даже дихотомических, но весьма продвинутых, с сетчатым жилкованием. Мужские микроспорофиллы были похожи на серёжки у Jiaochengia lagrelii или располагались по краю листа у Gigantopteris dictyophylloides, Gigantonoclea guizhouensis и G. hallei, а семена формировались на концах боковых второстепенных жилок по краю листа у Gigantonoclea и Gigantonomia fukienensis, в чём они совпадали с пермским китайским саговником Eophyllogonium cathayense. Некоторые – Vasovinea tianii и Gigantopteris nicotianaefolia – имели цеплятельные веточки с обильными крючочками для ползания по другим растениям.

Ираниевые Iraniales – Irania hermaphroditica (она же Schweitzeria (Irania) hermaphroditica) – в позднем триасе Ирана имели обоеполые стробилы, на основании коих находились длинные мужские шишечки-серёжки как у ольхи, а далее продолжалась ось с кистью двустворчатых женских недошишечек, в коих развивались крылатые семена.

Pentoxylales – низкие кустарники, в юре и мелу покрывавшие поймы рек в Индии, Австралии, Новой Зеландии и Антарктиде. Особенно чудны их стебли: у Pentoxylon в стволе было пять или шесть самостоятельных древесин, каждая со своими концентрическими годовыми кольцами. Судя по кольцам, чаще они росли 5–6 лет, иногда до 16‐ти. Узкие и длинные – до 20 см – листья Taeniopteris (они же Nipaniophyllum) были приближены к состоянию хвои, но имели центральное ребро с расходящимися поперечными жилками, чем одновременно напоминали вайи папоротников. На таких листьях позднего мела Индии обнаружены галлы насекомых: паразиты выделяли гормоны, стимулирующие рост тканей листа, получалась опухоль, которой и питались насекомые. Пыльцевые органы пентоксиловых выглядели как растрёпанный хохолок тонких спорофиллов со множеством спорангиев, растущий на коротком толстом черешке. Женские шишки Carnoconites были похожи на шишки – у C. llambiasii, но иногда – у C. compactus – на цветную капусту, покрытую чешуёй, с парой-тройкой десятков «орешков» внутри. Порой такие шишки собирались в грозди. Пентоксиловые по разным параметрам напоминают и глоссоптериевые, и беннеттитовые, и саговники, и гинкго, и гнетовые, и цветковые.

Dirhopalostachyaceae в лице Dirhopalostachys rostrata на границе юры и мела в Сибири имели стробилы-серёжки из рядов сдвоенных листочков-«цветочков» с одним семенем внутри, чем напоминают ираний, саговники Beania, меловые цветковые Trochodendrocarpus (разница только в том, что у троходендрокарпуса семян много) и примитивнейший современный китайский лютик Kingdonia uniflora.

Чекановскиевые Czekanowskiales (они же Leptostrobales) росли в умеренном климате Северного полушария с позднего триаса по мел. У этих потенциальных родственников гинкго листья дихотомически расходились от общего черешка и имели вид очень длинных узких перьев у Phoenicopsis angustifolia или даже иголок у Czekanowskia microphylla и других родственных видов. В принципе, у гинкго листья устроены так же, только лопасти широкие, а разрез между ними один и неглубокий. Мегастробилы – женские шишки (они имеют собственное название Leptostrobus) – состояли из двух створок с пятью семенами по краю; внешне такая шишка была похожа не то на устрицу, не то на пасть триффида, а ещё – на такие же двустворчатые недошишки ираний и диропалостахисов. У вида L. cancer они достигали длины 15 см. Некоторые ботаники даже видят в этой конструкции прообраз цветка. Мужские стробилы толком не известны, предполагается, что это Ixostrobus – кисти-серёжки четырёхгнёздых синангиев, но они могли принадлежать хвойному Desmiophyllum.

Hermanophytales, росшие с конца юрского по конец мелового периода в Северной Америке и Европе, – самая загадочная группа голосеменных, родство коей до сих пор непонятно. Hermanophyton известен только по стволам (например, H. glismannii, H. owensii и H. taylorii). Древесина на поперечном срезе имела вид десяти-пятнадцатилепесткового цветка или долек апельсина: участки вторичной ксилемы были разделены узкими полосами первичной; в некоторых местах дольки вторичной ксилемы соединялись диагональными мостиками-анастомозами. Снаружи эта красота была закрыта толстой корой. Германофитоны были деревьями или, вероятнее, лианами толщиной до 40 см и длиной до 18 м и больше; самый большой известный образец имеет длину 10 м при диаметре в 12 см – такой стебель вряд ли смог бы стоять самостоятельно. Они чрезвычайно редко ветвились. Ствол был покрыт мелкими листьями, но от них сохранились только основания черешков.

Цикадовые Cycadopsida (они же Cycadophyta) – рудимент мезозойских голосеменных, радующий нас своей первобытностью. Они делятся на два порядка – полностью ископаемых беннеттитовых Bennettitales и здравствующих поныне саговников Cycadales. При этом саговники появились раньше – ещё в середине карбона, тогда как беннеттитовые существовали только в мезозое.

Внешне саговники похожи на древовидные папоротники или пальмы с коротким толстым стволом. Неспроста название «Cycas» происходит от греческого «Kykas» – «пальма». Иногда ствол бывает лежачим, клубневидным или вовсе подземным, образующим вместе с толстым корнем стеблекорень. Два вида замий – паразитная Zamia poeppigiana и ложнопаразитная Z. pseudoparasitica – могут быть эпифитами, хотя обычно и они растут в почве. Размеры саговников обычно средние, но есть и крайние варианты: замия карликовая Z. pygmaea обычно имеет высоту около 25 см и диаметр 2 см с листьями в 5–6 см, тогда как родственная замия ложнопаразитная Z. pseudoparasitica имеет очень короткий ствол, зато листья до 3 м и корни до 15 м, у Encephalartos листья достигают 5–6 м, Macrozamia в редкостных рекордных случаях вымахивает до 18 м высотой и 1 м в диаметре, а отдельные экземпляры Lepidozamia hopei – до 18–20 м и толщины 50 см. Если ствол саговника вырастает до приличной длины, видна его поперечная сегментированность. Чаще ствол одиночен и не ветвится, но часто у основания растут «детки», а у некоторых видов стебель двоится. Несмотря на большую толщину стебля – до 1,5 м – проводящая древесина очень тонкая, иногда всего 0,2–0,5 мм, она редко образует кольца; почти весь объём ствола составляют кора снаружи и сердцевина внутри, причём кора может быть вдвое толще сердцевины.

Cycadales

БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ

Кубинский Microcycas calocoma вырастает до 10–12 м при толщине в 30–60 см – очень немало для саговников. При этом название значит «маленький саговник». Ошибка случилась, так как первый известный экземпляр был молодым и скромным, а потом как вырос, тут‐то все и поняли, как сильно ошиблись. Но было поздно, название писано пером, его не вырубишь топором, в отличие от самого саговника.

Корень саговников стержневой, обычно довольно длинный. У некоторых саговников корни контрактильные – сокращающиеся и втягивающие ствол под рыхлую почву. В нижней части ствола могут снизу вверх расти придаточные дихотомические корни-кораллоиды, образующие клубеньки и снабжённые симбионтами – цианобактериями и азотфиксирующими бактериями и микоризными грибами.

Листья саговников морфологически почти идентичны перистым папоротниковым вайям: молодые у многих подзавиты спиральками, а листовая пластинка иногда расползается на черешок. У Stangeria eriopus даже жилкование типично папоротниковое и крайне архаичное – одна срединная жилка, от которой в стороны расходятся маленькие; из такого варианта обособлением сегментов возникли пёрышки с параллельным жилкованием, типичные для большинства саговников. Пёрышки листьев бывают достаточно разнообразными по размеру и форме, например, у Cycas они узкие и длинные, у Stangeria – широкие и длинные, а у Bowenia – короткие и широкие. Листья саговников функционируют до 3–10 лет; Zamia floridana – единственный вид, ежегодно сбрасывающий листья. Листьев на растении может быть совсем немного: у Stangeria eriopus – всего один-два, у Zamia pygmaea обычно от одного до четырёх, зато у Macrozamia moorei – до 150. Кроме обычных листьев, у саговников есть редуцированные чешуевидные катафиллы, придающие их макушке колюче-ёжистый вид. Листья жёсткие, с мощной кутикулой и заглублёнными устьицами для экономии воды, отчего саговники легко выживают в достаточно сухих местах типа саванны, хотя в совсем уж гиблых пустынях всё же не растут. Любопытно, что исходно такая засухоустойчивость, вероятно, возникла из‐за несовершенства проводящей системы стебля и лишь после дала возможность расти в безводных местностях..

Саговники двудомны, то есть мужские и женские шишки растут на разных растениях. Микро- и мегаспорангии собраны на чешуях-спорофиллах, которые, в свою очередь, образуют стробилы – шишки. И мужские, и женские шишки саговников большие, иногда огромные, рекордные для голосеменных: у Lepidozamia peroffskyana мегастробилы вырастают до 80 см длины и 30 кг весом, у Encephalartos transvenosus – 80 см и 50 кг, у Microcycas calocoma – до 95 см и 9,5 кг, у Encephalartos caffer и Lepidozamia peroffskyana – до 1 м и 45–50 кг; микростробилы у Microcycas calocoma бывают до 90 см длиной, а у Encephalartos woodii – больше метра. Впрочем, у Zamia pygmaea и мужские, и женские шишки достигают всего 2 см и весят 30 г. Шишки часто жёлтые или оранжевые, иногда серебристые. Обычно они располагаются на самой верхушке ствола, в центре венца листьев, иногда поодиночке, иногда группами; у Macrozamia moorei на одном растении может быть от 15 до 107 микростробилов. Снаружи стробилы покрыты мощными чешуями, придающими им особенно-первобытный облик; у Zamia чешуи шестиугольные, у Ceratozamia – двурогие и очень колючие; у саговников Cycas женские мегаспорофиллы максимально листоподобны и не прикрыты жёсткими чешуями, выглядят как длинные фестончатые языки или ложки с прикреплёнными по краям семязачатками, отчего мегастробилы растрёпаны и минимально похожи на шишки. Двуслойная оболочка мегаспоры сильно похожа на таковую папоротников и выглядит как приспособление для переноса ветром, хотя семязачатки саговников, конечно, никуда не улетают, кроме как строго вниз, согласно силе тяжести.

В семязачатке ядро мегаспоры многократно делится, причём поначалу без формирования клеточных стенок, так что получается суперклетка с множеством ядер – до тысячи у Dioon, потом эта масса всё же дифференцируется на клетки, так что гаметофит получается приличного размера – не меньше, чем у самых выдающихся папоротников. Это обилие клеток за счёт клеток нуцеллуса и даже внутреннего слоя интегумента накапливает крахмал, жирные масла и белки и становится первичным эндоспермом. Если взять гаплоидную ткань саговникового гаметофита и поместить на свет в благоприятные условия, она зеленеет, начинает прорастать и даже формирует корни, стеблевые почки и даже подобие эмбрионов, то есть ведёт себя крайне архаично. Среди клеток гаметофита обособляются архегонии, а в них – огромные яйцеклетки, которые у Microcycas calocoma достигают 6 мм, с ядром размером в 0,5 мм.

Оболочки микроспорангиев саговников, как и у мегаспорангиев, максимально схожи с папоротниковыми. Внутри микростробилов температура чудесным образом повышается сравнительно с температурой окружающей среды. Пыльцы огромное количество: у энцефаляртоса в микростробиле 404 микроспорофилла, на каждом из коих 618 микроспорангиев, каждый из которых даёт 26000 микроспор – всего шесть с половиной миллиардов спор! Пыльца, конечно, обычно переносится ветром, но иногда и насекомыми – жуками-долгоносиками; это уже прогрессивная особенность. Пыльцу саговников насекомые ели уже в триасе: в мужских шишках Delemaya spinulosa обнаружены копролиты, состоящие целиком из пыльцы. Для более успешного насекомоопыления шишки не только ярко окрашены, но и сильно пахнут. Пыльца попадает на верхушку семязачатка, где приклеивается на капельку липкой жидкости, коя, подсыхая, втягивает пыльцу через микропиле в пыльцевую камеру и заодно заклеивает микропиле. Мужской гаметофит внутри оболочки состоит поначалу всего из трёх клеток; из одной из них образуется обычно всего два сперматозоида, у Ceratozamia – четыре, у Microcycas – 16–22. Сперматозоиды саговников рекордно-гигантские: у Zamia roezlii достигают 0,4 мм и видны глазом. Особая крайне примитивная особенность саговников (кстати, роднящая их с папоротниками и гинкго) – многожгутиковость сперматозоидов, причём жгутиков около 20 тысяч! Правда, плыть им остаётся совсем недалеко – от пыльцевой камеры до яйцеклетки.

Оплодотворение и развитие семени происходит только спустя полгода после опыления. Семена саговников большие – от 5–7 мм до 5–8 см, бурые, красные, оранжевые или жёлтые, привлекающие животных, которые их поедают, а заодно распространяют. Чтобы совместить эти противоречащие друг другу процессы, внешняя оболочка – саркотеста – сочная и съедобная, а следующая – склеротеста из толстостенных клеток – часто ядовита. Семена саговников едят медведи и пекари, грызуны и летучие лисицы, слоны и обезьяны.

О РОДСТВЕННИКАХ

Взаимосвязи в природе бывают хитры: в Африке во время расцвета браконьерства почти исчезли леопарды, отчего расплодились павианы, которые массово съедали семена саговников и привели многие виды энцефаляртосов на грань исчезновения. Охрана леопардов во второй половине XX века увеличила численность саговников. В Гондурасе почти исчез Dioon mejaei, только тут уже – из‐за поедания его семян другой обезьяной – Homo sapiens.

Несмотря на ядовитость, семена многих саговников широко используются в пищу, например, племенами Кералы и Ассама. Яд вымывают водой пять раз, причём первый отстой смертелен для птиц и копытных зверей. А семена Cycas media вообще служили главной пищей многих аборигенов северной и северо-восточной Австралии. Ели сердцевину саговников и бушмены в Южной Африке, и японцы. Даже название одного из родов – Encephalartos – происходит от греческих слов «enkephalos» – «мозг» и «artos» – «хлеб», а название «саговник» отсылает к саго – муке из крахмалистой сердцевины. Ядовитость семян саговников возникла явно давно и неспроста. Видимо, наши мезозойские предки вместе с другими любителями крахмала регулярно ковырялись в саговниковых шишках. Неспроста грызущие адаптации многобугорчатых появились ещё во второй половине юрского периода, когда крупных плодов цветковых ещё не было.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

На острове Гуам в Микронезии распространена эндемичная нейродегенеративная болезнь литико-бодиг. Выражается она в массе симптомов – параличах и постоянной неуёмной дрожи, мускульной атрофии и слепоте, деменции и потере речи, а также многих прочих. Причина болезни до конца не ясна, но одна из самых вероятных гипотез – отравление семенами местного саговника Cycas micronesica. Возможно даже, дело не в поедании лепёшек из муки, сделанной из семян саговника, – из неё‐то яды вымывают, а в блюдах из летучих лисиц Pteropus mariannus, которые едят семена саговников и накапливают яд в своём жире, – вот его‐то аборигены никак не нейтрализуют.

Использовались саговники и как лекарственные растения по самым разным показаниям: при язвах и опухолях, как болеутоляющее и рвотное, при укусах ядовитых насекомых и змей. Только вот медицинские эксперименты на мышах показали, что сок из семян саговника завитого Cycas circinalis, конечно, залечивает кожные язвы, только ещё вызывает опухоли печени и почек. Народная медицина – она такая.

К моменту опадения семени зародыш крайне слабо развит; часто и у саговников, и у гинкго семязачатки опадают на землю вовсе неоплодотворёнными, но с пыльцой внутри, за отверстием-микропиле. Получается, что вроде бы «семена», расположенные на растении, на самом деле пока ещё вовсе не семена, а только семязачатки. Таким образом, саговники и гинкго – «яйцекладущие», а не «живородящие» семенные растения. После оплодотворения первые деления касаются только ядер, а клеточные стенки внутри зародыша начинают образовываться, только когда ядер становится около тысячи; зародыш питается первичным эндоспермом. Процесс идёт не торопясь, так что у Macrozamia riedlei до прорастания зародыша из семени дело идёт больше года, а у Dioon edule – все два. При этом, у саговников нет периода покоя, зародыш начинает развиваться сразу после оплодотворения. Это не очень здорово, так как окружающая среда в этот момент может оказаться не самой благостной. Из-за этого саговники чувствуют себя хорошо исключительно в тропиках, где условия достаточно стабильны. У хвойных появился период покоя, отчего они стали устойчивее к ужасам и превратностям мироздания и смогли жить на северах.

БОТАНИЧЕСКИЕ РЕДКОСТИ

Некоторые саговники узкоэндемичны и редки: известно всего 250 экземпляров кубинской Zamia pygmaea и 50–249 кубинского же Microcycas calocoma!

Ископаемые саговники ничем принципиально не отличались от современных, кроме того, что у позднекарбоновых представителей типа Phasmatocycas (они же Taeniopteris и Spermopteris) не было шишек, а семязачатки располагались в два ряда на черешке листа; впрочем, очень похожее строение мы видим и у современных Cycas. Интересно, что на макростробиле фасматоцикаса между семязачатками располагались некие желёзки, возможно, нужные для привлечения насекомых и отражающие зарождение энтомофилии – насекомоопыления. В последующем через промежуточный вариант Archaeocycas с семязачатками, завёрнутыми в края листа, сформировались типичные саговниковые шишки. Микроспорофиллы также собрались в шишки ещё до конца карбона у Lasiostrobus, правда, это растение имеет некоторые уникальные черты (по экватору пыльцевых зёрен располагались 3–8 воздушных пузырьков) и вообще может быть гинкговым.

Ископаемых саговников известно много, в основном из мезозоя. Чаще они предстают в виде листьев, по которым очень трудно отличить саговники от папоротников и беннеттитовых; примерами могут служить Pseudoctenis и Nilssonia. Особенно хорошо сохранился триасовый Leptocycas gracilis – максимально пальмоподобный, со стройным стволом и перистыми листьями. Контраст ему составляла Bjuvia simplex – короткая и толстая, с широкими цельнокрайними ланцетовидными листьями. Триасовый Antarcticycas schopfii замечателен не только хорошей сохранностью, но и антарктическим ареалом. Даже в сравнительно прохладном позднем мелу саговник Encephalartopsis vassilevskajae рос на Чукотке, о чём ясно свидетельствуют отпечатки его листьев в местонахождении Каканаут, где, кстати, обнаружены и достаточно многочисленные останки динозавров, включая скорлупу яиц. Заодно, это показывает относительность климата: позднемеловое похолодание – это совсем не то же, что нынешнее глобальное потепление.

—

Параллельно саговниковым в мезозое на всех материках процветали их родственники беннеттитовые Bennettitopsida. Листья беннеттитовых крайне похожи на папоротниковые и саговниковые и довольно разнообразны: Nilssoniopteris major и N. angustior – одиночные длинные нерасчленённые, N. lunzensis – с прямоугольными перьями вдоль главной жилки, Anomozamites thomasii – с многочисленными квадратными пёрышками вдоль жилки, Ptilophyllum pectinoides и Pterophyllum filicoides – типа финиковой пальмы, причём узкие длинные перья у первого отходили от главной оси под острым углом, а у второго – под прямым. Молодые листья сворачивались спиральками. Стволы беннеттитовых, как и у саговников, могли быть круглыми, с венцом листьев и характерными шишками на макушке (Cycadeoidea), толстыми неветвящимися пальмообразными (Monanthesia), вытянутыми редковетвящимися (Williamsonia, чьи листья называются Zamites), а иногда – густоветвящимися деревьями (Williamsoniella и Anomozamites). В отличие от саговников, беннеттитовые часто были однодомными, то есть в одной шишке вполне умещались и мега-, и микроспорофиллы – в центре и на периферии, соответственно, как у цветковых. Дополнительное сходство с цветами иногда усиливалось кругом листьев вокруг шишки, например, у Williamsonia margotiana и Bennetticarpus antoinetteae, у которых шишки выглядели как ромашки. Для полного комплекта «цветы» могли снабжаться секреторными «нектарниками» для привлечения насекомых. Собственно, отсюда ещё в начале XX века возникла мысль о том, что цветковые возникли из беннеттитовых. У странной триасовой южноафриканской Fredlindia fontifructus вроде бы мегаспорофиллы собирались в «соцветие». Опыление происходило иногда с помощью ветра, часто случалось самоопыление, но порой, не исключено, в нём принимали участие жуки. Ещё одно отличие беннеттитовых от саговников – многочисленные мелкие семена, всего 2–8 мм; малый размер не отменял двух крупных мясистых семядолей, нетипичных ни для голосеменных, ни для ранних цветковых. Зародыш развивался, когда семя ещё было прикреплено к материнскому растению. Семена могли распространяться растительноядными животными.

Беннеттитовые выглядят прогрессивнее саговников по тем же признакам, по коим похожи на цветковые растения (из‐за чего некоторые ботаники включают их в гнетовых). Возможно, это‐то и послужило причиной их исчезновения в конце мезозоя: беннеттитовые не выдержали конкуренции. А саговникам и не приходилось ни с кем конкурировать, они были слишком просты для этого. В очередной раз примитивность помогла выжить; невозможно не увидеть тут аналогий с вымиранием динозавров и птерозавров при выживании черепах и крокодилов.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Чёрный ствол мезозойского беннеттита использовался неолитическими жителями Италии как точильный камень, потом в бронзовом веке он был найден этрусками, которым понравилась необычная форма и фактура окаменелости, отчего они водрузили её на могилу в виде памятника около города Миза. Когда же спустя четыре тысячи лет, в 1878 г. его нашли уже археологи в могильнике Марзаботто, был описан вид «цикадоидея этрусская» Cycadeoidea etrusca.

* * *

Гинкговые Ginkgoopsida (они же Ginkgopsida и Ginkgophyta) – ещё один класс примитивных голосеменных с единственным подклассом Ginkgooidae и порядком Ginkgoales, а также единственным современным семейством Ginkgoaceae с единственным родом и видом Ginkgo biloba.

Ископаемые и современные гинкго не слишком отличаются, что только добавляет радости при взгляде на это прекрасное дерево: не так уж часто можно видеть растения, украшавшие мезозойские ландшафты. Молодое гинкго издаля похоже на растрёпанную яблоню, вблизи же заметно, что веточки совершенно еловые, с серой корой, отходящие от ствола перпендикулярно, почти мутовками. Крона взрослого гинкго округло-сосновая, иногда пирамидально-ёлочная, в старости же опять становится широко-раскидистой, больше похожей на дубовую; высота ствола может достигать 30 м, а диаметр – больше 3 м. В стволе преобладает древесина с выраженными годичными кольцами, но смолу гинкго не выделяет. Листья очень своеобразные: по первому впечатлению вроде как широкие и похожие больше на листья цветковых, но при ближайшем рассмотрении заметно, что это просто очень сильно раскатанная хвоинка – жёсткая, с дихотомическим жилкованием. Листья веерообразные, иногда частично раздвоенные небольшой вырезкой. Любопытно, что молодые листья чаще изрезаны, иногда даже на 4–8 лопастей, отчего они больше похожи на древние варианты. У ископаемых гинкго можно найти вариации на тему формы и глубины вырезки, причём у самых архаичных листья самые тонкие и глубоко-рассечённые, но общий план всегда один. Осенью листья становятся волшебно-золотого цвета и опадают, что нечасто бывает с голосеменными.

Ginkgo biloba

Гинкго двудомно, мужские и женские особи существуют отдельно. Мужские шишки-микростробилы похожи на берёзовые серёжки. Крайне архаичны многожгутиковые сперматозоиды. Женские шишки-мегастробилы дихотомичны и состоят из двух маленьких невзрачных семязачатков, причём развивается почти всегда только один. Изредка на мегастробиле может сформироваться 3–4 или даже до 15 семязачатков: видимо, у предков шишки были шишечнее. После мейоза образуется классическая голосеменная линейная тетрада мегаспор, из коих развивается лишь одна нижняя. Целый месяц в ней делятся ядра, пока их не становится около 8000, лишь затем начинают формироваться стенки клеток. Получается гаметофит, на верхушке коего образуется пара архегониев, в коих образуется яйцеклетка. Вокруг очень быстро образуется трёхслойная оболочка-интегумент: тонкая пергаментообразная внутренняя эндотеста, твёрдая косточкообразная средняя склеротеста и сочная наружная саркотеста, придающая всей конструкции вид плода. Оранжевая саркотеста выглядит очень аппетитно, но при этом воняет прогорклым маслом.

Как и у саговников, оплодотворение может происходить в уже опавшем семязачатке, а зародыш всегда развивается в опавшем семязачатке и не имеет периода покоя, то есть прорастает независимо от внешних условий. Впрочем, от оплодотворения до прорастания успевает пройти не меньше трёх месяцев, а то и год, пока зародыш развивается внутри оболочек.

Потенциальные предки гинкго вырисовываются ещё в конце карбона в лице семенного папоротника Dichophyllum, чьи длинные узкие глубоко-рассечённые листья хоть и отдалённо, но схожи с гинкговыми. В начале перми в Trichopitys heteromorpha, Polyspermophyllum sergii, Dicranophyllum hallei и Sphenobaiera уже несложно узнать настоящих гинкго. Их листья были почти иголками – тонкими рогульками, двоящимися иногда раз, как гадючий язык, а иногда – несколько. В средней перми листья Kerpia и Psygmophyllum отличались от современного гинкго только четырёхлопастностью. В триасовом и юрском периодах у Baiera лопасти листьев-игл продолжили расширяться, в середине юры у Ginkgodium, Ginkgoites и Ginkgo появились почти цельные листья, в раннем мелу цельные листья стали частыми, а в позднем мелу и кайнозое сохранились только цельнолопастные листья. Ископаемые виды гинкго – G. apodes, G. digitata, G. ferganensis, G. huttonii, G. gardneri, G. dissecta и прочие – отличаются от нынешнего лишь деталями строения листьев, например, у G. yimaensis и G. sibirica они глубоко-вырезанные, а у G. adiantoides – почти цельные.

До ледниковых времён гинкго были довольно широко распространены – в Сибири и Гренландии, на Шпицбергене и Аляске; последним некитайским видом был плиоценовый западноевропейский G. florinii. Однако холода последних пары миллионов лет выморозили эти удивительные растения почти отовсюду. Современный гинкго сохранился только в небольшом районе юго-восточного Китая, откуда, впрочем, его семена и саженцы давно вновь расселены по всей планете. Примечательно, что впервые описано это прекрасное растение было по образцам из Японии, куда было занесено людьми в позднейшие времена.

Маслянистые «плоды» гинкго используются в пищу и в китайской медицине, хотя, как обычно, обилие болезней, якобы лечимых с помощью гинкго (включая деменцию и болезнь Альцгеймера), компенсируется полным отсутствием реальных доказательств его медицинской ценности. Зато гинкго красиво осенью.

* * *

Класс хвойные Pinopsida (они же Coniferae, Coniferales, Coniferophytina и Pinophyta) – образец современных голосеменных – больше известен по собственно хвойным подкласса Pinidae и отряда Pinales, но в реальности включает и иные растения.

Несомненные хвойные существовали уже в позднем карбоне. Самым первым подобным растением была английская Swillingtonia denticulata. Обычно все древнейшие хвойные объединяют в порядок вольциевых Voltziales – потомков кордаитов и войновскиевых. Уже в конце карбона эти кустарники и невысокие деревья заросли всё Северное полушарие и продолжили заполнять его в перми. В конце перми леса вольциевых распространились и на Южное полушарие. Walchia, Lebachia, Otovicia, Voltzia и прочие их родственники были очень похожи на засухоустойчивые араукарии и ёлки прямым стволом, строгой геометрией горизонтальных веток и мелкими жёсткими иголками. У вольций, например, у Voltzia heterophylla, ветви были плотно устланы чешуеподобными иглами, а кончики украшены длинными хвоинками типа сосновых. У Buriadia heterophylla некоторые листья один или много раз двоились на конце, а по краям имели пупырышки. Женские шишечки были маленькими: например, у Otovicia и Moyliostrobus texanum всего 1–2 см. Однако обычно они во множестве собирались по бокам общей ости в длинные мегастробилы, которые у Ernestiodendron filiciforme и Lebachia внешне мало отличались от кордаитовых «серёжек», только с некоторым прикрытием из чешуй. Иногда мегаспорофиллы были удивительно внешне похожи на цветы, например, у Lebowskia grandifolia, Walchiostrobus gothanii, Thuringiostrobus meyenii, Th. florinii, Pseudovoltzia liebeana, Dolomitia cittertiae, Voltziopsis africana, Swedenborgia cryptomerioides и многих других; собранные в длинные кисти, они напоминали соцветия. Мужские шишки – тоже вытянутые собрания-кисти микроспорофиллов – могли находиться на одних ветках с женскими, но на концах веток, как и положено хвойным. Нюансы строения мужских шишек Thucydia mahoningensis сближают их, с одной стороны, с кордаитовыми, а с другой – с гнетовыми. Вообще, обилие вариантов строения и женских, и мужских шишек вольциевых столь велико, что есть основательные сомнения в единстве этой группы. Опылялись вольциевые ветром.

—

Хвойные современного подкласса Pinidae и порядка Pinales появились и достигли апофеоза в мезозое. Вроде бы ещё в перми уже были араукарии, а пыльца из поздней перми Северной Двины сильно похожа на пыльцу кедра Cedrus, но столь древние образцы не слишком достоверны. Уже в раннем триасе Аризоны впечатляюще-огромные стволы Araucarioxylon внешне похожи на современные араукарии, но этот морфород явно включает целый набор разных растений. Среднетриасовый антарктический Parasciadopitys aequata удивительно похож на кипарисы-таксодиумы и сциадопитисы, а синхронный Notophytum krauselii – на современный подокарп Nageia (вместе с нотофитумом в Южной Африке и Антарктиде найдены шишки Telemachus elongatus и листья Heidiphyllum elongatum, возможно, это части одного растения). Уже в конце триаса появились и стопроцентные подокарповые в виде австралийских Rissikia media, R. apiculata и Mataia podocarpoides, а также китайской Stalagma samara. С конца триаса до конца мела известны листья Lindleycladus и Podozamites с шишками Cycadocarpidium, которые иногда выделяются в свой порядок Podozamitales, но могли быть также подокарповыми. Другие ранние представители порядка хвойных из рэтского века позднего триаса – Palissya и Stachyotaxus – объединяются в собственное семейство Palissyaceae; иные, также известные с конца триаса, – Cheirolepidiaceae в лице Brachyphyllum и его родственников, возможно, родственных араукариям. В это же время женские шишки Compsostrobus из Северной Каролины отмечают возникновение сосновых. В юрском периоде по пыльце выявляются араукария Araucaria, сосна Pinus, ель Picea и пихта Abies; отпечатки нижнеюрских шведского Palaeotaxus rediviva и английского Taxus jurassica представляют древнейших тисовых, а английского Thomasiocladus zamioides – головчатотисовых. На границе юры и мела индийские шишки Araucarites cutchensis представляли древнейших достоверных араукариевых. В раннем мелу хвойные доминировали во флорах. Древнейшие достоверные сосны и кедры известны из нижнего мела: обгорелая древесина Pinus mundayi из Канады, шишки P. cliffwoodensis из Нью-Джерси и P. belgica из Бельгии, окаменелая древесина Cedrus alaskensis с Аляски.

Зайдя в сосновый или еловый лес, легко можно представить себя в юрском или раннемеловом пейзаже. Лучше всего делать это на Новой Зеландии, Новой Каледонии или Тасмании – там растёт рекордное множество эндемичных родов и видов хвойных, сохранившихся с мезозойских времён; там же обитают и иные реликты динозавровой эпохи, кроме, разве что, самих динозавров.

Во второй половине мела с распространением покрытосеменных хвойные, как и прочие голосеменные, сдали позиции. Впрочем, они и ныне занимают целые материки и доминируют хотя бы и не по количеству видов, но по территориям, и являются классическими эдификаторами.

Нынешние хвойные делятся на семь семейств, некоторым из коих иногда придаётся больший ранг: сосновые Pinaceae, головчатотисовые Cephalotaxaceae и тисовые Taxaceae (из них иногда выделяются самостоятельные семейства Austrotaxaceae и Amentotaxaceae, каждое с одним родом), подокарповые Podocarpaceae и араукариевые Araucariaceae (оба иногда выделяются в порядок Araucariales, но, с другой стороны, подокарповые явно очень родственны тисовым), кипарисовые Cupressaceae (они же – порядок Cupressales) и сциадопитисовые Sciadopityaceae (они же – порядок Sciadopityales).

Очевидно, самая заметная особенность хвойных – хвоя. Она может быть постоянной или опадающей, как у лиственницы Larix. Цвет может быть зелёным у большинства, продольно-полосатым у Pseudotaxus chienii и Amentotaxus, серебристым у пихты Abies procera и сине-зелёным у голубой ели Picea pungens. Хвоя бывает совсем короткой чешуевидной у туи Thuja, Calocedrus formosana, Tetraclinis articulata, Lagarostrobos franklinii, Halocarpus и многих прочих кипарисовых и подокарповых, а может – длинной: у Araucaria subulata листья-чешуйки имеют длину 3–5 мм и ширину 2 мм, иголки канарской cосны Pinus canariensis достигают 30 см, сосны Монтесумы P. montezumae – 35 см, а сосны болотной P. palustris – 45 см! Для ископаемых форм простота хвои даже является проблемой, так как определять виды по однообразным иголкам нелегко; примером может служить мезозойский морфород Pityocladus. Впрочем, у Araucaria araucana иголки предстают как колючие треугольные листья, а некоторые современные хвойные имеют и вполне приличные листья: у Agathis и Nageia они короткие, широкие и цельнокрайние, у Sundacarpus amarus – длинные и узкие, у Podocarpus henkelii – очень длинные и очень узкие. Самые большие листья – до 20–35 см длиной и 6–9 см шириной – у калимантанской Nageia maxima.

У Falcatifolium, Dacrycarpus и Acmopyle лист по мере роста поворачивается к свету ребром, после чего сплющивается от ребра к ребру, так что бывшие края становятся плоскостями, а плоскости – краями; из‐за этого проводящие пучки в жилке оказываются поставленными на бок: ксилема не находится над флоэмой, а стоит сбоку от неё.

У Phyllocladus молодые игловидные листья быстро уступают место мелким чешуевидным листьям и большим филлокладиям – плоским листоподобным веточкам (в их «жилке» проводящие пучки расположены концентрически, как в обычном стебле, а не друг над другом, как положено листьям), с резным краем похлеще гинкговых; взрослые листья чешуевидные, еле заметные.

Совершенно особенные иголки развились у Sciadopitys verticillata: внешне они достаточно банальны – длиной в пядь, растут мутовками, – но в реальности сделаны из укороченных побегов, сросшихся с парой листьев, причём верхняя сторона листьев оказалась снизу; листья же, в пазухах коих растут сциадопитисовые иголки, выглядят как маленькие чешуйки, прижатые к стеблю.

Независимо от вариаций, хвоя покрыта воскообразной кутикулой, что гарантирует водоэкономию.

В стебле наибольший объём составляет вторичная ксилема – древесина с годовыми кольцами. За это стволы хвойных так любят строители. А в древесине 90–95 % объёма состоит из трахеид, тогда как механической паренхимы совсем немного. Из-за этого хвойные неплохо закачивают воду на большую высоту, но не слишком прочны на поперечные нагрузки, отчего чаще выглядят как толстые столбы с не слишком длинными и не слишком ветвистыми сучьями, а те, что густо ветвятся, обычно оказываются не слишком высокими кустарниками.

Разброс размеров голосеменных фантастический – от менее чем метра до сотни. Часто голосеменные оказываются эмергентами – выступают над общим пологом цветкового леса на десятки метров, образуя дополнительный ярус.

ВЕЛИКИЕ ДЕЛА ВЕЛИКИХ СОЗДАНИЙ

Минимальный рекорд размера принадлежит новозеландскому дакридиуму рыхлолистному Lepidothamnus laxifolius (он же Dacrydium laxifolium), больше похожему на мох, стелющемуся на метр вдоль почвы и поднимающемуся над землёй всего на 5–6 см. Лишь иногда он в виде лианы тянется вдоль соседних растений вверх на метр с лишним.

Рекордных размеров максимума достигают американские хвойные. Мексиканский Taxodium mucronatum по имени «Дерево Туле» из города Туле в Оахаке – чемпион по толщине, он вырос до окружности 36,2–42 м и диаметра 11,62–14,05 м, а без учёта пилястров – 9,38 м. Достиг этого таксодиум за примерно 1433–1600 лет, а возможно, и за 3–6 тысяч. По высоте чемпионы Pseudotsuga menziesii menziesii по имени «Гигант Нуксак» – 142 м, спиленный в 1890‐х годах, а также «Дерево Долины Линн» – 126,5 м, убитое в 1902 г. Калифорнийские секвойевые также знамениты своей способностью вырастать выше ста метров. Рекордсменами являются Sequoiadendron giganteum «Отец Леса» – 133 м, Sequoia sempervirens по имени «Гиперион», вымахавший до высоты 116,07 м (вырос бы и больше, да вот дятлы раздолбали ему верхушку) и объёма 502 м³ при скромных диаметре 4,84 м и возрасте 700–800 лет; конкурентами являются «Гелиос» – 114,91 м, «Икарус» – 113,14 м и ещё несколько их родичей примерно той же величины, пока нетронутые дятлами, а потому имеющие неплохие шансы побить рекорд. По массе превосходит всех Sequoiadendron giganteum «Генерал Шерман» (он же – «Карл Маркс») – 1910 т, его обхват 29,5 м, диаметр 11,1 м и объём 1487 м³ при приличном возрасте 2995 лет и скромной высоте 63,7–85 м. Его ближайшие соперники того же вида – «Генерал Грант» с объёмом ствола 1320 м³ и «Президент» – 1278,4 м³ (с ветвями – 1533 м³). В 1940‐х годах был срублен «Гигант Крэннелл-Крик» вида Sequoia sempervirens, превосходивший «Шермана» по объёму на 15–25 %; от него сохранилась лишь одна фотография. В XIX веке очень модно было делать в стволах секвой и секвойядендронов дома и прорубать в них туннели, пуская насквозь повозки и автомобили, устраивать на пнях танцевальные площадки и всячески иначе истреблять уникальные деревья. Думается, множество рекордсменов никогда не были измерены.

До 102,3 м вырос и один гималайский кипарис Cupressus torulosa в Тибете.

Стволы хвойных известны своей прямотой и смолистостью, а смола, как известно, во‐первых, хорошо горит, а во‐вторых, очень липкая. Все эти свойства с древнейших времён использовались людьми.

Несовершенство тканей голосеменных – отсутствие либриформа – приводит к однообразному ветвлению и преобладанию прямых побегов. А именно прямизна и была главным требованием древних звероловов! Как видно из находок, именно голосеменным люди отдавали предпочтение при изготовлении копий. Как минимум люди гейдельбергские охотились с копьями и бумерангами из тиса, ели и сосен.

В английском Клектоне и немецком Лёрингене с датировками порядка 400 тыс. л. н. копья делались из тиса ягодного Taxus baccata. В обоих случаях наконечники были обожжены на огне для пущей прочности. В Лёрингене копье длиной 244 см было найдено между рёбрами слона Palaeoloxodon antiquus – лучшая иллюстрация назначения. На острие были сделаны несколько тонких продольных желобков – возможный кровосток, а на центральной части – серия узких поперечных зарубок – чтобы руки не скользили.

В буром угле в немецком Шонингене с датировками 320 тыс. л. н. сохранились несколько копий из молодых елей и одной из сосны Pinus sylvestris. Копья длиной до 2,5 м, судя по балансировке, были метательными; заструганный на полметра наконечник был сделан из самой прочной комельной части у основания дерева – «срубил он эту ёлочку под самый корешок». Три деревянных обломка из пихты белой Abies alba имели щели на конце, вероятно, для вставления туда наконечника: это одно из древнейших свидетельств изготовления составных орудий. Между прочим, конструктивная деятельность – наше принципиальное отличие от зверей, которые, хотя порой и могут использовать и даже изготавливать орудия, но никогда не собирают из простых частей что‐то более сложное. До Homo heidelbergensis – во времена галечной и раннеашельской культур – и у людей деятельность была сугубо деструктивной, когда орудия изготавливались по методу Микеланджело – «убрать лишнее и оставить нужное». И вот пихтовые рукоятки из Шонингена показывают новый уровень – «собрать из деталей нечто большее, чем эти детали по отдельности». Строго говоря, с тех пор мы особо не продвинулись вперёд, вся наша цивилизация – частный случай тех самых рукояток. Разве что новейшие технологии трёхмерной печати претендуют на скачок вперёд, хотя, вспоминая керамику, известную ещё с верхнего палеолита – принцип лепки и отливки тот же самый, – и в этом приходится сомневаться.

Кроме копий, в Шонингене найдены два еловых «бумеранга», которые, хотя и заострены на обоих концах, имеют повреждения по бокам; видимо это были палки-бросалки для охоты на птиц.

Из сосны сделали свои палки-копалки денисовцы 250–361 тыс. л. н., намусорившие в китайском местонахождении Ганьтанцин.

Запросы людей не менялись со времён питекантропов до современности. Можно вспомнить хоть бы длинный английский лук, изготавливавшийся из тиса в Средневековье, как и копья в среднем плейстоцене. Несовершенство механической ткани голосеменных вместе со смолистостью дало неломкость и упругость древесины, а тем обеспечило оружие победы англичан, неоднократно побеждавших им французов в Столетней войне – при Креси в 1346 году, Пуатье в 1356 г., Наваретте в 1367 г. и Азенкуре в 1415 г.

Ещё одно следствие всё тех же свойств голосеменных – сочетание прямизны, прочности и упругости – использование еловых стволов для корабельных мачт венецианского флота и сосновых и лиственничных – для российского.

Впрочем, иногда в древесине хвойных важнее не прямизна, а вес: достоверно известно, что дубина Геракла была сделана из кипариса. Правда, по другой версии, это был ясень из Немейской рощи, а в греческом селе Тризин из геракловой дубины выросло оливковое дерево, но голосеменная версия ничем не хуже.

Смолистость хвойных имела иные последствия. Во французской пещере Шове 26 тыс. л. н. шестилетний мальчик (возраст мы знаем из размера его следов) проходил инициацию. Он шёл вдоль стен, проникаясь наскальными рисунками, а чтобы было лучше видно, подсвечивал факелом из можжевельника, периодически, когда факел начинал чадить и гаснуть, обстукивая пепел о стены, благодаря чему мы знаем его рост и маршрут. Датировка, что характерно, была сделана именно по можжевеловым уголькам на стене пещеры.

Сосновые факелы, законсервированные известковым натёком, сохранились во французской пещере Нио, недалеко от наскальных рисунков бизонов, лошади и ласки. В самой глубокой части итальянской пещеры Грота ди Басура 12,3 тыс. л. н. сосновыми факелами освещались некие ритуалы: люди кидались глиняными комками в сталагмит, похожий на медведя, возможно, накрытый к тому же шкурой (на верхней части сталагмита комков нет, тогда как рядом на стене и на полу вокруг их полно).

Липкость смолы, конечно, не могла не применяться для приклеивания чего‐нибудь к чему‐нибудь. Особенно любили такое рукоделие южноафриканские троглодиты. В пещере Сибуду в слое с культурой ховисонс-пурт с датировкой 62–65 тыс. л. н. обнаружены два каменных сегмента со следами смолы подокарпа Afrocarpus falcatus, а в пещере Дипклооф в слое около 50 тыс. л. н. – кварцевый отщеп со смолой Podocarpus elongatus; чуть позже – 42–44 тыс. л. н. – в пещере Бордер смолой какого‐то из этих подокарпов к рукояткам клеились халцедоновые микролиты. Между прочим, это были древнейшие достоверные составные микролитические орудия, подобные коим в Европе вошли в обиход лишь 10–12 тыс. л. н. Получается, подокарпы стали основой очередной технологической революции, малоизвестной, но оттого не менее важной.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Из южноафриканского подокарпа широколистного Podocarpus latifolius была сделана одна из кохау-ронго-ронго с полинезийского острова Пасхи, или Рапануи. Эти загадочные дощечки с таинственными знаками уже полторы сотни лет будоражат воображение этнографов и лингвистов. Одни считают их образцами утерянной рапануйской письменности, другие – подражанием европейской письменности. Собственно, одним из аргументов невеликой древности и является происхождение деревяшек, на коих были накорябаны «тексты»: то это европейское весло, то табакерка, то кусок мачты из подокарпа. Радиоуглеродным анализом возраст подокарповой таблички был определён в 1493–1509 годы. Одна из берлинских табличек сделана из полинезийского дерева махоэ Thespesia populnea (Malvaceae), но датирование показало её появление в 1830–1870 годы, то есть совсем поздно, когда уже и островитян‐то почти не осталось, и их самобытная культура пришла в упадок, да и само дерево, видимо, было, хоть и полинезийским, но не местным.

Смолистость древесины хвойных, приводящая к упругости и долговечности, используется и в музыке. Именно из ели изготавливается верхняя дека скрипки – её лицевая сторона, причём важно, чтобы такая «резонансовая» ель имела годовые кольца одинаковой ширины, то есть много лет росла в стабильных условиях (нижняя дека и боковины-обечайки делаются из клёна, гриф и струнодержатель из чёрного эбенового дерева или палисандра, а душка внутри скрипки, передающая звук с верхней деки на нижнюю, – из ольхи). Благодаря еловым свойствам детали скрипки сохраняют эластичность, не рассыхаются и со временем становятся только дороже (самое уязимое место скрипок – склейки, для этого нужен хороший животный клей). А вот баяны и аккордеоны делаются в основном из ольхи, иногда из берёзы, прочные детали – из клёна и бука: обрабатывается легко, выглядит глянцево, но и рассыхается очень быстро. Скрипка – вклад в будущее, но чересчур академичное, гармошка – разорение семьи, зато куда более весёлое.

Органы размножения хвойных на удивление однообразны в общем плане и разнообразны в деталях. Хвойные бывают и одно-, и двудомными.

У тисовых, головчатотисовых и подокарповых мегастробилы сильно редуцированы и чаще не образуют типичной шишки, так что семена располагаются разреженными кистями или даже одиночны, часто имеют подобие околоплодника и распространяются животными. Микроспорангии у них образуют рыхлые сборища-серёжки, особенно примитивно-кордаитово выглядящие у новокаледонского Austrotaxus spicata и чилийского Prumnopitys andina (у них же и мегастробилы собраны в примитивнейшие «колоски»). В пределе редукции у Torreya остаётся лишь махонький микростробил-шарик, в основании коего несколько пустых чешуй обозначают место былой серёжки; впрочем, самих таких шариков вдоль ветви может быть множество.

Стробилы большинства хвойных – сосновых, араукариевых, кипарисовых и сциадопитисовых – имеют вид компактных шишек: большие женские расположены ближе к стволу, а маленькие мужские – на концах веток. Они уже не собираются ни в какие серёжки. У псевдотсуги японской Pseudotsuga japonica и лиственницы Лайелла Larix lyallii шишки крошечные – 2,5–4 см. В другую сторону рекордны шишки сосны Ламберта Pinus lambertiana, вытягивающиеся до 50–66 см, а также сосны Культера P. coulteri – покороче, всего 25–40 см, зато весом в 5 кг. У австралийской араукарии Бидвилла Araucaria bidwillii мужские шишки вырастают до 20 см, а круглые женские – 30 см в диаметре и от 3 до 10 кг весом (здорово, что точно такие же юрские шишки A. mirabilis обнаруживаются в Патагонии). У китайской Picea likiangensis шишки фиолетовые, а у Abies forrestii – и фиолетовые, и колючие из‐за острых концов чешуй. У араукарий Araucaria семена начинают формироваться, только когда растению стукнет полсотни лет. Своеобразны женские шишки можжевельника: сочные чешуи мегаспорофиллов срастаются между собой и образуют «шишкоягоду», очень красивую – сине-фиолетово-чёрную или красно-буро-бордовую, которую все незамороченные ботаникой люди запросто называют ягодой; внутри такой «шишкоягоды» образуется от 1 до 12 семян. В женском мегаспорангии формируется тетрада мегаспор, из коих лишь одна нижняя развивается в гаметофит с архегонием с яйцеклетками.

Пыльцевые зёрна-микроспоры сосновых обычно имеют два характерных воздушных пузыря, но иногда – один (Tsuga), у подокарповых их может быть три (Pherosphaera и Dacrycarpus) и даже до шести (Microcachrys), а у некоторых сосновых (Larix и Pseudotsuga) и подокарповых (Saxegothaea conspicua), всех араукариевых, кипарисовых, головчатотисовых и тисовых они вовсе пропали. Из-за ненадёжности ветроопыления таких микроспор выкидывается чрезвычайное количество, отчего воздух, земля и вода вокруг хвойных зеленеют, а аллергики грустят. Мужской гаметофит крайне редуцирован, спермии не имеют жгутиков и амебоидно плывут к яйцеклетке по специально отрощенной мужским гаметофитом пыльцевой трубке; иногда пыльцевой трубки нет, а наоборот, нуцеллус мегаспорангия растёт навстречу пыльцевому зерну.

Семена многих сосновых и кипарисовых распространяются ветром, для чего имеют крылышки-перепонки.

Многие североамериканские сосны являются пирофитами (хорошо хоть не пироманами): их шишки настолько смолисты, что семена не могут выпасть сами, обязательно нужно, чтобы шишки обгорели в небольшом пожаре. Таковы, например, сосны жёсткая Pinus rigida, шиповатая P. muricata и лучистая P. radiata.

Принципиально важны для существования огромных территорий семена сибирского кедра Pinus sibirica: ими питаются кедровки, бурундуки, медведи, люди и вообще все в кедровой тайге. Одновременно те же существа создают кедровники: птицы и грызуны прячут орешки (хоть ботаники и будут против этого слова применительно к голосеменным семенам) в своих закромах, часть съедают, а часть прорастает, возобновляя лес.

БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ

Некоторые люди очень любят поучать других людей, как тем нужно правильно говорить на их собственном языке. Один из ярких примеров – названия кедров. Исходно обычное и научное название «кедр», или «Cedrus» закрепилось за ближневосточным видом Cedrus libani. Но такое же название широчайше употребляется по отношению к сибирскому виду Pinus sibirica. И вот уже любители поправлять указывают, что, дескать, неправильно называть сибирский кедр кедром, это всего лишь «сосна сибирская кедровая». На самом деле, очевидно, термин «кедр» несравнимо чаще применяется к сибирскому виду, чем ливанскому хотя бы потому, что ливанских почти не осталось, а по‐арабски они зовутся совсем иначе. В Турции, где растёт то ли подвид ливанского кедра, то ли близкий вид, он называется «sedir» – близко, но всё же не «кедр». А меж тем кедром называют и кедровый стланик Pinus pumila, и европейский кедр P. cembra, и корейский P. koraiensis, и многие кипарисы – несколько новокаледонских, новозеландских и южноамериканских видов Libocedrus, североамериканских и восточноазиатских Calocedrus, аляскинский Cupressus nootkatensis, западносевероамериканскую Thuja plicata и восточносевероамериканскую Th. occidentalis, бермудский Juniperus bermudiana и канарский J. cedrus, чилийский Austrocedrus chilensis и новогвинейский Papuacedrus papuana, а при случае – всякое стройное хвойное дерево с красивой и душистой древесиной, даже «бразильский кедр» Cedrelinga catenaeformis из семейства бобовых.

Между прочим, семена ливанского кедра несъедобны, так что пользы от него заметно меньше, чем от сибирского. А кедровые орехи – хоть и не орехи, хоть и не кедровые, зато вкусные и полезные.

По той же логике, кстати, пингвины – не пингвины, ибо «пингвин» – исходное название бескрылой гагарки Pinguinus impennis, а зебры – не зебры, ибо это португальское слово первоначально было названием европейских ослов Equus hydruntinus.

Вообще, некоторые названия радуют: совершенно прекрасна сосна Сосновского Pinus sosnowskyi (она же P. sylvestris hamata, но это скучно).

Сосновые Pinaceae – самые привычные нам растения, а среди них самые банальные и одновременно полезные – сосна обыкновенная Pinus sylvestris, кедр сибирский P. sibirica, лиственницы сибирская Larix sibirica, амурская L. gmelinii и европейская L. decidua, ели обыкновенная Picea abies и сибирская P. obovata, пихты сибирская Abies sibirica и белая A. alba; для жителей Северной Америки и Восточной Азии столь же банальны тсуга Tsuga и псевдотсуга Pseudotsuga. Сосновые вообще не слишком разнообразны – всего десяток родов и около 250 надёжных видов, из которых около сотни входит в род сосна Pinus. Почти все они растут в Северном полушарии; наибольшее число видов, причём эндемичных и узкоареальных, сосредоточено в Северной Америке и Восточной Азии, как и среди других групп хвойных.

Сосны, ели и лиственницы – основа России. Из их брёвен как минимум с неолита строились все здания и делалась половина бытовых предметов. Сосновые, лиственничные и кедровые брёвна были и остаются важнейшим российским продуктом. Торговля лесом создала такие города как Архангельск, Игарка и многие другие.

Лиственница вообще не гниёт, дома, построенные из неё, легко стоят сотни лет без ремонта. Примером может служить двухэтажная церковь декабристов в Чите, построенная в 1776 году и поныне непоколебимая. На тысячах лиственничных и сосновых свай держится весь центр Санкт-Петербурга – Исаакиевский собор, Зимний дворец, здание Двенадцати коллегий и многие прочие. Как и Северная Венеция, итальянская Венеция тоже стоит на сваях из лиственниц. По умам широко разошлось мнение, что их в Италию везли не то из Перми, не то из Архангельска, не то из Перми через Архангельск. Впрочем, в истории «Atlante storico della Serenissima» подробно расписано, что лиственницы рубились в Вальсугане, Бассано и Кадоре, а после сплавлялись по рекам Адидже, Брента и Пьяве. О том же говорит и исследование древесины венецианских свай: они преимущественно сделаны из европейской лиственницы Larix decidua, в меньшей степени из сосны Pinus sylvestris, ели Picea abies, ольхи Alnus и дуба Quercus.

Более того, на лиственничных столбах держался мост Траяна через Дунай в Румынии, построенный в 104–105 гг. н. э. архитектором Аполлодором из Дамаска.

Устойчивость лиственничных стволов ко гниению гарантирует отложение огромного количества углерода в сибирской мерзлоте со времён мамонтов. Если кто‐то боится глобального потепления и «углеродного следа» – сибирские лиственницы борются с ним больше, чем все экоактивисты, вместе взятые. Правда, та же статичность лиственниц приводит к полной безысходности лиственничных лесов – на их гигантских территориях живёт минимальное количество животных, так как питаться там нечем. Особенно резок контраст восточных склонов Сихотэ-Алиня, покрытых субтропическими лиственными лесами с их богатой фауной, и простирающимся западнее нагорьем, занятым унылой и почти безжизненной лиственничной тайгой. Сибирская лиственничная тайга – самая обширная и самая суровая. Между прочим, она очень контрастирует с тёмными сырыми ельниками и солнечными сосновыми борами – главным образом бесподобных картин Ивана Ивановича Шишкина. Зато лиственница – одно из самых живучих деревьев, способных жить на вечной мерзлоте Заполярья. Неспроста у юкагиров она была священным деревом, лиственницы считались вроде как людьми, а люди – лиственницами, что наглядно отражено в пиктографической письменности, где люди обозначаются в виде характерных вытянутых треугольных деревьев. Корой лиственниц разные сибирские народы, включая тех же юкагиров, крыли чумы (лучшим было покрытие из шкур, но такое могли себе позволить только богатые оленеводы). А во время голода юкагиры и прочие сибиряки ели толчёную лиственничную заболонь – молодую ксилему, близкую к камбию; не то чтобы это было сытно и вкусно, но хотя бы позволяло не умереть с голодухи. Североамериканские индейцы Большого Бассейна в немалой степени питались семенами сосны однохвойной Pinus monophylla: выбивали их из шишек колотушками, поджаривали, шелушили, толкли на плоских каменных тёрочниках вместе со скорлупой и пекли из муки лепёшки. Урожай у этой сосны случается раз в 3–4 года, так что индейцы основательно запасались; впрочем, закромов хватало на год-полтора, после чего они переходили на другие ресурсы.

Хвойные были основой не только Российского государства, но и задолго до него – нескольких ближневосточных. Сохранился замечательный барельеф аккадского царя Нарам-Суэна (внука Саргона Аккадского, правившего в 2237–2200 гг. до н. э.), на коей он взбирается по горе трупов к вершине со звездами и пояснением, что он «направился в сторону кедровых лесов» и «одержал победу… и он сам нарубил кедра в земле Аманус». Ливанский кедр Cedrus libani был в шумерских, аккадских, вавилонских и ассирийских городах-государствах аналогом современной нефти. Плодородный Полумесяц плодороден на пшеницу, но не на деревья. Для строительства дворцов и стен одной глины недостаточно, хорошо бы иметь опорные балки, а их делали как раз из ливанского кедра. Приходилось земледельцам ходить в далёкие походы в горы, бороться со всяческими луллубеями, валить лес, а потом волочь кедровые брёвна за десятки и сотни километров.

Отделка из ливанского кедра – красивого и душистого – украшала саркофаг Тутанхамона, дворцы Давида и Соломона, он входил в первый список роскошного импорта и у Дария. Более того, на древесине можно обжигать керамические плитки, например, для облицовки крепостных стен и ворот Вавилона. Об этом писал Навуходоносор: «Я окружил Вавилон с востока мощной стеной, я вырыл ров и укрепил его склоны с помощью асфальта и обожжённого кирпича… Я сделал широкие ворота из кедрового дерева и обил их медными пластинами… Я воздвиг на берегу вал и облицевал его обожжённым кирпичом». Фактически, это выглядело так же пафосно-расточительно, как если бы сейчас плитки обжигались пачками денег, а ворота строились из золота. Неспроста ливанский кедр красуется на гербе Ливана, и неспроста от былых лесов ныне почти ничего не осталось.

Иногда плотницко-столярные достоинства ближневосточных хвойных использовались нестандартно: из парнасской пихты Abies cephalonica с горы Каздаг был изготовлен троянский конь (правда, по другим, не менее достоверным данным, его сколотили из кизила; чтобы доказать или опровергнуть эти версии, надо бы раскопать его остатки).

Углубляясь ещё дальше в древность, можно добраться и до троглодитских времён: в португальской прибрежной пещере Фигуэйра Брава 86–106 тыс. л. н. неандертальцы топили дровишками из пиний Pinus pinea и лузгали пиниевые орешки. Тут, кроме множества обожжённой древесины, сохранилось обилие разломанных шишек и скорлупы орехов. Видимо, неандертальцы собирали их осенью или зимой на третий год «цветения», когда семена уже спелые, но ещё не высыпаются из шишки. В пещеру шишки приносили целыми, после чего разламывали и обжигали на слабом огне – шишки и орехи не обожжены или слабо обожжены. Примечательно, что шишки у пиний растут на самой верхушке, так что зрелище неандертальца, забравшегося на макушку сосны и яростно её трясущего, а потом несущего шишки в корзине домой, как минимум, богато дополняет образ этих брутальных жителей ледникового периода, обычно предстающих в амплуа накачанных борцов с медведями и мамонтами, а не «шишки собирает, песенки поёт». Впрочем, португальские неандертальцы были не такими уж и ледниковыми и питались, помимо стандартных оленей, козлов и туров, мидиями, угрями и крабами. Кстати, ровно такая же история с дровами и орехами пиний повторилась и в пещере Горхэма на Гибралтаре 60 тысяч лет назад.

Большая длина трахеид – например, 4,3 мм у ели – вкупе с обилием хвойных делает их незаменимыми источниками сырья для бумаги. Лучше всего из сосен и елей получается прочная обёрточная бумага, тогда как более мягкая типографская делается в основном из цветковых деревьев.

Тисовые Taxaceae – растения Северного полушария. Тис Taxus распространён шире всего – и в Северной Америке, и в Европе, и в Азии (самый типичный – тис ягодный T. baccata); торейя Torreya имеет дважды разорванный ареал – в Восточной Азии, а также в Калифорнии и Флориде, то есть на западном и восточном побережьях Северной Америки. Тисовые знамениты своей ядовитостью, они выделяют токсин под названием таксин. Любопытно, что он смертелен для людей, лошадей и коров, но безвреден для оленей и зайцев. Плиний Старший в «Естественной истории» описал гибель человека, выпившего вина из резного тисового кубка. Меж тем тис Taxus и его родственники Torreya, Amentotaxus, Pseudotaxus chienii и Austrotaxus spicata обладают очень аппетитными на вид «ягодками» – красными у тиса, аменотаксуса и австротаксуса, зелёными у торрейи и белыми у псевдотаксуса-лжетиса. «Ягодки» состоят из семени, отороченного парой сочных придатков – кровелькой-ариллусом. В мясистой кровельке токсина-таксина нет, а в семенах тиса есть, так что есть «ягодки» можно, но не надо обсасывать и глотать косточки; у торрейи же и семена съедобны.

Taxus

Головчатотисовые Cephalotaxaceae в лице китайско-японских видов Cephalotaxus (например, C. fortunei) отличаются мелкими шаровидными скоплениями микростробилов и небольшими мегастробилами, в каждом из коих обычно развивается лишь одно семя, окружённое оливковым или бурым «околоплодником».

Араукариевые Araucariaceae замечательны своим ареалом: араукарии Araucaria растут в Южной Америке с одной стороны глобуса и на Новой Каледонии (с прилагающимися Австралией, Новой Гвинеей, Новыми Гебридами и островом Норфолком) – с другой. Эти величественные деревья в своей колючей геометрии выглядят максимально допотопно. У молодых растений колючие листья сплошь покрывают не только ветви, но и ствол; у араукарий разнолистной A. heterophylla и колонновидной A. columnaris листья остаются сравнительно длинными игловидными до 30–40 лет, после чего заменяются на чешуевидные (интересно, что такая же смена иголок на чешуйки характерна для туи, относящейся к кипарисовым). У араукарий существует четыре основных варианта кроны: конический ёлкоподобный (например, у A. heterophylla), яйцевидный кедроподобный (у A. bidwillii), колонновидный сосноподобный (у A. araucana) и узко-вытянутый с коротенькими ветвями по всей длине ствола (у A. columnaris и A. luxurians). Реализация зависит от вида и возраста: некоторые с возрастом сбрасывают ветви, превращаясь в столб с кроной в недосягаемой высоте. Вероятно, на протяжении мезозоя шла эпичная эволюционная борьба араукарий и зауропод: одни стремились избежать поедания через гигантский рост, колючки и бронированные шишки, а другие хотели поесть, отращивая титанические ноги и шеи. На стороне араукарий была физика, ведь им не надо было двигаться, а потому они могли стать прочнее и выше; на стороне же зауропод – скорость роста, ведь все араукарии, прежде чем достичь недосягаемых 60–75 м, проходят все промежуточные стадии от махонького проростка. Возможно, неспроста самые высокие зауроподы известны именно с осколков Гондваны – Южной Америки, Африки, Индии и Австралии. Очевидно, араукарии победили. Теперь же четырёхсантиметровые семена араукарии чилийской A. araucana – а их в каждой полуторакилограммовой шишке до 200–300! – лузгают счастливые чилийцы и аргентинцы.

Особняком стоит австралийская араукария Wollemia nobilis. Её ветви с длинными широкими хвоинками удивительно напоминают саговниковые листья. По всем параметрам она оказывается самой примитивной в семействе. Удивительно, но это немаленькое дерево было впервые найдено лишь в 1994, а описано в 1995 году. Сохранились воллемии на небольшом участке. Всего найдено примерно 60 деревьев, но большая их часть, вероятно, связана корнями и являются по сути одной особью. Вероятно, 10–26 тыс. л. н. воллемии прошли «бутылочное горлышко», после чего остались буквально одна-две особи, отчего ныне генетически вид крайне однообразен.

К араукариевым относятся и агатисы Agathis. Их ареал пошире, чем у араукарий: почти целиком Индонезия, Филиппины и Меланезия, а местами ещё и Австралия, и Новая Зеландия. A. australis со стороны похож на баобаб, A. lanceolata – на сосну, а A. ovata – на зонтичную акацию. При ближайшем рассмотрении агатисы радуют сочетанием широких листьев типа подорожника или лавра с идеально-круглыми гладкими женскими шишками диаметром 6–15 см. Самое же ценное в агатисах – древесина. Она почти не имеет сучков, эластична, а главное – невкусна для жуков-точильщиков. Именно поэтому из агатиса так любили строить корабли вплоть до стального XX века – маори и англичане из новозеландского A. australis и аборигены на Фиджи из крупнолистного A. macrophylla. Неспроста лодки фиджийцев были самыми лучшими во всей Меланезии и Полинезии. А ежели смешать золу агатиса с красной землёй, получается замечательная бурая краска для татуировки – фиджийские женщины не дадут соврать. Кроме прочего, некоторые новозеландские агатисы-каури имеют собственные имена, самые известные из них – «Тане Махута» и «Те Матуа Нгаере». Правда, осталось новозеландских агатисов не так уж много: ещё в XIX веке их порубили и погубили добычей смолы-копала. Смолу добывали подсочкой, то есть надрезами ствола, а копал использовали как благовоние. Большая часть деревьев такого не перенесла.

Подокарповые Podocarpaceae на удивление разнообразны – два десятка родов!

Собственно подокарп Podocarpus, во‐первых, включает наибольшее число видов среди хвойных – около сотни (например, P. macrophyllus и P. latifolius), а во‐вторых, знаменит своими «плодами» – сливово-фиолетовыми или персиково-оранжевыми с сизой пумпочкой. На самом деле, сизая «ягода» – это ножка-рециптакула, а «пумпочка» – само семя; благодаря этой странной конфигурации, подокарпы и получили своё название, буквально переводимое как «ногоплодниковые». У Nageia круглые «ягодки» буро-фиолетового оттенка, у Afrocarpus – бледно-жёлтые, а у Phyllocladus алые или составлены из пурпурной и белой половинок. Прекрасны и женские шишки Falcatifolium – в виде красных «цветов» на концах ветвей.

Многие подокарпы, как и прочие хвойные, ценятся за свою древесину. Новозеландские маори выдалбливали из подокарпа тотара Podocarpus totara лодки до 30 м длиной; деревья, предназначенные для столь стратегического сооружения, принадлежали наследственным владельцам, а за их обладание могли вестись войны.

Новокаледонский Parasitaxus usta – единственное паразитическое голосеменное. Он ещё сохранил хлорофилл, но вот пластидные гены фотосинтеза поломаны на 60 %; цвет у растения серо-ржавый. Паразитирует он, что любопытно, на корнях своего подокарпового родственника Falcatifolium taxoides, а свои специализированые корни пускает по стволу жертвы снизу вверх.

Подокарповые замечательны и своими клубеньками на корнях с симбиотическими азотфиксирующими бактериями внутри.

Кипарисовые Cupressaceae ещё разнообразнее – около трёх десятков родов! – и тем прекрасны среди прочих голосеменных (иногда из кипарисовых выделяется самостоятельное семейство таксодиевых Taxodiaceae, тогда в каждом, конечно, остаётся не так много родов).

Среди кипарисовых достаточно привычны многочисленные виды можжевельника Juniperus и туи Thuja – ими часто украшают газоны. «Шишкоягоды» можжевельника, в том числе обыкновенного Ju. communis, вполне съедобны (из них даже делают мармелад, варят джин и пиво), а ещё и целебны – на основе эфирных масел можжевельников изготавливается ранозаживляющий арчовый бальзам. Арча, или арчовники – густые и труднопроходимые заросли можжевельника на скалах Средней Азии.

По двум сторонам Тихого океана – в Северной Америке (причём разорванно на востоке и западе) и Восточной Азии – расселены виды туи Thuja (азиатские иногда выделяют в род Platycladus). Из туй западной Th. occidentalis и гигантской Th. plicata североамериканские индейцы делали каноэ; из луба туи гигантской также плели канаты, верёвки и даже ткали одеяла.

БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ

Обилие видов кипарисовых и их беспрестанное расселение по миру человеком не могло не привести к лингвистическим казусам. Мексиканский кипарис имеет латинское название Cupressus lusitanica – в честь Лузитании, то есть Португалии, где его впервые нашёл Ф. Миллер в 1768 г.; занятно, что исследователь при этом был убеждён, что растение привезено из Гоа в Индии.

Строго-печальный облик кипариса пирамидального Cupressus sempervirens издавна подсказал, что ему самое место на некрополе, а потому – и на съёмках фильмов ужасов. В них же почти обязательным элементом являются болотные кипарисы Taxodium distichum. Их колоритный облик неотрывен от места и образа жизни: эти деревья растут на болотах Флориды и соседних штатов, часто полузатопленными. Огромные стволы, расширенные у основания, окружены корнями-пневматофорами, выглядящими как гнилые пеньки. Обычно пневматофоры имеют высоту 1–2 м, но известны и торчащие на 30–33 м – до такой высоты вырастает не каждое дерево! Иногда пневматофоры, даже разных растений, срастаются в деревянные стены длиной до 27 м. Недоросшие до поверхности воды «пеньки» дополнительно радуют возможностью напороться на них днищем лодки, чтобы точно не миновать пасти аллигаторов. Если добавить под сень кипарисов ещё ламантинов и реднеков, полуразвалившуюся хибару и неведомое болотное чудище – антураж отличного ужастика полностью готов. В принципе, болотные кипарисы настолько эффектны, что в ужастике им даже болото не особо нужно, так что действие запросто может происходить хоть в пустыне, но кипарис на заднем плане обязательно будет торчать.

Близкий американским таксодиумам Glyptostrobus pensilis, также имеющий пневматофоры, растёт в юго-восточном Китае и Вьетнаме – ещё одна пара родственников по двум сторонам Тихого океана; и, как обычно, в мелу и начале кайнозоя он был распространён намного шире в Северном полушарии.

БОТАНИЧЕСКИЕ ПУТАНИЦЫ

Раньше считалось, что пневматофоры – это дыхательные корни, так как в стоячей воде болот слишком мало кислорода, но, во‐первых, пневматофоры вырастают и у кипарисов, растущих на сухой почве, во‐вторых, как раз стабильно затопленные корни пневматофоров никогда не образуют, а в‐третьих, не так уж активно они и дышат. По итогу, никто не знает, зачем появились и существуют пневматофоры; возможно, это был ответ на какие‐то специфические условия прошлого, которые после не повторялись. А вот индейцы использовали пневматофоры как ульи.

Линия прибрежных лесов Sequoia sempervirens и параллельная полоса горных секвойядендронов Sequoiadendron giganteum создают уникальный облик северной Калифорнии. В конце мела и первой половине кайнозоя подобные леса простирались чуть ли не на всё Северное полушарие; в частности, отпечатки веточек Sequoia minuta сохранились в позднемеловом чукотском Каканауте. Секвойи в среднем выше, а секвойядендроны – толще; секвойи имеют довольно длинные и широкие плоские иголки, а ветки секвойядендрона покрыты мелкими чешуйками; у секвой шишки мельче, а у секвойядендрона – больше.

Метасеквойя Metasequoia glyptostroboides с мела по плиоцен была очень широко распространена от Северной Америки и Гренландии через Сибирь до Кавказа, теперь же растёт только в Центральном Китае, где была открыта лишь в 1941, а описана – в 1948 году. Географическая пара «североамериканские секвойи – китайская метасеквойя» – очередная из множества подобных среди хвойных, расселённых по двум сторонам Тихого океана.

Widdringtonia whytei замечательна тем, что, будучи африканским деревом, издали очень похожа на африканские же зонтичные акации. Как общие внешние условия формируют одну и ту же крону у совсем неродственных растений – неочевидно.

Сциадопитисовые Sciadopityaceae в меловом периоде также покрывали просторы от Гренландии до Якутии, а ныне представлены лишь одним японским Sciadopitys verticillata.

* * *

Гнетовые Gnetopsida (они же отдел Gnetophyta, или Chlamydospermidae) – самые необычные, самые специализированные и самые продвинутые из всех голосеменных. Они включают три порядка – гнетовых Gnetales, эфедровых Ephedrales и вельвичиевых Welwitschiales (иногда им придаётся даже ранг подклассов Gnetidae, Ephedridae и Welwitschiidae, а иногда, напротив, они включаются в один порядок Gnetales в качестве семейств Gnetaceae, Ephedraceae и Welwitschiaceae). Внешне все три группы резко различны: листья гнетума выглядят как лавровые, эфедра – чуть ли не как кустистый хвощ, а вельвичия – как двойной пенёк с двумя листьями-лентами. Вместе с тем, ключевые качества у них всех общие, причём некоторые выглядят очень прогрессивно. Например, у гнетовых есть сосуды-трахеи в ксилеме (причём они возникли независимо-конвергентно от сосудов цветковых растений), стробилы и семена имеют «околоплодник», а собрания стробилов ветвятся дихазиально (веточки отходят трезубцем – с двух сторон от главной оси, которая быстро перестаёт расти, так что на каждом уровне получаются тройные вилочки с коротким тупиковым центром и двумя длинными и далее ветвящимися боковыми продолжениями). Дихазиальное ветвление среди ископаемых голосеменных, кроме собственно гнетовых, встречалось лишь у позднетриасового беннеттита Wielandiella angustifolia. С беннеттитовыми гнетовых роднит ещё много особенностей, так что, видимо, либо у них был общий предок, либо гнетовые – прямые потомки беннеттитов. Собственно, неспроста некоторые ботаники объединяют тех и других в один класс.

Судя по шишке Palaeognetaleana auspicia, гнетовые появились в поздней перми северного Китая; из тех же времён известна пыльца гнетовых. Позднетриасовая Nataligma dutoitii с мутовками шишечек на длинном прямом стебле, возможно, тоже была гнетовой. Позднетриасовая аризонская Dechellyia gormanii, а также раннемеловые вирджинская Drewria potomacensis и китайская Liaoxia chenii (она же Ephedrites chenii) радуют своей дихазиальностью. Раннемеловые стебли китайской Ephedra archaeorhytidosperma, а также семена португальской E. portugallica и североамериканской E. drewriensis указывают на древность эфедры. Ископаемые вельвичии известны как минимум с раннего мела, причём древнейшие найдены в Бразилии – характерные дихазиальные собрания шишек Welwitschiostrobus murili, проростки с двумя характерными листьями Priscowelwitschia austroamericana (она же Welwitschiella austroamericana) и узнаваемые длинные узкие листья Welwitschiophyllum brasiliense; аналогичные листья обнаружены и в позднем мелу Марокко. Южная Америка и Африка разъехались где‐то на границе юры и мела, так что такое географическое распределение вполне логично. Раннемеловые китайско-монгольские «фрукты» Gurvanella dictyoptera содержали крылатые семена, как у вельвичии, так что подобные растения жили и в Северном полушарии.

Самый простой вид среди гнетовых у гнетума Gnetum: среди трёх десятков видов большинство – лианы (например, G. edule), есть несколько кустарников и пара деревьев (G. gnemon и G. costatum). Листья гнетума самые простецкие, лавровидные, с сетчатым жилкованием; правда, иногда по краям листа формируются выводковые почки. Кроме трахей в ксилеме, у гнетума возникли клетки-спутницы ситовидных трубок флоэмы, причём возникли тоже конвергентно (у покрытосеменных ситовидная трубка и клетки-спутницы образуются из одной исходной клетки продольным делением, а у гнетума – независимо из разных клеток камбия). Стробилы гнетума располагаются на невзрачных колосках. Для гнетума типично насекомоопыление, а ярко-красные или оранжевые «околоплодники» привлекают птиц, распространяющих семена. Семена, кстати, имеют две семядоли, что как бы намекает на происхождение цветковых и большую примитивность двудольных сравнительно с однодольными.

Эфедра Ephedra, она же хвойник, включает около 40 видов, но все они очень похожи друг на друга.

Эфедра – типичный ксерофит, то есть растёт в засушливых условиях, от степей до настоящих пустынь. Чаще всего эфедра – почти трава, а формально – невысокий кустарник, но иногда может вырасти до 6–8 м в виде толстого дерева. Тонкие безлистные веточки эфедры больше всего похожи на хвощ или казуарину; листья как бы и есть, но совсем мелкие, чешуе- или нитевидные, обычно рано опадают, так что фотосинтезом занимается стебель. Эфедры обычно двудомные, но, во‐первых, иногда появляются однодомные экземпляры, во‐вторых, иногда образуются двуполые собрания стробилов, а в‐третьих, иногда формируются даже двуполые стробилы. Получается, на одном растении можно проследить всю эволюцию! И микро-, и мегастробилы – мелкие шарики в узлах, в пазухах листьев, окружённые «околоплодником». Этот же «околоплодник» в последующем становится ярко-красным, оранжевым или жёлтым и окружает семя. Опыление обычно производится ветром, хотя пыльца не имеет воздушных пузырей; иногда пыльцу переносят и насекомые.

Эфедра в принципе ядовита, так как содержит эфедрин, но, как обычно, люди не могли не использовать это для себя. Первыми в народной медицине эфедру начали применять ещё неандертальцы. В иракской пещере Шанидар в погребении Шанидар IV была обнаружена повышенная концентрация пыльцы шести целебных растений, в том числе эфедры высочайшей Ephedra altissima (а также тысячелистника Achillea, жёлтого солнечного василька Centaurea solstitialis, крестовника Senecio, штокрозы Alcea rosea (она же Althaea rosea) или A. kurdica, гадючьего лука Muscari, а также ещё одного неопределённого вида). Пыльца этих растений в могильной яме лежала кучками, то есть не залетела сюда с ветром, а попала в виде цветов, то есть неандертальцы вполне сознательно украсили умершего, причём не какими‐нибудь, а именно лекарственными растениями. Учитывая множественные болячки шанидарца, в том числе не до конца заживший перелом ребра около позвоночника, это свидетельствует об уровне неандертальской медицины на уровне современной народной. Прилетело бедняге по спине, повыше почки, а все эти растения применяются, в числе прочего, именно при лечении почек и пищеварительной системы. Показательно, что курды, живущие в районе пещеры, и сейчас используют те же растения как лекарственные. Это, конечно, не говорит о том, что курды – прямые потомки неандертальцев, просто биохимия неандертальского и сапиентного организмов примерно одинакова, а растения и их свойства, конечно, не поменялись за 60 тысяч лет.

Ядовитость эфедры не мешает некоторым варить из её «ягод» варенье.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Ещё одно название эфедры – кузьмичова трава. Дано оно по имени Фёдора Кузьмича Муховникова из села Виловатое Самарской губернии. Этот знахарь в конце XIX века лечил эфедрой Ephedra distachya «от груди, ревматизма и простуды», а когда развернулся, – ещё и сифилис, рак и чахотку-туберкулёз. Сам он, якобы, получил рецепт от отца, а тот – от деда, который в 1812 году раздобыл медицинскую книгу лекаря Наполеона, кою и «прочитал», будучи при этом неграмотным. Долгое время Кузьмич скрывал, какое растение использует, и даже специально развешивал на видных местах пучки других трав, чтобы сбить конкурентов с толку. Но в 1885 г. японский фармаколог Нагаи Нагаёси выделил эфедрин из эфедры и описал его медицинское действие, так что эфедру стали продавать в аптеках за копейки, и «слава Кузьмича как лекаря померла навсегда», как сообщал в 1898‐м «Иллюстрированный путеводитель по Волге».

Кстати, в отличии от Кузьмича, тот же Нагаи Нагаёси на достигнутом не остановился и в 1893 году синтезировал из эфедрина метамфетамин, а в 1929 г. научился искусственно синтезировать эфедрин. Поначалу всё это проводилось в сугубо научных и медицинских целях, но быстро ушло в совсем другие области. На Олимпиаде 1936 г. в Берлине американские спортсмены выиграли массу медалей под воздействием бензедрина, в основе которого был всё тот же амфетамин. С 1938 г. в Берлине стали производить метамфетамин под названием первитин – боевой наркотик, увеличивавший выносливость солдат; применяли его и японцы. Особенно впечатляет история финского фашиста Аймо Койвунена, который в марте 1944 г., оказавшись под обстрелом, проглотил 30 таблеток первитина, за неделю пробежал на лыжах 400 километров по лесу, полям и обледенелому болоту, промчался насквозь лагерь советских солдат и удрал от погони, устроил пожар в хижине, но не сгорел, дважды подорвался на минах и ещё неделю пролежал в траншее на морозе в –20–30 °C, питаясь в основном сосновыми почками. Получал инъекции первитина и Адольф Гитлер – с 1936 г. иногда, а с 1943 г. – по нескольку раз в день (вместе с коктейлем из много чего ещё, включая юкодал); первитином вдохновлялся и Герман Гёринг. После войны такое «прекрасное» средство не могли не подхватить американцы, обильно бодрившие амфетамином своих солдат в Корее и Вьетнаме. Официально использование боевых наркотиков в США было отменено в 1973 г. Это, конечно, имело грандиозные последствия для всего общества, ведь солдаты-наркоманы возвращались домой, где у них и так было немало проблем, в том числе от хиппи, к коим добавлялась жёсткая наркотическая зависимость. Современная наркоэпидемия в США – в немалой степени последствие тех событий. Сонгми, Рэмбо и «Во все тяжкие» – всё это так или иначе тоже про кузьмичову траву. Наркотики – зло!

Без сомнения, самое странное голосеменное и одно из самых странных растений вообще – вельвичия удивительная Welwitschia mirabilis. Живёт это чудо на юго-западе Анголы и в западной Намибии в песчано-каменистых пустынях, причём суровость местности не мешает ему расти до двух тысяч лет. Выглядит вельвичия как невысокий двулопастной пенёк (самые большие имеют высоту 1,4 м и диаметр 1,2 м, но обычно она выступает над землёй лишь на полметра), по бокам которого по земле распластываются два гигантских плоских листа. Листья имеют неограниченный рост, каждый вытягивается до пары-тройки метров, в пределе – до 6,2–8,8 м при ширине до 1,8 м. Довольно быстро листья растрёпываются на узкие ленты, так что кажется, что листьев много. Параллельное жилкование листьев выдаёт в них мега-хвоинки. Огромные листья содержат огромное число устьиц – 22200 на 1 см³, причём на обеих сторонах и не сильно погружённых в ткань. Всё это на первый взгляд не вяжется с жизнью в пустыне, но на самом деле вполне логично, так как воду вельвичия получает из тумана. Толстый трёхметровый корень гораздо больше видимой сверху части. Как ни странно, вся эта конструкция представляет собой неотеническую версию древнего дерева: двусоставной ствол с двумя листьями – это по факту надсемядольное колено-эпикотиль, то есть первая стадия прорастания из семени, между семядолей и первым узлом. Столь же неотенично и сохранение полноценных ядер даже в зрелых ситовидных клетках. Расположение флоэмы и ксилемы неправильными пучками роднит вельвичию с саговниками, а синдетохейльные-сложногубые устьица – с беннеттитовыми.

Вельвичия двудомна. Стробилы её выглядят как красные мокрицы, собранные в пучки на длинных ветвящихся ножках: мелкие мужские с торчащими из‐под чешуй «тычинками», а большие женские – плотные. Удивительно, но в центре микростробила между мужскими «тычинками» имеется рудимент семязачатка с грибовидным «пестиком»; ныне он выполняет роль нектарника – прекрасный пример преадаптации, то есть смены функции органа. Кстати, подобное строение обоеполой шишки, только полностью функциональное, существовало и у беннеттитовых. Пыльцевые зёрна вельвичии внешне похожи на таковые эфедры. Опыляется вельвичия десятком видов насекомых, среди коих особенно активна серая мясная муха Wohlfahrtia pachytyli. В женском гаметофите не образуется нормальных архегониев, а вместо них из верхней части гаметофита формируется проталлиальная трубка, которая врастает в пыльцевую трубку, тянущуюся навстречу из пыльцевого зерна; женское ядро из проталлиальной трубки заплывает в пыльцевую трубку и сливается с одним из двух тамошних спермиев. Получается, что у вельвичии движение половых клеток обратно таковому у прочих семенных растений: не спермии плывут к яйцеклетке, а она – к ним. Семена вельвичии имеют две семядоли, невзрачны и переносятся ветром, для чего внешний покров мегастробила отращивает широкое крылышко.

Вельвичия заслуженно оказалась на гербе мандатной территории Юго-Западной Африки в 1963–1980 гг., откуда перекочевала на герб современной Намибии, причём все остальные элементы сменились, а она – осталась (полностью поменялся рисунок щита; раньше щит держали спрингбок и куду, а над щитом стоял южноафриканский орикс-гемсбок, ныне щит держат два орикса, а над гербом летит орлан-крикун: природа в Намибии явно стоит на первом месте).

* * *

Одни и те же проблемы растения и животные решали схожими способами. Голосеменные и рептилии возникли по общей причине – осушение климата и необходимость удаляться от воды. В наибольшей степени это коснулось системы размножения – появления ветроопыления и внутреннего оплодотворения, семени и амниона. Но и другие аспекты изменились схоже. Например, и голосеменные и рептилии стали долгожителями. Крокодилы и особенно черепахи знамениты своим долголетием – как и сосны с секвойями. Побочным же итогом долголетия является склонность к гигантизму: на суше именно голосеменные и рептилии достигли пределов размера.

Эволюция шла не только одними путями, но и в одни и те же времена – карбоне и перми – по одним и тем же причинам – из‐за похолодания и осушения.

В пермском периоде стало ещё холоднее, чем в морозном карбоновом – это вообще один из самых ледниковых периодов. Все материки собрались в одну огромную Пангею, на экваторе которой было жарко, по берегам местами влажно, а на большей части – холодно и сухо. Пангея перегородила экваториальные течения, так что тепло с экватора перестало переноситься на полюса. Южный и Северный полюс покрылись льдами.

В Еврамерике ещё оставались влажные тропики, но и там древовидные хвощи Calamites и плауны Sigillaria мельчали. Большая часть бывших болот заросли лесами из папоротников, семенных папоротников и хвойных. В некоторых флорах преобладающими были многочисленные виды древовидных пальмообразных папоротников Asterotheca (часто их же стволы называются Psaronius и Megaphyton, отпечатки листьев – Pecopteris arborescens, а минерализованные листья – Scolecopteris).

Севера – Приуралье и Сибирь – в перми по‐прежнему были покрыты бескрайней тайгой из кордаитов, только листья – Crassinervia – были заметно мельче, чем ранее, в сравнительно тёплом карбоне.

Холодная Гондвана заросла лесами из семенных папоротников, прежде всего Glossopteris, и первых гинкговых Ginkgoopsida.

С тех пор голосеменные не слишком‐то далеко ушли в своём развитии. Они попались в ту же ловушку идеального приспособления, что и многие прочие живые существа: как только кто‐то достигает вершины адаптации и превосходит всех конкурентов, отбор перестаёт двигать эволюцию вперёд. И в занятую экологическую нишу никто уже втиснуться не может. В итоге, нынешние голосеменные имеют минимальное разнообразие при максимальном ареале, причём заселяют самые суровые места с вечной мерзлотой, камнями, песками и болотами.

Столь же суровы стали и некоторые рептилии – в перми появились зверообразные Theromorpha (они же Synapsida). Это были настолько своеобразные рептилии, что многие современные палеонтологи наотрез отказываются называть их рептилиями. Зверообразные были сверхсуществами для своего времени: их зубная система усовершенствовалась, стала гетеродонтной (то есть зубы разделились на классы), на базе амфибийной железистой кожи с некоторого момента появились вибриссы и, несколько позже, шерсть, обоняние и зрение улучшились, мозг развился, поведение усложнилось. Зверообразные наловчились бегать на полувыпрямленных ногах, да так шустро, что превзошли всех прочих животных. И тут с ними случилось то же, что с голосеменными: существа на вершине экологической пирамиды застревают на ней, им некого превосходить, никакой отбор уже не двигает их выше, к прогрессу. Оттого‐то к концу уже следующего периода – триаса – зверообразные проиграли архозаврам, которые изобрели двуногий бег и тем на следующие 180 миллионов лет задвинули нас, млекопитающих, на задворки эволюции.

Но в перми для зверообразных всё ещё было отлично. Первая их версия – Pelycosauria – эволюционировала в более развитую – Therapsida, среди коих появились самые разнообразные формы – маленькие и большие, хищные и растительноядные, клыкастые и рогастые, водоплавающие и древесные. Одна из прогрессивнейших групп терапсид – зверозубые Theriodontia, а среди них самые-самые – Eutheriodontia (они же Cynodontia) – прямые предки млекопитающих. У цинодонтов усложнилось строение слуховой области и челюстной мускулатуры, только лапки были ещё растопыренными, как у утконоса. Внешне позднепермских Dvinia prima и Procynosuchus delaharpeae можно было бы спутать с большой крысой. Эти предки млекопитающих ползали среди папоротников под кордаитами и ловили всякую мелочь.

Ситуация резко поменялась в триасе. Пангея раскололась и начала расползаться во все стороны. Экваториальные течения возобновились и начали доносить тепло с экватора на полюса. Началась термоэра. Ледники растаяли, по всей планете растеклась влажная тропическая жара, в пике превосходившая современные средние значения на 11 °C. Если в перми разнообразие и своеобразие поддерживались климатической зональностью, то теперь эндемизм начал набирать обороты на изолированных материках.

Новый шанс получили примитивные влаголюбивые растения: Pleuromeia и родственные ей древовидные плауны заросли почти всю планету, хотя в середине триаса они окончательно исчезли. С этого момента и до конца мезозоя мир разделился на четыре фитогеографические области – сибирско-канадскую, европейско-синийскую, экваториальную и австральную.

В северной сибирско-канадской области климат был умеренным, без особых холодов, хотя в конце мела тут порой даже мог выпадать снежок. Местные леса состояли из чекановскиевых и гинкговых. В юрском периоде тут шло активное углеобразование; в частости, сформировался Кузнецкий угольный бассейн.

Субтропическая европейско-синийская область была покрыта лесами из цикадовых и беннеттитовых, деревья тут вырастали до 15 м. В юре тут тоже активно накапливался уголь. Именно в этой области в раннем мелу начали свой успех цветковые растения.

В экваториальной области росли тропические древовидные папоротники Weichselia, а с середины мела – пальмы.

В южной субтропической австральной области преобладали папоротники, беннеттитовые, хвойные и кейтониевые. В жарком и влажном климате формировались бокситы.

Вслед за растениями продолжали эволюционировать насекомые. Неспроста именно в середине триаса возникла первая тля Aphidomorpha – французская Leaphis prima; чуть позже они расползлись по миру: Triassoaphis cubitus найдена в Австралии, а Creaphis theodora – в Киргизии. С другой стороны, тли – мрачный кошмар для растений, так как они очень много едят и невероятно быстро плодятся. Тли даже изобрели живорождение. Даже полнейшая незащищённость им не вредит, так как безумная численность компенсирует всё. В среднем и позднем триасе в Средней Азии и на Украине к тлям присоединились первые клопы Hemiptera с их колющим ротовым аппаратом. Тли и клопы – показатель обилия сравнительно сочных растений с обилием сока, который можно пить.

Растения, конечно, начали обороняться – липкими смолами, ядрёными ядами, хотя бы пухом на стеблях. Примером может служить волосатый «псевдоцветковый» Dinophyton; между прочим, экспериментально показано, что даже маленькие ворсинки и шипики на стеблях и листьях очень мешают вредоносным многоногим. Тут началась нескончаемая гонка брони и снаряда: насекомые стали менять растений-хозяев, переключаясь на тех, кто ещё не обзавёлся опушением и липкостью. Всё это усложнялось сезонностью климата, хотя в мезозое хотя бы она была не так сильно выражена.

В том же самом триасе на растения напали и прямокрылые – сверчки Gryllidae и их ближайшие родственники типа Protogryllus, а также Haglidae в лице Tuphella. На вид они мало отличались от современных кузнечиков, да и грызли листья не хуже. От них не отставали палочники Phasmida типа Triassophasma – его палочкообразность сама по себе говорит о наличии хищников. Те не могли не появиться при таком обилии растительноядных: самым впечатляющим был богомолообразный кузнечик Gigatitan c соракасантиметровым размахом крыльев и огромными шипастыми лапами-загребалками.

Вся эта нечисть дополнялась перепончатокрылыми Hymenoptera (например, пилильщиками Asioxyela smilodon и Triassoxyela foveolata) и двукрылыми Diptera (например, Hyperpolyneura phryganeoides). Под самый конец триаса, вероятно, появились и красивые шестиногие: из германских отложений палеонтологи выцедили чешуйки, которые вроде бы принадлежат бабочкам Lepidoptera, причём вроде бы даже с сосущим ротовым аппаратом, а не каких‐нибудь убогих молей. Крайне любопытно, что могли пить триасовые бабочки? Согласно одному предположению, хобот возник для питья воды в засушливом жарком климате – современные бабочки используют его так же. А может, уже в конце триаса понемногу возникали и какие‐то нектароносы.

Новые растения породили новых насекомых, а новые насекомые – новых позвоночных. Поздние зверообразные мельчали, всё больше и больше переходя на питание шестиногими. Это радикально изменило их строение и поведение, сделав из зверообразных зверей. Для ловли насекомых изменились зубы, скуловые дуги, основание черепа, ручки и ножки, шейный и поясничный отделы позвоночника, обмен веществ, органы чувств, работа мозга – практически всё! К концу триаса это привело к появлению млекопитающих.

Кто был первым млекопитающим – большой вопрос. Строго говоря, известна масса мезозойских кандидатов, осторожно называемая «маммалиаформами» – «почти млекопитающими». Триасовые североамериканские Dromatherium sylvestre и Microconodon tenuirostris, а также несколько европейских видов Tricuspes были ещё цинодонтами, но очень продвинутыми. В то ли нижнем, то ли среднем триасе Франции и Канады бегали некие Cynodontipus, следы лапок коих вроде бы обрамлены волосами. Впрочем, шерсть появилась ещё у цинодонтов, а указанные отпечатки могут быть вообще царапульками от коготков проколофонов, копавших норки.

Гораздо достовернее в роли первого млекопитающего Gondwanadon tapani из карнийского века Индии. Правда, от него сохранился лишь один обломанный двукорневой зуб, бугорки коего роднят его с морганукодонтами. Едва моложе, но тоже из карнийского века происходит техасский Adelobasileus cromptoni: он известен по задней части мозговой коробки, но от него не сохранились зубы. Череп был короче спичечного коробка – всего три сантиметра. Детали его строения почти идеально промежуточны между цинодонтами и млекопитающими.

Наконец в самом конце триаса – в норийском и рэтском веках Европы, Китая и Северной Америки – обнаруживаются уже совсем хорошие млекопитающие Morganucodonta: Eozostrodon parvus, Helvetiodon schutzi и несколько видов Brachyzostrodon и Morganucodon. От них уже, наконец, сохранилось много останков: тысячи костей европейского Morganucodon watsoni обнаруживаются в слоях от начала рэтского века триаса до синемюрского юры.

Размеры этих зверюшек были под стать их главной добыче: вес 30–90 г, длина тела 10 см, длина головы 3 см – побольше средней современной землеройки, но вполне в рамках разумного для насекомоядных. Гонка за вёрткими насекомыми принесла первым млекопитающим мозг в три-четыре раза больший, чем был у цинодонтов; особенно прирос мозжечок, отвечающий за координацию движений. Дабы легче было искать ароматных насекомых, резко увеличилась носовая полость, а в ней закрутились носовые раковины; подвижность кожистого носа свела два маленьких носовых отверстия в одно крупное на конце мордочки. Чтобы не задыхаться с кузнечиком во рту, и чтобы кузнечик не царапал своими шипастыми ножками носовые раковины, удлинилось вторичное нёбо, разделяющее ротовую и носовую полости. Большое резцовое отверстие в передней части нёба служило для прохождения протока якобсонова органа и отражает важность феромонов в общении млекопитающих. Улитка внутреннего уха и слуховые косточки морганукодонов находились на полпути от рептилийного варианта к млекопитающему; думается, слух был ещё не самым острым, но большая барабанная перепонка улавливала шуршание насекомых. Чтобы ловить букашек, надо было пролезать во всякие щели, а для этого поясничные рёбра исчезли, а спина стала гнуться в вертикальной плоскости, а не горизонтальной, как это было у рептилий; шейные рёбра всё ещё сохранялись. Лапки скорее были рептилийными, тут главный прогресс ждал ещё впереди. Главное же – зубы, они у первых млекопитающих и по строению, и по наличию двух смен – молочной и постоянной – были уже вполне звериными. И, судя по острым бугоркам, предназначены зубы были именно для ловли и раскусывания насекомых.

Морозный сухой пермский и жаркий сухой триасовый периоды столь различны и столь похожи! И пермь, и триас закончились грандиознейшими вымираниями, которые каждый раз открывали новые перспективы для выживших. Оба периода развили голосеменных и рептилий, довели их до новых высот. На новых растениях развелись новые шестиногие, а их стали ловить новые четвероногие – млекопитающие.

В позднем мелу плодов известно уже несколько десятков видов, но тоже не чересчур много. Примером сложности их определения может служить сочный пятичленный фрукт из сеномана Дакоты, который может и не быть фруктом и даже не имеет названия. Односеменные плоды позднего мела часто относят в формальный род Microcarpolithes, хотя в реальности они могли принадлежать растениям множества семейств – Caryophyllaceae, Cyperaceae, Menispermaceae, Myricaceae, Theaceae, Urticaceae и отряда-порядка Juglandales. Семена их обычно по‐прежнему мизерны – 1,7 мм³; судя по разнообразным листьям, они принадлежали и прибрежным травам, и кустарникам, и довольно большим деревьям. Среди по‐прежнему преобладающих листовок и коробочек с тонкостенными семенами всё чаще появлялись и другие варианты. Позднемеловые Juglandaceae и Fagaceae производили только мелкие сухие орешки. Там и сям обнаруживаются отдельные орехи, сочные костянки и ягоды с толстостенными семенами с рельефной скульптурированной поверхностью, в том числе Arecaceae, Cornaceae и Menispermaceae. Сравнительно большие сочные плоды-костянки подсемейства Cornaceae семейства Mastixiaceae известны из японского коньяка (88 млн. л. н.) – Hironoia fusiformis – и норвежского сантона-кампана – Cornus; из маастрихта Германии описаны подобные фрукты Beckettia, Eomastixia, Mastixicarpum и Mastixiopsis, так что в немецкой флоре Эйслебен 70 млн. л. н. уже было до трети костянок. Из кампана и маастрихта известны крупные плоды со средним объёмом 51,95 мм³: Borassus, Meliacea, Nauclea в Сенегале, анноновые Annonaceae и икациновые Icacinaceae в Нигерии; впрочем, часть из них, определённая как Annona, Cola, Cordyla и Trichilia, может не быть плодами растений. С позднего мела до плиоцена Spirematospermum wetzleri семейства Zingiberaceae плодоносили подобием маленьких бананов очень разных размеров – до 10 см длины и 1,5–2 см ширины.

Хватает и косвенных свидетельств сочности позднемеловых плодов. Из турона-маастрихта Японии известны цветы Futabanthus семейства Annonaceae, а мы знаем, что плоды современных анноновых едят шимпанзе. Известны и пара цветков, похожих на Celtidoideae, хотя достоверные представители этой столь любимой приматами группы уже кайнозойские. Листья лаврового Crassidenticulum найдены в сеномане Небраски, а плоды Lauraceae – обычно ягоды. В коньяке и сантоне точно были пальмы, в кампане и маастрихте их становится больше, так что в позднем мелу Африки половину пыльцы насыпали пальмы. В маастрихте (70 млн. л. н.) прибрежные районы Индии были покрыты зарослями бесстеблевых мангровых пальм Nypa, или Nipadites, а мы знаем, что плодами современных видов того же рода питаются длиннохвостые макаки.

Судя по всему, активно сочнеть и увеличиваться плоды начали с середины позднего мела, примерно с 75–85 млн. л. н. Но даже в самых продвинутых меловых флорах плоды ни по процентам сочных представителей, ни по количеству, ни по размерам не достигали палеоценовых значений. Например, в сантоне-кампане Швеции семена имели диаметр 3–4 мм, а в палеоцене-эоцене – до 1–4 см. Логично, что и расселители семян оказываются достаточно заметны в фауне именно с начала кайнозоя.

В палеоцене флора перестроилась вроде бы и не принципиально, но плоды поменялись, видимо, достаточно основательно. Они весьма резко подросли, средний объём семян увеличился до 129 мм³, причём присутствовали варианты от очень мелких до очень больших. Насколько можно судить по ископаемым, в палеоцене всё ещё преобладали покрытосеменные с сухими плодами, а сочные были ещё довольно редки, хотя и достаточно разнообразны: таковые известны из семейств ореховых Juglandaceae, буковых Fagaceae, тутовых Moraceae и, возможно, ильмовых Ulmaceae. В палеоценовых и эоценовых слоях найдены семена тыквенных Cucurbitaceae, плоды коих знамениты особой сочностью и часто огромными размерами.

Разнообразие и процентное соотношение типов плодов отчётливо отразились на наших предках. Палеоценовые плезиадаписовые, во‐первых, дали всплеск видообразования с широким диапазоном адаптаций, но во‐вторых, в большинстве специализировались всё же на грызении. Неспроста к концу эпохи появляются и грызуны – специалисты по разгрызанию сухих семян.

На границе палеоцена и эоцена возникли сухие плоды типа орехов, а к концу эоцена они стали многочисленны. Но эпоха сухих плодов миновала; в раннем эоцене (около 50–55 млн. л. н.) фиксируется пик образования сочных плодов. Например, в раннеэоценовой (53 млн. л. н.) флоре Лондон Клэй имелось уже до трети ягод и костянок лавровых Lauraceae, виноградовых Vitaceae и анноновых Annonaceae, в том числе Hasseltia (Flacourtiaceae) и окотеи Ocotea (Lauraceae; правда, современные плоды этого рода чрезвычайно ядовиты и даже применяются индейцами для отравления стрел). Лавровые были особенно многочисленны и разнообразны в тропических и паратропических эоценовых лесах. Сочные плоды известны у кустарников и лиан икациновых Icacinaceae: Palaeophytocrene piggae в позднем палеоцене Северной Америки, Palaeophytocrene hammenii и Phytocrene в среднем и позднем палеоцене Колумбии, Palaeophytocrene в эоцене Англии, Pyrenacantha в эоцене Орегона и олигоцене Перу и олигоцене Файюма, Chlamydocarya в олигоцене Файюма. В середине эоцена возникают и резко увеличиваются в разнообразии розоцветные Rosaceae – одни из главных производителей сочных плодов. В эоцене становятся многочисленными косточки каркаса Celtis (появился каркас ещё в палеоцене), а его плоды входят в основы меню современных обезьян.

Vitaceae

Стоит особенно подчеркнуть, что в начале эоцена наконец‐то в значимых количествах появляются плоды с большими семенами, с середины эоцена до середины олигоцена крупные семена стали преобладать над мелкими, а после – в среднем уменьшаться. При этом размер плодов колебался в очень широких пределах: от маленьких ягод винограда Vitis (с конца палеоцена; Vitaceae) до больших сборных плодов анноновых Annonaceae и костянок мастиксиевых Mastixiaceae.

Неспроста именно с эоцена и после в олигоцене сформировалось принципиально современное взаимодействие сочных плодов и плодоядных животных – типичная зоохория; в частности, возникли сугубо-плодоядные птицы, а в желудках и зобах разных животных в Месселе найдены семена сочных плодов лавровых Lauraceae, виноградовых Vitaceae и луносемянниковых Menispermaceae. В позднеэоценовом доминиканском янтаре найдены шерстинки млекопитающего, запутавшиеся в колючках плода американского бамбука Pharus, что является древнейшим достоверным примером эпизоохории.

С конца олигоцена начинается очень слабая тенденция к уменьшению размеров семян; очевидно, она отражает расширение открытых пространств и увеличение числа травянистых растений. Конечно, и деревья с большими плодами и семенами сохранялись, но их вклад в общую флору падал.

Annonaceae

Хотя с середины эоцена и до наших дней температуры в целом падали, аридизация нарастала, а количество лесов сокращалось, в миоцене, вероятно, случился один из пиков образования сочных плодов, причём эти сочные плоды возникали много раз параллельно и конвергентно в разных линиях покрытосеменных. Особенно важна в этом смысле Африка, остававшаяся покрытой достаточно густыми лесами от Аравии до Намибии; неспроста именно там возникли и бурно эволюционировали человекообразные обезьяны. В других местах в том же миоцене увеличивалось число трав с мелкими семенами, приспособленными к расселению наземными грызунами и семеноядными птицами.

Познавательны различия во фруктовых предпочтениях птиц, приматов и других животных.

Птицы, использующие семена в пищу непостоянно, предпочитают маленькие или среднеразмерные – меньше 10 мм – высыпающиеся семена, ягоды и костянки, без запаха, богатые жирами, белками, сахарами или крахмалом, чёрные, синие, оранжевые, красные или белые. Специализированные фруктоядные птицы предпочитают сравнительно крупные, хотя и не чересчур, – больше 10 мм – высыпающиеся семена и костянки, тоже без запаха, богатые жирами или белками, чёрные, синие, зелёные, фиолетовые или красные. Чаще птицы употребляют плоды без жёсткой кожуры.

Древесные фруктоядные млекопитающие, прежде всего приматы, предпочитают большие высыпающиеся семена или сочные фрукты с сильным запахом, богатые белками, сахарами или крахмалом, бурые, зелёные, оранжевые, жёлтые и белые. Фруктоядные летучие мыши едят как маленькие, так и большие фрукты, как без запаха, так и с мускусным запахом, часто богатые крахмалом или жирами, зелёные, жёлтые, белые или беловатые, часто висячие. Несколько особняком стоят слоны, любящие большие жёсткие нераскрывающиеся фрукты с волокнистой мякотью, тусклого цвета, с устойчивыми к разжёвыванию и перевариванию семенами.

Неодновременная эволюция разных фруктоядов в разных регионах заметно определила размер семян, величину, пахучесть, цвет, консистенцию плодов, а также высоту их расположения на растении. Например, в Африке и Юго-Восточной Азии всегда хватало фруктоядных и птиц, и млекопитающих, тогда как в Южной Америке долгое время главными фруктоядами были только птицы, а звери в этом качестве подтянулись попозже.

* * *

Техническая специфика строения цветковых – наличие трахей и ситовидных трубок.

Трахеи – составная часть ксилемы, нужная для прокачки воды от корней к листьям. Трахеи – мёртвые клетки без внутреннего содержимого, от которых остались лишь длинные целлюлозные трубки. В трахеях отверстия находятся только на торцах, в отличие от коротких трахеид, у которых отверстия есть ещё и по бокам. У цветковых обычно имеются и трахеиды, и трахеи. Любопытно, что голосеменные гнетовые тоже обрели трахеи (а равно почти-цветы и почти-плоды), причём независимо от цветковых.

Ситовидные трубки – составные элементы флоэмы, служащие для прокачки воды с сахарами от листьев к корням. Ситовидные трубки – почти мёртвые клетки, без ядра, но с цитоплазмой. Сахара могут полимеризоваться и забить клетку, тогда транспорт прекратится; чтобы это предотвратить, нужны ферменты, обращающие полисахариды в моносахариды, и какая-никакая биохимия. Но трудно быть живой клеткой, когда через тебя постоянно течёт сахарный раствор. Потому‐то ядро исчезает, а роль синтезатора ферментов берут на себя клетки-спутницы, прилепленные сбоку и имеющие ядро и множество митохондрий (исходная клетка-предшественница делится вдоль на будущие ситовидную трубку и клетку-спутницу, так что суть у них едина). У ситовидных трубок есть ситовидные поля – ситечки из мелких отверстий – на торцах, в отличие от заострённых коротких ситовидных клеток споровых и голосеменных, имеющих ядро и ситовидные поля по бокам.

* * *

Покрытосеменные традиционно делятся на две главные группы – двудольные Dicotyledones и однодольные Monocotyledones. Им придаётся разный ранг – от класса до группы отрядов-порядков. Некоторые современные ботаники не склонны к такой систематике, но она удобна.

Однодольные имеют одну маленькую семядолю у зародыша, а двудольные – две большие; у однодольных эндосперм большой, а у двудольных – маленький; у однодольных листья обычно с укороченным черешком, без прилистников, часто стеблеобъемлющие и обычно с параллельным или дуговидным жилкованием, а у двудольных листовая пластинка часто расчленённая, с выемчатыми или зубчатыми краями, с сетчатым жилкованием; у однодольных число частей цветка часто кратно трём, а у двудольных – четырём или пяти. Очевидно, что всё это – тенденции, в реальности же несложно найти огромное количество исключений во все стороны.

Двудольные и однодольные растения, кроме прочего, отличаются наличием у первых и отсутствием у вторых камбия. Это имеет особое значение для деревьев. Камбий есть и у хвойных, так что, вероятно, был унаследован двудольными от голосеменных, тогда как однодольные его потеряли (у однодольного красноднева Hemerocallis из Asphodelaceae есть остаточный камбий). Как уже говорилось, камбий – слой активноделящейся ткани между более наружной флоэмой и более глубокой ксилемой. Он растёт наружу, а внутренние слои как раз становятся ксилемой – водопроводящей тканью. Если климат мало-мальски сезонный, ксилема образуется в виде красивых годовых колец. А много вставленных друг в друга колец оказываются намного прочнее, чем ствол той же толщины, но монолитный, без внятной структуры. Кольцеобразная ксилема позволяет двудольным быть большими, прочными и густо-ветвящимися. Всё это дополняется либриформом – специальной механической тканью, которая появляется только у цветковых.

А это прекрасно! В густых многомерных кронах с мягкими листьями здорово бегать, прыгать и прятаться – то, что надо для мелких древесных животных, в том числе наших приматоморфных предков. За счёт этого у пращуров развились вестибулярный аппарат, мозжечок, отличная координация движений, цепкие лапки, способность далеко прыгать. Кроме прочего, прочность цветковых деревьев позволяет им быть менее смолистыми, а это, в свою очередь, приводит к большей съедобности со стороны грибов, выгниванию сердцевины и образованию дупел. А в дуплах можно безопасно жить-поживать да добра наживать, вить гнёзда и долго растить детишек. Это стало предпосылкой K-стратегии размножения и способности к обучению, которые в итоге довели нас до разумности. Минусов совсем немного: густая листва закрывает обзор, так что зрение у меловых млекопитающих просело; но в компенсацию осязание и обоняние вышли на новый уровень: «зато я нюхаю и слышу хорошо».

ДЛЯ ПУЩЕЙ ТОЧНОСТИ

В размножении выделяют две крайности: r-стратегию и K-стратегию. При r-стратегии детёнышей много, смертность у них высокая, выживаемость низкая, забота о потомстве обычно отсутствует или упрощена. При K-стратегии детёнышей мало, смертность у них низкая, выживаемость высокая, забота о потомстве хорошо развита. Идеальные примеры r-стратегии – кораллы, лососи и лягушки, откладывающие огромное количество икринок и никак не заботящиеся о них, а чемпионом является дождевик гигантский Calvatia gigantea, выкидывающий 7x10¹² спор. Идеальные примеры K-стратегии – слоны, киты и человекообразные обезьяны, а чемпионом является цивилизованный человек, у которого детская смертность стремится к нулю, а детство с гиперзаботой со стороны взрослых продолжается треть или даже половину жизни.

Конечно, понятия r- и K-стратегий относительное: полёвка имеет r-стратегию на фоне гориллы и K-стратегию на фоне сосны.

Как уже говорилось, камбий и годовые кольца есть и у хвойных, но у них нет либриформа. Это можно наглядно проверить, согнув кончики маленьких веточек елки и тополя: у голосеменной ёлки ветка как будто резиновая, гнётся во все стороны и не ломается, а у тополя куда более жёсткая. Либриформ позволяет покрытосеменным куститься в полный рост и во всех возможных направлениях. Большинство голосеменных – саговники, гинкго, почти все хвойные – имеют очень простое, по сути двумерное ветвление: веток либо вовсе нет, либо сучья отходят нечастыми мутовками от столбообразного ствола. При этом густые иголки и жёсткие кожистые листья мало того, что непитательны, ещё и мешают двигаться мелким животным: прыгать по колючим хвойным очень неудобно, лучше неспеша ползать, причём лишь в двух направлениях – вертикально и горизонтально, без всякой фантазии.

Беспорядочные пучки волокон в стеблях однодольных не дают такой прочности, как кольца двудольных, отчего эта группа представлена в основном мягкими травами, а деревья (например, пальмы) обычно столбовидны и ветвятся минимально. Часто их «ствол» – вообще не очень ствол, а множество вложенных друг в друга стеблеобъемлющих листьев (отчего те, кстати, бесчерешковые), кольца которых механически аналогичны кольцам камбия, хотя намного слабее. Длинные горизонтальные ветви однодольным заказаны – они будут отваливаться под собственным весом.

Кстати, та же разница тканей сказывается и на строении корней: у однодольных они мочковатые, преобладают придаточные корни, тогда как зародышевый корешок быстро перестаёт расти, а у двудольных корни обычно стержневые, причём именно зародышевый корешок становится долголетним главным корнем. Растению с мочковатыми корнями трудно быть деревом, зато такая трава здорово удерживает почву. Большой же корень двудольных помогает быть им деревьями, кустарниками или многолетними травами.

Подытоживая, камбий с либриформом создали наш древесный образ жизни. Неспроста в юрском и меловом периодах появляются первые древесные млекопитающие. Среди них к нам с наибольшей вероятностью относятся первые плацентарные – юрская Juramaia sinensis и нижнемеловая Eomaia scansoria, а также первый приматоморф – поздне-позднемеловой Purgatorius ceratops. Строение их конечностей (в особенности – таранной и пяточной костей) указывает на способность прыгать, причём на границе мела и палеогена они научились скакать на длину, превышающую длину собственного тела. Этим плацентарные превзошли многобугорчатых и сумчатых – наших главных мезозойских конкурентов.

Новации, очевидно, обретались неоднократно. Даже когда цветковые уже существовали, некоторые продвинутые голосеменные снова и снова изобретали цветы и плоды. Нижнемеловые забайкальские гнетовые Eoantha zherikhinii цвели предцветками с четырьмя «лепестками» и сыпали пыльцой, похожей на эфедровую, а осокоподобные беннеттиты Baisia hirsuta плодоносили семянкоподобными купулами в виде окружённой волосками колбочки; возможно, байсия была даже настоящей покрытосеменной. В середине мела Afrasita lejalnicoliae (они же Leguminocarpon abbubalense) в Египте и Израиле отращивали «фрукты» типа кочана цветной капусты.

Цветковые возникли, вероятно, в неких специфических местообитаниях с минимальной конкуренцией. В первых двух третях мезозоя доминировали голосеменные, а они со своего появления были специалистами по выживанию в засушливых местах. Стало быть, сравнительно свободными оставались околоводные биотопы, где много воды и солнца, а конкурировать надо с плаунами и хвощами, побороть коих вполне возможно в силу их примитивности. Видимо, цветковые поначалу в обилии возникли именно по берегам пресноводных озёр, затем расселились по влажным равнинам, а уж в последнюю очередь и в наименьшем числе освоили берега морей. Неспроста среди современных цветковых одни из самых примитивных – нимфейные, или кувшинковые Nymphaeanae, известные своей привязанностью к тихим заводям.

Nymphaeanae

Вероятно, из‐за полуводного образа жизни для ранних цветковых характерно существование нескольких типов листьев и разного расположения листьев на одном растении. Такое строение выявлено для нижнемеловой Montsechia vidalii из Испании, похожей на роголистник Ceratophyllum: у неё были веточки с редкими длинными супротивными листьями и с плотно посаженными по спирали короткими очерёдными. Синхронные виды китайского Archaefructus – A. eoflora и A. liaoningensis из Китая, подобные элодее Elodea, имели весьма разные по форме листья. Плоды всех этих растений были мелкими и невзрачными, похожими на тополиные почки, вряд ли предназначенными в пищу каким‐либо распространителям.

Гипотеза о полуводности первых цветковых не единственная. Не исключено, что исходно они были травами, которые просто намного хуже сохраняются, чем околоводные растения. Первые или нет, но травы в мезозое точно появились и преобразили ландшафты. Во-первых, травы намного более продуктивны: все углеводы в них находятся в доступном не слишком жёстком виде, а не в деревянных неудобоваримых стволах. В травяном сообществе нет тенистых крон, так что вся сила солнышка уходит в съедобные части. Во-вторых, травы обычно одно- или двухлетние, так что оборот веществ происходит несравнимо быстрее, чем в лесу, где одно дерево может стоять невостребованным столетиями. В-третьих, у трав часто достаточно густая корневая система из множества мелких корешков, которые хорошо держат почву, препятствуя размыву. За травами появились надёжные берега водоёмов, а ценные элементы – азот и фосфор – перестали без конца сноситься в воду. Наконец, травы густы, в них можно прятаться, из них можно вить гнёзда, это отличный дом для множества мелких зверушек.

Согласно ещё одной версии, покрытосеменные возникли в виде деревьев на горах. В качестве косвенного подтверждения наиболее примитивное современное цветковое – горная новокаледонская амборелла волосистоножковая Amborella trichopoda. Почти столь же архаичны некоторые другие деревья, кустарники и лианы: австробэйлиевые Austrobaileyanae (например, бадьян Illicium и лимонник Schisandra) и магнолиевые Magnolianae (например, магнолия Magnolia и лавр Laurus, перец Piper и корица Cinnamomum). Впрочем, достоверные цветковые магнолиевые деревья известны только из самого конца раннего мела. В середине периода это бразильская Endressinia brasiliana, японская Protomonimia kasai-nakajhongii и североамериканские Lesqueria elocata и Archaeanthus linnenbergeri (вероятно, его же характерные раздвоенные листья с глубокой вырезкой напротив черешка известны под названием Liriophyllum kansense). Меловая пыльца экваториальных областей часто похожа на пальмовую.

Вообще, судить о первых цветковых по древнейшим окаменелостям вроде бы и логично, но не факт, что продуктивно. Примером тому среднемеловая флора бразильского плато Каро. Тут обнаружены отпечатки самых разных растений, что явно свидетельствует о длинном предшествующем развитии: водные кувшинкоцветные Nymphaeales – Pluricarpellatia и Jaguariba, лютиковые Ranunculales и протеецветные Proteales, лавровые Laurales – Araripia florifera, магнолиевые Magnoliales – Endressinia и Schenkeriphyllum – и перцевые Piperales – Hexagyne, ароидные Araceae – Spixiarum kipea – и лилиеподобные однодольные Cratolirion bognerianum.

Смена флоры середины мелового периода, очевидно, резко повлияла на фауну. В юрском периоде преобладали гигантские четвероногие растительноядные динозавры – зауроподы и стегозавры. Они были неспециализированы и уничтожали все большие растения. Возможно, именно прожорливость динозавров сподвигла растения на уменьшение размеров, быстрый рост и мелкие ветрорасселяемые семена. Стало выгодным быть травой, кустарником или небольшим быстрорастущим деревом. Показательно, что для юрского и мелового периода неизвестны плоды крылатки, характерные для больших покрытосеменных деревьев. Мелким растительноядным в таких условиях быть очень трудно, отчего большинство мезозойских млекопитающих были насекомоядными, хотя многобугорчатые всё же грызли что‐то растительное.

Во второй половине мела, с наступлением кайнофита и распространением трав, растительноядные динозавры уменьшились и обрели клювы и травоядные зубы, достигшие апогея в виде «зубных батарей» утконосых ящеров. Главными группами становятся гадрозавры и цератопсы. Мелкие звери тоже чаще оказывались растительноядными, те же многобугорчатые заметно специализировались в строении своих зубов. Закономерно, к концу мела снова стало чуть выгоднее быть крупным растением, размеры покрытосеменных деревьев и семян стали расти.

Конечно, параллельно с растениями эволюционировали и беспозвоночные, из которых лучше изучены насекомые. Ещё в позднем карбоне возникли прямокрылые Orthoptera и, возможно, жуки, в перми – цикады Homoptera и достоверные жуки Coleoptera, в триасе – сверчки семейств Gryllidae и Haglidae, в юре – бабочкоподобные цикады семейства Palaeontinidae и бабочки Lepidoptera. Вероятно, уже в юре и точно в середине мела появились эусоциальные термиты Termitida, пчёлы Apoidea и муравьи Formicoidea. Жуки, бабочки и пчёлы – отличные опылители, термиты активно перерабатывают отмершую растительность и возвращают углерод в оборот веществ, муравьи, осы и наездники уничтожают вредителей – тлей и гусениц, угнетающих рост растений. Наконец, все они – отличная еда для мелких млекопитающих.

* * *

С наступлением кайнозоя систематические группы цветковых уже принципиально не менялись, но сообщества бурно эволюционировали.

Сразу после мел-палеогенового вымирания резко выросло число папоротников и пальм. Гигантские динозавры исчезли, так что теперь никто не мешал вырастать большим деревьям, число коих резко возросло. Закономерно, усилилась и конкуренция между деревьями, так что они стали изобретать большие красивые цветы, крупные семена и сочные заманчивые плоды. Вся эта радость была рассчитана на мелких древесных животных, среди которых были и наши прямые предки. Большие же млекопитающие в палеоцене ещё не успели появиться, да и жить в густом лесу им нелегко. Получается, уже древесные приматоморфы – плезиадаписовые Plesiadapiformes – получили шикарный безопасный дом – гуще прежнего, со встроенной системой безопасности и гарантированной кормёжкой. Неспроста именно в палеоцене плезиадаписовые дали всплеск разнообразия.

Вплоть до середины эоцена шло потепление, что только увеличивало флористическое богатство. В эоцене особо широко распространились бесстеблевые мангровые пальмы Nypa. Но пальмы – это просто красиво, важнее оказалась эволюция бобовых Fabales (возникли они ещё в конце мела). В середине эпохи их стало много, они стали разнообразны и заняли всю планету. Триумф бобовых стал принципиальным моментом кайнозоя, так как эти растения на корнях имеют клубеньки с симбиотическими бактериями Rhizobium, фиксирующими азот. Азотфиксирующие бактерии, конечно, живут в почве и в свободном виде, но в клубеньках бобовых гораздо уютнее. Плодородие почв резко возросло, что дало возможность развиваться и всем остальным растениям. На наших предках эти перестройки отразились весьма позитивно: из плезиадаписовых мы стали приматами, хотя бы ещё и полуобезьянами. Изобилие растений и, соответственно, насекомых дало возможность реализации двух основных стратегий передвижения и питания приматов: адаписовые Adapiformes стали сравнительно крупными медленнолазающими и чаще растительноядными, а омомисовые Omomyiformes – мелкими быстропрыгающими и чаще насекомоядными.

БОТАНИЧЕСКИЕ ИСТОРИИ

Удивительна ископаемая экосистема островов около северной оконечности Гренландии – Элсмира и Аксель-Хейберга. В начале эоцена, 56–50 миллионов лет назад, эти земли располагались на 76° северной широты, за Полярным кругом. Несмотря на широту тут росли весьма богатые леса. Особенно показательно обилие рептилий – как минимум десяток видов черепах (а черепахи крайне теплолюбивы), аллигатор, ящерицы и песчаные удавчики. Три вида тапиров, корифодоны, примитивные носороги, странные стилинодонты и пантолестесы, зубастые мезонихии и арктоциониды – это зверьё тропиков и субтропиков. В этой фауне определён всего один вид многобугорчатых, но уже пять видов грызунов, один род плезиадаписовых Ignacius и целых пять видов шерстокрылов, среди коих хорошо сохранилась и описана Ellesmene eureka. Шерстокрылы – животные, живущие на высоких деревьях и планирующие промеж них на летательных перепонках. А между прочим, столь северные широты с конца октября до конца февраля покрываются полярной ночью. Хорошо ещё, если светит Луна, но половину‐то времени даже она не доносит солнечный свет до Арктики! Как в полной темноте шерстокрылы прыгали с дерева на дерево – на ощупь? с верой в светлое будущее? с криком «банзай»? – совсем не очевидно. Конечно, современные шерстокрылы тоже ночные звери, но всё же есть разница между обычной ночью с закатными и предутренними сумерками, и беспроглядным полярным мраком. Впрочем, мы не знаем, умели ли парить эоценовые шерстокрылы-плагиомениды, может, они осторожно ползали по ветвям, осязая дорогу длинными вибриссами.

Гораздо любопытнее, как в многомесячных потемашках существовали растения; фотосинтез‐то никто не отменял. А меж тем многочисленные отпечатки листьев рисуют весьма богатую флору: хвощ Equisetum, папоротник-оноклея Onoclea, папоротник-чистоуст Osmunda и ещё какой‐то неопределённый папоротник, гинкго Ginkgo, секвойя Sequoia и метасеквойя Metasequoia, тсуга Tsuga swedaea, кипарис Taiwania и кипарисовик Chamaecyparis eureka, кипарис-глиптостробус Glyptostrobus, неизвестный таксодиум «Taxodiaceae» и неизвестный кипарис Cupressaceae-Taxodiaceae, пихты Picea palustris, P. sverdrupii и P. nansenii, лиственница Larix altoborealis и лжелиственница Pseudolarix amiabilis или P. wehrii, сосны Keteleeria и Pinus, сумах cf. Rhus, вересковое Ericaceae, восковницевое Myricaceae, виноград Archeampelos, троходендровые Nordenskioldia borealis и Trochodendroides, ежеголовник cf. Sparganium, нисса cf. Nyssa, камнеломкоцветный багрянниковый Nyssydium arcticum, луносемянниковое Menispermaceae, платан Platanus, грецкий орех Juglans, бук Trigonobalanus и бук-нотофагус Ushia, дуб Quercus, берёза Betula и ещё какой‐то представитель Betulaceae, ольха Alnus, липа Tilia и ясень Fraxinus; росли тут и другие неизвестные двудольные и столь же неопределённые однодольные. Сочетание явно тропических и субтропических растений и животных с привычными в наших северных краях берёзами и ольхами наводит на мысль, что эти самые «северные холодолюбивые» берёзки изначально возникли не как морозостойкие (не было в эоцене морозов нигде и никогда), а как устойчивые к пониженному освещению и жизни месяцами в темноте. Лишь сильно потом, с олигоцена и позже, им пришлось привыкать ещё и к снегам.

Хорошо было в эоцене!

С середины эоцена началось похолодание, давшее заметные результаты уже в олигоцене. Появились полярные ледовые шапки, сковавшие в себе массу воды. Началась аридизация – осушение. Тропические дождевые высокоствольные леса стали сменяться засушливыми низкорослыми лесами, бушем и открытыми саваннами. Эта тенденция с перебоями продолжается и поныне.

Конечно, в разных местах планеты экосистемы были непохожи и изменялись несинхронно. Для нашей истории важнее всего миоценовые сообщества Восточной Африки, где в конце олигоцена и первой половине миоцена возникли и развивались человекообразные обезьяны. Наилучшая реконструкция экосистемы сделана для кенийского местонахождения Русинга с древностью около 17–20 млн. л. н. Центром композиции тут выступал вулкан Кисингири. По его склонам текли многочисленные ручьи, над которыми склонялись галерейные леса, уже не вполне экваториально-дождевые. Тут росли кутровые Leakeyia vesiculosa с вкусными красными плодами, анноновые Anonaspermum distortum с ананасоподобными плодами, коннаровые Cnestis rusingensis с сухими плодами, лунносемянниковые Triclisia inflata и Syntrisepalum auritum с красивыми, но горькими и даже ядовитыми плодами, лианы тыквы-горлянки Lagenaria cruciformis и крушиновые Ziziphus rusingensis. Это был рай для приматов – галаго Progalago songhorensis и проконсулов Proconsul. Как в любом лесу, многочисленны были грызуны: тростниковые крысы Diamantomys luederitzi и похожие на бобров Paraphiomys stromeri, примитивные белки Vulcanisciurus africanus и шипохвостые летяги Paranomalurus soniae. Под деревьями шастали прыгунчики Miorhynchocyon clarki, халикотерии Butleria rusingense и карликовые саблезубые оленьки Dorcatherium parvum. Хищники, на счастье древесных обезьян, были почти исключительно наземными – креодонты Anasinopa leakeyi размером с волка.

В другом типе прибрежных лесов – с меньшими размерами деревьев и бедных на плоды – приматов не было. Тут водились прыгунчики Myohyrax oswaldi, безыгольные ежи Gymnurechinus leakeyi, кролики Kenyalagomys minor, некрупные хоботные Archaeobelodon и Prodeinotherium hobleyi.

Вдали от рек росли сухие горные леса из каркаса Celtis rusingensis. По их широким кронам с толстыми ветвями бегали дендропитеки Dendropithecus macinnesi, ньянзапитеки Nyanzapithecus vancouveringorum и лимнопитеки Limnopithecus legetet. Под деревьями скакали долгоноги Megapedetes pentadactylus, карликовые безрогие олени Walangania africanus и дейнотерии.

Четвёртый тип лесов Русинги – открытый с обилием травы – был населён носорогами Turkanatherium acutirostratum и Rusingaceros leakeyi, за которыми гонялись собакоподобные медведи Hemicyon. В траве скрывались мелкие кошки Asilifelis coteae, ещё не опасные для человекообразных обезьян.

Celtis rusingensis

Экотопы Русинги замечательно иллюстрируют важнейший этап нашей эволюции – первые миллионы лет бытия человекообразных обезьян и одновременно последние счастливые миллионы лет этого же бытия. Большие деревья с толстыми сучьями и множеством сочных плодов, минимум конкурентов и отсутствие древесных хищников – это ли не рай?! В таких условиях вполне можно бегать по деревьям на четвереньках, подобно современным макакам. Даже лучше того – там даже не надо прыгать, поскольку и врагов‐то никаких нет, да и скакать в густых ветвях крупному тяжёлому существу не очень удобно. Закономерно, хвост у проконсулов потерял значение руля-балансира и исчез. Так дремучие безопасные джунгли обесхвостили нас. Кстати, в последующем потеря столь важного органа фатально сказалась на большинстве линий человекообразных: когда в середине миоцена леса начали редеть, а кошки подросли и стали здорово доставать обезьян на ветвях, способность быстро и далеко прыгать снова стала востребованной, тут‐то бесхвостые человекообразные потерпели крах, а сохранившие хвост мартышкообразные получили эволюционный карт-бланш и захватили планету.

Климатический кризис второй половины миоцена истребил большую часть человекообразных, но оставшихся вывел на новый уровень. Бесхвостые бедолаги не могли снова научиться прыгать, а потому реализовали крайне экзотический способ передвижения – вертикальное лазание, который имел несколько вариантов развития, в том числе подвешивание на руках – брахиацию, а также двуногое прямохождение – бипедию. Для начала обезьяны научились поднимать руки выше головы. В прореженных кронах обезьяне тяжелее двадцати килограмм бегать сложно – сравнительно тонкие ветви будут гнуться, а тело, которое шире ветви, трудно будет сбалансировать без хвоста – можно не удержать равновесие и упасть вправо или влево (обезьяны научились балансировать поясницей, что мы видим по позвонкам, но это полумера). Надо перераспределить массу на другие, хотя бы и столь же ненадёжные ветви, а они могут быть где угодно – сверху, сбоку, чуть сзади. Для этого‐то руки стали гораздо более подвижными: если у проконсулов они работали как передние ноги, то теперь стали легко вращаться во все стороны. Кстати, и ноги приобрели повышенную подвижность; орангутан, например, с лёгкостью поворачивает стопу назад или подошвой вверх. Продвинутые человекообразные стали лазать по толстым стволам вертикально, подтягиваясь руками, так что тело обрело тоже почти-вертикальное положение, или же ходить в полувыпрямленном положении по ветвям, хватаясь по пути руками за всё вокруг, чаще за верхние ветви.

Как уже говорилось, крайний вариант такого способа передвижения – брахиация, перехватывание ветвей одними руками, уже совсем без помощи ног. Крупные человекообразные брахиируют медленно и осторожно, а лёгкие гиббоны – с невероятной скоростью. Неспроста руки у них длиннее туловища и намного длиннее ног. Правда, брахиация имела последствия: кисть в целом и пальцы в частности для лучшего захвата ветвей удлинились и сильно искривились, превратившись в крючки. Такой рукой-крюкой не очень удобно брать предметы и уж совсем неудобно опираться на ладонь при четвероногой ходьбе. Из-за этого гиббоны при передвижении по земле вообще предпочитают ходить на ногах, балансируя руками, раскинутыми в стороны (была даже выдвинута гипотеза, что подобным образом и мы встали на две ноги, но палеонтологические исследования показали, что наши предки никогда не заходили столь далеко в своих древесных адаптациях). У орангутанов, горилл и шимпанзе та же проблема привела к костяшкохождению – четвероногости с опорой на тыльные стороны пальцев кистей, полусжатых в кулаки. Вариант этот крайне экзотичен и очень неудобен, но оказался самым приемлемым при кривых пальцах. Любопытно, что у перечисленных обезьян костяшкохождение возникло трижды независимо.

Наши предки до последнего не обретали крайних форм адаптации (и потому сохранили примитивную ладонеходящую кисть, которая, благодаря неспециализированности, сильно позже смогла эволюционировать в трудовую), но к концу миоцена ситуация вынудила и их меняться. Продолжающаяся саваннизация превратила леса в парки.

Особенно показательна экосистема эфиопского местонахождения Арамис с древностью 4,4 млн. л. н., где флора и фауна демонстрируют замечательную мозаичность. Тут росли веерные пальмы Borassus/Hyphaene, восковницы Myrica, фикусы Ficoxylon, каркасы Celtis, какие‐то двудольные деревья и кустарники, а также злаковые травы Poaceae и Cyperaceae. Животные представлены в широчайшем диапазоне от полупустынных трубкозубов Orycteropus и степных белых носорогов Ceratotherium до лесных антилоп Tragelaphus kyloae (24,5 % крупных млекопитающих) и колобусов Kuseracolobus aramisi (с павианами Pliopapio alemui они составляют 30 % костей крупных зверей). По совокупности данных, покрытие кронами деревьев первоначально было реконструировано примерно в 65 %, а после уточнено до 20–40 %. Получается, между древесными кущами расстилались достаточно обширные лужайки, которые приходилось преодолевать пешком, по земле. В этих условиях жили Ardipithecus ramidus – ранние австралопитеки. Изотопный палеодиетологический анализ показывает, что ардипитеки питались исключительно лесной древесной растительностью и совсем игнорировали продукты саванн. Но они уже не могли не спускаться с крон, как бы хорошо им там ни было. Судя по заметно расширенному тазу и сводам стопы, ардипитеки уже достаточно специализировались к прямохождению, хотя большую часть времени по‐прежнему проводили на ветвях. Стало быть, двуногость оказалась вынужденной, бедные обезьянки совсем не хотели бегать по открытым полянам, где их ничего не привлекало, да к тому же подстерегали всякие зубастые.

О РОДСТВЕННИКАХ

Некоторым счастливцам повезло остаться в исходном благодатном тропическом лесу. Показательно, что диета калимантанских орангутанов на 54 % состоит из фруктов и лишь на 29 % – из листьев, суматранских – 58 % фруктов и 25 % листьев. Габонские шимпанзе едят 68 % фруктов (учитывался только вес мякоти) и от 15 до 50 %, в среднем 28 % листьев и стеблей, с двумя сезонными пиками; самцы шимпанзе Танзании – 56–71 % фруктов, 18–21 % листьев, в ноябре в дождливый сезон листья составляли максимум в 25 %. Вывод прост – исходно мы выраженные фруктояды.

Спустя ещё миллион лет Восточная Африка почти совсем лишилась лесов. Правда, лес лесу рознь. Данные по фауне и изотопам замечательно расходятся. Зубы и ноги копытных явственно свидетельствуют о буше и засушливых степях, раскинувшихся вокруг заросших пойменных долин, озёр и болот. Изотопы же палеопочв, отражающие два основных типа фотосинтеза – «древесный» C3‐фотосинтез (¹²C фотосинтез) и «травяной» C4‐фотосинтез (¹³C фотосинтез) – указывают на заметное увеличение числа деревьев в Хадаре и Басидима-Дикика 3–3,6 млн. л. н. по сравнению с более древним Арамисом 4,4 млн. л. н. Из этого некоторые исследователи делают вывод об усилении облесённости. Однако, возможно, дело в самих деревьях: в густом тропическом лесу их может быть меньше, чем в буше. Немногочисленные большие деревья занимают больше места, зато на них много съедобных фруктов и по ним удобно лазать. Деревца же густого буша невелики, зато их очень много, что и отражается в изотопах почв как увеличение облесённости; формально это тоже деревья, но приматам они почти бесполезны: на них нет сочных плодов, а их тонкие ветви для сравнительно тяжёлых обезьян чересчур ненадёжны, да к тому же колючи.

Показательно сосуществование в плиоценовых кущах трёх видов жирафов: Giraffa jumae, G. stillei и G. pygmaea. Все три вполне уживались в одних и тех же местонахождениях, а это явно свидетельствует о большем экологическом разнообразии австралопитековых времён. Вероятно, деревья имели более сложную ярусность, а типы буша различались существеннее, чем ныне.

Плиоценовые грацильные австралопитеки Australopithecus, обитавшие в буше, были полностью прямоходящими (что мы видим по строению их таза и ног), но и древолазательные способности не утеряли (что мы видим по их рукам). Не меньше миллиона лет эти двуногие обезьяны и одновременно люди с обезьяньей головой жили по всей Африке. Показательно, что в их диете изотопные анализы показывают примерно половину пищи из леса, но вторую половину – уже из саванны.

На следующем этапе – границе плиоцена и плейстоцена – саваннизация зашла ещё дальше. В это время начали преобладать открытые травяные саванны, резко усилилась сезонность. «Лишние» жирафы, а равно большинство огромных копытных, питавшихся листьями кустарников, – слонов, носорогов, свиней, буйволов, гигантских антилоп – вымерли. В обширных травяных просторах гораздо лучше себя чувствовали не очень большие, но быстрые и выносливые бегуны – зебры Equus, антилопы-гну Connochaetes и газели Gazella. В сухой сезон они могли быстро перекочевать с выгоревших участков до всё ещё зелёных пастбищ за сотню-другую километров. Увеличившаяся подвижность животных привела к обеднению видового состава. Если раньше каждый лес населял свой вид антилоп, нынче одни и те же скакуны заполонили огромные равнины. Равно сократилось и разнообразие гоминид – большая часть грацильных австралопитеков вымерла, а оставшиеся разделились на две линии.

Массивные австралопитеки Paranthropus ещё полтора миллиона лет процветали в густых зарослях по берегам озёр, пока и эти оазисы не сократились совсем уж критично. Данные о питании парантропов довольно противоречивы: с одной стороны, гипермассивность их жевательного аппарата явно свидетельствует об обилии растительной пищи; с другой, – зубы не так уж и сильно стёрты, так что растения должны были быть не самыми жёсткими. Примечательно, что и по изотопам, и по микроизносу эмали южно- и восточноафриканские парантропы весьма различны. Соотношения изотопов Sr/Ca и Ba/Ca говорят о листоядности южноафриканских Paranthropus robustus, а крайне изменчивый у разных индивидов износ эмали – о разнообразии питания: во влажный сезон они могли радоваться плодам и сочным побегам, а в сухой – переходить на «твёрдую» диету. Восточноафриканские Paranthropus boisei, вероятнее всего, питались какими‐то прибрежными осоками; по результатам других исследований – на 75 % травянистыми растениями саванн, на оставшиеся проценты – фруктами и древесными листьями; возможно, немалую долю в их питании составляли термиты. Костяные обломки с микроповреждениями из‐за расковыривания термитников обнаружены в южноафриканских пещерах Дримолен и Сварткранс, но в этих же отложениях найдены и останки «ранних Homo», так что не очевидно, кто именно был любителем насекомых.

* * *

«Ранние Homo» (они же – эогоминины) стали несравненно более плотоядными, что видно по радикальному уменьшению их жевательного аппарата и обилию звериных костей с насечками от каменных орудий. Но, очевидно, и растительная пища не была заброшена; другое дело, установить это весьма проблематично. Один из хороших примеров – череп Homo habilis OH 16 из Олдувая в Танзании, с древностью 1,75 млн. л. н. Эмаль его правого второго верхнего моляра разрушилась из‐за воздействия кислот неспелых фруктов. Из-за повреждения зуб очень болел, отчего человек старался жевать одной стороной челюстей, отчего, в свою очередь, жевательные мышцы и, закономерно, следы их прикрепления на своде стали очень асимметричными; даже мозг основательно перекосился.

Другой пример патологических следствий поедания чего‐то растительного – Брокен-Хилл. Этот череп происходит из Замбии из несравненно более поздних времён – 299 тыс. л. н. На черепе масса интересных патологий, в том числе – сильная изношенность и исцарапанность эмали зубов, вероятно, из‐за питания очень жёсткими волокнистыми растениями, корневищами или плодами с плотной кожурой. Не исключено, что это же послужило первопричиной и других болячек несчастного. Местность Брокен-Хилл перенасыщена свинцом и цинком; собственно, череп и был найден при разработке свинцово-цинкового рудника. Поедая корневища и клубни вместе с землёй, человек методично травился тяжёлыми металлами, что сопровождалось массой нехороших симптомов, включая головные боли, помутнение сознания, потерю координации движений. Это же отравление имело косвенным следствием и кариес большинства зубов, и мастоидит, приведший к глухоте. Конечно, радости не добавляла и колотая рана в виске. А завершил свою печальную жизнь бедолага тем, что упал в пещеру-ловушку и убился насмерть.

* * *

Жизнь до грядки закончилась, очевидно, появлением грядки. Люди начали возделывать всяческие растения себе на пользу. Любопытно, что делали они это местами совершенно независимо друг от друга, так что в мире насчитывается восемь только основных центров появления земледелия, а к ним добавляются многочисленные вторичные и третичные. Некоторые растения окультуривались не однажды в разных центрах.

Переднеазиатский центр (включая Закавказье и Иран): пшеница, рожь, ячмень, овёс, лён, мак, горох, чечевица, лук-порей, салат, дыня, виноград, роза, груша, айва, слива, кизил, инжир, гранат, анис, шафран.

Средиземноморский центр: горчица белая, рапс, маслина, крупносемянный горох, бобы, капуста, свёкла, редис, редька, брюква, чеснок, укроп, тмин, петрушка, сельдерей, пастернак, кервель, иссоп, лавр, чернушка, цикорий, хмель.

Среднеазиатский центр (включая Афганистан и Пакистан): пшеница мягкая, конопля, чечевица, нут, лук репчатый, дыня, яблоня, абрикос, лох, виноград, грецкий орех, миндаль.

Индийский центр: индийский рис, гречиха, огурец, баклажан, лимон, манго, сахарный тростник, чёрный перец, кардамон, кокос.

Китайский центр: китайский рис, просо, чумиза, соя, лук-батун, крупноплодные огурцы, абрикос, персик, хурма, шелковица.

Индокитайско-индонезийский центр: чай, банан, ямс, бадьян, корица, гвоздика, мускатный орех, кокос, апельсин, мандарин.

Новогвинейский центр: таро, хлебное дерево, саговая пальма.

Абиссинско-западносуданский центр: сорго, кофе, ячмень, горох, чечевица, нут.

Западноафриканский центр (включая западный Сахель): ямс, масличная пальма, рис голый, просо африканское.

Южномексиканско-центральноамериканский центр (включая вторичный центр на юго-востоке США): кукуруза, тыква, кабачок, фасоль, подсолнух, лжедурнишник, марь, перец красный, какао, маниок, амарант.

Южноамериканский центр (андский, перуано-эквадоро-боливийский, включая север Южной Америки): картофель, помидор, батат, арахис, киноа, маниок, ананас, ваниль.

* * *

Продолжение повествования – в книге «Ботаника антрополога. Как растения создали человека. Цветочки-ягодки»

Наугольных С. В., Исаев В. С., Кирилишина Е. М. Herbarium permicum. Полевой атлас-определитель. Пермская флора Печорского бассейна и Приуралья. Москва, 2020, 70 c.

Олеарий А. Описание путешествия в Московию. Смоленск, Русич, 2003, 476 c.

Основы палеонтологии. Т. 14. Водоросли, мохообразные, псилофитовые, плауновидные, членистостебельные, папоротники. Ред.: Вахрамеев В. А., Радченко Г. П., Тахтаджан А. Л. М., Издательство Академии наук СССР, 1963, 699 c.

Основы палеонтологии. Т. 15. Голосеменные, покрытосеменные. Ред.: Тахтаджан А. Л., Вахрамеев В. А., Радченко Г. П. М., Издательство Академии наук СССР, 1963, 744 c.

Самылина В. А., Киричкова А. И. Род Czekanowskia (систематика, история, распространение, значение для стратиграфии). Л., Наука, 1991, 139 c.

Сидоренко В. Зловещая лиана, или Тайна нефропатии // Химия и жизнь, 2013, № 10.

Синская Е. Н. Историческая география культурной флоры (на заре земледелия). Л., Колос, 1969, 480 c.

Уиффен Т. Год среди каннибалов. Северо-западная Амазония. М., Берлин, Директмедиа Паблишинг, 2021, 368 c.

Шнирельман В. В. Возникновение производящего хозяйства. М., Наука, 1989, 448 c.

Adam K. D. Der Waldelefant von Lehringen, eine Jagdbeute des diluviale Menschen // Quartar (Bonn), 1951, V. 5, pp. 79–92.

Anderson J. M., Anderson H. M. et Cleal Ch. J. Brief history of the gymnosperms: classification, biodiversity, phytogeography and ecology. Pretoria, Strelitzia 20, 2007, 281 p.

Anderson B., Sabino-Oliveira A. C., Matallana-Puerto C. A., Arvelos C. A., Novaes C. S., Calaça C., Schulze-Albuquerque I., Santos Pereira J. P., Borges J. O., Consorte P. M., Medina-Benavides S., Andrade O., Monteiro T. R., Marcelo V. G., Silva D. V. H. et Oliveira P. E. Pollen wars: explosive pollination removes pollen deposited from previously visited flowers // The American Naturalist, 2024, V. 204, № 6, pp. 616–625.

Aranguren B., Revedin A., Amico N., Cavulli F., Giachi G., Grimaldi S., Macchioni N. et Santaniello F. Wooden tools and fire technology in the early Neanderthal site of Poggetti Vecchi (Italy) // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2018, V. 115, № 9, pp. 2054–2059.

Arnold Ch. A. An introduction to paleobotany. New York, London, McGraw-Hill Book Company, 1947, 431 p.

Arouri Kh., Greenwood P. F. et Walter M. R. A possible chlorophycean affinity of some Neoproterozoic acritarchs // Organic Geochemistry, Pergamon, 1999, V. 30, pp. 1323–1337.

Arranz-Otaegui A., Carretero L. G., Ramsey M. N., Fuller D. Q. et Richter T. Archaeobotanical evidence reveals the origins of bread 14,400 years ago in northeastern Jordan // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2018, V. 115, № 31, № 201801071, pp. 7925–7930.

Awramik S. M. The oldest records of photosynthesis // Photosynthesis Research, 1992, V. 33, pp. 75–89.

Bakels C. C. Fruits and seeds from Linearbandkeramik settlement at Meindling, Germany, with special reference to Papaver somniferum // Analecta Praehistorica Leidensia, 1996, V. 25, pp. 55–68.

Balter V., Braga J., Telouk Ph. et Thackeray J. F. Evidence for dietary change but not landscape use in South African early hominins // Nature, 2012, V. 489, pp. 558–560.

Barnard H., Dooley A. N., Areshian G., Gasparyan B. et Faull K. F. Chemical evidence for wine production around 4000 BCE in the Late Chalcolithic Near Eastern highlands // Journal of Archaeological Science, 2011, V. 38, pp. 977–984.

Barthlott W., Porembski S., Fischer E. et Gemmel B. First protozoa-trapping plant found // Nature, 1998, V. 392, № 6675, p. 447.

Batistão A. R., Passos F. D., Graciano D. S. et Miranda M. S. My home is a trap: first record of a land snail living in a carnivorous pitcher plant // Journal of Natural History, 2021, V. 55, № 37–38, pp. 2439–2444.

Bautista-Sopelana L. M., Bolívar P., Gómez-Muñoz M. T., Martínez-Díaz R. A., Andrés M. F., Alonso J. C., Bravo C. et González-Coloma A. Bioactivity of plants eaten by wild birds against laboratory models of parasites and pathogens // Frontiers in Ecology and Evolution, 2022, V. 10, № 1027201, pp. 1–13.

Bengtson S., Sallstedt Th., Belivanova V. et Whitehouse M. Three-dimensional preservation of cellular and subcellular structures suggests 1.6 billion-year-old crown-group red algae // PLOS Biology, 2017, V. 15, № 3, №e2000735, pp. 1–38.

Benz B. F. Archaeological evidence of teosinte domestication from Guila Naquitz, Oaxaca // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2001, V. 98, № 4, pp. 2104–2106.

Bernal R., Martínez B. et Sanín M. J. World’s tallest palms // Palms, 2018, V. 62, № 1, pp. 5–16.

Berry C. M., Cordi J. et Stein W. E. A new reconstruction of the iridopteridalean, Ibyka amphikoma Skog et Banks from the Middle Devonian of New York State // American Journal of Botany, 1997, V. 84, 129 p.

Bertin I., Martín-Seijo M., Martínez-Sevilla F., McGrath K., Santana J., Herrero-Otal M., Martínez Sánchez R. M., Palomo A., Regert M., Théry I. et Piqué R. First evidence of early neolithic archery from Cueva de los Murciélagos (Albuñol, Granada) revealed through combined chemical and morphological analysis // Scientific Reports, 2024, V. 14, № 29247, pp. 1–15.

Bhattacharya D., Pelletreau K. N., Price D. C., Sarver K. E. et Rumpho M. E. Genome analysis of Elysia chlorotica egg DNA provides no evidence for horizontal gene transfer into the germ line of this kleptoplastic mollusc // Molecular Biology and Evolution, 2013, V. 30, № 8, pp. 1843–1852.

Bitocchi E., Nanni L., Bellucci E., Rossi M., Giardini A., Zeuli P. S., Logozzo G., Stougaard J., McClean Ph., Attene G. et Papa R. Mesoamerican origin of the common bean (Phaseolus vulgaris L.) is revealed by sequence data // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, pp. E788 – E796.

Blancke R. Tropical fruits and other edible plants of the world: an illustrated guide. Ithaca, Cornell University Press, 2016, 339 p.

Bond W. et Slingsby P. Seed dispersal by ants in Cape shrublands and its evolutionary implications // South African Journal of Science, 1983, V. 79, pp. 231–233.

Bond W. et Slingsby P. Collapse of an ant-plant mutalism: the rgentine ant (Iridomyrmex humilis) and myrmecochorous Proteaceae // Ecology, 1984, V. 65, № 4, pp. 1031–1037.

Braulińska K. The secretarybird dilemma: identifying a bird species from the Temple of Hatshepsut at Deir el-Bahari // Polish Archaeology in the Mediterranean, 2018, V. 27, № 2, pp. 83–116.

Brochu Ch. A., Njau J., Blumenschine R. J. et Densmore L. D. A new horned crocodile from the Plio-Pleistocene hominid sites at Olduvai Gorge, Tanzania // PLoS ONE, 2010, V. 5, № 2, №e9333, pp. 1–13.

Brumm A. et Moore M. W. Biface distributions and the Movius Line: a Southeast Asian perspective // Australian Archaeology, 2012, № 74, pp. 32–46.

Burgarella C., Cubry Ph., Kane N. A., Varshney R. K., Mariac C., Liu X., Shi Ch., Thudi M., Couderc M., Xu X., Chitikineni A., Scarcelli N., Barnaud A., Rhoné B., Dupuy Ch., François O., Berthouly-Salazar C. et Vigouroux Y. A western Sahara centre of domestication inferred from pearl millet genomes // Nature Ecology & Evolution, 2018, V. 2, pp. 1377–1380.

Butterfield N. J. Bangiomorpha pubescens n. gen., n. sp.: implications for the evolution of sex, multicellularity, and the Mesoproterozoic/Neoproterozoic radiation of eukaryotes // Paleobiology, 2000, V. 26, № 3, pp. 386–404.

Cao H. X., Schmutzer Th., Scholz U., Pecinka A., Schubert I. et Vu G. T. H. Metatranscriptome analysis reveals host-microbiome interactions in traps of carnivorous Genlisea species // Frontiers in Microbiology, 2015, V. 6, Article 526, pp. 1–15.

Caravieri F. A., Ferreira A. J., Ferreira A., Clivati D., Miranda de V. F. O. et Araújo W. L. Bacterial community associated with traps of the carnivorous plants Utricularia hydrocarpa and Genlisea filiformis // Aquatic Botany, 2014, V. 116, pp. 8–12.

Carmody S., Davis J., Tadi S., Sharp J. S., Hunt R. K. et Russ J. Evidence of tobacco from a Late Archaic smoking tube recovered from the Flint River site in southeastern North America // Journal of Archaeological Science: Reports, 2018, V. 21, pp. 904–910.

Carrigan M. A., Uryasev O., Frye C. B., Eckman B. L., Myers C. R., Hurley Th. D. et Benner S. A. Hominids adapted to metabolize ethanol long before human-directed fermentation // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2014, V. 112, № 2, pp. 458–463.

Cerling Th. E., Mbua E., Kirera F. M., Manthi F. K., Grine F. E., Leakey M. G., Sponheimer M. et Uno K. T. Diet of Paranthropus boisei in the early Pleistocene of East Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2011, V. 108, № 23, pp. 9337–9341.

Cerling Th. E., Wynn J. G., Andanje S. A., Bird M. I., Korir D. K., Levin N. E., Mace W., Macharia A. N., Quade J. et Remien Ch. H. Woody cover and hominin environments in the past 6 million years // Nature, 2011, V. 476, pp. 51–56.

Chacon M. I. S., Pickersgill B. et Debouck D. G. Domestication patterns in common bean (Phaseolus vulgaris L.) and the origin of the Mesoamerican and Andean cultivated races // Theoretical and Applied Genetics, 2005, V. 110, pp. 432–444.

Charrié-Duhaut A., Porraz G., Cartwright C. R., Igreja M., Connan J., Poggenpoel C. et Texier P.‐J. First molecular identification of a hafting adhesive in the Late Howiesons Poort at Diepkloof Rock Shelter (Western Cape, South Africa) // Journal of Archaeological Science, 2013, V. 40, pp. 3506–3518.

Cheng B., Zhao K., Zhou M., Bourke P. M., Zhou L., Wu S., Sun Ya., Geng L., Du W., Yang Ch., Chen Ju., Huang R., Tian X., Zhang L., Huang H., Han Yu, Pan H., Zhang Q., Luo L. et Yu Ch. Phenotypic and genomic signatures across wild Rosa species open new horizons for modern rose breeding // Nature Plants, 2025, V. 11, pp. 775–789.

Chomicki G. et Renner S. S. Evolutionary relationships and biogeography of the ant-epiphytic genus Squamellaria (Rubiaceae: Psychotrieae) and their taxonomic implications // PLoS ONE, 2016, V. 11, № 3, №e0151317, pp. 1–24.

Chomicki G. et Renner S. S. Obligate plant farming by a specialized ant // Nature Plants, 2016, V. 2, № 16181, pp. 1–4.

Christenhusz M. J. M., Fay M. F. et Chase M. W. Plants of the world: an illustrated encyclopedia of vascular plants. Chicago, The University of Chicago Press, 2017, 792 p.

Civáň P., Craig H., Cox C. J. et Brown T. A. Three geographically separate domestications of Asian rice // Nature Plants, 2015, V. 1, pp. 1–5.

Clarke C. M. The aquatic arthropod community of the pitcher plant, Nepenthes bicalcarata (Nepenthaceae) in Brunei // Sandakania, 1998, V. 11, pp. 55–60.

Clarke C. M. et Kitching R. L. Swimming ants and pitcher plants: a unique ant-plant interaction from Borneo // Journal of Tropical Ecology, 1995, V. 11, № 4, pp. 589–602.

Clarke C. et Moran J. A. Incorporating ecological context: a revised protocol for the preservation of Nepenthes pitcher plant specimens (Nepenthaceae) // Blumea, 2011, V. 56, № 3, pp. 225–228.

Clarke C. M., Bauer U., Lee C. C., Tuen A. A., Rembold K. et Moran J. A. Tree shrew lavatories: a novel nitrogen sequestration strategy in a tropical pitcher plant // Biology Letters, 2009, V. 5, № 5, pp. 632–635.

Clarke Ch., Moran J. A. et Chin L. Mutualism between tree shrews and pitcher plants: perspectives and avenues for future research // Plant Signaling & Behavior, 2010, V. 5, № 10, pp. 1187–1189.

Cleal Ch. J. et Thomas B. A. Introduction to Plant Fossils. Aberystwyth, University of Wales, 2019, 246 p.

Coale T. H., Loconte V., Turk-Kubo K. A., Vanslembrouck B., Mak W. K. E., Cheung Sh., Ekman A., Chen J.‐H., Hagino K., Takano Yo., Nishimura T., Adachi M., Le Gros M., Larabell C. et Zehr J. P. Nitrogen-fixing organelle in a marine alga // Science, 2024, V. 384, pp. 217–222.

Conard N. J., Serangeli Jo., Bigga G. et Rots V. A 300,000‐year-old throwing stick from Schöningen, northern Germany, documents the evolution of human hunting // Nature Ecology & Evolution, 2020, V. 4, pp. 690–693.

Coomber A. L., Saville A. C., Carbone I., Martin M., Bieker V. C. et Ristaino J. B. A pangenome analysis reveals the center of origin and evolutionary history of Phytophthora infestans and 1c clade species // PLoS ONE, 2025, V. 20, № 1, №e0314509, pp. 1–23.

Cornejo-Castillo F. M., Inomura K., Zehr J. P. et Follows M. J. Metabolic trade-offs constrain the cell size ratio in a nitrogen-fixing symbiosis // Cell, 2024, V. 187, pp. 1762–1768.

Cosano D., Roman J. M., Esquivel D., Lafont F. et Arrebola J. R. R. New archaeochemical insights into Roman wine from Baetica // Journal of Archaeological Science: Reports, 2024, V. 57, № 104636, pp. 1–7.

Crane P. R., Herendeen P. et Friis E. M. Fossils and plant phylogeny // American Journal of Botany, 2004, V. 91, № 10, pp. 1683–1699.

Crepy M. A. et Casal J. J. Photoreceptor-mediated kin recognition in plants // New Phytologist, 2015, V. 205, № 1, pp. 329–338.

Critchfield W. B. et Little E. L. Geographic distribution of the pines of the world. United States Department of Agriculture, Forest Service Miscellaneous Publication, 1966, № 991, pp. 1–97.

Cui D.‐F., Hou Y., Yin P. et Wang X. A Jurassic flower bud from China // Mesozoic Biological Events and Ecosystems in East Asia. Eds.: Chang S.‐C. et Zheng D. Geological Society, London, Special Publications, 2022, V. 521, 13 p.

d’Errico F., Backwell L., Villa P., Degano I., Lucejko J. J., Bamford M. K., Higham Th. F. G., M. P. Colombini et Beaumont P. B. Early evidence of San material culture represented by organic artifacts from Border Cave, South Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 33, pp. 13214–13219.

Das I. Folivory and seasonal changes in diet in Rana hexadactyla (Anura: Ranidae) // Journal of Zoology, 1996, V. 238, № 4, pp. 785–794.

de-Oliveira-Nogueira C. H., Souza U. F., Machado Th. M., Figueiredo-de-Andrade C. A., Monico A. T., Sazima I., Sazima M. et Toledo L. F. Between fruits, flowers and nectar: the extraordinary diet of the frog Xenohyla truncata // Food Webs, 2023, V. 35, №e00281, pp. 1–4.

Dejean A., Solano P. J., Ayroles J., Corbara B. et Orivel J. Arboreal ants build traps to capture prey // Nature, 2005, V. 434, p. 973.

Deng Zh., Hung H.‐ch., Carson M. T., Oktaviana A. A., Hakim B. et Simanjuntak T. Validating earliest rice farming in the Indonesian Archipelago // Scientific Reports, 2020, V. 10, № 10984, pp. 1–9.

Dilcher D. L., Bernardes-De-Oliveira M. E., Pons D. et Lott T. A. Welwitschiaceae from the Lower Cretaceous of northeastern Brazil // American Journal of Botany, 2005, V. 92, № 8, pp. 1294–1310.

Dominy N. J. et Lucas P. W. The ecological importance of trichromatic colour vision in primates // Nature, 2001, V. 410, pp. 363–366.

Dominy N. J., Ikram S., Moritz G. L., Christensen J. N., Wheatley P. V. et Chipman J. W. Mummified baboons clarify ancient Red Sea trade routes // The 84th Annual Meeting of the American Association of Physical Anthropologists, 2015, Podium Abstract.

Dominy N. J., Ikram S., Moritz G. L., Wheatley P. V., Christensen J. N., Chipman J. W. et Koch P. L. Mummified baboons reveal the far reach of early Egyptian mariners // eLife, 2020, V. 9, №e60860, pp. 1–28.

Dressler R. L. The orchids natural history and classification. Harvard University Press, 1981, 332 p.

Dubcovsky J. et Dvorak J. Genome plasticity a key factor in the success of polyploid wheat under domestication // Science, 2007, V. 316, pp. 1862–1866.

Duke D., Wohlgemuth E., Adams K. R., Armstrong-Ingram A., Rice S. K. et Young D. C. Earliest evidence for human use of tobacco in the Pleistocene Americas // Nature Human Behaviour, 2022, V. 6, pp. 183–192.

Edwards D., Fanning U. et Richardson J. B. Lower Devonian coalified sporangia from Shropshire: Salopella Edwards & Richardson and Tortilicaulis Edwards // Botanical Journal of the Linnean Society, 1994, V. 116, № 2, pp. 89–110.

Edwards D., Wang Y., Bassett M. G. et Li C. S. The earliest vascular plant or a later rooting system? Pinnatiramosus qianensis from the marine lower Silurian Xiushan Formation, Guizhou Province, China // Palaios, 2007, V. 22, pp. 155–165.

Eerkens J. W., Tushingham Sh., Brownstein K. J., Garibay R., Perez K., Murga E., Kaijankoski Ph., Rosenthal J. S. et Gang D. R. Dental calculus as a source of ancient alkaloids: detection of nicotine by LC-MS in calculus samples from the Americas // Journal of Archaeological Science: Reports, 2018, V. 18, pp. 509–515.

Egan S. P., Zhang L., Comerford M. et Hood G. R. Botanical parasitism of an insect by a parasitic plant // Current Biology, 2018, V. 28, pp. R863 – R864.

Emerson Th. E., Hedman K. M., Simon M. L., Fort M. A. et Witt K. E. Isotopic confirmation of the timing and intensity of maize consumption in Greater Cahokia // American Antiquity, 2020, V. 85, № 2, pp. 241–262.

Eriksson O. Evolution of angiosperm seed disperser mutualisms: the timing of origins and their consequences for coevolutionary interactions between angiosperms and frugivores // Biological Reviews, 2016, V. 91, pp. 168–186.

Eriksson O., Friis E. M. et Lofgren P. Seed size, fruit size, and dispersal systems in angiosperms from the Early Cretaceous to the Late Tertiary // The American Naturalist, 2000, V. 156, № 1, pp. 47–58.

Eriksson O., Friis E. M., Pedersen K. R. et Crane P. R. Seed size and dispersal systems of early Cretaceous angiosperms from Famalicao, Portugal // International Journal of Plant Sciences, 2000, V. 161, pp. 319–329.

Falcon-Lang H. J., Mages V. et Collinson M. The oldest Pinus and its preservation by fire // Geology, 2016, V. 44, № 4, pp. 303–306.

Fanning U., Edwards D. et Richardson J. B. Further evidence for diversity in late Silurian land vegetation // Journal of the Geological Society, 1990, V. 147, № 4, pp. 725–728.

Farjon A. A handbook of the world’s conifers. V. I–II. Leiden-Boston, Brill, 2017, 1152 p.

Fernández P., Amice R., Bruy D., Christenhusz M. J. M., Leitch I. J., Leitch A. L., Pokorny L., Hidalgo O. et Pellicer J. A 160 Gbp fork fern genome shatters size record for eukaryotes // iScience, 2024, V. 27, № 6, pp. 1–7.

Fischer R. C., Richter A., Wanek W. et Mayer V. Plants feed ants: food bodies of myrmecophytic Piper and their significance for the interaction with Pheidole bicornis ants // Oecologia, 2002, V. 133, № 2, pp. 186–192.

Fleischmann A., Michael T. P., Rivadavia F., Sousa A., Wang W., Temsch E. M., Greilhuber J., Müller K. F. et Heubl G. Evolution of genome size and chromosome number in the carnivorous plant genus Genlisea (Lentibulariaceae), with a new estimate of the minimum genome size in angiosperms // Annals of Botany, 2014, V. 114, № 8, pp. 1651–1663.

Freymann E., Carvalho S., Garbe L. A., Dwi Ghazhelia D., Hobaiter C., Huffman M. A., Muhumuza G., Schulz L., Sempebwa D., Wald F., Yikii E. R., Zuberbuhler K. et Schultz F. Pharmacological and behavioral investigation of putative self-medicative plants in Budongo chimpanzee diets // PLoS ONE, 2024, V. 19, № 6, №e0305219, pp. 1–33.

Friis E. M., Crane P. R. et Pedersen K. R. Early flowers and angiosperm evolution. Cambridge, Cambridge University Press, 2011, 585 p.

Fu Q., Diez J. B., Pole M., Avila M. G., Liu Zh.‐J., Chu H., Hou Y., Yin P., Zhang G.‐Q., Du K. et Wang X. An unexpected noncarpellate epigynous flower from the Jurassic of China // eLife, 2018, V. 7, №e38827, pp. 1–24.

Fuss J., Uhlig G. et Boehme M. Earliest evidence of caries lesion in hominids reveal sugar-rich diet for a Middle Miocene dryopithecine from Europe // PLoS ONE, 2018, V. 13, № 8, №e0203307, pp. 1–27.

Gabrielsen T. M., Minge M. A., Espelund M., Tooming-Klunderud A., Patil V., Nederbragt A. J., Otis Ch., Turmel M., Shalchian-Tabrizi K., Lemieux C. et Jakobsen K. S. Genome evolution of a tertiary dinoflagellate plastid // PLoS ONE, V. 6, № 4, №e19132, pp. 1–8.

Gagat P. et Mackiewicz P. Cymbomonas tetramitiformis – a peculiar prasinophyte with a taste for bacteria sheds light on plastid evolution // Symbiosis, 2017, V. 71, № 1, pp. 1–7.

Garcia M. La piste de pas humains de la grotte Chauvet à Vallon-Pont-d’Arc // International Newsletter On Rock Art, 1999, V. 24, pp. 1–4.

Garcia-Cuetos L., Moestrup Ø. et Hansen P. J. Studies on the genus Mesodinium II. Ultrastructural and molecular investigations of five marine species help clarifying the taxonomy // The Journal of Eukaryotic Microbiology, V. 59, № 4, pp. 374–400.

Gawryluk R. M. R., Tikhonenkov D. V., Hehenberger E., Husnik F., Mylnikov A. P. et Keeling P. J. Non-photosynthetic predators are sister to red algae // Nature, 2019, V. 572, pp. 240–243.

Geng B. Y. Anatomy and morphology of Pinnatiramosus, a new plant from the Middle Silurian (Wenlockian) of China // Acta Botanica Sinica, 1986, V. 28, pp. 664–670.

Gerrienne P., Meyer-Berthaud B., Fairon-Demaret M., Streel M. et Steemans P. Runcaria, a Middle Devonian seed plant precursor // Science, 2004, V. 306, pp. 856–858.

Ghavidel-Syooki M. Cryptospore and trilete spore assemblages from the late Ordovician (Katian – Hirnantian) Ghelli Formation, Alborz Mountain Range, Northeastern Iran: palaeophytogeographic and palaeoclimatic implications // Review of Palaeobotany and Palynology 2017, V. 244, pp. 217–240.

Gianoli E. Eyes in the Chameleon Vine? // Trends in Plant Science, 2017, V. 22, № 1, pp. 4–5.

Gianoli E. et Carrasco-Urra F. Leaf mimicry in a climbing plant protects against herbivory // Current Biology, 2014, V. 24, № 9, pp. 984–987.

Gimlette J. D. Malay poisons and charm cures. London, J. & A. Churchill, 1929, 301 p.

Giżbert W. Studium porównawcze nad ziarnami żyta kopalnego // Archaeologia Polski, 1960, V. 5, pp. 81–90.

Glasspool I., Hilton J., Collinson M. E. et Wang SH.‐J. Defining the Gigantopterid concept: a reinvestigation of Gigantopteris (Megalopteris) nicotianaefolia Schenck and its taxonomic implications // Palaeontology, 2004, V. 47, № 6, pp. 1339–1361.

Godwin H. et Willis E. H. The viability of lotus seeds (Nelumbium nucifera, Gaertn.) // The New Phytologist, 1964, V. 63, № 3, pp. 410–412.

Goren-Inbar N., Sharon G., Melamed Y. et Kislev M. Nuts, nut cracking, and pitted stones at Gesher Benot Ya’aqov, Israel // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2002, V. 99, № 4, pp. 2455–2460.

Gornicki P., Zhu H., Wang Ju., Challa Gh. S., Zhang Zh., Gill B. S. et Li W. The chloroplast view of the evolution of polyploid wheat // New Phytologist, 2014, V. 204, pp. 704–714.

Graf J. S., Schorn S., Kitzinger K., Ahmerkamp S., Woehle Ch., Huettel B., Schubert C. J., Kuypers M. M. M. et Milucka Ja. Anaerobic endosymbiont generates energy for ciliate host by denitrification // Nature, 2021, V. 591, pp. 445–450.

Grafe T. U., Schoner C. R., Kerth G., Junaidi A. et Schoner M. G. A novel resource-service mutualism between bats and pitcher plants // Biology Letters, 2011, V. 7, pp. 436–439.

Grathwol F., Roos Ch., Zinner D., Hume B., Porcier S. M., Berthet D., Cuisin J., Merker S., Ottoni C., Van Neer W., Dominy N. J. et Kopp G. H. Adulis and the transshipment of baboons during classical antiquity // Elife, 2023, V. 12, №e87513, pp. 1–24.

Greene T. Antiparasitic behaviour in New Zealand parakeets (Cyanoramphus species) // Notornis, 1989, V. 36, № 4, pp. 322–323.

Greenwood M., Clarke C., Lee C. C., Gunsalam A. et Clarke R. H. A unique resource mutualism between the giant Bornean pitcher plant, Nepenthes rajah, and members of a small mammal community // PLoS ONE, 2011, V. 6, № 6, №e21114, pp. 1–5.

Greilhuber J., Borsch T., Müller K., Worberg A., Porembski S. et Barthlott W. Smallest angiosperm genomes found in Lentibulariaceae, with chromosomes of bacterial size // Plant Biology, 2006, V. 8, № 6, pp. 770–777.

Grey K., Walter M. R. et Calver C. R. Neoproterozoic biotic diversification: snowball Earth or aftermath of the Acraman impact? // Geology, 2003, V. 31, № 5, pp. 459–462.

Gunn B. F., Baudouin L. et Olsen K. M. Independent origins of cultivated coconut (Cocos nucifera L.) in the Old World tropics // PLoS ONE, 2011, V. 6, № 6, №e21143, pp. 1–8.

Gustafson D. E., Stoecker D. K., Johnson M. D., Van Heukelem W. F. et Sneider K. Cryptophyte algae are robbed of their organelles by the marine ciliate Mesodinium rubrum // Nature, 2000, V. 405, pp. 1049–1052.

Hager F. A. et Krausa K. Acacia ants respond to plant-borne vibrations caused by mammalian browsers // Current Biology, 2019, V. 29, pp. 717–725.

Haklay G. et Gopher A. A new look at Shelter 131/51 in the Natufian site of Eynan (Ain-Mallaha), Israel // PLoS ONE, 2015, V. 10, № 7, №e0130121, pp. 1–16.

Halle F. Longest leaf in palms? // Principes, 1977, V. 21, № 1, p. 18.

Han T.‐M. et Runnegar B. Megascopic eukaryotic algae from the 2.1‐billion-year-old Negaunee Iron-Formation, Michigan // Science, 1992, V. 257, № 5067, pp. 232–235.

Han K.‐x. et Zhao L.‐x. Dental caries of Gigantopithecus blacki from Hubei Province of China // Acta Anthropologica Sinica, 2002, V. 21, № 3, pp. 190–197.

Han G., Liu Zh., Liu X., Mao L., Jacques F. M. B. et Wang X. A whole plant herbaceous angiosperm from the Middle Jurassic of China // Acta Geologica Sinica, 2016, V. 90, № 1, pp. 19–29.

Hao Sh. et Xue J. The early Devonian Posongchong flora of Yunnan: a contribution to an understanding of the evolution and early diversification of vascular plants. Beijing, Science Press, 2013, 366 p.

Hao Sh., Beck Ch. B. et Deming W. Structure of the earliest leaves: adaptations to high concentrations of atmospheric CO₂ // International Journal of Plant Sciences, 2003, V. 164, № 1, pp. 71–75.

Hardus M. E., Lameira A. R., Zulfa A., Atmoko S. S. U., Vries de H. et Wich S. A. Behavioral, ecological, and evolutionary aspects of meat-eating by sumatran orangutans (Pongo abelii) // International Journal of Primatology, 2012, V. 33, pp. 287–304.

Hardy K., Buckley S., Collins M. J., Estalrrich A., Brothwell D., Copeland L., García-Tabernero A., García-Vargas S., Rasilla de la M., Lalueza-Fox C., Huguet R., Bastir M., Santamaría D., Madella M., Wilson J., Fernández Cortés Á. et Rosas A. Neanderthal medics? Evidence for food, cooking, and medicinal plants entrapped in dental calculus // Naturwissenschaften, 2012, V. 99, pp. 617–626.

Hardy K., Radini A., Buckley S., Blasco R., Copeland L., Burjachs F., Girbal J., Yll R., Carbonell E. et Bermúdez de Castro J. M. Diet and environment 1.2 million years ago revealed through analysis of dental calculus from Europe’s oldest homininat Sima del Elefante, Spain // Springer Nature, 2017, V. 104, № 1–2, pp. 1–5.

Hatt S. A., Thorogood Ch. J., Bolin J. F., Musselman L. J., Cameron D. D. et Grace O. M. A taxonomic revision of the genus Hydnora (Hydnoraceae) // Kew Bulletin, 2024, V. 79, pp. 459–514.

Haugaasen J. M. T., Haugaasen T., Peres C. A., Gribel R. et Wegge P. Seed dispersal of the Brazil nut tree (Bertholletia excelsa) by scatter-hoarding rodents in a central Amazonian forest // Journal of Tropical Ecology, 2010, V. 26, № 03, pp. 251–262.

Hehenberger E., Imanian B., Burki F. et Keeling P. J. Evidence for the retention of two evolutionary distinct plastids in dinoflagellates with diatom endosymbionts // Genome Biology and Evolution, 2014, V. 6, № 9, pp. 2321–2334.

Heil M., Barajas-Barron A., Orona-Tamayo D., Wielsch N. et Svatos A. Partner manipulation stabilises a horizontally transmitted mutualism // Ecology Letters, 2014, V. 17, pp. 185–192.

Helbaek H. Domestication of food plants in the Old World. Joint efforts by botanists and archeologists illuminate the obscure history of plant domestication // Science, 1959, V. 130, № 3372, pp. 365–372.

Henry A. G., Brooks A. S. et Piperno D. R. Microfossils in calculus demonstrate consumption of plants and cooked foods in Neanderthal diets (Shanidar III, Iraq; Spy I and II, Belgium) // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2011, V. 108, № 2, pp. 486–491.

Heřmanová Z. et Kvaček, J. Late Cretaceous Palaeoaldrovanda, not seeds of a carnivorous plant, but eggs of an insect // Journal of the National Museum (Prague), Natural History Series, 2010, V. 179, № 9, pp. 105–118.

Hetherington A. J., Bridson S. L., Jones A. L., Hass H., Kerp H. et Dolan L. An evidence-based 3D reconstruction of Asteroxylon mackiei, the most complex plant preserved from the Rhynie chert // eLife, 2021, V. 10, №e69447, pp. 1–18.

Hidalgo O., Pellicer J., Christenhusz M. J. M., Schneider H. et Leitch I. J. Genomic gigantism in the whisk-fern family (Psilotaceae): Tmesipteris obliqua challenges record holder Paris japonica // Botanical Journal of the Linnean Society, 2017, V. 183, № 4, pp. 509–514.

Hochuli P. A. et Feist-Burkhardt S. A boreal early cradle of Angiosperms. Angiosperm-like pollen from the Middle Triassic of the Barents Sea (Norway) // Journal of Micropalaeontology, 2004, V. 23, pp. 97–104.

Hochuli P. A. et Feist-Burkhardt S. Angiosperm-like pollen and Afropollis from the Middle Triassic (Anisian) of the Germanic Basin (Northern Switzerland) // Frontiers in Plant Science, 2013, V. 4, p. 344.

Hooker J. D. On Welwitschia, a new genus of Gnetaceæ // Transactions of the Linnean Society of London, 1863, V. 24, № 1, pp. 1–48.

Horwitz L. K., Tchernov E., Ducos P., Becker C., Driesch von den A., Martin L. et Garrard A. Animal domestication in the Southern Levant // Paléorient, 1999, V. 25, № 2, pp. 63–80.

Howe H. F. Seed dispersal by fruit-eating birds and mammals // Seed dispersal. Ed.: Murray D. R. Sydney, Academic Press, 1986, pp. 123–189.

Ingicco T., Bergh van den G. D., Jago-on C., Bahain J.‐J., Chacón M. G., Amano N., Forestier H., King C., Manalo K., Nomade S., Pereira A., Reyes M. C., Sémah A.‐M., Shao Q., Voinchet P., Falguères C., Albers P. C. H., Lising M., Lyras G., Yurnaldi D., Rochette P., Bautista A. et Vos de J. Earliest known hominin activity in the Philippines by 709 thousand years ago // Nature, 2018, V. 557, pp. 233–237.

Jacobson K. M. et Lester E. A first assessment of genetic variation in Welwitschia mirabilis Hook // Journal of Heredity, 2003, V. 94, № 3, pp. 212–217.

Jesus A., Bonhomme V., Evin A., Ivorra S., Soteras R., Salavert A., Antolín F. et Bouby L. A morphometric approach to track opium poppy domestication // Scientific Reports, 2021, V. 11, № 9778, pp. 1–11.

Jordan G. J., Carpenter R. J. et Hill R. S. Late Pleistocene vegetation and climate near Melaleuca Inlet, South-Western Tasmania // Australian Journal of Botany, 1991, V. 39, pp. 315–333.

Jorgensen T. H. et Olesen J. M. Adaptive radiation of island plants: evidence from Aeonium (Crassulaceae) of the Canary Islands // Perspectives in Plant Ecology, Evolution and Systematics, 2001, V. 4, pp. 29–42.

Jorgensen K., Garcia O. A., Kiyamu M., Brutsaert T. D. et Bigham A. W. Genetic adaptations to potato starch digestion in the Peruvian Andes // American Journal of Biological Anthropology, 2023, V. 180, pp. 162–172.

Kaup M., Trull S. et Hom E. F. Y. On the move: sloths and their epibionts as model mobile ecosystems // Biological Reviews, 2021, V. 96, № 6, pp. 2638–2660.

Keane B., Collier M. H. et Rogstad S. H. Pollution and genetic structure of North American populations of the common dandelion (Taraxacum officinale) // Environmental Monitoring and Assessment, 2005, V. 105, № 1–3, pp. 341–57.

Kennett D. J., Prufer K. M., Culleton B. J., George R. J., Robinson M., Trask W. R., Buckley G. M., Moes E., Kate E. J., Harper Th. K., O’Donnell L., Ray E. E., Hill E. C., Alsgaard A., Merriman Ch., Meredith C., Edgar H. J. H., Awe J. J. et Gutierrez S. M. Early isotopic evidence for maize as a staple grain in the Americas // Science Advances, 2020, V. 6, №eaba3245, pp. 1–11.

Kenoyer J. M. et Heuston K. B. The ancient South Asian world. The world in ancient times. Oxford University Press, 2005.

Kenrick P., Kvaček Z. et Bengtson S. Semblant land plants from the middle Ordovician of the Prague basin reinterpreted as animals // Palaeontology, 1999, V. 42, № 6, pp. 991–1002.

Kerp H. et Clement-Westerhof J. A. Aspects of Permian palaeobotany and palynology XII. The form-genus Walchiostrobus Florin reconsidered // Neues Jahrbuch für Geologie und Paläontologie – Abhandlungen, 1991, V. 63, № 1, pp. 197–225.

Khandelwal Sh. Chromosome evolution in the genus Ophioglossum L. // Botanical Journal of the Linnean Society, 1990, V. 102, № 3, pp. 205–217.

Khramov A. V., Naugolnykh S. V. et Wegierek P. Possible long-proboscid insect pollinators from the Early Permian of Russia // Current Biology, 2022, V. 32, pp. 3815–3820.

Kim M., Nam S. W., Shin W., Coats D. W. et Park M. G. Dinophysis caudata (Dinophyceae) sequesters and retains plastids from the mixotrophic ciliate prey Mesodinium rubrum // Journal of Phycology, 2012, V. 48, pp. 569–579.

King L. M. Origins of genotypic variation in North American dandelions inferred from ribosomal DNA and chloroplast DNA restriction enzyme analysis // Evolution, 1993, V. 47, pp. 136–151.

Kislev M. E., Hartmann A. et Galili E. Archaeobotanical and archaeoentomological evidence from a well at Atlit-Yam indicates colder, more humid climate on the Israeli coast during the PPNC period // Journal of Archaeological Science, 2004, V. 31, pp. 1301–1310.

Knorzer K.‐H. Prahistorische mohnsamen im Rheinland // Bonner Jahrbucher, 1971, V. 171, pp. 34–39.

Knorzer K.‐H. Botanische untersuchungen von 16 Neolithischen siedlungsplatzen im bereich der Aldenhovener Platte, Kr. Duren und Aachen // Studien zur Neolithischen besiedlung der Aldenhovener Platte und ihrer umgebung. Ed.: Luning J. Koln, Rheinische Ausgrabungen, 1997, pp. 647–684.

Kooi van der C. J., Elzenga J. Th. M., Dijksterhuis Ja. et Stavenga D. G. Functional optics of glossy buttercup flowers // Journal of the Royal Society Interface, 2017, V. 14, № 20160933, pp. 1–9.

Korzhnev V. N. The appearance of the elements of the Protopteris floras: paleogeographic constraints // Stratigraphy and Geological Correlation, 2014, V. 22, № 5, pp. 465–478.

Kozlowski R. et Greguss P. Discovery of Ordovician land plants // Acta Palaeontologica Polonica, 1959, V. 4, № 1, pp. 1–9.

Krings M. et Kerp H. Morphology, growth habit, and ecology of Blanzyopteris praedentata (Gothan) nov. comb., a climbing neuropteroid seed fern from the Stephanian of central France // International Journal of Plant Sciences, 1999, V. 160, pp. 603–619.

Krings M., Kellogg D. W., Kerp H. et Taylor T. N. Trichomes of the seed fern Blanzyopteris praedentata: implications for plant-insect interactions in the Late Carboniferous // Botanical Journal of the Linnean Society, 2003, V. 141, pp. 133–149.

Kwak M. et Gepts P. Structure of genetic diversity in the two major gene pools of common bean (Phaseolus vulgaris L., Fabaceae) // Theoretical and Applied Genetics, 2009, V. 118, pp. 979–992.

Kwak M., Toro O., Debouck D. et Gepts P. Multiple origins of the determinate growth habit in domesticated common bean (Phaseolus vulgaris L.) // Annals of Botany, 2012, V. 110, pp. 1573–1580.

Lang W. H. et Cookson I. C. On a flora, including vascular land plants, associated with Monograptus, in rocks of Silurian age, from Victoria, Australia // Philosophical Transactions of the Royal Society of London, Ser. B, 1935, V. 224, № 517, pp. 421–449.

Langley M. C., Amano N., Wedage O., Deraniyagala S., Pathmalal M. M, Perera N., Boivin N., Petraglia M. D. et Roberts P. Bows and arrows and complex symbolic displays 48,000 years ago in the South Asian tropics // Science Advances, 2020, V. 6, №eaba3831, pp. 1–8.

Laumer I. B., Rahman A., Rahmaeti T., Azhari U., Hermansyah, Atmoko S. S. U. et Schuppli C. Active self‐treatment of a facial wound with a biologically active plant by a male Sumatran orangutan // Scientific Reports, 2024, V. 14, № 8932, pp. 1–7.

Lee R. B. Mongongo: the ethnography of a major wild food resource // Ecology of Food and Nutrition, 1973, V. 2, № 4, pp. 307–321.

Lee R. E. Phycology. Cambridge, Cambridge University Press, 2018, 535 p.

Leitch I. J. Genome sizes through the ages // Heredity, 2007, V. 99, № 2, pp. 121–122.

Leroy C., Jauneau A., Martinez Y., Cabin-Flaman A., Gibouin D., Orivel J. et Séjalon-Delmas N. Exploring fungus-plant N transfer in a tripartite ant-plant-fungus mutualism // Annals of Botany, 2017, V. 120, № 3, pp. 417–426.

Lewis G. P., Siqueira G. S., Banks H. et Bruneau A. The majestic canopy-emergent genus Dinizia (Leguminosae: Caesalpinioideae), including a new species endemic to the Brazilian state of Espírito Santo // Kew Bulletin, 2017, V. 72, № 48, pp. 1–12.

Lewsey M. G., Hardcastle Th. J., Melnyk Ch. W., Molnar A., Valli A., Urich M. A., Nery J. R., Baulcombe D. C. et Ecker J. R. Mobile small RNAs regulate genome-wide DNA methylation // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2016, pp. E801 – E810.

Lhee D., Ha J.‐S., Kim S., Park M. G., Bhattacharya D. et Yoon H. S. Evolutionary dynamics of the chromatophore genome in three photosynthetic Paulinella species // Scientific Reports, 2019, V. 9, № 1, № 2560, pp. 1–11.

Li H. Q. Early Cretaceous sarraceniacean-like pitcher plants from China // Acta Botanica Gallica, 2005, V. 152, pp. 227–234.

Li H., Wang H., Li H., Goodman S., Lee van der P., Xu Zh., Fortunato A. et Yang P. The worlds of wine: old, new and ancient // Wine Economics and Policy, 2018, V. 7, pp. 178–182.

Little E. L. et Critchfield W. B. Subdivisions of the genus Pinus (pines). United States Department of Agriculture, Miscellaneous Publication, 1969, № 1144, pp. 1–51.

Liu L., Lee G.‐A., Jiang L. et Zhang Ju. Evidence for the early beginning (c. 9000 cal. BP) of rice domestication in China: a response // The Holocene, 2007, V. 17, № 8, pp. 1059–1068.

Liu L., Zhang J., Li J., He Ya., Gao Zh. et Jiang L. Identification of 10,000‐year-old rice beer at Shangshan in the Lower Yangzi River valley of China // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2024, V. 121, № 51, №e2412274121, pp. 1–11.

Liu W.‐Zh., Shen H.‐X. et Wang X. A novel gymnosperm reproductive organ from the Jurassic of China // Palaeoworld, 2024, V. 33, pp. 411–419.

Liu J.‐H., Ruan Q.‐Ju., Ge Ju.‐Y., Huang Yo.‐J., Zhang X.‐L., Liu J., Li Sh.‐F., Shen H., Wang Yu., Stidham Th. A., Deng Ch.‐L., Li Sh.‐H., Han F., Jin Yi.‐Sh., O’Gorman K., Li B., Dennell R. et Gao X. 300,000‐year-old wooden tools from Gantangqing, southwest China // Science, 2025, V. 389, № 6755, pp. 78–83.

Loughmiller-Cardinal J. A. et Zagorevski D. Maya flasks: the ‘home’ of tobacco and godly substances // Ancient Mesoamerica, 2016, V. 27, pp. 1–11.

Macchioni N., Pizzo B. et Capretti Ch. An investigation into preservation of wood from Venice foundations // Construction and Building Materials, 2016, V. 111, pp. 652–661.

Mancuso S. et Baluška F. Plant ocelli for visually guided plant behavior // Trends in Plant Science, 2017, V. 22, № 1, pp. 5–6.

Mapes G. et Rothwell G. W. Structure and relationships of primitive conifers // Neues Jahrbuch für Geologie und Paläontologie – Abhandlungen, 1991, V. 183, № 1, pp. 269–287.

Marin B., Nowack E. C. M., Glöckner G. et Melkonian M. The ancestor of the Paulinella chromatophore obtained a carboxysomal operon by horizontal gene transfer from a Nitrococcus-like gamma-proteobacterium // BMC Evolutionary Biology, 2007, V. 7, № 1, № 85, pp. 1–14.

Matson R. G. The nutritional context of the Pueblo III depopulation of the northern San Juan: too much maize? // Journal of Archaeological Science: Reports, 2016, V. 5, pp. 622–631.

Matsuoka Yo., Vigouroux Y., Goodman M. M., Sanchez J. G., Buckler E. et Doebley J. A single domestication for maize shown by multilocus microsatellite genotyping // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2002, V. 99, № 9, pp. 6080–6084.

McGovern P. E., Glusker D. L., Exner L. J. et Voigt M. M. Neolithic resinated wine // Nature, 1996, V. 381, pp. 480–481.

McGovern P. E., Zhang J., Tang J., Zhang Zh., Hall G. R., Moreau R. A., Nunez A., Butrym E. D., Richards M. P., Wang Ch.‐sh., Cheng G., Zhao Zh. et Wang Ch. Fermented beverages of pre- and proto-historic China // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2004, V. 101, № 51, pp. 17593–17598.

McGovern P., Jalabadze M., Batiuk S., Callahan M. P., Smith K. E., Hall G. R., Kvavadze E., Maghradze D., Rusishvili N., Bouby L., Failla O., Cola G., Mariani L., Boaretto E., Bacilieri R., This P., Wales N. et Lordkipanidze D. Early Neolithic wine of Georgia in the South Caucasus // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2017, pp. E10309 – E10318.

Meehan Ch. J., Olson E. J., Reudink M. W., Kyser T. K. et Curry R. L. Herbivory in a spider through exploitation of an ant-plant mutualism // Current Biology, 2009, V. 19, № 19, pp. R892 – R893.

Mei-tang M., Dilcher D. L. et Zhi-hui W. A new seed-bearing leaf from the Permian of China // Palaeobotanist, 1992, V. 41, pp. 98–109.

Melamed Yo., Kislev M., Weiss E. et Simchoni O. Extinction of water plants in the Hula Valley: evidence for climate change // Journal of Human Evolution, 2011, V. 60, pp. 320–327.

Melamed Yo., Kislev M. E., Geffen E., Lev-Yadun S. et Goren-Inbar N. The plant component of an Acheulian diet at Gesher Benot Ya’aqov, Israel // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2016, V. 113, № 51, pp. 14674–14679.

Merbach M. A., Merbach D. J., Maschwitz U., Booth W. E., Fiala B. et Zizka G. Mass march of termites into the deadly trap // Nature, 2002, V. 415, pp. 36–37.

Meyer R. S., Choi J. Yo., Sanches M., Plessis A., Flowers J. M., Amas J., Dorph K., Barretto A., Gross B., Fuller D. Q., Bimpong I. K., Ndjiondjop M.‐N., Hazzouri Kh. M., Gregorio G. B. et Purugganan M. D. Domestication history and geographical adaptation inferred from a SNP map of African rice // Nature Genetics, 2016, V. 48, pp. 1083–1088.

Michel R. H., McGovern P. E. et Badler V. R. Chemical evidence for ancient beer // Nature, 1992, V. 360, № 24, p. 24.

Michel R. H., McGovern P. E. et Badler V. R. The first wine & beer. Chemical detection of ancient fermented beverages // Analytical Chemistry, 1993, V. 65, № 8, pp. 408–413.

Milks A., Lehmann J., Leder D., Sietz M., Koddenberg T., Bohner U., Wachtendorf V. et Terberger Th. A double-pointed wooden throwing stick from Schoningen, Germany: results and new insights from a multianalytical study // PLoS ONE, 2023, V. 18, № 7, №e0287719, pp. 1–32.

Ming R., VanBuren R., Liu Ya., Yang M., Han Yu., Li L.‐T., Zhang Q., Kim M.‐J., Schatz M. C., Campbell M., Li J., Bowers J. E., Tang H., Lyons E., Ferguson A. A., Narzisi G., Nelson D. R., Blaby-Haas C. E., Gschwend A. R., Jiao Yu., Der J. P., Zeng F., Han J., Min X. J., Hudson K. A., Singh R., Grennan A. K., Karpowicz S. J., Watling J. R., Ito K., Robinson Sh. A., Hudson M. E., Yu Q., Mockler T. C., Carroll A., Zheng Yu., Sunkar R., Jia R., Chen N., Arro J., Wai Ch. M., Wafula E., Spence A., Han Ya., Xu L., Zhang J., Peery Rh., Haus M. J., Xiong W., Walsh J. A., Wu Ju., Wang M.‐L., Zhu Yu. J., Paull R. E., Britt A. B., Du Ch., Downie S. R., Schuler M. A., Michael T. P., Long S. P., Ort D. R., Schopf J. W., Gang D. R., Jiang N., Yandell M., dePamphilis C. W., Merchant S. S., Paterson A. H., Buchanan B. B., Li Sh. Et Shen-Miller J. Genome of the long-living sacred lotus (Nelumbo nucifera Gaertn.) // Genome Biology, 2013, V. 14, №R41, pp. 1–11.

Moczydłowska M., Landing E. D., Zang W. et Palacios T. Proterozoic phytoplankton and timing of chlorophyte algae origins // Palaeontology, 2011, V. 54, № 4, pp. 721–733.

Moestrup O., Garcia-Cuetos L., Hansen P. J. et Fenchel T. Studies on the genus Mesodinium I: ultrastructure and description of Mesodinium chamaeleon n. sp., a benthic marine species with green or red chloroplasts // The Journal of Eukaryotic Microbiology, 2012, V. 59, № 1, pp. 20–39.

Mogi M. et Yong H. S. Aquatic arthropod communities in Nepenthes pitchers: the role of niche differentiation, aggregation, predation and competition in community organization // Oecologia, 1992, V. 90, № 2, pp. 172–184.

Moore R. B., Oborník M., Janouškovec Ja., Chrudimský T., Vancová M., Green D. H., Wright S. W., Davies N. W., Bolch Ch. J. S., Heimann K., Slapeta Ja., Hoegh-Guldberg O., Logsdon J. M. et Carter D. A. A photosynthetic alveolate closely related to apicomplexan parasites // Nature, 2008, V. 451, № 7181, pp. 959–963.

Moran N. A. et Jarvik T. Lateral transfer of genes from fungi underlies carotenoid production in aphids // Science, 2010, V. 328, pp. 624–627.

Moussaieff A., Rimmerman N., Bregman T., Straiker A., Felder Ch. C., Shoham Sh., Kashman Yo., Huang S. M., Lee H., Shohami E., Mackie K., Caterina M. J., Walker J. M., Fride E. et Mechoulam R. Incensole acetate, an incense component, elicits psychoactivity by activating TRPV3 channels in the brain // The FASEB Journal, 2008, V. 22, № 8, pp. 3024–3034.

Muñoz-Gómez S. A., Kreutz M. et Hess S. A microbial eukaryote with a unique combination of purple bacteria and green algae as endosymbionts // Science Advances, 2021, V. 7, № 24, №eabg4102, pp. 1–11.

Muñoz-Rodríguez P., Carruthers T., Wood J. R. I., Williams B. R. M., Weitemier K., Kronmiller B., Ellis D., Anglin N. L., Longway L., Harris S. A., Rausher M. D., Kelly S., Liston A. et Scotland R. W. Reconciling conflicting phylogenies in the origin of sweet potato and dispersal to Polynesia // Current Biology, 2018, V. 28, № 8, pp. 1246–1256.

Mycoheterotrophy: the biology of plants living on fungi. Ed.: Merckx V. S. F. T. New York, Springer Science+Business Media, 2013, 356 p.

Nadel D., Danin A., Power R. C., Rosen A. M., Bocquentin F., Tsatskin A., Rosenberg D., Yeshurun R., Weissbrod L., Rebollo N. R., Barzilai O. et Boaretto E. Earliest floral grave lining from 13,700–11,700‐y-old Natufian burials at Raqefet Cave, Mt. Carmel, Israel // Proceedings of the National Academy of Sciences, 2013, V. 110, № 29, pp. 11774–11778.

Naugolnykh S. V. Foliar seed-bearing organs of Paleozoic ginkgophytes and the early evolution of the Ginkgoales // Paleontological Journal, 2007, V. 41, № 8, pp. 815–859.

Naugolnykh S. V. Permian ginkgophytes of Angaraland // Transformative Paleobotany, Papers to Commemorate the Life and Legacy of Thomas N. Taylor, 2018, pp. 127–143.

Niklas K. J. Chemical examinations of some non-vascular Paleozoic plants // Brittonia, New York Botanical Garden Press, 1976, V. 28, № 1, pp. 113–137.

Njau J. K. et Blumenschine R. J. Crocodylian and mammalian carnivore feeding traces on hominid fossils from FLK 22 and FLK NN 3, Plio-Pleistocene, Olduvai Gorge, Tanzania // Journal of Human Evolution, 2012, V. 63, pp. 408–417.

Oakley K. P., Andrews P., Keeley L. H. et Clark J. D. A reappraisal of the Clacton spearpoint // Proceedings of the Prehistoric Society, 1977, V. 43, pp. 13–30.

Obrhel J. Ein Landpflanzenfund im mittelböhmischen Ordovizium // Geologie Jahrgang, 1959, V. 8, № 5, pp. 535–541.

Olsen J. W. et Ciochon R. L. A review of evidence for postulated Middle Pleistocene occupations in Viet Nam // Journal of Human Evolution, 1990, V. 19, pp. 761–788.

Olsen P., Dempsey-Wood A., Tavener N., Tavener J. et Ortiz-Catedral L. Apparent anti-parasite behaviour in the Norfolk Island green parrot Cyanoramphus ookie // Austral Ecology, 2024, V. 49, №e13525, pp. 1–7.

Pagan-Jimenez J. R., Guachamín-Tello A. M., Romero-Bastidas M. E. et Constantine-Castro A. R. Late ninth millennium B. P. use of Zea mays L. at Cubilan area, highland Ecuador, revealed by ancient starches // Quaternary International, 2016, V. 404, pp. 137–155.

Pagnoux C., Bouby L., Valamoti S. M., Bonhomme V., Ivorra S., Gkatzogia E., Karathanou A., Kotsachristou D., Kroll H. et Terral J.‐F. Local domestication or diffusion? Insights into viticulture in Greece from Neolithic to Archaic times, using geometric morphometric analyses of archaeological grape seeds // Journal of Archaeological Science, 2021, V. 125, № 105263, pp. 1–11.

Palmer T. M., Stanton M. L., Young T. P., Goheen J. R., Pringle R. M. et Karban R. Breakdown of an ant-plant mutualism follows the loss of large herbivores from an African savanna // Science, 2008, V. 319, № 5860, pp. 192–195.

Patnaik R., Cameron D., Sharma J. C. et Hogarth J. Extinction of Siwalik fossil apes: a review based on a new fossil tooth and on palaeoecological and palaeoclimatological evidence // Anthropological Science, 2005, V. 113, pp. 65–72.

Pauli J. N., Mendoza J. E., Steffan Sh. A., Carey C. C., Weimer P. J. et Peery M. Z. A syndrome of mutualism reinforces the lifestyle of a sloth // Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences, 2014, V. 281, № 1778, № 20133006, pp. 1–7.

Pellicer J., Fay M. F. et Leitch I. J. The largest eukaryotic genome of them all? // Botanical Journal of the Linnean Society, 2010, V. 164, № 1, pp. 10–15.

Peres C. A. et Baider C. Seed dispersal, spatial distribution and population structure of Brazilnut trees (Bertholletia excelsa) in southeastern Amazonia // Journal of Tropical Ecology, 1997, V. 13, № 04, pp. 595–616.

Peres C. A., Schiesari L. C. et Dias-Leme C. L. Vertebrate predation of Brazil-nuts (Bertholletia excelsa, Lecythidaceae), an agouti-dispersed Amazonian seed crop: a test of the escape hypothesis // Journal of Tropical Ecology, 1997, V. 13, № 01, pp. 69–79.

Perkins D. Prehistoric fauna from Shanidar, Iraq // Science, 1964, V. 144, № 3626, pp. 1565–1566.

Perry G. H., Dominy N. J., Claw K. G., Lee A. S., Fiegler H., Redon R., Werner J., Villanea F. A., Mountain J. L., Misra R., Carter N. P., Lee Ch. et Stone A. C. Diet and the evolution of human amylase gene copy number variation // Nature Genetics, 2007, V. 39, № 10, pp. 1256–1260.

Pflug H. D. Structured organic remains from the Fig Tree series (Precambrian) of the Barberton Mountain Land (South Africa) // Review of Palaeobotany and Palynology, 1967, V. 5, pp. 9–29.

Piperno D. R. The origins of plant cultivation and domestication in the New World tropics patterns, process, and new developments // Current Anthropology, 2011, V. 52, Suppl. 4, pp. S453 – S470.

Piperno D. R. et Flannery K. V. The earliest archaeological maize (Zea mays L.) from highland Mexico: new accelerator mass spectrometry dates and their implications // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2001, V. 98, № 4, pp. 2101–2103.

Poinar G. O. et Columbus J. T. Adhesive grass spikelet with mammalian hair in Dominican amber: first fossil evidence for epizoochory // Experientia, 1992, V. 48, pp. 906–908.

Priestley D. A. et Posthumus M. A. Extreme longevity of lotus seeds from Pulantien // Nature, 1982, V. 299, pp. 148–149.

Pryer K. M., Schuettpelz E., Wolf P. G., Schneider H., Smith A. R. et Cranfill R. Phylogeny and evolution of ferns (monilophytes) with a focus on the early leptosporangiate divergences // American Journal of Botany, 2004, V. 91, № 10, pp. 1582–1598.

Puech P.‐F. Acidic-food choise in Homo habilis at Olduvai // Current Anthropology, 1984, V. 25, pp. 349–350.

Puech P.‐F., Albertini H. et Mills N. T. W. Dental destruction in Broken-Hill Man // Journal of Human Evolution, 1980, V. 9, pp. 33–39.

Ramos-Madrigal J., Smith B. D., Moreno-Mayar J. V., Gopalakrishnan Sh., Ross-Ibarra J., Gilbert M. Th. P. et Wales N. Genome sequence of a 5,310‐year-old maize cob provides insights into the early stages of maize domestication // Current Biology, 2016, V. 26, pp. 3195–3201.

Ranere A. J., Piperno D. R., Holst I., Dickau R. et Iriarte J. The cultural and chronological context of early Holocene maize and squash domestication in the Central Balsas River Valley, Mexico // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2009, V. 106, № 13, pp. 5014–5018.

Reed K. E. Early hominid evolution and ecological change through the African Plio-Pleistocene // Journal of Human Evolution, 1997, V. 32, pp. 289–322.

Rendón-Anaya M., Montero-Vargas J. M., Saburido-Álvarez S., Vlasova A., Capella-Gutierrez S., Ordaz-Ortiz J. J., Aguilar O. M., Vianello-Brondani R. P., Santalla M., Delaye L., Gabaldón T., Gepts P., Winkler R., Guigó R., Delgado-Salinas A. et Herrera-Estrella A. Genomic history of the origin and domestication of common bean unveils its closest sister species // Genome Biology, 2017, V. 18, № 60, pp. 1–17.

Reymanowna M. A Jurassic podocarp from Poland // Review of Palaeobotany and Palynology, 1987, V. 51, № 1–3, pp. 133–143.

Richardson J. B. Late Ordovician and early Silurian cryptospores and miospores from northeast Libya // Subsurface Palynostratigraphy of Northeast Libya, 1988, pp. 89–109.

Rickards R. B. The age of the earliest club mosses: the Silurian Baragwanathia flora in Victoria, Australia // Geological Magazine, 2000, V. 137, № 2, pp. 207–209.

Roberts E. A., Martill D. M. et Loveridge R. F. Phytogeographical implications of the probable occurrence of the gnetalean plant Welwitschiophyllum in the Late Cretaceous (Cenomanian) of Africa // Proceedings of the Geologists’ Association, 2020, V. 131, № 1, pp. 1–7.

Rothwell G. W., Scheckler S. E. et Gillespie W. H. Elkinsia gen. nov., a Late Devonian gymnosperm with cupulate ovules // Botanical Gazette, 1989, V. 150, № 2, pp. 170–189.

Rottoli M. ‘La Marmotta’, Anguillara Sabazia (RM). Scavi 1989. Analisi paletnobotaniche: prime risultanze. Appendice 1 // ‘La Marmotta’ (Anguillara Sabazia, RM). Scavi 1989. Un abitato perilacustre di età Neolitica. Eds.: Fugazzola M. A., D’eugenio G. et Pesina A. Roma, Bullettino di Paletnologia Italiana, 1993, V. 84, pp. 305–315.

Rottoli M. Zafferanone selvatico (Carthamus lanatus) e cardo della Madonna (Silybum marianum), piante raccolte o coltivate nel Neolitico antico a ‘La Marmotta’? // Bullettino di Paletnologia Italiana (2000–2001), 2002, V. 91–92, pp. 47–61.

Rumpho M. E., Worful J. M., Lee J., Kannan K., Tyler M. S., Bhattacharya D., Moustafa A. et Manhart J. R. Horizontal gene transfer of the algal nuclear gene psbO to the photosynthetic sea slug Elysia chlorotica // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2008, V. 105, № 46, pp. 17867–17871.

Runyon J. B., Mescher M. C. et De Moraes C. M. Volatile chemical cues guide host location and host selection by parasitic plants // Science, 2006, V. 313, № 5795, pp. 1964–1967.

Salavert A. Le ivot (Papaver somniferum) à la fin du 6e millénaire av. J.‐C. en Europe occidentale // Anthropobotanica, 2010, V. 1, pp. 3–16.

Salavert A., Martin L., Antolín F. et Zazzo A. The opium poppy in Europe: exploring its origin and dispersal during the Neolithic // Antiquity, 2018, V. 92, № 364, №E1, pp. 1–5.

Salavert A., Zazzo A., Martin L., Antolín F., Gauthier C., Thil F., Tombret O., Bouby L., Manen C., Mineo M., Mueller-Bieniek A., Piqué R., Rottoli M., Rovira N., Toulemonde F. et Vostrovská I. Direct dating reveals the early history of opium poppy in western Europe // Scientific Reports, 2020, V. 10, № 20263, pp. 1–10.

Sallon S., Solowey E., Cohen Y., Korchinsky R., Egli M., Woodhatch I., Simchoni O. et Kislev M. Germination, genetics and growth of an ancient date seed // Science, 2008, V. 320, № 5882, p. 1464.

Sallon S., Cherif E., Chabrillange N., Solowey E., Gros-Balthazard M., Ivorra S., Terral J.‐F., Egli M. et Aberlenc F. Origins and insights into the historic Judean date palm based on genetic analysis of germinated ancient seeds and morphometric studies // Science Advances, 2020, V. 6, №eaax0384, pp. 1–10.

Sang T. et Ge S. Understanding rice domestication and implications for cultivar improvement // Current Opinion in Plant Biology, 2013, V. 16, pp. 139–146.

Schaefer H. M. et Schaefer V. The evolution of visual fruit signals: concepts and constraints // Seed dispersal: theory and its application in a changing world. Eds.: Dennis A. J., Schupp E. W., Green R. J. et Westcott D. A. CAB International, 2007, pp. 59–77.

Scharmann M., Thornham D. G., Grafe T. U. et Federle W. A novel type of nutritional ant – plant interaction: ant partners of carnivorous pitcher plants prevent nutrient export by dipteran pitcher infauna // PLOS ONE, 2013, V. 8, № 5, №e63556, pp. 1–11.

Schmidt A. R., Behling H., Fleischmann A., Sadowski F. et Seyfullah L. J. Carnivorous leaves from Baltic amber // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2015, V. 112, № 1, pp. 190–195.

Schoch W. H., Bigga G., Böhner U., Richter P. et Terberger Th. New insights on the wooden weapons from the Paleolithic site of Schöningen // Journal of Human Evolution, 2015, V. 89, pp. 214–225.

Schopf J. M., Mencher E., Boucot A. J. et Andrews H. N. Erect plants in the early Silurian of Maine. Geological survey research 1966. Chapter D. Ed.: Pecora, W. T. Geological Survey Professional Paper 550‐D. Washington, US Government Printing Office, 1966, pp. D69 – D75.

Schroedl A. R. The spread of maize from Mexico to the North American Southwest // Journal of Arizona Archaeology, 2021, V. 9, № 1, pp. 1–16.

Scott A. C. et Chaloner W. G. The earliest fossil conifer from the Westphalian B of Yorkshire // Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences, 1983, V. 220, pp. 163–182.

Scott Th. W., Kiers E. T. et West S. A. The evolution of signaling and monitoring in plant – fungal networks // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2025, V. 122, № 4, №e2420701122, pp. 1–7.

Serbet R. et Rothwell G. W. Characterizing the most primitiv seeed ferns. I. A reconstruction of Elkinsia polymorpha // International Journal of Plant Sciences, 1992, V. 153, № 4, pp. 602–621.

Shen-Miller J., Mudgett M. B., Schopf J. W., Clarke S. et Berger R. Exceptional seed longevity and robust growth: ancient sacred lotus from China // American Journal of Botany, 1995, V. 82, № 11, pp. 1367–1380.

Shen-Miller J., Schopf J. W., Harbottle G., Cao R.‐J., Ouyang Sh., Zhou K.‐Sh., Southon J. R. et Liu G.‐H. Long-living lotus: germination and soil γ-irradiation of centuries-old fruits, and cultivation, growth, and phenotypic abnormalities of offspring // American Journal of Botany, 2002, V. 89, № 2, pp. 236–247.

Shen-Miller J., Aung L. H., Turek J., Schopf J. W., Tholandi M., Yang M. et Czaja A. Centuries-old viable fruit of sacred lotus Nelumbo nucifera Gaertn var. China Antique // Tropical Plant Biology, 2013, V. 6, pp. 53–68.

Skog J. E. et Banks H. P. Ibyka amphikoma, gen. et sp. n., a new protoarticulate precursor from the late Middle Devonian of New York state // American Journal of Botany, 1973, V. 60, pp. 366–380.

Smith B. D. Eastern North America as an independent center of plant domestication // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2006, V. 103, № 33, pp. 12223–12228.

Smith B. D. et Yarnell R. A. Initial formation of an indigenous crop complex in eastern North America at 3800 B. P. // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2009, V. 106, № 16, pp. 6561–6566.

Smithson T. R., Wood S. P., Marshall J. E. A. et Clack J. A. Earliest Carboniferous tetrapod and arthropod faunas from Scotland populate Romer’s Gap // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 12, pp. 4532–4537.

Song Yu. Yu., Zeng R. S., Xu J. F., Li Ju., Shen X. et Yihdego W. G. Interplant communication of tomato plants through underground common mycorrhizal networks // PLoS ONE, 2010, V. 5, №e13324, pp. 1–11.

Song Yu. Yu., Ye M., Li Ch., He X., Zhu-Salzman K., Wang R. L., Su Y. Ju., Luo Sh. M. et Zeng R. S. Hijacking common mycorrhizal networks for herbivore-induced defence signal transfer between tomato plants // Scientific Reports, 2014, V. 4, № 3915, pp. 1–8.

Songtham W., Mildenhall D. C. et Ratanasthien B. Petrified tree trunks from a gravel deposit, Ban Tak Petrified Forest Park, Ban Tak-Sam Ngao Basin, Tak Province, Northern Thailand // Journal of Sol-Gel Science and Technology, 2012, V. 31, № 1, pp. 93–100.

Sørensen M. E. S., Zlatogursky V. V., Onuţ-Brännström I., Walraven A., Foster R. A. et Burki F. A novel kleptoplastidic symbiosis revealed in the marine centrohelid Meringosphaera with evidence of genetic integration // Current Biology, 2023, V. 33, № 17, pp. 3571–3584.

Spengler R. N., Petraglia M., Roberts P., Ashastina K., Kistler L., Mueller N. G. et Boivin N. Exaptation traits for megafaunal mutualisms as a factor in plant domestication // Frontiers in Plant Science, 2021, V. 12, Article 649394, pp. 1–14.

Speth D. R., Zeller L. M., Graf J. S., Overholt W. A., Küsel K. et Milucka Ja. Genetic potential for aerobic respiration and denitrification in globally distributed respiratory endosymbionts // Nature Communications, 2024, V. 15, № 9682, pp. 1–12.

Srivastava A. K. et Rigby J. F. Sphenophyllum, Trizygia, and Gondwanophyton from the Barakar Formation of Raniganj Coalfi eld, with a revision of Lower Gondwana Sphenophyllales // Geophytology, 1983, V. 13, pp. 55–62.

Steemans P., Hérissé le A. et Bozdogan N. Ordovician and Silurian cryptospores and miospores from southeastern Turkey // Review of Palaeobotany and Palynology, 1996, V. 93, № 1–4, pp. 35–76.

Stein W. E., Mannolini F., Hernick L. V. A., Landing E. et Berry Ch. M. Giant cladoxylopsid trees resolve the enigma of the Earth’s earliest forest stumps at Gilboa // Nature, 2007, V. 446, № 7138, pp. 904–907.

Stein W. E., Berry Ch. M., Hernick L. V. A. et Mannolini F. Surprisingly complex community discovered in the mid-Devonian fossil forest at Gilboa // Nature, 2012, V. 483, № 7387, pp. 78–81.

Stewart W. N. et Rothwell G. W. Paleobotany and the evolution of plants. Cambridge, Cambridge University Press, 1993, 410 p.

Strother P. K., Al-Hajri S. et Traverse A. New evidence for land plants from the lower Middle Ordovician of Saudi Arabia // Geology, 1996, V. 24, pp. 55–58.

Swanepoel W., Chase M. W., Christenhusz M. J. M., Maurin O., Forest F. et Van Wyk A. E. From the frying pan: an unusual dwarf shrub from Namibia turns out to be a new brassicalean family // Phytotaxa, 2020, V. 439, № 3, pp. 171–185.

Szabóová M., Záhorský M., Gažo J., Geuens J., Vermoesen A., D’Hondt E. et Hricová A. Differences in seed weight, amino acid, fatty acid, oil, and squalene content in γ-irradiation-developed and commercial amaranth varieties (Amaranthus spp.) // Plants, 2020, V. 9, № 1412, pp. 1–15.

Tanasi D., Greco E., Di Tullio V., Capitani D., Gullì D. et Ciliberto E. ¹H-¹H NMR 2D-TOCSY, ATR FT-IR and SEM-EDX for the identification of organic residues on Sicilian prehistoric pottery // Microchemical Journal, 2017, V. 135, pp. 140–147.

Tang Q., Pang K., Yuan X. et Xiao Sh. A one-billion-year-old multicellular chlorophyte // Nature Ecology & Evolution, 2020, V. 4, pp. 543–549.

Taterka F. The secretary bird of of Deir el-Bahari: one more piece to the puzzle of the location of the Land of Punt // Revue d Égyptologie, 2019, V. 69, pp. 231–250.

Taylor Th. N. The origin of land plants: a paleobotanical perspective // Taxon, 1982, V. 31, № 2, pp. 155–177.

Taylor Th. N., Taylor E. L. et Krings M. Paleobotany, the biology and evolution of fossil plants. Amsterdam, Boston, Academic Press, 2009, 1230 p.

Tengberg M. Beginnings and early history of date palm garden cultivation in the Middle East // Journal of Arid Environments, 2012, V. 86, pp. 139–147.

The Angiosperm Phylogeny Group. An update of the Angiosperm Phylogeny Group classification for the orders and families of flowering plants: APG III // Botanical Journal of the Linnean Society, 2009, V. 161, pp. 105–121.

The origins and spread of domestic plants in Southwest Asia and Europe. Eds.: Colledge S. et Connoly J. Walnut Creek, CA, Left Coast Press, 2007, 446 p.

Thieme H. Lower Palaeolithic hunting spears from Germany // Nature, 1997, V. 385, pp. 807–810.

Tiffney B. H. Seed size, dispersal syndromes, and the rise of the Angiosperms: evidence and hypothesis // Annals of the Missouri Botanical Garden, 1984, V. 71, № 2 (Historical perspectives of Angiosperm evolution), pp. 551–576.

Townrow J. A. On Rissikia and Mataia Podocarpaceous conifers from the Lower Mesozoic of southern lands // Papers and Proceedings of the Royal Society of Tasmania, 1967, V. 101, pp. 103–138.

Traiser Ch., Klotz S., Uhl D. et Mosbrugger V. Environmental signals from leaves – a physiognomic analysis of European vegetation // New Phytologist, 2005, V. 166, № 2, pp. 465–484.

Tungpradit R., Sinchaikul S., Phutrakul S., Wongkham W. et Chen Sh.‐T. Anti-cancer compound screening and isolation: Coscinium fenestratum, Tinospora crispa and Tinospora cordifolia // Chiang Mai Journal of Science, 2010, V. 37, № 3, pp. 476–488.

Tushingham Sh., Snyder Ch. M., Brownstein K. J., Damitio W. J. et Gang D. R. Biomolecular archaeology reveals ancient origins of indigenous tobacco smoking in North American Plateau // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2018, V. 115, № 46, pp. 11742–11747.

Ungar P. S. et Sponheimer M. The diets of early hominins // Science, 2011, V. 334, № 6053, pp. 190–193.

Utami S. S. et Van Hooff Ja. A. R. A. M. Meat-eating by adult female Sumatran orangutans (Pongo pygmæus abelii) // American Journal of Primatology, 1997, V. 43, № 2, pp. 159–165.

Valamoti S. M. Harvesting the ‘wild’? Exploring the context of fruit and nut exploitation at Neolithic Dikili Tash, with special reference to wine // Vegetation History and Archaeobotany, 2015, V. 24, pp. 35–46.

Valmalette J. Ch., Dombrovsky A., Brat P., Mertz Ch., Capovilla M. et Robichon A. Light- induced electron transfer and ATP synthesis in a carotene synthesizing insect // Scientific Reports, 2012, V. 2, № 579, pp. 1–8.

Vascular plants and paleobotany. Ed.: Stewart Ph. Toronto, New York, Apple Academic Press, 2012, 310 p.

Vignolini S., Thomas M. M., Kolle M., Wenzel T., Rowland A., Rudall P. J., Baumberg J. J., Glover B. J. et Steiner U. Directional scattering from the glossy flower of Ranunculus: how the buttercup lights up your chin // Journal of the Royal Society Interface, 2011, pp. 1–7.

Villa P., Soriano S., Tsanova T., Degano I., Higham Th. F. G., d’Errico F., Backwell L., Lucejko J. J., Colombini M. P. et Beaumont P. B. Border Cave and the beginning of the Later Stone Age in South Africa // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 33, pp. 13208–13213.

Villa P., Pollarolo L., Degano I., Birolo L., Pasero M., Biagioni C., Douka K., Vinciguerra R., Lucejko J. J. et Wadley L. A milk and ochre paint mixture used 49,000 years ago at Sibudu, South Africa // PLoS One, 2015, V. 10, №e0131273, pp. 1–12.

Vu G. T. H., Schmutzer Th., Bull F., Cao H. X., Fuchs J., Tran T. D., Jovtchev G., Pistrick K., Stein N., Pecinka A., Neumann P., Novak P., Macas J., Dear P. H., Blattner F. R., Scholz U. et Schubert I. Comparative genome analysis reveals divergent genome size evolution in a carnivorous plant genus // The Plant Genome, 2015, V. 8, № 3, pp. 1–14.

Wadley L., Sievers Ch., Bamford M., Goldberg P., Berna F. et Miller Ch. Middle Stone Age bedding construction and settlement patterns at Sibudu, South Africa // Science, 2011, V. 334, pp. 1388–1391.

Wadley L., Backwell L., d’Errico F. et Sievers Ch. Cooked starchy rhizomes in Africa 170 thousand years ago // Science, 2020, V. 367, pp. 87–91.

Wang Z.‐Q. A new Permian gnetalean cone fossil as evidence for supporting molecular phylogeny // Annals of Botany, 2004, V. 94, № 2, pp. 281–288.

Wang X. The dawn angiosperms. Uncovering the origin of flowering plants. Springer International Publishing, 2018, 407 p.

Wang X., Ma H., Sun Q., Li Ju., Heianza Yo., Van Dam R. M., Hu F. B., Rimm E., Manson JA. E. et Qi L. Coffee drinking timing and mortality in US adults // European Heart Journal, 2025, V. 46, № 8, pp. 749–759.

Wattanathorn J., Uabundit N., Itarat W., Mucimapura S., Laopatarakasem P. et Sripanidkulchai B. Neurotoxicity of Coscinium fenestratum stem, a medicinal plant used in traditional medicine // Food and Chemical Toxicology, 2006, V. 44, pp. 1327–1333.

Webb L. J. The use of plant medicines and poisons by Australian aborigines // Mankind, 1959, V. 7, pp. 131–146.

Wedage O., Amano N., Langley M. C., Douka K., Blinkhorn J., Crowther A., Deraniyagala S., Kourampas N., Simpson I., Perera N., Picin A., Boivin N., Petraglia M. et Roberts P. Specialized rainforest hunting by Homo sapiens ~45,000 years ago // Nature Communications, 2019, V. 10, № 739, pp. 1–8.

Weir J. S. et Kiew F. L. S. A reassessment of the relations in Malaysia between ants (Crematogaster) on trees (Leptospermum and Dacrydium) and epiphytes of the genus Dischidia (Asclepiadaceae) including ‘ant-plants’ // Biological Journal of the Linnean Society, 1986, V. 27, № 2, pp. 113–132.

Weis А. Е. Ecology: plant parasites victimized by a parasitic plant // Current Biology, 2018, V. 28, pp. R877 – R879.

Wellman C. H. New evidence for the nature of earliest land plants // Polen (antes an. Asoc. Palinol. Leng. Esp.), 2004, V. 14, pp. 135–136.

Wellman Ch. H., Osterloff P. L. et Mohiuddin U. Fragments of the earliest land plants // Nature, 2003, V. 425, № 6955, pp. 282–285.

Wells K., Lakim M. B., Schulz S. et Ayasse M. Pitchers of Nepenthes rajah collect faecal droppings from both diurnal and nocturnal small mammals and emit fruity odour // Journal of Tropical Ecology, 2011, V. 27, № 4, pp. 347–353.

Wester H. V. Further evidence on age of ancient viable lotus seeds from Pulantien Deposit, Manchuria // Hortscience, 1973, V. 8, № 5, pp. 371–377.

Wetschnig W. et Depisch B. Pollination biology of Welwitschia mirabilis Hook. f. (Welwitschiaceae, Gnetopsida) // Phyton, 1999, V. 39, № 1, pp. 167–183.

Weyrich L. S., Duchene S., Soubrier J., Arriola L., Llamas B., Breen J., Morris A. G., Alt K. W., Caramelli D., Dresely V., Farrell M., Farrer A. G., Francken M., Gully N., Haak W., Hardy K., Harvati K., Held P., Holmes E. C., Kaidonis J., Lalueza-Fox C., Rasilla de la M., Rosas A., Semal P., Soltysiak A., Townsend G., Usai D., Wahl J., Huson D. H., Dobney K. et Cooper A. Neanderthal behaviour, diet, and disease inferred from ancient DNA in dental calculus // Nature, 2017, V. 544, № 7650, pp. 357–361.

Wieland G. R. American fossil cycads: Volume 2. Washington D. C., Carnegie Institution of Washington, 1916, Publication № 34, 296 p.

Wiens F., Zitzmann A., Lachance M.‐A., Yegles M., Pragst F., Wurst F. M., Holst von D., Guan S. L. et Spanagel R. Chronic intake of fermented floral nectar by wild treeshrews // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2008, V. 105, № 30, pp. 10426–10431.

Williams G. E. The Acraman impact structure: source of ejecta in Late Precambrian shales, South Australia // Science, 1986, V. 233, № 4760, pp. 200–203.

Williams G. E. et Wallace M. W. The Acraman asteroid impact, South Australia: magnitude and implications for the late Vendian environment // Journal of the Geological Society, London, 2003, V. 160, pp. 545–554.

Willmer P. G., Nuttman C. V., Raine N. E., Stone G. N., Pattrick J. G., Henson K., Stillman Ph., McIlroy L., Potts S. G. et Knudsen J. T. Floral volatiles controlling ant behaviour // Functional Ecology, 2009, V. 23, pp. 888–900.

Wills W. H. et Dorshow W. B. Agriculture and community in Chaco Canyon: revisiting Pueblo Alto // Journal of Anthropological Archaeology, 2012, V. 31, pp. 138–155.

Wing S. L. et Tiffney B. H. The reciprocal interaction of angiosperm evolution and tetrapod herbivory // Review of Palaeobotany and Palynology, 1987, V. 50, pp. 179–210.

Wittzell H. Chloroplast DNA variation and reticulate evolution in sexual and apomictic sections of dandelion // Molecular Ecology, 1999, V. 8, № 12, pp. 2023–2035.

Wong W. O., Dilcher D. L., Labandeira C. C., Sun G. et Fleischma A. Early Cretaceous Archaeamphora is not a carnivorous angiosperm // Frontiers in Plant Science, 2015, V. 6, Article 326, pp. 1–4.

Wongcomea T., Panthong A., Jesadanont S., Kanjanapothi D., Taesotikul T. et Lertprasertsuke N. Hypotensive effect and toxicology of the extract from Coscinium fenestratum (Gaertn.) Colebr. // Journal of Ethnopharmacology, 2007, V. 111, pp. 468–475.

Xu H.‐H., Berry Ch. M., Wang Y. et Marshall J. E. A. A new species of Leclercqia Banks, Bonamo et Grierson (Lycopsida) from the Middle Devonian of north Xinjiang, China, with a possible climbing habit // International Journal of Plant Sciences, 2011, V. 172, № 6, pp. 836–846.

Xu H.‐H., Berry Ch. M., Stein W. E., Wang Y., Tang P. et Fu Q. Unique growth strategy in the Earth’s first trees revealed in silicified fossil trunks from China // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2017, V. 114, № 45, pp. 12009–12014.

Xue Sh., Bradbury P. J., Casstevens T. et Holland J. B. Genetic architecture of domestication-related traits in maize // Genetics, 2016, V. 204, № 1, pp. 99–113.

Yamada N., Bolton J. J., Trobajo R., Mann D. G., Dąbek P., Witkowski A., Onuma R., Horiguchi T. et Kroth P. G. Discovery of a kleptoplastic ‘dinotom’ dinoflagellate and the unique nuclear dynamics of converting kleptoplastids to permanent plastids // Scientific Reports, 2019, V. 9, № 10474, pp. 1–13.

Yang Ch. J., Samayoa L. F., Bradbury P. J., Olukolu B. A., Xue W., York A. M., Tuholski M. R., Wang W., Daskalska L. L., Neumeyer M. A., Sanchez-Gonzalez J. de J., Romay M. C., Glaubitz J. C., Sun Q., Buckler E. S., Holland J. B. et Doebley J. F. The genetic architecture of teosinte catalyzed and constrained maize domestication // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2019, V. 116, № 12, pp. 5643–5652.

Yang C., Ye P., Huo J., Møller A. P., Liang W. et Feeney W. E. Sparrows use a medicinal herb to defend against parasites and increase offspring condition // Current Biology, 2020, V. 30, pp. R1411 – R1412.

Yao X., Taylor Th. N. et Taylor E. l. A Taxodiaceous seed cone from the Triassic of Antarctica // American Journal of Botany, 1997, V. 84, № 3, pp. 343–354.

Yashina S., Gubin S., Maksimovich S., Yashina A., Gakhova E. et Gilichinsky D. Regeneration of whole fertile plants from 30,000‐y-old fruit tissue buried in Siberian permafrost // Proceedings of the National Academy of Sciences, USA, 2012, V. 109, № 10, pp. 4008–4013.

Yilmaz F., Karageorgiou Ch., Kim K., Pajic P., Scheer K., Human Genome Structural Variation Consortium, Beck Ch. R., Torregrossa A.‐M., Lee Ch. et Gokcumen O. Reconstruction of the human amylase locus reveals ancient duplications seeding modern-day variation // Science, 2024, V. 386, №eadn0609, pp. 1–11.

You X., Luo Zh., Su Yu., Gu L. et Gu H. Peridiniopsis jiulongensis, a new freshwater dinoflagellate with a diatom endosymbiont from China // Nova Hedwigia, 2015, V. 101, № 3–4, pp. 313–326.

Young T. P., Stubblefield C. H. et Isbell L. A. Ants on swollen-thorn acacias: species coexistence in a simple system // Oecologia, 1997, V. 109, № 1, pp. 98–107.

Zeder M. A. Animal domestication in the Zagros: a review of past and current research // Paléorient, 1999, V. 25, № 2, pp. 11–25.

Zhou Zh. Stalagma samara, a new podocarpaceous conifer with monocolpate pollen from the Upper Triassic of Hunan, China // Palaeontographica Abteilung B, 1983, V. 185, № 1–3, pp. 56–78.

Zhou Zh.‐Ya. An overview of fossil Ginkgoales // Palaeoworld, 2009, V. 18, № 1, pp. 1–22.

Zilhão J., Angelucci D. E., Araújo Igreja M., Arnold L. J., Badal E., Callapez P., Cardoso J. L., d’Errico F., Daura J., Demuro M., Deschamps M., Dupont C., Gabriel S., Hoffmann D. L., Legoinha P., Matias H., Monge Soares A. M., Nabais M., Portela P., Queffelec A., Rodrigues F. et Souto P. Last Interglacial Iberian Neandertals as fisher-hunter-gatherers // Science, 2020, V. 367, №eaaz7943, pp. 1–13.

Zimmermann M., Brownstein K. J., Pantoja Díaz L., Ancona Aragón I., Hutson S., Kidder B., Tushingham Sh. et Gang D. R. Metabolomics‐based analysis of miniature flask contents identifies tobacco mixture use among the ancient Maya // Scientific Reports, 2021, V. 11, № 1590, pp. 1–11.

Zohary D. et Spiegal-Roy P. Beginnings of fruit growing in the Old World // Science, 1975, V. 187, № 4174, pp. 319–327.

Zohary D., Hopf M. et Weiss E. Domestication of plants in the Old World. The origin and spread of domesticated plants in south-west Asia, Europe, and the Mediterranean Basin. New York, Oxford University Press, 2012, 243 p.

Zuidema P. A. Ecology and management of the Brazil nut tree (Bertholletia excelsa). PROMAB Scientific Series 6, 2003, 112 p.