Отсчет нового периода европейской истории часто начинают с 27 мая 1453 г. — с даты падения Константинополя.

Этому событию предшествовало знамение. За два дня до решающего турецкого штурма весь город накрыл густой туман — явление, совершенно невиданное для этих мест в мае. «Словно Богоматерь окутала себя облаками, чтобы не заметили, как она покидает город. Ночью же, когда туман рассеялся, вокруг купола храма Святой Софии заметили какое-то странное сияние... С городских стен, помимо этого, видели огни, мерцающие далеко за турецким лагерем, где простирались поля и никаких огней не должно было быть. Некоторые дозорные оптимистично уверяли, что это костры военного лагеря Яноша Хуньяди, войска которого идут на выручку осажденным христианам. Однако никакой армии не появилось. Что это были за странные огни, так и осталось неизвестным». Так писал историк Стивен Рансимен в своей книге, вышедшей в 1965 году[1]. Сегодня же комплексные исследования ученых позволили выдвинуть гипотезу о природе этого явления.

Гляциологи, проводившие исследования на шельфах Гренландии и Антарктики, обнаружили, что примерно на одном и том же уровне в пробах льда содержатся слои вулканического пепла. Считают, что это были следы мощного извержения вулкана, расположенного в центре архипелага Вануату (Новые Гебриды) и почти полностью разрушившего остров Куваи. Этнографы, изучавшие легенды полинезийцев архипелага Тонга, фиксировали предания о том, что некогда камни падали с неба и гигантские волны перекатывались через острова. Бесписьменные культуры, естественно, не позволяли даже примерно датировать эти катаклизмы, относимые к мифологическому «времени сновидений». Однако обследование обугленных стволов деревьев на Новых Гебридах при помощи радиоуглеродного метода позволило датировать катастрофу серединой XV века. По расчетам вулканологов, выброс в атмосферу 35 миллионов кубических километров вулканических материалов образовал плотные облака вулканического пепла, затруднившие проникновение солнечных лучей и на некоторое время понизившие среднегодовую температуру на земле в среднем почти на 1 градус Цельсия. И это при том, что для климата XV столетия вообще было характерно похолодание.

На Руси весна 1453 года была на редкость маловодной, лето — засушливым, осень сопровождалась ранними морозами, грянувшими уже в начале сентября. Озимых в том году не успели посеять, что вызвало голод на Псковских и Новгородских землях. В Пруссии в июле выпал снег, а в Германии обильные снегопады и заморозки начались с 17 сентября. Историческая традиция ацтеков повествует о страшных засухах и непривычных заморозках, вызвавших голод и болезни в середине XV века. В ходе этих бедствий некогда могучие племена пришли в упадок, что облегчило их завоевание и позволило Монтесуме I распространить свои владения вплоть до Мексиканского залива. Но если даты ацтекского календаря согласовать с нашим летоисчислением достаточно сложно, то китайские хроники давно уже не представляют такой проблемы, отличаясь при этом удивительной точностью. А они сообщают, что в Срединной империи зима 1452/53 г. выдалась необычайно холодной — в областях, лежащих к югу от Желтой реки, снег шел целых 40 дней подряд.

Сопоставив все данные, мы можем с высокой долей вероятности предположить, что туман и свечение, предвещавшие гибель империи ромеев, торжество ислама, а для некоторых историков — и начало Новой истории, объяснялись всего лишь особенностью преломления солнечных лучей в облаке вулканического пепла.

Именно так, наметив связь между извержением на Куваи со знамениями 1453 года, начал свою вступительную статью Патрик Бушрон[2], составитель французской «Всемирной истории XV столетия». Эта замеченная связь стала для него отправной точкой рассуждений о том, была ли единой мировая история того времени. Но отметим другое. По своему воздействию на развитие человечества это была не самая важная природная катастрофа, повлиявшая на ход истории. Есть, например, гипотеза, связывающая возникновение ислама с изменением климатических условий на Аравийском полуострове после извержения вулкана на одном из островов Индонезии в VI веке[3]. Но лишь о катастрофе 1452 года у нас появляется столько свидетельств, записанных в разных частях света. К этому моменту многие цивилизации, развивавшиеся каждая своим путем, уже обладали возможностью не только заметить необычные явления, но и письменно зафиксировать их и, что важно, донести эту информацию до нас.

А это значит, что мир значительно изменился к XV веку. В соответствии с крылатым выражением «история пишется победителями», внимание историков было в первую очередь приковано к динамике Запада, сумевшего вырваться вперед в своем развитии. Однако трудно отрицать, что беспрецедентные вещи можно было наблюдать в этом столетии повсеместно — и на суше, и на море.

Историю можно писать, глядя на мир из мышиной норы, с кургана и с высоты птичьего полета. Все три взгляда в равной степени достойны и незаменимы. В идеале хорошо бы каждому историку хоть раз в жизни попробовать себя в каждом из этих жанров. Это не всегда возможно, но чрезвычайно полезно. На каждом уровне рассмотрения становятся очевидными свои специфические цепочки связей. Из норы больше видны отдельные люди, их желания и страсти, ошибки, успехи и случайности в их жизни. Взгляд с кургана предписывает абстрагироваться от субъективного и случайного и поискать «серьезные» причины: экономические процессы, борьбу социальных групп, политических тенденций и идеологий. С высоты птичьего полета более важными кажутся взаимодействия и связи между регионами, по-другому видится диалектика игры необходимого и случайного, уникального и всеобщего. Долгое время «взгляд с кургана» преобладал в нашей профессии. Но к началу XXI века в мире пробудился интерес к «поиску человеческого измерения в истории»[4], для чего более подходила мышиная нора, а чуть позже вернулось желание воспарить ввысь, к глобальному видению истории. Начался ренессанс различного рода «Всемирных историй», еще недавно считавшихся устаревшей формой. Но теперь это был не просто каталог отдельных стран и цивилизаций, но картина их постоянного взаимодействия.

Если говорить об интересующем нас периоде конца Средневековья и начала раннего Нового времени, то даже французы, которые, казалось, уже после Фернана Броделя отказались от исторического синтеза и глобальных полотен, создали историю мира в XV веке, только что цитированную нами. Ожидаемо сильны традиции написания таких трудов в Великобритании, о чем свидетельствует «Глобальное Средневековье», опубликованное в приложении к журналу «Past & Present»[5], а также соответствующие тома «Кембриджской всемирной истории в 9 книгах». Впрочем, в последнем случае стараются стереть привычнее хронологические грани между традиционно понимаемыми историческими периодами[6]. Есть амбициозные международные издания, например серия «История мира»[7].

За последние десять лет вышло два издания российской «Всемирной истории в 6 томах»[8]. Предыдущая «Всемирная история в 10 томах» издавалась в СССР в 1955–1965 гг. (позже были допечатаны еще 3 тома, посвященные современности)[9]. Темно-зеленые тома, изданные громадными по нашим сегодняшним меркам тиражами (от 100 до 135 тысяч экземпляров), до сих пор украшают все библиотеки — от самых крупных до районных. Если говорить о периоде Средневековья и раннего Нового времени, то там имелся готовый сценарий: становление, триумфальное шествие и последующее разложение феодальной общественно-экономической формации от Японии до Англии. Теперь же понятие «формация» утратило очевидность, а термином «феодализм» если и продолжали по инерции пользоваться, то понимали под ним заведомо разные вещи.

Сценарием нашего второго тома «Всемирки» стал принцип синхронизации. В какой-то мере на нас повлияла известная книга И. В. Можейко про 1185 год[10]. Вроде бы и прежняя «Всемирка», как и любое подобное издание, делилась на соответствующие «сквозные» хронологические разделы. Но в книге талантливого востоковеда (а по совместительству и прекрасного писателя-фантаста) главным было показать связанность мира, синхронность протекания процессов, причем без особого упрощения. Сам принцип синхронизации привлекал не только как форма организации материала, но как средство познания.

Целью наших томов «Всемирной истории» было дать хронологические срезы, позволявшие охватить все регионы, находившиеся во взаимодействии в данный отрезок времени. Ради этого и стоило писать тексты, поневоле слишком краткие и обеднявшие колоритные картины средневековых обществ, но ведь во всем богатстве цивилизационной специфики регионов можно теперь с легкостью убедиться хотя бы при помощи интернета.

Один из таких срезов и положен в основу данной книги. По сравнению с главами «Всемирной истории»[11] книга была достаточно сильно переработана и дополнена. Порой до неузнаваемости.

Итак, что представлял собой мир на излете Средневековья?

Прежде всего в конце Средних веков укрепились связи между регионами, входящими в мир-систему Старого света. Под этим термином понимается совокупность обществ, заметным образом связанных между собой[12]. Эти связи были как прямыми (завоевания, миграции, устойчивые военно-дипломатические отношения), так и косвенными (циркуляция товаров, знаний, технологий и прочие взаимные влияния вплоть до «обмена» на микробиологическом уровне). Существование таких опосредованных связей далеко не всегда осознавалось человеком того времени, но это не мешало им оказывать существенное влияние на ход истории, задавая определенные ритмы развития обществ. Пульсации экономического и демографического развития, исходившие из одного региона мир-системы, сказывались на остальных ее участках. Историки спорят о терминах, обозначающих это явление, о времени образования такой мир-системы и о том, сколько было подобных надрегиональных систем (одна, например, охватывала общества Центральной Америки, другая — часть островов Океании). Но в любом случае мир-система, сложившаяся в Старом свете, была самой древней, самой обширной (включала территории от Дальнего Востока до Атлантики, а также северную часть африканского континента). В период раннего Нового времени она становится поистине планетарной и единственной. И с этого момента уже мало кто возьмется отрицать ее существование. Хотя если термин «мир-система» режет кому-то слух или вызывает какие-то совсем иные ассоциации, можно заменить его более благозвучным и нейтральным термином «ойкумена», под которым подразумевается не просто обитаемая, но хорошо известная часть мира. В любом случае, эта область начинает стремительно расширяться с конца XV столетия, что свидетельствует о наступлении качественно нового периода. Потому особенно важно посмотреть, какова была ситуация в мире накануне раннего Нового времени.

Отдаленные участки ойкумены Старого Света связывал Индийский океан. В XV веке пришли в упадок торговые объединения арабских и еврейских купцов — карими, чьи морские караваны на протяжении нескольких веков доставляли пряности и предметы роскоши из Индии в Красное море через Аденский залив. В начале XV века появление «Золотого флота» создало перспективу превращения Индийского океана в «Китайское озеро». Китайские купцы путешествовали по этим водам и ранее, но на сей раз за флотилиями солидных многомачтовых джонок — баочуаней («кораблей-сокровищниц») — стояла воля императора и возродившаяся мощь Срединной империи. Некоторые историки утверждают, что численность экипажей флота Чжэн Хэ доходила до 28 тысяч человек — матросов, солдат, купцов, ученых. Одна за другой китайские экспедиции через Цейлон и Южную Индию шли на Запад, к Красному морю и Африканскому рогу. После седьмой экспедиции в 1433 году и окончательного отказа династии Мин от морской экспансии китайское присутствие в Индийском океане сохранялось (часто вопреки «морским запретам» императоров), но было ограничено его восточными областями.

Для карими роковыми оказались сложности, возникшие на другом конце пути. Египетские султаны, стремясь покрыть затраты на амбициозную внешнюю политику, постоянно повышали торговые пошлины, пока в 1429 году султан Барсбай не установил монополию на торговлю пряностями, перекрыв свободный доступ из Индийского океана в Красное море. Вскоре режим торговли был смягчен, но карими так и не смогли оправиться.

Однако морская торговля сулила слишком большие барыши, чтобы долго находиться в упадке, особенно если учесть, что альтернативный сухопутный маршрут был затруднен из-за постоянных войн между наследниками Монгольской империи. Пустота, образовавшаяся после исчезновения карими, была занята в первую очередь гуджаратскими купцами, быстро создавшими разветвленную торговую сеть между Аденом и Малаккой. Используя муссоны и пассаты, гуджаратские корабли в Адене нагружались слоновой костью, золотом и африканскими невольниками (их везли через Занзибар купцы, говорившие на суахили), опиумом и розовой водой из Леванта, европейскими тканями, доставлявшимися венецианцами. Затем корабли шли в Камбей или Сурат, где выгружали большую часть привезенных товаров, взамен набирая кипы гуджаратских хлопковых тканей. Далее через Каликут или Цейлон они шли в Малакку. Там они передавали товары малайским и китайским купцам и возвращались, груженные специями, китайскими товарами — шелком и фарфором. Торговля давала баснословную прибыль и манила купцов из самых дальних стран. В Гуджарате и на Малабарском берегу можно было встретить персов, армян, итальянцев, татар, выходцев из славянских стран (именно здесь побывал Афанасий Никитин). Но многократное удорожание товаров, проходивших через Египет, сулило еще большее обогащение тому, кто нашел бы способ обойти султанские препоны. Преследуя эту цель, в конце века до Индии добрались наконец и португальцы.

Атлантика еще ждала своего часа, чтобы стать центром мировой торговли. Однако и здесь в XV веке наметилось ранее невиданное оживление. Жан де Бетанкур, нормандский рыцарь на службе у короля Кастилии, приступил к завоеванию Канарских островов. Покорение местного населения — гуанчей — растянулось на столетие. Конкистадоры применяли к гуанчам весь спектр воздействий, который в дальнейшем обрушится на жителей Нового Света: ускоренная, в том числе насильственная, христианизация, натравливание вождей друг на друга, продажа в рабство, физическое уничтожение непокорных. Но, как и в Новом Свете, наибольший урон туземцы понесли от завезенных европейцами микробов. Только эпидемия чумы, в десять раз сократившая коренное население острова Тенерифе, помогла окончательно сломить сопротивление гуанчей (1495).

После захвата Сеуты (1415) португальцы начали постепенное, но неуклонное продвижение вокруг Африки. Побочным результатом стало открытие острова Мадейра, куда в 1419 году португальские корабли были отнесены штормом. Остров был известен итальянским мореходам предыдущего столетия, но лишь португальцы приступили к колонизации Мадейры. С середины XV века там выращивают сахарный тростник по примеру Сицилии. Капиталы генуэзских и фламандских купцов помогли поставить дело на широкую ногу — спрос на «сладкую соль» был огромен. К концу века с Мадейры ежегодно в Антверпен уходило до 70 кораблей, груженных сахаром. Беспрецедентный спрос диктовал использование подневольного труда: для работы на плантациях сначала вывозили преступников, затем чернокожих невольников.

Открытие и освоение островов Азорского архипелага, лежащего более чем в полутора тысячах километров от материка, стало для португальцев школой дальнего мореплавания в открытом океане. Во второй половине века португальцы приглашали сюда фламандских, а позже и французских поселенцев. Азорам суждено было стать «трамплином» на пути в Новый Свет, азорские колонисты рассказывали о стволах невиданных деревьев и о телах людей незнакомой расы, приносимых океанским течением. Эти сведения произвели большое впечатление на Христофора Колумба, утвердившегося в своем желании достичь населенных земель, следуя строго на Запад.

Генуэзские и венецианские галеры, крупные каракки, неторопливые нефы и легкие каравеллы бороздили Атлантику, все теснее связывая регулярными рейсами Средиземноморье с Брюгге, а позже — с Антверпеном. Моряки, плававшие в XV веке, способствовали «революции» в мореплавании, качественному скачку в кораблестроении и навигации.

По-видимому, временное похолодание конца XIV–XV века привело к исчезновению европейских поселений в Гренландии и упадку Исландии. Но оно же косвенно способствовало атлантическому мореплаванию. Ихтиологи полагают, что похолодание изменило маршруты рыбных косяков, ушедших тогда от берегов Ютландии и Голландии поближе к теплым водам Гольфстрима. Но спрос на рыбу в Европе неуклонно повышался, и датские и голландские рыбаки уходили за треской и сельдью все дальше на северо-запад. В XV веке, после того как голландские рыбаки научились обрабатывать и засаливать рыбу прямо на кораблях, сельдь из «еды нищих» стремительно превратилась в деликатес.

В отличие от конкистадоров, рыбаки старались держать в тайне свои открытия. Баскские и бретонские китобои давно ходили к Ньюфаундленду, но скрывали свои маршруты. И только датско-португальские экспедиции 1470-х годов в Гренландию (а, по-видимому, и в Америку) привлекли внимание картографов к этому региону, что повлияло на идею трансатлантического плаванья в «Китай».

Освоению высоких широт Атлантики и Ледовитого океана способствовала погоня за возрастающими в цене дефицитными ресурсами. Прежде всего, речь шла о пушнине. Спрос на меха в Европе увеличивался как из-за общего похолодания, так и из-за того, что этот предмет престижного потребления становился доступен для все более широкого круга европейцев (прежде всего — для разбогатевших горожан).

Вместе с тем на территории Новгородских пятин запасы пушного зверя были исчерпаны. Приходилось двигаться все дальше на север, неслучайно московские князья настойчиво стремились овладеть Вяткой и бассейном рек, впадающих в северные моря, проникнуть на Югру, сталкиваясь с конкуренцией казанских купцов. Впрочем, и нужда в рыбных ресурсах на Руси была не меньшей, чем на Западе, хотя бы потому, что посты были строже. Поморы, обжив берега Белого моря, шли дальше на север, на Грумант (Шпицберген), ходили вокруг мыса Нордкап, доставив, например, в 1498 году посла Ивана III — Григория Истому в Данию. Поморские кочи двигались не только на север, но и на северо-восток, на Новую Землю, готовя будущее стремительное освоение Северной Азии и придавая дополнительный импульс и без того интенсивным миграциям субарктических народов. Но и датско-норвежские, а позже и нидерландские мореходы все больше интересовались водами «Студеного моря». Еще больше, чем пушниной, их привлекала торговля моржовым бивнем — «рыбьим зубом», которую великий князь Московский и всея Руси стремился поставить под свой контроль в конце века. Но пределом мечтаний было самое главное сокровище Арктики — «рог единорога», защищающий от любого яда. Так называли в Европе бивень нарвала.

В Тихом океане сеть торговых коммуникаций к XV веку интенсивно развивалась лишь в западной его части, омывающей Азию. На безбрежных пространствах Океании уже завершился процесс полинезийской колонизации удаленных островов. Последние волны переселенцев (около XII века) достигли Новой Зеландии, острова Чатэм, Гавайского архипелага, острова Пасхи. Природа жестко ограничивала возможности социального развития на каждом из островов. Там же, где такие условия имелись, далеко зашел процесс политогенеза — на островах Тонга складывалась своеобразная «островная империя», на Гавайях существовало несколько конкурирующих «королевств» и довольно быстро шло образование сословий или каст.

Плавали ли полинезийские пироги и катамараны еще дальше, к берегам Америки? Помимо легенд о неких землях, лежащих по ту сторону океана, и сходства элементов материальной культуры индейцев и полинезийцев есть доказательства прямых контактов. Ученые спорят о том, когда и как в Полинезию попали клубни сладкого картофеля — батата, изначально произраставшего лишь в Южной Америке. Считалось, что батат привезли мореплаватели, приплывшие в Америку с Востока. Однако анализ ДНК засушенных клубней сладкого картофеля из гербария, собранного в Полинезии еще экспедицией Кука, свидетельствует о том, что расхождение видов американского и полинезийского батата произошло десятки тысяч лет назад. Более надежным свидетельством трансокеанских контактов служат недавние находки в Чили обглоданных костей куриц полинезийской породы, датируемых XIV — началом XV века.

Согласно легендам индейцев кечуа, завоеватель Тупак Инка Юпанки, в 80-х годах XV века отправил эскадру бальсовых плотов в океан. Достигнув после длительного плавания двух островов, плоты вернулись, привезя каких-то темнокожих людей. Некоторые считают, что инки достигли острова Пасхи, энтузиасты же, веря в информацию о «темнокожих людях», полагают, что речь шла не о полинезийцах (чья кожа светлее, чем у индейцев), а о меланезийцах, населявших Соломоновы острова, удаленные на расстояние 10 тысяч километров от побережья Перу. Скептики утверждают, что флотилия ограничилась посещением необитаемых Галапагосских островов, о чем свидетельствуют находки там индейской керамики. Впрочем, и Галапагосы находятся от материка не ближе, чем Мадейра от Португалии. В самом же факте океанских плаваний инков никто не сомневается. Ведь Тупак Юпанки сокрушил могущество своего противника — богатой страны Чиму, напав на нее с моря.

Отметим, что при всей «разнокалиберности» перечисленных явлений, происходивших на океанских просторах, все они были беспрецедентны: впервые европейцы столь основательно заселяли острова Атлантики, впервые русский купец достиг Малабарского берега, впервые китайский император направлял морские экспедиции такого масштаба, впервые правители американской империи устремились в Тихий океан.

Даже в доколумбовой Америке, по непонятным для нас причинам, история явно ускорила свой бег, демонстрируя ранее невиданные вещи. За всю многовековую историю Южной Америки никогда прежде не создавалась империя такого масштаба, как государство инков. За сто лет экспансии империя «детей солнца» поставила под свой контроль территорию свыше двух миллионов квадратных километров (что значительно больше площади Западной Европы). Причем речь шла именно о контроле — страна была покрыта сетью прочных дорог, функционировала эстафетная курьерская служба, способная передавать распоряжения со скоростью до 400 км в день, действовала строжайшая система учета имущества, от которой нельзя было скрыть и пары сандалий.

Возможно, что империя ацтеков, в том же XV веке достигшая впечатляющего могущества, не была самым крупным политическим образованием, когда-либо созданным на территории современной Мексики. Но, судя по всему, достигнутый экономический подъем, расцвет густонаселенных городов, развитие сложных религиозных систем, сопровождавшихся своеобразной философской рефлексией и достаточно развитой летописной традицией, не имел прецедентов.

Все наблюдения позволяют утверждать, что высокая динамика развития в XV веке не была монополией Запада. Но если связать каузальной цепью трансформации общества Старого и Нового Света мы пока не можем, то для большей части Евразии и Северной Африки это вполне реально, поскольку речь идет о все расширявшейся территории мир-системы.

Очевидное оживление, которое охватило воды Тихого океана, омывающие берега Азии южнее 40-й параллели, было вызвано импульсами, давно уже исходившими из Китая. Еще во времена династии Сун в Срединной империи началось бурное развитие товарно-денежных отношений, замедленное и осложненное, но не остановленное монгольским завоеванием. Но после прихода к власти династии Мин и частичного восстановления страны в конце концов возобладало стремление «обрубать ветви, чтобы лучше рос ствол». Главной целью было достижение стабильности, подражание великим династиям древности — Хань и Тан, а для этого надо было по возможности ограничить воздействие денежной экономики на общество. После некоторых колебаний, проявившихся в «эру Юнлэ» (1402–1424 — правление императора Чжу Ди) в экспедициях «Золотого флота», Китай отказывается от морской, да и сухопутной экспансии, перейдя к оборонительным войнам с кочевниками. Перенос столицы из Нанкина в Пекин служил зримым доказательством того, что страна «отворачивалась от моря». Введение «морских запретов» и, что важнее, стремление добиться их исполнения приводили к тому, что подданным империи ни под каким видом не разрешалось покидать страну. Даже внутренняя торговля усиленно контролировалась. На дорогах стояли заставы, запрещавшие крестьянам уходить из своих деревень на более чем 12 километров. Купцы считались подлым людом, не вызывающим доверия. Ремесло строго регламентировалось, предпочтительной формой считалась работа на государственный заказ. Продолжая укреплять систему должностных экзаменов, власти, особенно поначалу, облегчали возможность социального продвижения талантливым простолюдинам, что отвращало амбициозных людей от купеческой карьеры. Падение интереса к навигации, отказ от сложных форм налогообложения и изощренных инструментов кредитно-денежной сферы имели косвенным следствием упадок великолепной китайской математической школы. Для сбора налогов и их распределения чиновникам вполне хватало четырех арифметических действий.

Конечно, полностью «подморозить» страну не удалось. Вывоз из Китая товаров увеличивался, казенные мануфактуры производили все больше фарфора и других товаров, пользовавшихся спросом по всему миру, росло число частных мастерских. Минуя заставы на дорогах, по окольным тропам сновали бесчисленные китайские коробейники. Усиливающаяся коррупция — теневая сторона бюрократии — позволяла более спокойно обходить таможенные запреты. Официальная морская торговля с иностранными купцами сопровождалась все более развивавшейся контрабандой. Южные моря изобиловали китайскими купцами, пиратами и контрабандистами, которых власти иногда называли разбойниками, но когда им было выгодно — «потерпевшими кораблекрушение рыбаками» (так объяснялось их появление за границами империи в нарушение «морских запретов»). Не получалось удержать культуру в ее канонических формах. Предписываемое властями строгое следование неоконфуцианскому учению не помешало популярности даосских и буддийских сект, в том числе грозной секты Белого лотоса. Предписание следовать официальным канонам в культуре не остановило развитие новых литературных жанров на народном языке и появление самых главных для китайцев романов — «Троецарствие» и «Речные заводи».

И все же утверждение о некоей самоизоляции Китая эпохи Мин и о самодостаточности китайской цивилизации, несмотря на все оговорки, остается справедливым. Но это ни в коем случае не относится ко всему дальневосточному региону. Однако важно, что, добровольно отказавшись от морской экспансии, Китай передал инициативу в другие руки.

Наиболее показателен здесь пример островов Рюкю, где на Окинаве в начале XV века один из враждующих кланов сумел объединить весь остров, создав государство под властью династии Сё. «Королевство Рюкю» признавало суверенитет Китая, за что его правители получили титул вана (князя), сохраняя неизменную лояльность империи. Природные условия на этом сотрясаемом землетрясениями острове были не слишком благоприятны для хозяйства: часто обрушивались тайфуны, разрушавшие ирригационные сооружения рисовых полей, практически не было полезных ископаемых. Единственным предметом вывоза была сера, в изобилии имевшаяся в кратерах вулканов архипелага. Только в следующих столетиях, когда на остров будут завезены культуры батата и сахарного тростника, они станут основой сельского хозяйства. Но лояльность по отношению к Срединной империи делала Окинаву ее эмпориумом или даже «офшором». После «морского запрета» купцы с Окинавы допускались в китайские порты. В свою очередь, на Окинаве образовалась колония китайских купцов, торговавших под видом подданных династии Сё. Китайские специалисты помогали спускать на воду джонки, уходившие на юг за пряностями и сандаловым деревом, слоновой костью, и доставлявшие туда неизменно востребованные предметы китайского экспорта — шелк и фарфор. Но вскоре купцы королевства Рюкю поняли выгоды торговли в северном направлении: Китай ценил японские мечи и японскую медь. Все большую славу приобретали корейские хлопковые ткани.

С середины XV века окинавские купцы, как сильные коммерсанты, выстроили устойчивый треугольник, по которому курсировали их корабли: Юг (Аннам, Сиам, Ява, Суматра, Бирма) — Срединная империя — Север (Япония и Корея). Прибыли таких операций доходили до 1000 %. Это был «золотой век» Второй династии Сё, установившей к 1470 г. свою власть над всем архипелагом Рюкю и переселившей местных владельцев замков в свою столицу. В порту Наха можно было видеть суда местного производства для каботажного плаванья, но и китайские, японские и малайские джонки с международными экипажами. Китайцы (управляющие, казначеи, шкиперы кораблей) жили в отдельных кварталах, японцы предпочитали свободно расселяться по всему городу, но имели собственные буддийские и синтоистские храмы с японскими священниками.

Но постепенно процветание Окинавы стало клониться к упадку. Правители слишком надеялись на покровительство Китая, не заботясь ни о военном укреплении страны, ни о военном флоте. Рюкюсцев начали теснить китайские пираты, по мере дряхления китайского государства все более смело нарушая «морские запреты», и корабли японцев, осознавших все выгоды морской торговли. После того как в регионе укоренятся португальцы, королевство Рюкю вступит в полосу бедствий, закончившихся японским завоеванием в начале XVII века.

На другом конце «дальневосточного Средиземноморья» — Восточно-Китайского моря — иной пример демонстрировала Корея. Новой династии Ли, создавшей государство Чосон, удалось справиться с тяжелейшими испытаниями: войнами с наследниками Монгольской империи на востоке, набегами чжурчженей на севере, грабительскими рейдами японских пиратов. Несколько успешных экспедиций корейского флота против пиратских баз на Цусиме убедили уцелевших разбойников в том, что им выгоднее стать скорее купцами, чем пиратами. Военные успехи чосонцев во многом основывались на применении огнестрельного оружия, в особенности «огненных повозок» (хванчха), позволяющих производить единовременный залп боевыми ракетами. С новой династией Мин удалось нормализовать отношения, и в 1401 году корейский монарх получил титул Чосонского вана. Формальный вассалитет по отношению к Китаю облегчал торговые связи.

Пересмотр системы наделов, конфискации имущества знати и буддийских монастырей помогли перераспределить земли в пользу янбанов, ставших социальной опорой династии Ли. Янбаны были одновременно и чиновниками, и помещиками, получали образование конфуцианского толка, чтобы сдать экзамены на чин. В отличие от старой аристократии, обитавшей в столице, янбаны в свободное от службы время проживали в своих землях, проявляя себя настолько рачительными и предприимчивыми хозяевами, что некоторые историки называют их «корейскими джентри» по аналогии с предприимчивыми английскими «новыми дворянами».

Чосонским ванам при помощи обновленного государственного аппарата удалось составить новые кадастры, провести переписи населения, поставить на учет налогоплательщиков и, что самое главное, создать стабильные политические институты, которым суждено будет пережить века. Привлекательность конфуцианской модели социальной организации способствовала подъему культуры, коль скоро для получения соответствующих рангов и должностей требовалось сдать экзамен. В столице (совр. Сеул) изобиловали частные и государственные школы. Растущий спрос на литературу привел к важным усовершенствованиям в книжном деле. С самого начала XV века корейские печатники переходят от ксилографии к использованию металлических наборных шрифтов. В 1443 году ученые, созванные Седжоном Великим, работали над новой системой фонематического письма (хангыль), принципиально отличавшегося от китайского иероглифического письма. Эта система была лучше приспособлена для корейского языка и несравненно более легка для усвоения и тиражирования, чем традиционная ханча (корейская письменность, полностью основанная на китайском алфавите). Несмотря на сопротивление придворных конфуцианцев, Седжон настоял на языковой реформе, открывая доступ к грамотности для широких слоев населения.

Ориентация на китайские государственные образцы диктовала определенные константы социально-политического устройства. Гражданские должности считались более престижными, чем военные. Ремесленники были объединены в «цехи» (ке), находившиеся под строгим контролем и обязанные большую часть времени работать на казну. Купцы считались наименее уважаемой группой. Главной целью властей была стабильность сельского населения. Крестьяне объединялись в общины-пятидворки, связанные круговой порукой для несения денежной и трудовой повинности. Им запрещалось покидать свою территорию без специальных пропусков. Это, впрочем, не могло остановить миграции населения; разорившиеся крестьяне, оказавшиеся не в силах нести повинности, покидали свои деревни, становясь коробейниками, или уходили в город, или добровольно отдавали себя в рабство. Некоторые, впрочем, делали это из очевидного расчета: встречались рабы (ноби), обладавшие немалым состоянием и сами владевшие рабами, но не платившие налогов. В любом случае, налоговый гнет и начинавшийся земельный голод способствовали дешевизне рабочей силы, поглощаемой ремеслами и промыслами.

Завезенный в конце XIV века из Китая хлопчатник прижился на юге полуострова, и хлопчатобумажные ткани быстро получили большое распространение, вытесняя традиционную конопляную одежду, удобную в жарком климате, но не греющую в стужу. «Хлопковый бум» стимулировал внешнюю торговлю, а хлопок-сырец превратился в своеобразную корейскую «валюту».

Сословие янбанов постепенно превращалось в наследственную закрытую группу. Ученые селились в отдельных кварталах столицы или в отдельных деревнях в провинции. Возможности держать экзамен на должность сначала были закрыты для «подлых сословий» и внебрачных детей, затем для детей от второго и последующих браков янбанов. Для выходцев из северных областей был закрыт доступ к престижным должностям. Янбаны все чаще считали, что единственной достойной обязанностью является высшая административная деятельность, и потому не хотели быть ни медиками, ни переводчиками, ни писцами.

К концу века высшие сановники уже нередко рассматривали правителей как объект критики, в лучшем случае как «первого среди равных». Ваны даже вернулись к покровительству буддизму, пытаясь противопоставить монахов амбициозным ученым чиновникам. Вместе с тем борьба кланов среди «старых» и «новых» конфуцианцев, придерживавшихся разных взглядов на некоторые философские проблемы и, что немаловажно, расходившихся во взглядах на трактовку исторических событий, выливалась в кровавые репрессии. Все вместе приводило к ослаблению страны, что проявится в конце следующего столетия, во время высадки на полуостров японцев.

Если при всей своей специфике Корея ориентировалась на китайские образцы — корейцы не без гордости называли свою страну «маленькой Поднебесной», то Япония шла совсем иным путем. Она не испытывала необходимости поддерживать сильное государство, ввиду отсутствия серьезной внешней угрозы. Поэтому периоды политической децентрализации не вели к катастрофам и потере государственности, но могли оказаться весьма плодотворными для развития хозяйства и культуры. Именно это и наблюдалось в XV веке, когда сёгунат Асикага иногда пытался укрепить центральную власть, но чаще отступал под натиском местных князей — даймё.

Частые гражданские войны и прочие неурядицы отрезали многих аристократов от земельной ренты с поместий, разбросанных по всей стране. Придворное дворянство и монастыри, стремясь избежать полного падения доходов, покровительствовали ремеслам или даже сами принимали участие в деятельности коммерческих и финансовых объединений. Чаще других под покровительство магнатов и монастырей попадали гильдии, связанные с транспортировкой товаров и перемещениями: перевозчики, коробейники, бурлаки, купцы, ведущие дальнюю торговлю. Получение торговых пошлин было более выгодным и менее хлопотным делом, чем попытки увеличения ренты с крестьян, которые не раз отвечали восстаниями на усиление налогового гнета. Часто монастыри сами превращались в настоящие ссудные кассы и ломбарды. Объединение в гильдии было выгодно не только монастырям и магнатам, но и самим купцам и ремесленникам. В обмен на выплату определенного оброка они получали от покровителя помощь в обеспечении своих монопольных прав и в освобождении от налогообложения. Так, например, буддийский храм Кофукудзи в Наре контролировал 90 таких гильдий.

Сёгуны Ёсимицу и Ёсимори, жившие в первой половине XV века, старались установить дипломатические отношения с династией Мин, что осложнялось действиями японских пиратов. Прибытие японского посольства ко двору императора расценивалось как признание китайского суверенитета, что вызвало резкое недовольство у противников сёгуна. Но таким образом японским кораблям и товарам разрешался доступ в порты Срединной империи, а доходы от внешней торговли были очень нужны сёгунам для борьбы с непокорными князьями.

Города Сакаи и Хаката, игравшие основную роль в заморской торговле, историки сравнивают с европейскими «вольными городами», настолько сильна была в них роль крупных купцов. Расцвет торговли, рост числа сделок и их усложнение вели к появлению бумаг, аналогичных векселям и чекам. Все более развитой становилась кредитная сфера. Когда сёгун Ёсимицу попытался обложить налогом доходы ростовщиков и менял, то только в Киото насчиталось свыше 350 таких контор. Купцы, ростовщики, менялы, изготовители сакэ, монахи, управляющие делами своих общин, собирали солидные состояния. Они были объектом ненависти для обремененных долгами крестьян и воинов, но вели экономную жизнь, не гонясь за яркой роскошью. Многие из них входили в секту Лотоса, с ее позитивным отношением к накоплению богатств. Скромность в сочетании с достатком развивала хороший вкус, элегантность, умение ценить неброское, но подлинное искусство.

При авторитете традиции в Японии XV века жесткие каноны, регламентирующие искусство, оставались достоянием узкой группы столичной (киотской) аристократии, тогда как провинции жили своей насыщенной культурной жизнью.

Несмотря на то что в начавшуюся с середины XV века «эпоху воюющих провинций» центральное правительство де-факто отсутствовало на протяжении более чем ста лет, в Японии продолжался экономический рост и культурный подъем, достигшей своего апогея в эпоху Эдо.

Таким образом, мы можем констатировать, что в регионе наблюдался бурный рост товарно-денежных отношений, оживленных морской торговлей и в свою очередь стимулировавших ее. Хотя центральная власть в определенный период могла поддерживать подобный рост, конфуцианская модель бюрократического государства («этатизм») содержала немалые возможности для его сдерживания или даже блокирования, исходя из того, что процессы, порождавшиеся экономическим ростом, таили в себе угрозу для существовавшего социально-политического порядка. Поэтому прогресс особо очевиден был там, где по каким-то причинам воздействие государства было ослаблено, но отсутствовала видимая внешняя угроза.

XV столетие — время быстрого распространения ислама на новые территории. Лишь иногда дело сводилось к прямому завоеванию мусульманами «страны неверных», понимаемой как «территория войны» (дар-ал-харб). Чаще ислам шел иными путями, как, например, в африканском Сахеле (Судане). Мусульманские купцы, занятые в транссахарской торговле, а иногда и сопутствовавшие им проповедники, селились в городах, занимая отдельные кварталы, мало общаясь с другими горожанами и совсем не контактируя с сельскими жителями. Однако правители быстро осознавали, что ислам может значительно укрепить их власть, перестроив все управление страной. Приняв ислам, они придавали старому соперничеству характер «священной войны» и успешно теснили соседей. Последние либо покорялись, либо сами переходили в новую веру, либо же иногда оказывались способны на эффективное сопротивление, при этом значительно модифицировав свои конфессиональные и административные основы. Так, в Западной Африке, если народы хауса к XV веку в большинстве своем приняли ислам, то племена моси (совр. Буркина-Фасо) создали воинские сообщества, настолько успешно противостоявшие исламскому окружению, в частности могучей империи Сонгай, что, прослышав о них, португальцы предположили в них воинов пресловутого «царства пресвитера Иоанна». Более известный пример успешного сопротивления исламскому наступлению представляла собой Эфиопия.

Второй путь исламизации предполагал относительно мирную постепенную интеграцию мусульманских купцов в местные сообщества. Зона арабо-африканского синтеза протянулась полосой вдоль Индийского океана — от Африканского рога до современного Мозамбика. Пришельцы из Аравии и Персии (Шираза) селились среди африканцев, активно смешиваясь с ними. В итоге образовалась «береговая» культура — суахили (от арабского сахель — берег), основу которой составляли самоуправляющиеся города, ведущие интенсивную торговлю с Южной Азией. К XV веку таких городов насчитывалось около трех десятков, самым процветающим из них был Занзибар.

В XV веке в Юго-Восточной Азии можно было наблюдать оба варианта распространения ислама, хотя первый путь все же был более характерен. К началу этого столетия гуджаратские купцы-мусульмане, все более оттеснявшие индуистов с торговых путей Индийского океана, усилили свое присутствие на Суматре и на Малаккском полуострове, обращая в новую веру своих местных контрагентов. Опираясь на мусульманских купцов, яванский принц Парамешвара в начале столетия принял ислам и встал во главе созданного им Малаккского султаната под именем Искандер-шаха. Султанат быстро разрастался, борьба с индийско-яванскими традициями, еще достаточно сильными в среде знати, закончилась кровавым дворцовым переворотом Музаффар-шаха в 1444 году, когда мусульмане окончательно устранили от власти своих соперников. Ислам способствовал установлению сильной центральной власти султана, что привело к быстрому территориальному росту Малаккского султаната и способствовало переходу в новую веру многочисленных княжеств на Суматре и других островах. Вскоре малайские купцы и проповедники распространили ислам на острове Борнео, Молуккских островах, на Южных Филиппинах и на юге современной Камбоджи. Культура, основанная на индийском влиянии, отступала под натиском молодой малайско-мусульманской культуры, перешедшей на арабо-персидскую письменность и предлагавшей малайский язык как средство межэтнического общения.

Произошла бы полная исламизация всего обширного региона Юго-Восточной Азии, если бы в XVI–XVII вв. сюда не пришли европейцы, радикально изменившие конфессиональный ландшафт?

На пути ислама здесь встречались общины китайских колонистов, прибывавших сюда вопреки «морским запретам». Но, насколько известно, конфессиональных конфликтов между ними и малайскими мусульманами не возникало, возможно, потому, что среди осевших здесь выходцев из Поднебесной было немало хуэцзу — китайских мусульман. Вспомним, что и «Золотым флотом» командовали в основном мусульмане. Однако конфуцианская государственная традиция представляла собой вполне действенную альтернативу политической исламизации. Традиционно сильным было конфуцианское наследие в Северном Вьетнаме. Несмотря на тяжести неравной борьбы с династией Мин, Дайвьет укрепил свое влияние в регионе. Ле Лой, восстановивший независимость страны, осуществил преобразования, вполне созвучные китайскому образцу государственности. Проводились конфискации земель нелояльных аристократов, регулярное составление кадастров, раздача земель чиновникам в зависимости от их рангов, организовывались экзамены на чин и т. д. Весьма успешное государство Аютия придерживалось скорее буддийской, чем конфуцианской традиции. Но оно было основано тайцами, постоянно подпитываемыми потоками беженцев с территории Нанчжао, завоеванной сначала монголами, а затем и династией Мин. За века соседства с Поднебесной тайцы впитали некоторые китайские политические традиции. По сравнению с конкурирующим государствами Индокитая, носившими либо патриархальный, либо деспотический характер (например, как Камбуджадеша), Аютию отличало существование бюрократической прослойки, придающей отношениям между правителем и подданными более обезличенный характер, что делало власть более устойчивой.

Некоторое время растущей мощи мусульманских государств противостояла империя Маджапахит, господствующая на Яве и других островах Нунсантары (Индонезии). Местные махараджи пытались консолидировать общество, способствуя индуистско-буддийскому симбиозу. Шива и Будда «различны, но едины» — гласил «девиз» этой империи, парадоксальным образом сохранившийся в гербе современной, полностью мусульманской Индонезии.

В Индии в XIV–XV веках расширению исламских государств достаточно долго сопротивлялась империя Виджаянагар, объединившая большую часть Южной Индии, населенной дравидийскими народами. Но при этом политическое устройство «империи» представляло собой качественный разрыв со всей предшествующей традицией общинного строя Южной Индии. Внешняя угроза — со стороны сначала Делийского султаната, затем сменившего его государства Бахманидов — способствовала консолидации земель юга, и махараджи последней индуистской империи многое заимствовали у своих северных противников, пытаясь утвердить систему служилых наделов, укоренить бюрократию, создать оригинальную фискальную систему. Доходы от морской торговли через порт Гоа позволяли Виджаянагару закупать арабских скакунов для своей кавалерии и собирать наемные войска. Но до XVI века войны с бахманидами не носили характер священной войны. В войсках махараджей служило немало кавалеристов-мусульман.

Бахманидские султаны, в свою очередь, отличались веротерпимостью, ведь на территории их государства, ядром которого было плоскогорье Декан, мусульмане составляли незначительное меньшинство. Султан не мог ссориться с подвластными индусскими князьями и, вопреки заветам пророка, не взимал джизью — налог с «неверных». Вместе с тем, ведя происхождение от иранских шиитов, бахманиды поощряли переселение мусульман из Персии. Это вызвало соперничество между местными мусульманами декани и чужеземцами афаки. Одним из таких успешных афаки был Махмуд Гаван, персидский купец, поступивший на службу султану, ставший визирем и носивший титул «господина купцов». При нем могущество султаната достигло своего апогея, на некоторое время был захвачен порт Гоа, султанат раскинулся от Малабарского до Коромандельского берегов, была проведена важная административная реформа с целью сделать более эффективной систему военных держаний. Но султанат пал жертвой интриг декани, после чего лишился большинства своих завоеваний.

Традиционно сильным было персидское влияние в Гуджарате. Отделившиеся от Делийского султаната гуджаратские султаны пытались бороться с независимыми кланами воинов-раджпутов. Иногда они одерживали победы и брали неприступные раджпутские замки, но попыток насильственной исламизации не предпринимали, предоставив значительную свободу раджпутским вотчинникам-заминдарам. Попытки собирать с них налоги были не очень успешны, но султаны обладали значительными доходами от торговли и ремесла, позволяющими им оберегать свою независимость от делийских султанов и от их преемников вплоть до второй половины XVI столетия. Гуджаратский султанат был не только центром всей торговли в Индийском океане, но становился также «мастерской Индии». Многочисленные ремесленники и еще более многочисленные крестьяне-надомники изготовляли ситцы и шелковые ткани, расходившиеся по всему миру.

Тимур обрушился на Делийский султанат, полностью разгромив его, именно как «страну плохих мусульман». В этом была грустная ирония истории, поскольку в свое время именно Северная Индия приютила мусульманских беженцев со Среднего Востока, спасавшихся от монгольского разорения исламского мира. Делийские султаны гордились тем, что им удалось сохранить ислам в чистоте, проявляли рвение в утверждении мусульманства и добились в этом успехов. Но как только они пытались обратить всех неверных или хотя бы установить жесткую дисциплину, как встречали упорное сопротивление индусского большинства, а порой и мусульманской знати и рисковали потерять власть, проиграв какому-нибудь из своих более толерантных соперников.

В политике и в культуре подавляющего большинства государств Индии шел синтез мусульманской и индийской традиций, о каждой из которых, впрочем, следовало говорить во множественном числе. О том, насколько расколоты могли быть мусульмане, мы убедились на примере султаната Бахманидов. В Южной Индии, в Керале, мусульмане в большей степени были связаны с Аравийским полуостровом, в Гуджарате и Декане — с Персией, в Северной Индии — с афганскими и тюркскими среднеазиатскими государствами, с их сильными кочевыми традициями и «жестким» вариантом распространения ислама. Определенную роль играли конфликты между суннитами и шиитами, активны были различные секты: в Гуджарате, например, махдисты, ожидавшие скорого прихода мессии-Махди, пытались в преддверии этого перейти к уравнительному перераспределению имущества. Ислам в Индии настолько видоизменился, что достаточно быстро стал делить общину правоверных — умму — на иерархически организованные касты. В противоположном стане сторонники Шивы, почитатели Вишну, адепты буддизма, джайнизма, мистической йоги, давно бежавшие из Ирана огнепоклонники-парсы и представители прочих вероучений находились между собой в неоднозначных отношениях. Но именно XV век с его политической раздробленностью, ввиду отсутствия явного гегемона, каким ранее был Делийский султанат, а позже будет империя Великих Моголов, принес Индии экономическое и культурное процветание. Правители состязались друг с другом в меценатстве и строительстве. Брахманы, отстраненные от власти в мусульманских султанатах, стремились реализовать свои социально-политические притязания в возведении и украшении храмов, в которых скульптура порой доминировала над архитектурой. В торговых городах Кералы продолжали развиваться математические школы, добивавшиеся невиданной точности вычислений, вплоть до дифференциальных уравнений.

Но главной чертой культуры XV века были напряженные поиски духовного синтеза. В Раджастане на основе вишнаизма и джайнизма сформировалась удивительная система взглядов бишноев, проповедующих своеобразную «экологическую» религию, настаивая на родстве человека с окружающей природой. В Гуджарате, Синде, Пенджабе и Бенгалии в конце XV века распространилось учение, представлявшее собой синтез исламских и индуистских представлений. Синкретические учения, такие как сатпантх («истинный путь») или бхакти («любовь к Богу»), провозглашали равенство людей перед Богом, ставили под сомнение кастовый строй, отвергая нетерпимость и формализм традиционных учений, сомневаясь в роли мулл и брахманов. Новые идеи в первую очередь были порождением городской среды, откуда выходили основные учителя (гуру), творцы новых религиозных систем, почитаемых людьми разных конфессий. Так, могила ткача-поэта Кабира, учившего, что любовь и правда не в святых местах, но в повседневных делах человека, стала местом паломничества и мусульман, и индуистов разных толков, а затем и представителей новой религии — сикхов. Основоположник сикхской общины, гуру Нанак, в конце XV — начале XVI века призывал прославлять Бога-Абсолюта, невидимого, бесконечного и недосягаемого. Рассказывают, что во время своих странствий Нанак заночевал в мечети, вытянув ноги в сторону Каабы. Служителю, возмущенному тем, что нечестивец осмелился спать ногами к дому Господа, Нанак ответил: «Ты думаешь, что если я сплю ногами к дому Бога, то проявляю непочтительность?

Но попробуй повернуть их в ту сторону, где бы не обитал Бог...» Считая, что за благочестием не надо идти ни в храм, ни в мечеть, гуру осуждал аскетизм и отрешенность от земных дел, призывая к активной деятельности на благо людей.

По интенсивности духовных исканий Индию этого периода сравнивают с Европой эпохи Реформации. Помимо внешнего сходства (отрицание ритуализма и посреднической функции духовенства, утверждение личной ответственности человека за свое спасение) общей чертой можно считать роль этих явлений в развитии новых языков. Подобно тому значению, которое имел перевод псалмов Давида на вернакулярные языки Европы, религиозно-философские песнопения индийских гуру творили литературный язык из диалектов Северной Индии — гуджарати, фарси, панджаби, бенгали.

Если рассматривать регион в целом, XV век видится временем преобладания морских держав над сухопутными («талассократий» над «теллурократиями»). Провал попыток восстановления Делийского султаната был особенно очевиден на фоне успеха Гуджарата и Виджаянагара, ориентированного на морскую торговлю. В Юго-Восточной Азии пример триумфа талассократий демонстрировали Малаккский султанат и малайские мусульманские купцы. В Африке процветали независимые города океанского побережья во главе с Занзибаром, которые вполне уместно сопоставить с независимыми политиями Малабарского берега. Доходы от торговли и выращивания пряностей помогали им отстоять свою независимость не только в XV веке, но и во времена господства Великих Моголов.

Одной из причин успеха «талассократий» Индийского океана в XV веке был упадок сухопутного пути между Востоком и Западом Евразии, вызванный распадом империи Чингизидов. Но в обстановке воцарившегося хаоса на землях ислама — от Нила и Адриатики до Сыр-Дарьи и Гиндукуша — можно было разглядеть контуры рождавшегося нового порядка. Основными соперниками, претендующими на лидерство в этом регионе в XV веке, были наследники Тимура, тюркские конфедерации Кара-Коюнлу и Ак-Коюнлу, турки-османы и, наконец, мамлюкские султаны Египта. Эти политические образования, при всем различии, обладали по крайней мере двумя общими чертами:

— они были «военными ксенократиями»: власть в них принадлежала военной элите (в основном тюркского происхождения), разительно отличавшейся по языку и культуре от основного населения;

— их правители претендовали на роль имамов, истинных борцов за веру, призванных главенствовать над всем мусульманским миром. В знак этого каждый из них хотя бы однажды отправлял в Мекку свой богато украшенный паланкин (мах-маль), доставлявший раз в год драгоценное покрывало черного шелка (кисва) для священной Каабы.

На протяжении большей части XV века роль главы исламского мира играл султан Египта. Под его опекой находились главные мусульманские святыни — Мекка, Медина, Иерусалим, и он гордо именовался «султан ислама и мусульман». Для этого были основания. Султаны изгнали из Палестины крестоносцев и остановили монгольское нашествие, в XIV веке уничтожили Киликийскую Армению, а в XV веке завоевали христианский Кипр.

Египетское войско комплектовалось из рабов — мамлюков. Молодых невольников привозили в Египет, где они принимали ислам и проходили сложнейшую подготовку, обучаясь джигитовке, стрельбе из лука, владению саблей. В случае успеха мамлюки получали свободу и могли заводить семью, но своей подлинной семьей они считали свою хушдашийа — однокашников-однополчан, спаянных рабским прошлым, тяготами учения и преданностью хозяину, который их купил, обучил и отпустил на волю. Хозяин, его дети, рабы и вольноотпущенники образовывали «дом», о котором мамлюку предписывалось заботиться больше, чем о собственной семье. Особенности этики мамлюков имели важные следствия — военные (они с презрением относились к огнестрельному оружию, обесценивающему воинские достоинства) и социально-политические: уверенность в том, что славы достоин лишь прошедший рабство и военное обучение, стала причиной того, что дети мамлюков не могли наследовать родительский статус привилегированного воина. Мамлюк мог стать султаном, но основать династию ему было сложнее. Европейский путешественник заметил, что в Египте султаном «не может стать никто, если он не был предварительно продан в рабство».

Египет был ярко выраженной военной меритократией. Эта система поддерживала высокую боеспособность мамлюкского войска, сохраняла государственный земельный фонд от «приватизации»: мамлюки получали земли в икта (держание на условии военной службы), возвращавшиеся султану по смерти иктадара, поскольку дети мамлюков не становились военными, наконец, стране не грозил раздел между наследниками султана.

Но и издержки этой системы были немалыми. Когда к власти приходил новый эмир, он не доверял людям из «дома» своего предшественника, стремился сменить их своими ставленниками — отсюда происходили постоянные заговоры и смуты. Огромные доходы от транзитной торговли уравновешивались такими же расходами на пополнение корпуса мамлюков. Закупка рабов не уменьшалась, даже когда не было войн, поскольку и султан, и эмиры хотели усилить свои «дома». До второй половины XIV века рабами становились в основном тюрки из кыпчакских степей. Но по мере исламизации этих краев приток рабов оттуда сокращался, ведь мусульманам была запрещена купля-продажа единоверцев. С конца XIV века ряды мамлюков пополнялись за счет руми (греков, венгров, славян), христиан Закавказья, но больше всего ценились джаркис — черкесы (так обозначали жителей Северного Кавказа, как христиан, так и язычников). С началом правления черкесских султанов (1382) черкесы монополизировали важные должности. Тюркский язык, впрочем, оставался средством общения мамлюков. Так, в 1467 году один из эмиров заказал в Каире рукопись «Искандер-намэ» турецкого поэта Ахмеди, богато иллюстрированную тюркскими мастерами, которых пригласили из Багдада, находившегося под властью тюрок Кара-Коюнлу.

Летописцы склонны были противопоставлять «хороший» тюркский период «плохому» черкесскому, когда все важные должности доставались лишь землякам султанов и эмиров. Многие под видом рабов вывозили с Кавказа своих родственников, порой уже вполне взрослых людей, вопреки этике мамлюков и принципам меритократии. Пережив нашествие Тимура на Сирию, султаны уже не вели больших войн, участвуя лишь в локальных конфликтах, без особого успеха пытаясь противостоять «франкам», укрепившимся на островах Средиземного моря. Служба мамлюков делалась все привлекательнее, а их притязания все возрастали, но египетское войско слабело. Дело было не столько в чрезмерной крепости родственных связей кавказских мамлюков, среди которых идеологов святой войны за веру было больше, чем в предшествующий период, сколько в эрозии воинских ценностей под воздействием бурного развития товарно-денежных отношений.

Иктадары не вкладывали средства в земли, которые находились во временном пользовании, но старались выжать из крестьян-феллахов как можно больше, добиваясь прикрепления крестьян к земле. Рост поборов и прямые грабежи вызывали восстания феллахов и бедуинов, подавляемых с величайшей жестокостью.

Султаны, эмиры и простые иктадары охотно дарили земли мечетям, медресе и общинам дервишей, способствуя росту числа вакуфных земель. Вакф (имущество, предназначенное на благотворительные цели) не облагался налогом и не подлежал конфискациям. Но дарители и их потомки сохраняли права на получение части доходов с вакуфных земель. Так мамлюки обеспечивали будущее своих собственных семей. Вакуфные земли становились «островками процветания», коль скоро свобода от обложения и гарантии стабильности позволяли производить агротехнические улучшения.

Поскольку ни с икта, ни с вакфов не собирались налоги, торговля была главным источником пополнения казны. Султаны изымали до 35 % стоимости транзитных товаров, устанавливая монопольные цены. Купцов, не желавших торговать по этим тарифам, бросали в тюрьму. Султан ввел монополию на сахар, на его плантациях сахарного тростника в Гизе работали чернокожие невольники. Рабы-ремесленники трудились и в султанских мастерских. Стремясь максимально контролировать доходы египетских купцов, султаны запрещали им покидать страну, передав дальнюю торговлю в руки иностранцев.

Султаны и эмиры, занятые борьбой за власть и дележом прибылей, не могли поддерживать дисциплину в разлагающемся мамлюкском войске. Египет вовремя не оснастил армию огнестрельным оружием и не обзавелся сильным флотом. Притязая на роль покровителей ислама, султаны не помогли единоверцам на Пиренеях, не препятствовали утверждению «еретиков» — шиитов в Иране. Появление португальцев в Красном море подорвало и экономику, и престиж султана. Османских завоевателей, успешно претендовавших на роль истинных борцов за веру, население Египта приветствовало как освободителей от ига мамлюков.

Если мамлюки гордились тем, что были людьми «без роду и племени», чагатайская военная элита ценила свои генеалогии. Тимур, чья слава не знала равных от Атлантики до Тихого океана, не решился узурпировать ханский титул, так как законными ханами могли быть лишь Чингизиды, по отношению к которым он оставался гурганом — зятем. Но после смерти Тимура его потомки предпочитали именоваться тимуридами. Впрочем, в исторических сочинениях XV века они уже считались настоящими Чингизидами. Еще одним «спрямлением» истории было убеждение в единстве тюрок и монголов. И потому тюрки мыслились единственными наследниками Чингисхана. Но и завоевания тюрок-сельджуков также «присваивались» тимуридами. Последний из среднеазиатских тимуридов, ставший основателем династии Великих Моголов, в автобиографии «Бабур-намэ» заявлял, что страна, когда-либо находившаяся во власти одного из тюркских племен, по праву принадлежит тюркскому народу.

Вот почему Тимур, когда-то сказавший в духе Чингисхана, что «все пространство населенной части мира не стоит того, чтобы иметь двух царей», действовал странно. Разрушив Делийский султанат, он не стал углубляться в богатую Индию; преследуя Тохтамыша, не завоевал Руси; разгромив Баязида, не добил Византию и не двинулся на Европу; изгнав мамлюков из Сирии, отказался идти в Египет. Под «населенной частью мира» Тимур полагал лишь мир, подвластный тюркам и монголам (причисляя к нему и Китай), в нем-то он и устранял соперников.

Тимур использовал и идею джихада: упрекая своих соперников в недопустимой терпимости к неверным, он был беспощаден к несторианам, порой беря город штурмом, вырезал иноверцев, сохраняя жизнь мусульманам. Он признавал, что мусульманский закон выше Ясы (Уложения) Чингисхана, и отстраивал великолепные мечети в Самарканде. Сын Тимура, Шахрух, снаряжал свой пышный махмаль в Мекку, а внук Улукбек погиб во время хаджа. Под влиянием суфизма находился и праправнук Тимура — поэт-мистик и правитель Герата Хуссейн Байкара. В Мазари-Шарифе он возвел знаменитую Голубую мечеть на месте новообретенной могилы праведного халифа Али, что делало Хорасан важнейшим центром паломничества.

Однако ни Тимур, ни его потомки отказываться от кочевых традиций не хотели, да и не могли, а эти традиции плохо совмещались с исламом. С точки зрения правоверных мусульман, кочевые традиции отводили женщинам слишком высокую роль, ханы не стеснялись того, что на их пирах вино лилось рекой, в войске живы были традиции шаманизма. Сколь ни почитали тимуриды Мекку, их основные помыслы были устремлены в кыпчакские степи, где наследники Чингисхана мерились силами на пространстве от Алтая до Волги. Биография большинства тимуридов включала в себя казаклик — обязательный период странствий в Степи, период войн и разбоя. Даже Хуссейн Байкара, автор тонких лирических стихов и трактата, посвященного вопросам литературы, самым активным образом действовал в степи Дешт-и-Кыпчак, вмешиваясь то в дела кочевых узбеков, то в борьбу между наследниками Золотой Орды.

Кочевая традиция предписывала настороженное отношение к городской культуре покоренного населения. «В городе даже турецкая собака лает по-персидски», — гласила тюркская пословица, предупреждая от утраты кочевой удали. Тимур, наставляя своего наместника в Западном Иране, велел опасаться не султана Ахмеда из рода монголов Джалаиридов, которого «таджики сделали своим», а «Кара-Юсуфа, ибо он туркмен», настоящий кочевник.

Ираноязычное население с неменьшим презрением относилось к тюркской власти. Сопротивление носило в основном религиозный характер. Большое распространение получили движение махдизма и деятельность различного рода шиитских орденов, ожидавших приход 12-го имама. Тайные общества сарбадаров («висельников»), восстанавливая истинные исламские порядки, выступали против грабежей и неканоничных поборов и могли на время установить свою власть над целыми областями. Одно из таких «государств» просуществовало в Хорасане свыше 40 лет. Тимур в борьбе с соперниками вступил в союз с сарбадарами в Самарканде, но истреблял их в Иране. На территории междуречья Аму-Дарьи и Сыр-Дарьи (Мавераннахра) Тимур при всех своих тюркских симпатиях установил тесный союз с местными горожанами иранского происхождения, черпая из их среды вспомогательные отряды пеших воинов, а из купцов и улемов — кадры для управленческого аппарата. Постоянные войны были необходимы в его государстве хотя бы для того, чтобы воины-кочевники не грабили местное оседлое население, а довольствовались военной добычей. При этом походы Тимура преследовали и конкретную цель — восстановление контроля над Великим шелковым путем на максимальной его протяженности. Для этого Тимур устранял торговых конкурентов (в первую очередь из Хорезма) и стремился перерезать альтернативные маршруты (северный путь через кыпчакскую степь до итальянских факторий Черноморья).

Создать прочную континентальную державу Тимуридам не удалось. В течение века они удерживали под своей властью Мавераннахр и Хорасан, но эффективно контролировать всю территорию не могли. Военные держания — союргалы — быстро превращались в наследственные владения с правами иммунитета (тарханами). Но в оазисах Хорасана и некоторых областях Мавераннахра удавалось организовать более стабильное налогообложение с учетом новых фискальных схем. Здесь, как и в Египте, наиболее развитыми были хозяйства на вакуфных землях, где дарителям-мутавалли гарантировались определенные права.

Культурный синтез шел все интенсивнее. Неформальным влиянием на тимуридов пользовался суфийский тарикат (орден) Накшбанди с центром в Бухаре. В Герате соученик Хуссейна Байкары по медресе, поэт Алишер Навои, став визирем, способствовал превращению Герата в столицу «тимуридского ренессанса», привлекая сюда лучших поэтов, художников, каллиграфов, архитекторов. Навои выражал суфийские идеи в поэмах не только на фарси, но и на чагатайском языке, пытался обосновать достоинство тюркского языка как языка культуры.

Но как бы далеко ни зашло развитие исламской культуры, Тимуриды оставались верны тюркской политической концепции. Страна считалась коллективной собственностью всего ханского рода, и каждая смена власти сопровождалась междоусобицами. Войны в начале XVI века привели к тому, что Мавераннахр был завоеван кочевниками-узбеками Шейбани-хана. Все попытки 15-летнего хана Ферганы Бабура отвоевать Самарканд не увенчались успехом, он был вынужден покинуть родные места. В 1506 году, после смерти Хуссейна Байкары, узбеки завевали и Герат.

Было ли это очередным проявлением «закона», сформулированного магрибским мыслителем рубежа XIV–XV веков Ибн-Халдуном, согласно которому варвары-завоеватели, бедные, но обладающие асабией (воинской сплоченностью и способностью жертвовать собой ради общей цели), при завоевании богатой страны проходили в своем развитии несколько фаз: привыкая к роскоши, они утрачивали боевые качества и заботились лишь о своем благе, притесняя народ сверх меры, до тех пор, пока не приходили новые варвары-завоеватели?

«Почти сто сорок лет столичный город Самарканд принадлежал нашему дому, неизвестно откуда взявшийся чужак и враг пришел и захватил его!» — сокрушался Бабур, казалось, подтверждая правоту Ибн-Халдуна. Но все было не так просто. Во-первых, Шейбани-хан был не неизвестным чужаком, но воспитанником Бухарского медресе, поэтом мистического толка, утонченным книжником, не расстававшимся с уже упоминавшимся выше сочинением «Искандер-намэ». В Мавераннахре Шейбани сразу же приступил к строительству новых медресе, а его двор стал прибежищем суннитских ученых, бежавших из Ирана, захваченного шиитами. Именно защита суннизма стала прочной базой нового государства. И когда Бабур, получив помощь сефевидов, попытался отвоевать страну, против него поднялся народ, не желавший попасть под власть «еретиков».

Во-вторых, сам Бабур, хотя и воспитанный в придворной роскоши, не походил на изнеженного аристократа. С горсткой воинов он сумел завоевать Афганистан и Северную Индию. Постоянно обращаясь к историческому опыту Тимуридов, он заложил основы невиданного ранее государства, прекрасно организованного, с высоким (на первых порах) уровнем веротерпимости, поощрявшего искусство и образованность, чутко реагировавшего на вызовы товарно-денежных отношений. В этом смысле исторический опыт Тимуридов не пропал даром.

Согласно китайской поговорке, «у варваров не бывает удачи, которая длилась бы сто лет». Ибн-Халдун говорил о 90-летних циклах. Государственные образования тюрок в Западном Иране были менее долговечны. Конфедерации тюркских племен, обитавших в Восточной Анатолии и Северном Ираке: союзы «Кара-Коюнлу» («Черный баран») и «Ак-Коюнлу» («Белый баран»), названные так по изображению на своих знаменах, заполнили вакуум власти, образовавшийся после нашествия Тимура. Вспомним, сколь высоко оценивал Тимур вождя «Кара-Коюнлу» Кара-Юсуфа и его воинов. С воинами Тимура их роднило тюркское происхождение, полукочевой образ жизни; схожими были мир ценностей и система родства. Но, в отличие от чагатайцев, они не были столь тесно связаны со Степью. Их предки-огузы пришли сюда задолго до Чингисхана, они давно оторвались от своей кочевой прародины, у них было меньше людских ресурсов, их свобода маневра была ограниченной, что вынуждало их постоянно искать союзников и покровителей в лице то египетского султана, то османов, то тимуридов. Долгий исторический опыт выработал умение при необходимости налаживать сотрудничество с иранцами, арабами, курдами, как и с христианами разного толка.

Кара-Юсуф объединил под своей властью территории Ирака, Западного Ирана, Армении, сделав столицей Тебриз. Его сыну Джаханшаху, пришедшему к власти после войны с братьями, за годы долгого правления (1431–1467) удалось создать государство внушительных размеров — от Шираза до Грузии — и в конце концов договориться с тимуридами о разделе Ирана, оставив пустыню Дешти-Кевир нейтральной территорией.

В отличие от отца, «настоящего тюрка», Джаханшах был покровителем искусств (красотой мечетей и медресе Тебриз соперничал с Самаркандом), писал стихи, в которых ощущалось влияние хуруфитов — секты, искавшей мистический смысл в символике букв и чисел Корана. Это, впрочем, не помешало ему казнить 500 хуруфитов в Тебризе. Последние годы его правления были отмечены мятежами сыновей, один из которых заручился поддержкой союза «Ак Коюнлу», в результате чего Джаханшах был разгромлен.

Правитель «Ак Коюнлу» Узун Хасан захватил Тебриз, присоединив к землям своего предшественника верховья Тигра и часть Восточной Анатолии. Узун Хасан присвоил себе титул султана и неоднократно отправлял свой махмаль в Мекку с караваном иракских паломников. Объявив себя борцом за веру, он вел войны с Грузией, что не мешало ему поддерживать Трапезундскую империю, пока она не была завоевана османами. Осознав опасность, грозившую со стороны победоносного Мехмеда II, он пытался создать широкую антиосманскую коалицию с участием Венеции, Венгрии, Кипра и других государств Запада. Вел он переговоры и с Иваном III. Европейские послы составили несколько описаний блистательного султанского двора и богатств Тебриза, куда приезжали послы и стекались товары из самых далеких стран. Султан индийского государства Бахманидов даже направил ему жирафа, доставленного тем посольством, которое описал Афанасий Никитин. Мудрость Узун-Хасана отмечал знаменитый гератский поэт-суфий Джами. Он посвятил Узун-Хасану поэму «Салман и Абсаль», где предупреждал султана о губительности пьянства для разума.

Верный тюркским дружинным традициям, султан Ак-Коюнлу от вина отказаться не мог, но разум ему не изменял. Во всяком случае, он учился на своих ошибках, многое заимствуя у врагов. Ощутив на себе огневую мощь османской армии, он стремился при помощи венецианцев запастись огнестрельным оружием; убедившись в четкости и справедливости османского управления, он, подражая Мехмеду II, издал «Книгу законов» («Канун-намэ»), где установил максимальные размеры налогов и тарифов; оценив, насколько эффективна турецкая система военных держаний, Ак-Коюнлу предписал подготовку кадастра, чтобы вернуть казне утаенные налоги и обеспечить несение службы с военных наделов. Опираясь на кадастры, его преемники пытались лишить льгот многие тарханы и даже вакуфные земли, что вызывало крайнее недовольство тюркской племенной знати — беков, инициировавших дворцовые перевороты. Султаны все больше опирались на представителей элиты иранского происхождения, занимавших гражданские должности. Желая заручиться поддержкой народа в борьбе с тюркской знатью, он сделал попытку отменить все повинности и подати, кроме тех, что предписаны шариатом, как это не раз декларировали османские султаны, но как действовали и иранские сарбадары. В ответ беки подняли мятеж. Султан Ахмед был убит, а его указы отменены.

Разобщенность гражданской и военной элит, неизбежные смуты при смене власти мешали формированию государства, способного ответить на новые вызовы. С востока угрожали новые хозяева Средней Азии — узбеки, с запада надвигалась Османская империя. Ирану нужна была эффективная власть, сплоченное население и дисциплинированное войско.

Этого союзы ни «черного», ни «белого» барана дать не могли.

Выход был предложен орденом сефевидов. Суфийско-дервишские ордены были основаны на фанатичной преданности учеников — мюридов — своему шейху. Иногда, особенно в условиях политического вакуума, ордены могли временно контролировать небольшие территории. Но уникальной особенностью ордена последователей шейха Сефи-ад-Дина было то, что среди его мюридов оказались тюркские племена Южного Азербайджана, недовольные притязаниями Ак-Коюнлу. В знак верности ордену мюриды наносили на белую чалму двенадцать красных полос в память о двенадцати шиитских имамах. Поэтому их называли кизилбаши (красноголовые). Железная дисциплина мюридов, основанная на фанатичной преданности шейху, в сочетании с воинской удалью кочевников и поддержкой значительной части населения, превратила орден в грозную силу. Молодой 14-летний шейх Исмаил захватил Ширван на севере Азербайджана, а затем занял столичный Тебриз. Апеллируя к иранской традиции, Исмаил принял титул шахиншаха, хотя его родным языком был тюркский (на этом языке он писал стихи). Вскоре он завоевал большую часть Ирана и вступил в борьбу с Шейбани-ханом, захватившим к тому времени Хорасан и претендовавшим на власть над Ираном. Прославленный завоеватель Чингизид послал юному шахиншаху суму и посох дервиша, издеваясь над его низким происхождением. Но в битве под Мервом (1510) Шейбани-хан потерпел поражение и был убит. Кизилбаши вскоре овладели Хорасаном, параллельно воюя с османами за Восточную Анатолию и Сирию, где султан Селим вырезал десять тысяч еретиков-шиитов. В Чалдыранской битве 1514 года османская артиллерия разгромила кизилбашей, несмотря на отчаянную смелость их конницы. Однако Исмаилу удалось достаточно укрепиться в шиитском Иране, чтобы остановить дальнейшее османское наступление.

Османское государство в XV веке проделало блестящий путь. После страшного удара, нанесенного Тимуром, османы оказались вытеснены в свои владения на Балканах и отрезаны от «этнического резервуара» тюрок-кочевников Восточной Анатолии. «Турками» теперь во все большей мере становились примкнувшие к ним местные жители. Это во многом диктовало особое отношение к покоренному населению. Завоевывая очередную страну, пусть даже с большой жестокостью, османы создавали себе социальную опору, отменяя непосильные налоги и повинности, существенно ограничивая права местной элиты. Эти решительные действия позволяют некоторым историкам говорить о «социальной революции», которую несло турецкое завоевание. Простые и внятные правила, открывающие возможности для социального продвижения по принципу меритократии, делали службу султану привлекательной для всех слоев населения, вне зависимости от происхождения и веры. Но дополнительные возможности, открывавшиеся перед мусульманами, гарантировали такой приток желающих принять ислам и «стать турками», что власти даже опасались, как бы казна не лишилась дохода от джизьи, налога на «неверных».

Необходимость управления областями, где мусульмане не были в большинстве, заставляла султанов декларировать принципы некоторой веротерпимости. Значения их не следует преувеличивать (достаточно вспомнить истребление шиитов Селимом Явузом в 1510 году), тем не менее, к османам зачастую бежали люди, преследуемые за веру. В конце XV–XVI веке сильной была эмиграция иудеев и маранов из Испании, в дальнейшем турки оказывали покровительство и протестантам, и даже русским старообрядцам конца XVII века.

Султаны очень многое заимствовали от Византии, в частности практику регулярной ревизии военных держаний — тимаров. Вспомним, что попытки султанов Ак-Коюнлу повторить этот опыт обычно стоили им жизни. Но правители Османской империи обладали достаточной политической волей и силой, чтобы обеспечить по-настоящему условный характер этого землевладения. Даже «люди калама» — чиновники высокого ранга — не имели права обладать военными держаниями.

Ценя свои генеалогии, османы разделяли убеждение о коллективных правах всех родичей султана на власть. Но сыновья султана — шехзаде, получая уделы, не имели права ни передавать их по наследству, ни даже делать благочестивые дарения, переводя земли в вакф. Мехмед II в «Канун-намэ» якобы велел умертвлять лишних претендентов на престол, дабы обеспечить единство власти. Считается, что это позднейшая вставка, но уже в первой половине XVI века убийство братьев и племянников султана не было делом исключительным. Турецкая поговорка гласила: «Двое нищих могут усидеть на одном коврике, но двум падишахам нет места на одной земле».

Корпус янычар, комплектуемый на основе девширме — принудительного набора христианских юношей в рабы султана, историки называют прообразом регулярной армии на основе рекрутского набора. Но сама идея профессиональной рабской армии навеяна туркам воинской славой мамлюков. Однако от мамлюков янычар отличало многое: они могли быть лишь «рабами дворца» — капы-кулу, то есть их хозяином мог быть только султан, а после смерти султана их преданность переходила на того, кто унаследовал престол. «Новое войско» пехотинцев, необходимое султану, чтобы уравновесить милицию тимариотов и личные дружины беков, отличалось выучкой и оснащалось по последнему слову военной техники. Их дисциплина была несравненно более строгой, чем у мамлюков, и, помимо контроля командиров, поддерживалась особым суфийским братством, постоянные войны служили гарантией от разложения.

Османы оказались удивительно восприимчивы ко всем военным новшествам. Едва столкнувшись с армией Яноша Хуньяди, продемонстрировавшей эффективность «ручниц», турки через пару лет уже оснащали войска ручным огнестрельным оружием. Тогда же были взяты на заметку и чешские боевые повозки — таборы, сразу ставшие излюбленным турецким средством ведения войны. Построив собственный флот, турки бросили вызов лучшим мореходам Средиземноморья.

Но как и в Египте, как и в державе Тимура, весь смысл существования государства заключался в обеспечении османской военной машины. Тимариоты несли службу, чтобы получить добычу и предоставить султану земли для выделения новых тимаров. Без войны Османская империя начинала давать сбои. Но пока до этого было далеко. Турецкая внешняя политика и турецкие завоевания были вполне последовательны и оправданы в глазах мусульманского мира. Завоевания султана выглядели не как своекорыстная борьба за контроль над торговыми путями, подобно политике египетского султана, Венеции или Генуи. Доходы от торговли обогащали султанскую казну, но не были главным ее источником. Купцы, кстати, почитались в империи за ненадежных людей, более всего пекущихся о собственной выгоде, и султаны не поощряли международную торговлю своих подданных, чтобы не терять над ними контроля. То, что дальнюю торговлю турки в конце концов отдали иноземным купцам, будет иметь серьезные последствия. Османы строили не торговый, а военный флот, который предназначался для помощи единоверцам в Гранаде и Магрибе. Они оказали поддержку египетскому султану, воссоздающему свой флот для борьбы с португальцами. И только предательская политика мамлюков, явно выжидавших исход соперничества турок с еретиками-сефевидами, настроила османов на решительную борьбу. Египет был завоеван в 1517 году, и тогда же султан Селим Явуз, взявший на себя опеку над святыми местами, провозгласил себя 88-м халифом — духовным лидером всех мусульман-суннитов. Следующие четыре столетия султаны будут владеть этим титулом.

Раннее Новое время привнесло неслыханные изменения на земли «старых теллурократий». В свое время историки придумали термин «пороховые империи», понимая под ними империи османов, моголов, сефевидский Иран, а некоторые — и Московское царство. Позже термин был расширен на Китай и почему-то на Японию[13]. Сам термин отсылал к реалиям «военной революции»: военные технологии, в первую очередь пушки и ружья, с успехом осваивались централизованными державами, отнюдь не склонными к инновациям в других сферах. Власти стремились по возможности обеспечить монополию на производство огнестрельного оружия и его применение внутри страны в ее ближайшем окружении, что радикально меняло баланс сил в регионе. Критики этого термина указывали, что военные технологии были лишь следствием складывания новой политической системы, в которой в каждом случае важнейшую роль играл конфессиональный фактор: «империи» претендовали на роль главного хранителя единственно правильной веры.

Но если отказаться от этого термина, ясно, что регион классического ислама, пережив сумбурный XV век, адаптировался к тюркскому фактору и вступил в период консолидации и стабильности. Мавераннахр останется под властью узбеков на века, «антимир» шиитской Персии также обретет свою устойчивую цивилизационную идентичность. Османская империя, синтезировав весь опыт тюркских государств и Византии, по праву встанет во главе мусульманского мира. Отлаженная военная машина, новейшая военная техника, сильное государство, общество, максимально открытое для социальной динамики и при этом приспособленное к экспансии... сможет ли ей противопоставить что-либо Запад, до того времени стратегически проигрывавший османам все серьезные битвы?

Огромное пространство — свыше 4 миллионов квадратных километров, раскинувшееся от Уральских гор до Карпат, от Ледовитого океана до Черного моря и Кавказа, в XV веке характеризовалось низкой плотностью населения, слабым развитием сетей городов и дорог по сравнению даже не Западной, а с Центральной Европой. Несмотря на плодородную почву степей и лесостепей, а также ополий в лесных зонах, население было сосредоточено в основном по берегам рек и озер. Не существовало четких границ между политическими образованиями, контроль над территориями не был эффективным, а политические союзы складывались самым неожиданным образом. К концу века ускорился процесс кристаллизации власти, словно пространство ждало гегемона.

В 70-х годах XV века в бассейне реки Оки пересеклись интересы трех государей, претендовавших на роль собирателей земель и стремившихся восстановить и приумножить наследие великого прошлого своих держав. Это прошлое каждый их них понимал по-своему, общим же было то, что все трое — хан Ахмат, король Казимир IV и князь Иван III — с детства были свидетелями тягчайших междоусобиц, до основания потрясших их государства. Осознав шаткость достигнутого политического равновесия, каждый правитель пытался укрепить его за счет активной экспансии.

Ахмат был ханом Большой Орды, главного политического формирования улуса Джучи, известного как Золотая Орда. Историки пишут, что она прекратила свое существование в середине XV века, распавшись на ряд независимых ханств. Для современников же единство улуса Джучи сохранялось, а правители отделившихся областей не были сепаратистами, стремившимися к суверенитету своих государств. Они ощущали себя прежде всего Чингизидами, имевшими права на то, чтобы возглавить степную империю, установив контроль над Тахт-Эли — «престольным владением», которым в XV веке оставался город Сарай на Волге. В случае неудачи эти вожди искали себе базу в том или ином краю улуса Джучи, чтобы, собрав силы, вновь включиться в борьбу. Так, хан Улуг-Мухаммед, владевший Сараем, боролся с ханами Сеид-Ахмедом, кочевавшим между Днепром и Волгой, и Кичи-Мухаммедом, обосновавшимся в низовьях Волги. Русскому князю Василию II в 1434 году пришлось платить «выход» сразу трем ханам. Однако вскоре Улуг-Мухаммед потерпел поражение и безуспешно пытался обосноваться сначала в Крыму, затем в Белёве, пока, наконец, не утвердился в Казани в 1438 году. Оттуда он претендовал на сюзеренитет над Русью, взимая и «выход», и иные платежи. А его сын, царевич Касим, на реке Пахре успешно отразил набег Сеид-Ахмеда на русские земли в 1449 году.

Вскоре Сеид-Ахмед попал в литовский плен, где и умер. «Престольное владение» досталось Кичи-Мухаммеду, а после его смерти в 1459 году им завладел младший сын Ахмат, а старший Махмуд-хан обосновался в городе Хаджитархан (Астрахань). Ахматов улус гордо именовался Улу-Орда (Великая, или Большая Орда). Других претендентов на это владение не осталось, и теперь Ахмат мог бросить все силы на собирание земель. Войско, кочевавшее в приволжских степях, годилось для этой задачи, но хану ощутимо не хватало ресурсов. Для Золотой Орды был характерен симбиоз кочевых хозяйств как основы военной силы и цветущих городов — центров транзитной торговли и мест реализации добычи, полученной в виде дани или в результате набегов. В XV веке ситуация усложнилась. Изменение климата привело к череде холодных зим, вызвавших падеж скота и «великий голод» в Степи. «Железный хромец» Тимур, стремясь сокрушить могущество Тохтамыша, разгромил его города — Сарай, Булгар, Маджар, Елец и другие. Трансконтинентальные торговые пути смещались к югу от Великой Степи, торговля пушниной приходила в упадок из-за изменений баланса сил на Севере, а доходы от торговли через итальянские фактории на Черном море стремительно падали по мере того, как оно превращалось в «турецкое озеро». Деньги и военная добыча из Русского улуса поступали в Улу-Орду все реже, вдобавок на то и на другое претендовали также Чингизиды, правившие в Казани и Крыму.

Взгляды Ахмат-хана устремились на земли Левого (восточного) крыла улуса Джучи. Когда-то Хорезм, принадлежавший Орде, захватили тимуриды. Теперь же наследники Тимура ослабли, и Хорезмский оазис мог дать не только богатую добычу, но и, возродив караванную торговлю, стать постоянным источником дохода для Орды. Однако на Хорезм претендовал грозный Абулхайр-хан, возглавлявший Узбекскую Орду. Для борьбы с ним Ахмат заключил союз с Сибирским ханством, Ногайской Ордой и с казахскими ханами, отделившимися от Абулхайр-хана из-за его чрезмерной жестокости. Во время карательной экспедиции против казахов Абулхайр-хан умер (1468), после чего силы коалиции открыто выступили против узбекской орды. Ахмат при этом не ослаблял своего внимания к западным областям, продолжая совершать набеги то на Русь, то на Литву. В 1470 году его рать устремилась в земли Казимира IV и молдавского господаря Стефана Великого. Подолия и Молдова были разграблены, но на обратном пути войско Большой Орды было разбито под Липницей господарем Стефаном Великим. В этой битве, кстати, был захвачен большой обоз с цыганами (кузнецами, шорниками, конюхами, оружейниками), ставшими рабами молдавских бояр.

Отомстить за поражение Ахмат не смог, устремившись в Восточный Дешт, где был разгромлен и впоследствии убит сын Абулхайр-хана. Но и укрепиться в Хорезме у Ахмата времени не было. В начале 1471 года умер его брат, правивший в Хаджитрахане, и к его сыну Касиму бежали внуки Абулхайр-хана. Стремясь помешать образованию нового враждебного центра власти, Ахмат поспешил в Нижнее Поволжье. Касим изъявил покорность своему дяде, дав, однако, возможность бежать молодым узбекским царевичам. Ахмат не преследовал их, а стал готовиться к походу на Русь: ведь московский князь, хоть и платил «выход», не явился в Орду за ярлыком, пора было призвать его к ответу. В 1471 году в Сарай прибыл посланник Казимира IV и, несмотря на болезненные для хана воспоминания о прошлогоднем западном походе, убедил Ахмата совместно выступить против Ивана III. Натиск Москвы на Великий Новгород грозил радикально изменить соотношение сил, что роковым образом сказывалось на интересах как Литвы, так и Орды.

Летом 1471 года Сарай был разграблен отрядом хлыновского воеводы Кости Юрьева, спустившегося на лодках-ушкуях по Каме и Волге. Ушкуйники захватили большой полон, в том числе многих «сарайских княгинь», и сумели вернуться на Север. Трудно сказать, был ли в этом план Ивана III. Хлынов (Вятка), попеременно подчиняясь то Новгороду, то Москве, то Казни, де-факто был самостоятелен. Но повод для войны теперь был, хотя Ахмату и не требовалось особого повода.

В начале лета 1472 года большое татарское войско двинулось к Оке. По соглашению с Казимиром оно шло вдоль литовских земель, выйдя к реке не между Коломной и Серпуховом, а западнее, со стороны плохо охраняемых литовских рубежей. Но небольшой город Алексин на правом берегу Оки своим героическим сопротивлением на несколько дней задержал наступающих, дав возможность подтянуть русские войска к месту возможной переправы у Тарусы. Внезапность была утрачена, Казимир, вынужденный в это время воевать за чешский престол, не оказал Ахмату обещанной помощи. К тому же пришла весть о том, что внук Абулхайар-хана сумел отмстить за смерть отца. С горсткой смельчаков Шейбани-хан разгромил ставку сибирского хана и теперь обрушился на улус самого Ахмата. В начале августа татарское войско спешно покинуло берега Оки. Шейбани-хан не стал сражаться с Ахматом и ушел в Аральские степи. Интересы этого Чингизида отныне лежали вне улуса Джучи, ему, как мы помним, в будущем удастся завоевать земли тимуридов.

Поход Ахмата на Русь во всех отношениях оказался неудачным. С 1472 года Иван III перестает выплачивать «выход», приступив к созданию прочного союза с крымским ханом. Но у Ахмата по-прежнему было самое большое войско в Великой Степи. По оценкам венецианцев, он мог выставить до 200 тысяч человек. В этот период Венеция предложила Ахмату союз против Османской империи, посулив солидные ежегодные выплаты. Помимо острой нужды в средствах у хана были свои счеты с турками, лишившими его доходов от итальянской черноморской торговли и поддержавшими его главного соперника — Менгли-Гирея. Однако антитурецкой коалиции не получилось. Казимир IV не хотел пропускать ордынцев через свои земли. Ахмату неожиданно удалось добиться желаемого мирным путем. В 1475 году Менгли-Гирея свергли братья, а через год Ахмат сумел посадить на крымский престол своего ставленника. Это был момент триумфа. Ахмат, вновь ощутив себя хозяином степей улуса Джучи, потребовал явки Ивана III в Орду. Вскоре ситуация изменилась. В 1478 г. Менгли-Гирей при помощи турок вернул себе власть, признав вассальную зависимость Крыма от турецкого султана. Крымский хан сразу же возобновил союз с Москвой, покончившей к тому времени с независимостью Новгорода.

Положение Ахмата теперь мог исправить только удачный поход на Русский улус. Заключив новый союз с Казимиром IV, Ахмат в 1480 году во главе огромного войска устремился к Оке, двигаясь через земли, принадлежавшие Великому княжеству Литовскому, — Мценск, Одоев, Воротынск. И вновь Казимир IV не пришел на помощь хану, поскольку на Подолию неожиданно обрушились отряды Менгли-Гирея. В ходе «Великого стояния» на Угре Иван III не одержал военной победы (хотя русские пушки — тюфяки — оказались эффективным оружием для охраны переправ), но переиграл противника дипломатически, затягивая переговоры, демонстрируя то готовность к уступкам, то строптивость. Наступила суровая зима, без зимней одежды и запасов фуража воевать дальше было сложно. Не дождавшись помощи от Казимира, Ахмат вновь отступил в степь, в отместку разорив русско-литовские земли в верховьях Оки.

Ахмат-хан распустил войско и устроился на зимовку в устье Северского Донца. Здесь он был убит своими давними союзниками — сибирским ханом и ногайцами. Вскоре Большая Орда прекратит существование. Вскоре владельцем «престольного владения» объявит себя «хан Крыма и Дешт-и-Кипчак», но оно отныне уже никак не будет связано с Сараем.

Взлет Литвы начинается с конца XIII века, когда литовским племенам удалось отстоять свою независимость от Тевтонского и Ливонского орденов. Политический вакуум, образовавшийся после разгрома древнерусских княжеств, и включение части из них в состав улуса Джучи позволили литовским князьям распространить свою власть на многие русские земли. Полоцкая, Смоленская, Черниговская земли, а затем территории Волыни и Подолии отошли под руку потомков Гедимина. Последние, впрочем, получали на эти земли ярлык у хана и выплачивали «выход», но в целом положение жителей Литовской Руси было, несомненно, легче доли тех, кто оставался под властью Орды. «Старины не рухаем, новины не вводим», — этот девиз литовских князей предполагал сохранение местных обычаев. Православие было привлекательным для литовской элиты, а русский (старобелорусский) язык был языком делопроизводства, письменного общения и книжной культуры. С областями Северо-Восточной Руси связи оставались крепкими за счет единства церковной иерархии во главе с митрополитом Киевским и всея Руси, пусть и пребывавшим то во Владимире, то в Москве. Частыми были и династические браки. Вместе с тем, правители Литвы конкурировали с князьями Северо-Восточной Руси, претендуя на роль собирателя земель русских. При этом они все активнее участвовали в делах Орды, переманивая татарские отряды к себе на службу. Временами обострялись отношения с Орденом. С Польшей Литва соперничала в дележе наследства Галицкого княжества, но выгоды от союза с этим королевством перевешивали. В 1385 году литовскому князю Ягайло предложили вступить в брак с польской королевой Ядвигой, для чего, согласно Кревской унии, жених должен был креститься по католическому обряду и искоренить язычество в своей стране. Ягайло пошел на все условия, вступил в брак и даже после смерти Ядвиги сумел удержать польский престол под именем Владислава II Ягеллона, дав начало прославленной династии.

В Литве не всем нравилось, что вырубались священные рощи, а на месте языческих капищ возводились католические церкви и монастыри, недовольна была и православная знать. Ягайло пришлось вступить в гражданскую войну, поскольку мало кто в Литве хотел подчиняться наместнику, поставленному польским королем по совету польских магнатов. В результате править в Литве стал двоюродный брат Ягайло — Витовт Ольгердович. По соглашению между Ягайло и Витовтом (1392) последний стал сюзереном всех князей Литвы и Литовской Руси, но сам считался вассалом Ягайло.

Долгое, почти сорокалетнее правление Витовта историки считают «золотым веком Литвы». Границы его владений раздвинулись от Балтики, где ему удалось отбить Жемайтию у Тевтонского ордена, до Черного моря, где литовскими на некоторое время стали крепости в низовьях Днепра и Буга. Ему подчинились земли в верховьях Оки, в сферу его влияния попадали князья пронские, рязанские, тверские, да и сам великий князь московский Василий II в завещании оставлял свою семью на попечение деда, князя Витовта.

На территории Великого княжества Литовского помимо православных, католиков и оставшихся кое-где язычников проживало немало армян, иудеев-ашкеназов, караимов и татар-мусульман, их охотно принимали на литовскую службу. Ордынская политика Витовта была активной, хотя и не всегда удачной. После сокрушительного поражения на реке Ворксле он был вынужден пойти на серьезные уступки Польше. Согласно новой унии 1401 года, Великое княжество Литовское после смерти Витовта должно было отойти Ягайло или его наследникам. Укрепление польско-литовского союза привело к исторической победе над Тевтонским орденом при Грюнвальде (1410). Постепенно польское влияние в Литве усиливалось, укрепляла свои позиции католическая церковь, литовская католическая шляхта обзаводилась рыцарскими гербами на польский манер, католики оттесняли православную знать при дворе. Витовт при этом не отказывался от роли собирателя русских земель, рассчитывая опереться на православную иерархию. В 1415 году собрание восьми православных епископов Западной Руси избрало митрополитом Киевским и всея Руси Григория Цамблака, притом, что в Москве находился митрополит Фотий, осыпавший «самозванца» обвинениями в расколе и отступничестве. Далеко не все православное духовенство Литвы поддержало раскол, и в 1420 году Витовт вернул свои земли под юрисдикцию митрополита Фотия.

Триумфом Витовта стал съезд в Луцке под эгидой будущего императора Сигизмунда I Люксембурга, на тот момент короля Венгрии, Хорватии, Германии и Чехии. В маленьком волынском городке Витовт вместе с литовскими и русскими князьями, католическими и православными епископами и даже армянским, а также с руководителями еврейской общины принимал короля Сигизмунда и его жену Барбару, королей Польши и Дании, представителей Ливонского и Тевтонского орденов, легата папы римского Мартина V, посланника византийского императора, митрополита Фотия, великих князей московского, рязанского, тверского, татарских ханов. Главными были вопросы противостояния турецкому натиску, перспективы церковной унии, разрешение споров между правителями Центральной и Восточной Европы. Сигизмунд, крайне заинтересованный в поддержке Витовта, предложил ему королевскую корону. Так, Литва, еще полвека назад считавшаяся диким краем язычников, превращалась в важного участника «европейского концерта». С учетом того, что Московское княжество было ослаблено распрей, Восточноевропейская равнина могла обрести гегемона, способного привязать ее значительную часть к Западной Европе.

Однако этого не произошло. Польская сторона, считавшая Литву своей территорией, резко возразила против коронации Витовта. Послов, направленных Сигизмундом для коронации, поляки не пропустили, а изготовленная роскошная корона куда-то пропала. Сам же Витовт умер в 1430 году, так и не дождавшись королевского титула.

Следующее десятилетие прошло в ожесточенных войнах между польским королем и его ставленником Сигизмундом Кейстутовичем с одной стороны и князем Свидригайло Ольгердовичем, опиравшимся на православную знать, которая была недовольна усилением католиков, — с другой. Но католиков он также не желал оттолкнуть от себя и поэтому рассчитывал на заключение церковной унии. Десятилетняя смута не привела к победе одной из сторон, Сигизмунд Кейстутович был убит в результате заговора, а Свидригайло бежал из страны. В 1440 году польский король Владислав III направил своего младшего 13-летнего брата Казимира Ягеллончика в Великое княжество Литовское в качестве наместника. Однако неожиданно для польской стороны литовские магнаты провозгласили его великим князем литовским, тем самым фактически разорвав унию с Польшей. Юному Казимиру и его окружению удалось на время подавить мятежи. Отношения с Польшей ухудшились, но до войны между братьями дело не дошло, Владислав III слишком занят был другими делами, прежде всего борьбой с турками. В 1444 году он погиб в битве под Варной. Вскоре Казимир был приглашен на польский престол. Личная уния была восстановлена, Волынь оставалась Литовской, Подолия была поделена между Польшей и Литвой.

Казимир проводил больше времени в Польше, чем в Литве. Он был занят длительной войной с Тевтонским орденом и борьбой за чешский престол. В его отсутствие главным органом управления были паны-рада — в их число входили обладатели высших должностей: канцлер, подскарбии (казначеи), маршалки, воеводы и гетманы, католические епископы, представители магнатских родов. Рада приобретала все более важную роль, превратившись в постоянный совещательный орган. Она, например, добилась составления «Судебника Казимира», принятого в 1468 году на Виленском сейме.

Казимир укреплял позиции католической церкви, направляя миссионеров в Волынь и Подолию, но по-прежнему уделял большое внимание и православной иерархии. Все острее ставился вопрос о церковной унии, которая в Литве могла бы сгладить противоречия между пока не очень многочисленными, но очень активными католиками и православным большинством, недовольным, что оказалось на вторых ролях. Еще Свидригайло после смерти митрополита Фотия добился назначения в 1533 году митрополитом Киевским Герасима, епископа Смоленского, сторонника унии. Но противник Свидригайло Сигизмунд начал активно переманивать Герасима на свою сторону. Как только это раскрылось, Свидригайло заточил митрополита в Витебске и вскоре сжег его (1535), тем самым оттолкнув от себя многих православных князей. После гибели Герасима «нареченным митрополитом», реально осуществлявшим управление епархиями еще со времен Фотия, стал Рязанский епископ Иона, проживавший в Москве. Он отправился за поставлением в Константинополь, но в дороге узнал, что на Русь уже послан греческий монах Исидор, ярый сторонник церковной унии.

Поначалу Василий II встретил в Москве Исидора неприязненно, но тот обещал князю, что на грядущем соборе православные убедят католиков отказаться от своих заблуждений, объединившись, они спасут и Византию, и греческую веру. Московский князь даже выделил свиту и деньги для поездки на собор. В сентябре 1437 года Исидор отбыл в Италию. Он сыграл важную роль на Ферраро-Флорентийском соборе, и в марте 1441 года вернулся в Москву уже в статусе папского легата. Но когда он прочел с амвона новое соборное определение, стало ясно, что обещания Исидора, данные князю Василию, оказались пустым звуком. Митрополит был взят под стражу, осужден на соборе русского духовенства и заключен в Чудов монастырь. В сентябре 1441 года он бежал в Тверь, оттуда в Литву. Исидор вернулся в Рим, а после был послан в Константинополь, где участвовал в обороне города в 1453 году. Чудом избежав смерти, он вырвался в Италию и в 1456 году передал власть над митрополией Киевской и всея Руси своему ученику Григорию Болгарину.

В Москве же в 1448 году выбрали митрополитом Иону. Эти выборы были не вполне каноничны, из восемнадцати епископов в них участвовали только шесть (включая епископов Сарайского и Пермского), к тому же поехать в осажденный Константинополь на утверждение Ионе не удалось, и даже его письма оставались без ответа. Казалось, что епископы Литовской Руси, Иону не выбиравшие, должны быть верны митрополиту Исидору. Но если Казимир, как великий князь литовский, был заинтересован в униатском митрополите, то, как король Польши, он к унии относился неприязненно. Сказывались и его конфликт с папой Евгением IV (в связи с войной против Тевтонского ордена и союзом с чешскими гуситами), и враждебность унии высшего польского духовенства, не желавшего равноправия с православными. Поэтому Казимир IV признал Киевским митрополитом Иону. Вскоре пришла весть о падении Константинополя. В 1454 году избрание нового патриарха происходило уже под властью султана. Параллельно в Риме находился патриарх-униат Григорий Мамма, бежавший из Константинополя еще в 1451 году.

Несмотря на «Вечный мир», заключенный в 1449 году королем Казимиром IV с князем Василием Темным и предполагавший раздел сфер влияния между Литвой и Москвой, притязания Литвы на контроль над Псковом и Новгородом сохранились. Позже, в 1461 году, Казимир получит ярлык на Великий Новгород от крымского хана Хаджи-Гирея. Оставлять всех православных под властью митрополита, сидевшего в Москве и зависимого теперь не столько от Константинополя, сколько от князя московского, Казимиру казалось невыгодным. К тому же его отношения с Римом улучшились. Поэтому в Великом княжестве Литовском благожелательно приняли нового митрополита Григория Болгарина, получившего посвящение от патриарха-униата и направленного на Русь папой римским. В ведении Григория оказались девять епископств Литовской Руси. В январе 1459 года новый папа Пий II просил Казимира помочь признанию власти митрополита Григория и в Москве, а «раскольничьего монаха Иону, сына беззакония» арестовать, если только он окажется в королевских владениях. В Москве же отказались принять митрополита-униата, и созванный там собор 1459 года постановил «быть неотступным от святой церкви Московской» и грамот от Григория не принимать. Так оформился раскол Киевской митрополии. После смерти Ионы (1461) его преемники уже именовались митрополитами Московскими и всея Руси.

Через некоторое время, осознав неприятие унии большинством Литовской Руси, митрополит Григорий перешел под власть Константинополя. В 1470 году его полномочия были подтверждены новым патриархом Константинополя. Тогда же в Новгороде усилились сторонники ориентации на Литву: на княжение был приглашен литовский князь Михаил Олелькович, а Новгородского архиепископа Феофила, избранного в ноябре 1470 года, хотели направить на поставление не к митрополиту Московскому, а к Григорию Болгарину. Это ускорило решимость Ивана III идти на Новгород. Несмотря на то что митрополит Григорий был признан Константинопольским патриархом, в Москве наступление на Новгород было представлено как «крестовый поход» для защиты православия от латинян и униатов.

С этого момента, как мы помним, возникают союзы Казимира с ханом Ахматом и союз Ивана III с Менгли-Гиреем. Помешать поглощению Новгорода не удалось во многом потому, что Казимир оказался слишком занят борьбой за влияние в Центральной Европе, где ему удалось добиться для своего сына чешской и венгерской корон. Но это отвлекало его силы и средства от восточного направления политики. Защитить Подолию, Волынь и Киев от рейдов крымцев и их союзников не удавалось, татары уводили большой полон, разоряли города и православные монастыри. Некоторым выходом стало появление здесь вольных людей, прикрывавших рубежи со стороны Дикого поля и наносивших урон татарам своими рейдами. Несмотря на именование их тюркским словом казаки, в дальнейшем они выступят защитниками православных святынь. Усилившееся наступление польско-литовской шляхты и католического духовенства на православных крестьян будет подпитывать слой тех, кто выберет опасную, но вольную жизнь казака.

На восточном направлении стареющий Казимир и его сын Александр Ягеллончик, назначенный наследником литовского престола, уже не думали об экспансии на северо-восток, стараясь удержать хотя бы Верховские княжества и Смоленскую землю. Казимир понял, что если он продолжит поддержку церковной унии, то его православные подданные захотят перейти под власть Ивана III, который сможет тогда вторгнуться на пограничные земли ради «спасения православия». Поэтому с начала 1480-х годов Киевские митрополиты поставлялись уже только патриархом Константинопольским.

Пограничная война Москвы и Литвы все же разразилась в 1487–1494 годах, но она хотя бы не стала войной за веру. В ходе этого и последующих конфликтов постепенно будут утрачены Верховские земли и Смоленщина. Но в целом Литовская Русь останется лояльна своим правителям. Города и области легко добивались от них подтверждения своих прав и свобод, шляхта и магнаты находили польскую модель государственного устройства более привлекательной, дававшей большую власть над крестьянами и большую свободу от централизаторских поползновений правителей. В 1514 году польско-литовское войско нанесет серьезное поражение войскам Василия III под Оршей, что надолго остановит натиск Московского государства. Однако противостоять восточному соседу Литве можно будет лишь путем дальнейшего слияния с Польшей, более сильной, более населенной, способной обеспечить доминирование в сфере культуры.

Претензии польско-литовской элиты на господство на Восточно-Европейской равнине ушли в прошлое, сместившись в область мифологии. «Сарматский миф» и жанр «сарматского портрета» будут напоминать, что шляхта — потомки сарматов, легендарных свободолюбивых властителей степей, отличных от «черни», «хамов» — славянских и литовских простолюдинов.

Московский князь Василий, сын Василия I и Софьи Витовтовны, взошел на престол в 1425 году. У него сразу же разгорелся конфликт с дядей — Юрием Звенигородским. Оспорить престол у молодого князя сразу не удалось, мешали его защитники — митрополит Фотий и дед Василия, могущественный Витовт. Но после их смерти конфликт перешел в активную стадию. Войны сменялись перемириями до того момента, когда Василий был разбит Улуг-Мухаммедом в 1445 году под Суздалем и попал в плен. За князя был назначен огромный выкуп, тяжким бременем упавший на его земли. Это стало поводом для заговора Дмитрия Шемяки, сына Юрия Звенигородского. В феврале 1446 года Василий II был ослеплен и отправлен в ссылку. Однако московские служилые люди остались верны князю Василию, получившему теперь прозвище «Темный», и в конце 1446 года освободили Москву. Дмитрий Шемяка бежал за Волгу в свое удельное княжество — Галич. После ряда поражений он укрылся в Новгороде Великом, где в 1453 году был отравлен. Постепенно Василию Темному удалось укрепить пошатнувшееся положение Москвы. Он даже смог купить ряд рязанских земель на правом берегу Оки, вплоть до верховьев Дона.

После того как Московская митрополия стала независимой от патриарха Константинополя, попавшего под власть султана, митрополит Иона впервые назвал Василия II «царем», что соответствовало императорскому титулу. Поставление митрополита зависело теперь только от воли великого князя московского, начинавшего осознавать себя единственным православным государем, сохранившим независимость. Но совместить притязания на царское достоинство с зависимостью от хана Орды было невозможно.

После смерти Василия II (1462) на престол вступил его сын, 22-летний Иван. Уже на следующий год он присоединил Ярославское княжество, не испрашивая на это ярлык у хана Большой Орды. Новгород Великий — «северный исполин», чьи владения доходили до Ледовитого океана и полярного Урала, де-факто сохранял полную самостоятельность, оставаясь боярской республикой, но формально еще с XIII века признавал верховенство великих князей владимирских, чей титул носили теперь московские князья. Когда часть новгородской знати к 1470 году начала склоняться к переходу под сюзеренитет Казимира и под омофор Киевской митрополии, Иван III выступил в поход и летом 1471 года нанес новгородцам поражение на реке Шелони. Полная ликвидация новгородской независимости произошла позже, зимой 1477/78 годов. Поводом стал отказ новгородских бояр назвать великого князя не только своим «господином», но и «государем».

После отражения ордынского похода 1472 года Иван III перестал выплачивать дань и начал переговоры о союзе против Казимира IV и Ахмат-хана с крымским ханом Менгли-Гиреем, фактически перестав считать себя зависимым от Большой Орды, хотя при этом и стремился оттягивать военное столкновение. Но в 1476 году, когда пошел уже пятый год неуплаты дани, посол хана приехал в Москву с требованием к Ивану III явиться в Орду. После отказа князя конфликт стал неизбежным. Договорившись о военном союзе с Казимиром, летом 1480 года Ахмат-хан двинулся на Москву. Но, простояв два месяца на Угре, разделявшей московские и литовские владения, Ахмат увел войско в степь. Историки спорят, когда именно произошло освобождение Москвы от ордынской власти — в 1472 году, когда перестали выплачивать дань (уже в 1474 году в договоре с Дерптским епископом великий князь был впервые назван «царем»), в 1480–1481 годах (стояние на реке Угре и гибель Ахмат-хана) или же позже (поскольку «выход» продолжал собираться, правда, не понятно, достигал ли он татар или оставался в княжеских сундуках)?

Тверской князь, видя, как вокруг его земель сжимается кольцо владений московского князя, использовал давние отношения зависимости от Литвы и обратился к ней за помощью. Тверь была тут же осаждена войсками Ивана III, который посадил на тверской престол своего сына Ивана, по материнской линии являвшегося наследником тверских князей.

Немалое место в планах московского князя занимало Казанское ханство. Еще при Василии Темном для того, чтобы следить за выплатой выкупа за князя, Касим, сын Улуг-Мухаммеда, был послан в московские владения. Но из «надзирателя» он стал защитником земель великого князя. Ему был выделен Городец Мещерский на Оке, ставший столицей компактного Касимовского ханства. В 1467–1469 годах Иван III попытался посадить Касима на казанский престол, но поход был неудачным. В 1487 году московские войска все-таки взяли Казань, там был посажен Мухаммед-Эмин — пасынок нового союзника Ивана III крымского хана Менгли-Гирея.

Обезопасив себя от угрозы с Востока и продолжая пользоваться плодами союза с Менгли-Гиреем, доминировавшим в Степи, Иван III в 1487 году начинает Пограничную войну, в ходе которой ряд князей из черниговского дома перешел на сторону Москвы вместе со своими владениями. После чего Иван III стал именоваться великим князем всея Руси, претендуя на все наследие Киевской Руси.

В 1494 году был заключен мирный договор с великим князем литовским Александром Ягеллончиком, скрепленный его браком с дочерью Ивана III. Но затем война вспыхнула вновь, и к 1503 году к Ивану III отошла еще одна часть черниговской земли и восток Смоленщины с Вязьмой и Дорогобужем.

В 1489 году к Москве была присоединена Вятская земля, позже были организованы походы в Пермь и Югру. Озабоченный тем, чтобы поставить северную, в том числе и пушную торговлю под свой контроль, Иван III в 1492 году построил крепость Ивангород напротив Нарвы и вел сложные переговоры с Ливонским орденом, чередовавшиеся военными действиями. Заручившись поддержкой Дании, он вступил в войну со Швецией и пытался сломить монополию Ганзы на балтийскую торговлю, закрыв Ганзейский двор в Новгороде (1492).

За годы правления Ивана III (1462–1505) территория Московского государства выросла в несколько раз. Рязанское княжество и Псков сохраняли свою независимость лишь номинально. В 1489 году посол императора Максимилиана I Габсбурга предложил ему королевский титул, но получил отрицательный ответ: «Мы Божиею милостью государи на своей земле изначала, а поставления как прежде ни от кого не хотели, так и теперь не хотим».

Когда Иван III договаривался о браке с Софьей Палеолог, из рода византийских императоров — сторонников унии, папа римский надеялся укрепить влияние в Московии католической церкви. Но сама невеста разочаровала свою итальянскую свиту, демонстративно перейдя в православие, как только достигла русских земель. Если выгоды от этого брака были в основном символическими, то женитьба в 1483 году сына великого князя на Елене Волошанке, дочери молдавского господаря, была сильным политическим ходом. Союз со Стефаном Великим, в то время успешно действовавшим против польско-литовских войск, оказался столь выгодным, что его не разорвало даже поражение Елены в ходе придворных интриг и заточение в монастырь (1503).

Время Ивана III характеризовалось интенсивными культурными контактами с Западом. Итальянские зодчие перестроили московский кремль и его соборы, в Россию приезжали европейские инженеры и врачи. Западные страны понимали, что Восточноевропейская равнина постепенно обретает нового гегемона.

Земли, которые удалось собрать московскому князю, были обширны, но слабо заселены и неплодородны. Они были мало приспособлены к тому, чтобы содержать много воинов, чиновников, священников. Однако сказывалась выработанная за время ордынского владычества способность власти концентрировать ресурсы для сбора «выхода» в Орду и для проведения политики, хоть как-то защищавшей от татарских набегов. Политические структуры управления отличались жесткостью. Чтобы взаимодействовать на равных и с наследниками Орды, и с Великим княжеством Литовским, более богатым, более населенным, а в симбиозе с Польшей и более сильным, чем Московское государство, последнее должно было стать максимально централизованным, способным, например, на такие меры, как быстрое, массовое переселение новгородских бояр вглубь страны и раздачи их конфискованных земель в военные держания — поместья.

И Казимир IV, и Ахмад-хан много сил отдавали борьбе с родственниками, поднимавшими мятежи. Заговоров, придворной борьбы, «отъездов» за границу хватало и во владениях Ивана III, но такие действия не выливались в гражданские войны, пресекаясь быстро и сурово, даже слишком сурово. Идейная борьба была интенсивной, но бескомпромиссной, и возможности сосуществования разных течений были недолгими. Если мусульман и католиков охотно приглашали на службу великому князю, то толерантности внутри православной церкви не допускалось: на тех, кого подозревали в симпатиях к униатам или к патриарху Константинопольскому, обрушивались репрессии, а обвиненных в ереси ждали костры (Геннадий, архиепископ Новгородский, ссылался при этом на опыт «шпанского короля»).

Однако, что удивительно, наследие проигравших шло в каком-то смысле во благо Русского государства, обогащая его культуру. Монах Афонского монастыря Спиридон, присланный из Константинополя в качестве митрополита Киевского и всея Руси, был отвергнут Казимиром IV и отправлен в ссылку в 1476 году. Ему удалось перебраться в земли московского князя, но и здесь его не признали, называя сатаной, поставленным в Царьграде, «во области безбожных турков от поганого царя». Около 1485 года он был заточен в Ферапонтовом монастыре, где оставался до самой смерти. Там он написал очень важное для русской духовности «Житие преподобных Зосимы и Савватия Соловецких», а позже — «Послание о Мономаховом венце», в котором обосновывал происхождение московских князей от императора Августа. От несчастной Елены Волошанки осталась ее знаменитая «Пелена» — вышитое изображение пышной процессии 1498 года, ставшее первым светским изображением великокняжеской семьи. Идею о том, что «Москва — третий Рим», впервые высказал митрополит Зосима, осуждавший сожжение еретиков и вынужденный сложить с себя сан. «Сказание о Владе Дракуле», написанное опальным дипломатом Федором Курицыным, сыграет важную роль в формировании концепции православного правителя.

Московское государство было сильным, способным к экспансии, оно разительно отличалось от стран Запада. Если император и папа римский рассчитывали порой на союз с московитами против турок, то ближайшие соседи начали культивировать легенду о русской угрозе Западу. Не сумев вернуть Смоленск, Ягеллоны в письмах европейским монархам представляли сражение под Оршей (1514) как грандиозную победу, спасшую христианский мир от восточных схизматиков, несущих ему главную угрозу. Магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенберг многократно призывал императора и весь Запад оказать помощь ордену в спасении от жестокого схизматика-московита, союзника татар. Впрочем, Плеттенбергу от Ивана III удалось отбиться своими силами, просто ему важно было получить привилегии как «крестоносцу» и не платить имперский налог — «общий пфеннинг» — на борьбу с турками. В неменьшей степени, чем спасение христианского мира магистра волновала борьба против архиепископа Рижского, восставших рижан и епископа Дерптского.

Ни московитская, ни даже турецкая угрозы не заставили Запад сплотиться перед лицом государств, существенно отличавшихся от европейской традиции.

Несмотря на катастрофическую убыль населения в результате пандемий XIV–XV веков Латинская Европа была по сравнению с соседними регионами плотно заселена, уступая по численности населения лишь Китаю и Индии. Но Запад менее, чем когда-либо был способен к сплочению ради общей цели. Один за другим терпели фиаско крестовые походы против чешских таборитов. Напрасно взывал к крестовому походу против схизматиков-московитов магистр Ливонского ордена Вальтер фон Плеттенбрег, чьим владениям угрожали войска Ивана III. Швейцарские кантоны, отказавшиеся вносить деньги на войну с турками, что означало де-факто выход из Священной Римской империи, оставались неуязвимыми, громя посылавшиеся против нее рыцарские армии.

Стоит ли удивляться конечному провалу крестовых походов против османов? Даже блестящие победы, одержанные Яношем Хуньяди, Георгием Скандебергом, Стефаном Великим или зловещим Владом Цепешем, оказывались лишь тактическими успехами, поражения же носили, как правило, стратегический характер. Постепенно Восточное Средиземноморье уходило из-под власти вечно враждующих друг с другом христиан. Остатки владений крестоносцев, осколки империи ромеев, герцогства бывшей Латинской Романии, земли, захваченные каталонскими или наваррскими наемниками, многочисленные фактории и колонии генуэзцев и венецианцев на Черном и Эгейском морях — от всего этого разнообразия почти ничего не осталось к концу столетия. Недолго еще продержится твердыня рыцарей-иоаннитов на Родосе, под упорядоченной властью Венецианской республики некоторое время простоит Кипр, отобранный у Лузиньянов, еще дольше — Крит. Извечные антагонисты венецианцев — генуэзцы — сохранят пока свои владения на Хиосе, управляемые частной компанией пайщиков, которая, предвосхищая деятельность Вести Ост-Индских компаний будущего, насаждала плантационную систему, призванную обеспечить поставки драгоценной мастики.

Венецианцы и генуэзцы, воздействуя на Османскую империю силой военного флота, дипломатическими комбинациями и подкупом, добились у новых хозяев региона сохранения некоторых торговых привилегий, но в целом Левант оказался потерян. Возможно, генуэзцы поняли это раньше, перенеся свою предпринимательскую активность в Западное Средиземноморье и Атлантику, где дела христиан шли лучше. Гранадский эмират, отрезанный от Африки после взятия португальцами Сеуты, был обречен. Арагонские и кастильские корабли громили пиратские базы Магриба и пытались завладеть форпостами на африканском берегу. Арагонские короли вынашивали планы завоевания земель современного Туниса, однако каталонские и генуэзские купцы были против — государство Хафситов оставалось сильным противником, и дорогостоящая война могла нарушить сложившееся равновесие. А арагонская корона обычно прислушивалась к мнению «денежных людей».

Но если на протяжении большей части XV века Запад сохранял бесспорное морское превосходство, то к концу столетия с этой иллюзией пришлось распрощаться. В 1480 году громадный турецкий флот доставил в Калабрию 18 тысяч воинов, взявших штурмом Отранто и учинивших расправу над жителями. Только скоропостижная смерть султана Мехмеда II и начавшаяся борьба между его наследниками не дала туркам развить свой успех.

Спустя несколько лет турецкий флот под командованием адмирала Кемаля Рейса пришел на помощь гибнущему Гранадскому эмирату. Разорив порты Балеарских островов и Корсики, турки заняли Малагу и занимались вывозом исламских и иудейских беженцев. Позже великолепно оснащенная артиллерией турецкая эскадра курсировала в Тиреннском море, а затем, выйдя в Атлантику, разграбила Канары. Тогда же туркам удалось захватить одного из спутников Колумба, получив достоверную информацию об открытиях в Новом Свете.

Очень долго средневековый Запад в силу сочетания географического фактора с игрой исторического случая не имел перед собой по-настоящему грозного противника. Поэтому и не было жизненно важной потребности иметь сильное государство, настоящую, а не эфемерную империю. Это и дало возможность удивительного расцвета Западной Европы, к чему мы еще вернемся в следующей главе. Но теперь, когда такой противник появился, могло ли порожденное роскошью богатство помочь в противостоянии турецкой силе?

Ответ на этот вопрос достаточно иллюстрирует пример флота. Османы могли набрать лучших корабелов, инженеров и опытных мореходов, но у них не было инфраструктуры для постоянной концентрации капитала. Европейцы же, проиграв сражение, могли быстро закупить новые корабли и набрать новых воинов, благо в наемниках недостатка не было. На Латинском Западе для этого имелись отработанные институты торговли и кредита: система морского страхования, привычные формы кооперации ресурсов (комменда, коллеганца, общество, компания), отлаженная банковская структура, институт «государственного» (чаще всего городского) долга, государственные (городские) банки, вексельная система обращения, двойная бухгалтерия и многое другое, что складывалось веками и что нельзя было ввести султанским фирманом или великокняжеским указом. Как результат — не мусульманские купцы везли свои товары в европейские порты, но корабли европейцев осуществляли внешнюю торговлю Египта, Туниса и Османской империи. Европейские купцы имели свои многочисленные подворья — фондако — в городах Леванта и Магриба, откуда они при помощи местных торговцев осваивали страну.

Общеизвестно, что географическое положение Западной Европы было исключительно благоприятным для морской торговли: разветвленная речная сеть позволяла быстро достичь морских просторов, высокий коэффициент изрезанности морского берега предоставлял множество удобных гаваней. Но для того, чтобы эти преимущества были реализованы, требовалось подкрепить их соответствующими институтами. Экономическая сила Европы основывалась на возможностях свободного обращения капиталов, подкрепленных надежными гарантиями собственности. Политическая история Генуи изобиловала борьбой кланов, заговорами и мятежами, но генуэзский банк Сан-Джорджо (Св. Георгий был патроном Генуи) оставался оплотом стабильности, управляя заморскими владениями и регулярно выплачивая доходы пайщикам. Макиавелли предрекал, что под власть банка в будущем попадет вся Генуя. Конечно, в Европе ситуация, когда купцы-банкиры управляли страной, была редкой. Многие правители не считали бюргеров достойными людьми, а некоторые из властителей и вовсе были тиранами, но если кто-нибудь заходил слишком далеко в своих притязаниях на имущество подданных, особенно подданных богатых, то он рисковал остаться без денег, а значит, без солдат и, как следствие, без власти. Рядом всегда были соперники, готовые воспользоваться его ошибкой.

Даже самые сильные из европейских правителей располагали в ту пору скромными возможностями для изъятия прибавочного продукта (во всяком случае по сравнению с последующими столетиями). У них не было развитого фискального аппарата, учреждение новых налогов предполагало согласие сословий, что вело к длительному торгу. Более верный доход давали пошлины от экспортной торговли и потому власти делали многое для поощрения производства и вывоза товаров (классический пример дает законодательство английских королей), но «быстрые деньги» проще было взять у банкиров. С банкирами случались конфликты, но власти старались загладить их последствия. И если Жак Кёр, главный кредитор и казначей французского короля Карла VII, финансировавший его победу в Столетней войне, умер в изгнании, то Людовик XI его реабилитировал, возместив семье понесенный ущерб. Этот монарх имел заслуженную репутацию «короля-паука», раскинувшего свои сети и не знавшего жалости, но он показывал денежным людям, что им в королевстве ничего не угрожает. Тот же Людовик XI, обеспокоенный бесконтрольным вывозом золота из страны в виде платежей в папскую курию, попытался создать для этих расчетов банк под королевской эгидой. Но для его доверенных лиц эта задача оказалась слишком сложной, и дела вновь были переданы итальянским банкирам. Надо отметить эффективность папской финансовой системы, обеспечивавшей бесперебойное поступление средств со всей Европы, и ее тесную связь с развитием банковского дела. А Великая схизма, когда один папа сидел в Риме, а другой — в Авиньоне, и Соборное движение, создававшее альтернативные центры церковного управления, способствовали еще большему усложнению и совершенствованию системы клиринговых банков.

На Западе помнили, что «легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богачу войти в Царствие Небесное», однако богатство становилось все более легитимным в глазах общества. Теологи и доктора канонического права ослабляли запреты на коммерческий процент. Юридическая защита имущественных прав становилась все крепче, на их страже находилось все большее число юристов, выходивших из стен многочисленных факультетов права: только в XV веке было открыто три десятка новых университетов. Можно спорить о степени правовой защищенности человека в Европе того времени. Процесс над Жанной д'Арк не без основания считается символом несправедливости, однако где еще в мире, заполучив в свои руки опаснейшего врага, от которого надо было избавиться любой ценой, власти бы три месяца вели полноценное судебное разбирательство с опросом свидетелей и проведением экспертиз, выслушивали аргументы защиты, категорически отказавшись от применения пыток?

Как бы то ни было, в Европе на протяжении многих поколений оказалось возможным аккумулировать капиталы в руках одной семьи. И в этом была уникальность Запада, обеспеченная и правовой традицией, и самим фактом политического плюрализма в отсутствие единого сильного государства.

«Политической лабораторией»[14] называют Италию XV века, где одновременно соперничало несколько типов государственного устройства и несколько альтернативных путей консолидации страны. Но ведь то же самое относилось и ко всему Западу. Если взять лишь германский мир, то здесь императорская власть (на которую по-прежнему возлагались надежды в объединении страны) сосуществовала с владениями князей, многие из которых превращались в альтернативные очаги централизации, особый случай являли собой орденские земли, большую роль играли союзы городов и земель: Ганза, Швабский союз, но также и эльзасский Декаполис, союз шести лужицких городов, тирольское Трехградье и проч. «Мужицкую» альтернативу представляла собой разраставшаяся швейцарская конфедерация, бывшая привлекательной моделью власти для многих, например, для крестьянско-плебейских тайных объединений наподобие «союза Башмака», много веков существовала «крестьянская республика» в Дитмаршерне. Наблюдая удивительную пестроту политического устройства Запада, мы можем сказать, что из множества вариантов выбирались наиболее жизнестойкие или, несколько иначе, неудача одних форм не вызывала крах всей системы.

Политическому многообразию соответствовало многообразие экономических форм. Деньги неизменно «искали, где лучше», выбирая более удобную в данный момент область приложения. Если возникали трудности в кредитной сфере или в дальней торговле, то капиталы вкладывались в производство, что было более надежно, или в землю, что было более престижно. Препятствие редко преодолевалось лобовой атакой, торговые и денежные потоки предпочитали искать обходной вариант. С обмелением Звина порты Брюгге не могли принимать должного количества кораблей, и полюс европейской торговли и кредита был перенесен в Антверпен; заиливание русла реки у Эг-Морта на Роне обеспечило успех соседнего Марселя. Ужесточение цеховых регламентов в городах толкало купцов к переносу производства в сельскую местность или к освоению новых технологий, еще не охваченных корпоративной регламентацией. В итоге европейская экономика была открыта техническим инновациям в масштабах, которые историки, как правило, не склонны осознавать.

Европейская техническая мысль изобиловала проектами, зачастую предвосхищавшими будущие (наподобие летательных аппаратов Леонардо да Винчи), но XV век отнюдь не был эпохой непризнанных гениев. Европейские специалисты, востребованные всеми правителями, в том числе и за пределами Латинского мира (достаточно взглянуть на московский Кремль), обладали необычайно широким кругозором. Георгий Агрикола, обращаясь далеко не к гениям, перечислял, что должен знать горный мастер: помимо прикладного знания о горных породах, рудных жилах и растворах, необходимых для получения металлов, назывались философия («естественная история»), медицина, астрономия, «наука измерений» и «наука чисел», архитектура, рисование («чтобы уметь изобразить модели машин»), юриспруденция, особенно горное право. Изобретения и усовершенствования влекли за собой шлейф последующих изменений: от металлического чесального гребня, бумажных мельниц и сахароваренных заводов до валлонских доменных печей, использующих коксующийся уголь, металлических наборных шрифтов и колесного замка для аркебузы.

Мотивы изобретений были разными. Иногда важно было экономить время, например, при разгрузке кораблей в порту. Брунеллески за разработку портовых кранов для пизанского порта получил монопольное право на доходы от их эксплуатации. Солидные премии назначались Венецианской республикой за аналогичные изобретения. Иногда надо было удешевить процесс производства и обеспечить точность в работе — так мотивировали преимущества «ангельского искусства книжного теснения». Но чаще всего изобретения должны были обеспечить экономию рабочей силы.

В XV век Европа вступила в состоянии острого демографического кризиса, вызванного пандемиями, и начала выходить из него лишь к концу столетия. Дороговизна рабочих рук имела ряд важнейших последствий и для ремесла, и для сельского хозяйства. В городах власти пытались ограничить рост заработной платы и бороться с праздностью «здоровых нищих». Сельские жители — наследственные держатели земель под властью сеньора, арендаторы, поденщики — пытались улучшить свое положение, используя демографическую конъюнктуру. Сеньориальные доходы, напротив, снижались. В этих условиях феодальные землевладельцы иногда пытались пойти по пути сеньориальной реакции — усилить личную зависимость крестьян, чтобы заставить их больше трудиться или больше платить. Но это было чревато социальным взрывом и даже крестьянскими войнами. Где-то сеньоры попытались компенсировать падение доходов участием в войнах и особенно в борьбе феодальных клик за власть. Войны Бургиньонов и Арманьяков, Йорков и Ланкастеров были настолько типичным явлением для XV века, что даже борьбу Василия Темного с Юрием Звенигородским и его сыновьями (1425–1453) долгое время историки тоже называли «феодальной войной». Но более перспективным для землевладельцев был переход к более рентабельным формам хозяйства, требующим меньших трудовых затрат. Отсюда — распространение пастбищного скотоводства, разведение технических культур (вайды, хмеля, тутовника и других), успехи пригородного огородничества. Конечно, речь шла лишь о тенденции, и большинство крестьян по-прежнему выращивали рожь, ячмень и пшеницу (разве что в большей степени ориентируясь теперь на рынок). Однако тенденция эта была выражена достаточно для того, чтобы Запад начинал по морю ввозить недостающее зерно из Центральной и Восточной Европы. В дальнейшем вывоз хлеба на Запад станет определять путь развития тех земель, где основными поставщиками хлеба станут помещики, усилившие зависимость крестьян. Пока же XV век еще вполне можно назвать «золотым веком европейского крестьянства» (кстати, так говорят и о России того же периода). К востоку от Эльбы еще не успело развернуться «второе издание крепостничества», а к западу процесс огораживания общинных пастбищ лордами только начался, каталонские крестьяне-ременсы (ранее не имевшие права уходить от сеньора без выкупа) уже добились свободы. Крестьяне повсюду активно встраивались в рыночные отношения и имели возможность дополнительного заработка за счет промыслов и надомной работы. Перед крестьянами не были закрыты пути социального возвышения. Сельский ткач Ганс Фуггер пришел в Аугсбург продавать свои ткани, да так и остался в городе. Женился, приобрел дом, развернул торговлю бумазеей. Его дети занимались поставками сырья из Венеции (хлопка и шелка) для ткачей Аугсбурга и Ульма, его внуки в трудную минуту ссужали деньгами и нарядами императора Фридриха III и его сына Максимилиана, а его правнук, обретя гербы и дворянство, получил монополию на продажу серебра тирольских копий, владея множеством шахт по всей Германии, он стал богатейшим банкиром Европы, оплатившим избрание императором Карла V Габсбурга. Сулейман Великолепный удивлялся, что «султан Рума» столь зависел от денег какого-то купца.

Писать общую историю Западной Европы того времени значит утверждать взаимоисключающие вещи. Несомненно, что распространение огнестрельного оружия и успехи сомкнутого строя швейцарцев подрывали позиции рыцарства как военной и социальной силы. Но это был век наивысшего расцвета рыцарской культуры и максимального престижа рыцарства, великолепия турниров и расцвета геральдики. Новые рыцарские доспехи обеспечивали гибкость движений и хорошо защищали от пуль. Атака рыцарской конницы на поле боя еще долго считалась решающим фактором победы.

Справедливо много говорят об успехах централизованных «национальных» монархий, видя за этой силой будущее. Но ведь XV век был еще и «эпохой уний», временем расцвета различного рода «композитарных монархий». Могущество городских республик, вольных городов и городских союзов достигло тогда апогея. Города (более эффективно, чем национальные монархии) проводили социальную, экономическую и даже «экологическую» политику. Красноречивым примером последнего является рачительное отношение Нюрнберга, центра металлургии, к своим лесным угодьям — лесам Св. Себальда и Св. Лаврентия.

Трудно не отметить успехи ренессансного индивидуализма, накопление естественно-научных знаний, нарастающую секуляризацию общественного сознания, всеобщее недовольство церковью. Но это был также период религиозного подъема, духовных исканий, время расцвета религиозных братств, создания новых орденов. Когда с негодованием пишут о беспрецедентных масштабах торговли реликвиями и индульгенциями, забывают о том, что без спроса не бывает предложения и люди того времени остро нуждались как в реальном обладании святыми мощами, так и в гарантиях облегчения мук Чистилища.

Не стоит идеализировать европейское общество XV века. Эпоха Ренессанса и «Осень Средневековья» — это не только время высочайшего взлета европейского искусства и духовных исканий, но и время нарастания религиозной нетерпимости, «охоты на ведьм», время опустошительных войн, мятежей, жестокости, массовых фобий и суеверий. Тем не менее, Запад демонстрировал удивительный запас прочности, гибкость и способность решать сложнейшие задачи, не прибегая к политической консолидации.

Если Европа была столь сильна, то не являются ли утверждения о подвиге балканских народов, заслонивших собой Запад от турок, не более чем удобным мифом национальной историографии — сербской, болгарской, румынской? Думается, что фактор времени был важен — время работало не в пользу Османской империи. Конечно, армия Сулеймана Великолепного, осаждавшего Вену в 1529 году, была сильна как никогда. Но и противостоявшая ему Европа была сильнее, чем сто лет назад. Она не стала единой: в союзе с султаном были французский король и венецианский дож, а Лютер писал: «Сражаться против турок — все равно, что выступать против Господа, который уготовил нам розги за грехи». Но Европа опиралась на богатство складывавшегося мирового рынка. Португальцы все же добились того, чтобы пряности и другие восточные товары доставлялись в Европу, минуя Османскую империю, чем сокращали доходы последней и оттягивали ее морские силы на юг. Туркам приходилось воевать и на востоке, где Запад пытался вооружить сефевидов современными пушками. У европейцев в Австрии оказалась неплохая артиллерия, современная фортификация и новые виды вооружения (военачальники Сулеймана с удивлением созерцали трофейные доспехи нового образца, не сковывавшие движений рыцаря). Смелые действия дисциплинированной армии эрцгерцога также впечатлили султана. Но главным было то, что неумолимые законы денежной экономики, действие которых ускорялось прямым и косвенным влиянием Запада, уже начали незаметно подтачивать устои железного османского порядка.

Мы рассмотрели ойкумену в тот момент ее развития, который принято называть концом Средневековья. Но имеет ли период «мирового Средневековья» какое-то онтологическое содержание или же он был искусственно выделен, став проекцией западной хронологии на большую часть мира? В данном издании предпринята была попытка показать, что рассмотренные регионы в XV веке во многом демонстрировали схожую динамику. Нетрудно заметить, что при этом почти не использовался термин «феодализм» за пределами Латинского Запада. Значит ли это, что он ничего не объясняет в развитии Старого Света? Можно ли сказать, что «окончание феодализма» и стало общим знаменателем, позволяющим эту динамику описать, или же сей термин давно пора списать в утиль? Прежде чем искать ответ на этот вопрос и рассуждать о том, что такое феодализм, стоит посмотреть на иные общие черты, объединяющие различные регионы мир-системы в первые пятнадцать веков эры, которая, как принято считать у христиан, началась от Воплощения сына Божия. Причем было бы желательно ухватить такие черты, которые были бы видны невооруженным глазом, без применения абстрактных понятий вроде «общественно-экономических формаций». Последние являются постулатами, на основе которых можно строить теории, но их самих нельзя ни доказать, ни опровергнуть, а только принять на веру.

Прежде всего обращает на себя внимание качественно новая роль «мировых религий» (или «квази-религий», если говорить, например, о конфуцианстве). За исключением ислама, они возникли задолго до общепринятой даты начала Средневековья, но их последующее распространение придавало отдельным регионам гораздо большую связанность, чем прежде, открывая новые возможности для взаимодействия на глобальном уровне. Но об этом пишет множество историков.

Однако гораздо реже упоминают о такой «визитной карточке» этого периода, как исключительно высокая роль номадов в Средние века, а в особенности роль «кочевых империй». Исчезновение этих империй (точнее исчезновение в качестве надрегионального фактора) примерно совпадает с началом Нового времени.

Античные цивилизации лишь в самом конце своего существования столкнулись с чем-то подобным кочевым империям. Скифы и сарматы не образовывали относительно устойчивых объединений, далеко выходящих за привычный ареал обитания, и не стали для оседлых соседей такой угрозой, которая требовала мобилизации всех ресурсов[15]. И только хунну заявили о себе настолько весомо, что вынудили молодую империю Цинь, лишь недавно объединившую китайские царства, приступить к возведению Великой стены. С этой поры дуализм империи кочевой и империи оседлой будет приводить в движение этнополитические качели Евразии. Ответом на вызов со стороны кочевников станет укрепление оседлых империй, на что, в свою очередь, номады порой будут отвечать созданием «теневых империй» по терминологии Т. Дж. Бартфилда[16]. Круги от этой пульсации, зарождавшейся в Центральной Азии, будут расходиться все шире по всей ойкумене средневекового мира. Кочевые империи сменяли друг друга, трансформировался и способ их взаимодействия с оседлыми соседями — от «дистанционной» эксплуатации и торгово-даннических отношений до завоевания и различных форм симбиоза с покоренным населением. Главное, что степной пояс, протянувшийся от Подунавья до Большого Хингана, стал осью, вокруг которой вращалось колесо истории средневековой Евразии.

Кочевое хозяйство сочетало в себе высокую производительность с хрупкостью. Для выпаса скота и переработки продукции хватало меньшинства трудоспособного (и боеспособного) населения, остальные номады обладали достаточным временем, чтобы пить кумыс, охотиться в степи, слушать песни о подвигах предков. Но достаточно засухи, слишком суровой зимы, эпизоотии или иных напастей, как кочевники, неспособные делать запасы, оказывались на грани голодной смерти. Отсюда повышенная воинственность степняков, сочетавшаяся с их боеспособностью прирожденных всадников. Без оседлых соседей выживание, а тем более развитие кочевых племен было крайне затруднено.

Доступ к внешним ресурсам создавал у кочевников условия для политогенеза. У их оседлых соседей «кочевой вызов» также сильно влиял на формы политической эволюции.

Соседство с воинственными номадами формировало ритмы существования оседлых народов не только в Евразии. Воздействие кочевого фактора на жителей Магриба и Леванта обычно иллюстрируется пассажами из Ибн Халдуна, ставшего столь популярным у политических антропологов и макросоциологов[17]. Ибн Халдун, конечно, знал об успехах тюрок и монголов, но в первую очередь опирался на пример арабо-бедуинских завоевателей: хилалитов, альморавидов, альмохадов, волнами накатывавших на Магриб и Аль-Андалус. Но кочевники Аравийской пустыни и Сахары не основывали империй. То ли потому, что не позволяли природные условия, то ли потому, что средством эффективной надплеменной консолидации вместо имперской политической системы успешно служили разные течения ислама, а может быть, средневековым бедуинам и берберам не требовалось создавать свои «теневые империи» за неимением достойного противника в виде империи «настоящей»[18]. Во всяком случае, Ибн Халдун не рассматривал вариант, при котором на вызов кочевников оседлые жители находили достойный имперский ответ.

Тем не менее, империям, созданным оседлыми жителями, удавалось, хоть и с переменным успехом, противостоять кочевникам Великой Степи. Но они нуждались в ресурсах: нужно было строить укрепления, содержать сильную армию, предпринимать эффективные, но затратные дипломатические усилия. Империям важно было сохранить свободное крестьянство в качестве основного налогоплательщика и резерва для пополнения войска. А значит, надо было следить за регулярным сбором налогов, составлять кадастры, препятствовать закабалению крестьян крупными землевладельцами. Для всего этого требовалась сильная бюрократия, порождавшая особую политическую культуру. Старые империи, чья традиция уходила в далекое прошлое — Китай, Византия, Иран, демонстрировали на удивление много общего в своем развитии. Они сохраняли и развивали высочайшую культуру, помогавшую возродить страну после упадка или даже временной утраты независимости.

У «имперского чуда» была своя цена. Империя слишком дорого обходилась населению, что было чревато мощными народными восстаниями, она постоянно вела войны и не была гарантирована от военных неудач и вторжений неприятеля. В случае максимального успеха, когда непосредственная угроза ее существованию казалась ликвидированной, империя могла приостановить развитие с целью «заморозить» общество, сохраняя стабильность. Знакомая нам китайская политическая максима, предписывавшая «обрубать ветви, чтобы лучше рос ствол» (или, как вариант, «угнетать корни, чтобы лучше рос стебель»), предполагала отказ от «излишеств», тем более таких, которые угрожали сохранению внутреннего равновесия сил в империи. Этим мотивировался отказ от экспедиций в Индийский океан, введение «морских запретов».

Каким бы тяжким ни было бремя империи, отсутствие имперской традиции или отказ от нее оборачивались еще более тяжелыми последствиями при контактах с номадами. Некоторые из стран, лишенных сильной центральной власти, превратились в пустыню, другие напрямую управлялись завоевателями, третьи эксплуатировались дистанционно — как, например, русские земли в составе улуса Джучи. Часто кочевники, проникая в страну, занимали в ней место военной элиты. В странах Ближнего, да и Среднего Востока военная элита была в целом тюркоязычной, а основное население и уцелевшая часть старой элиты говорили на арабском, фарси и других языках.

Важно, что взаимодействие с кочевым миром и его традициями не было уделом лишь стран, непосредственно окаймлявших Великую Степь. Импульсы, порождавшиеся взаимодействием кочевой и оседлой культур, распространялись на всё новые территории. Одни страны стремились подражать имперской бюрократической модели (Япония, Аннам, Корея, но также Болгария и Сербия, закавказские царства), другие попадали под управление носителей кочевого воинского искусства — наемников и гулямов, захвативших власть (Делийский султанат, мамлюкский Египет). Наследие кочевых традиций могло быть большим или меньшим: так, держава Тимура не была кочевой империей, но для современников и для себя самого он был преемником монгольской славы и удали. Некоторые государства, сложившиеся либо как наследники, либо как наследные противники номадов, усваивали военные и политические традиции, выкованные в горниле взаимодействий кочевых и оседлых империй. Достаточно убедительными примерами среди прочих могут служить Османская империя и Русское государство Московского периода.

Таким образом, регионы соприкосновения кочевого мира с оседлым были центрами, от которых расходились «сейсмические волны». Но, разумеется, они не достигали в равной мере всех регионов Старого Света. Были зоны, в силу своего географического положения, защищенные[19] (хотя бы на какое-то время) от импульсов, исходящих из Центральной Азии («Хартленда» по выражению геополитиков[20]): Япония, Юго-Восточная Азия (особенно ее островная часть), Южная Индия, африканское побережье Индийского океана, не говоря уже об Африке южнее Сахары. И, конечно же, к числу таких регионов относилась Западная Европа.

Отдельным племенам номадов удавалось, перевалив через Карпаты, обосноваться на берегах Дуная, но речь не шла о кочевых империях. Попав в европейский «плавильный котел», бывшие степняки отказывались от кочевых традиций. Немаловажно, что авары, болгары и даже венгры появлялись здесь еще до того, как Западная Европа окончательно обрела свою историческую самобытность.

Трудно отрицать, что географический фактор в судьбах Европы чрезвычайно важен, но нельзя забывать и о ее феноменальном везении. Пройдя как нож сквозь масло по Центральной Европе, круша по пути польские, немецкие, чешские и венгерские воинства, войска Бату-хана и Субэдэй-баатура добрались до Адриатики. А затем в марте 1242 года внезапно ушли в Степь, узнав о смерти Угэдея. Проживи третий сын Чингисхана подольше, Западная Европа могла бы стать улусом с ярлыком на княжение, выданным, например, Людовику Святому. Или же христианский мир вполне мог, объединившись хотя бы под эгидой того же Людовика IX, противостоять утомленному монгольскому войску, как смогли это сделать египетские мамлюки. Только это была бы уже совсем другая Европа, в которой империя неизбежно обретала реальную силу.

Есть привычный набор объяснений успеха Запада, увенчавшихся тем, что иногда называют «великой дивергенцией»[21], «взлетом» (take-off) Запада: открытость морю, благоприятный климат, богатая античная традиция, сильные города, особая роль права. Сюда же можно отнести набор причин и предпосылок, связанных со сдвигами «Тысячного года»: усиление раздробленности Западно-Франкского королевства, клюнийская реформа, последующая за ней «папская революция» (григорианская реформа) и ряд других очень важных процессов, надолго закрепивших политический партикуляризм и сделавших невозможным усиление старой или складывание новой общеевропейской империи. При этом удаленность от Великой Степи и историческое везение сами по себе не были причиной «европейского чуда», но они сделали его возможным.

Как бы то ни было, с XI–XII веков динамика развития Запада отличалась от остальных регионов тем, что период подъема не сменялся периодом неминуемого упадка. Вот теперь нам и понадобился термин «феодализм». В узком, политико-юридическом значении феодализмом называют особую политическую систему, при которой значительная часть функции центральной власти осуществляется местными сеньорами — крупными землевладельцами, управляющими подвластным им населением. Политическая децентрализация сочетается с комплексом взаимных обязательств, как между центральной властью и элитой, так и между сеньорами и вассалами. Феодализм в «широком» (в том числе и в марксистском) понимании — это особый способ производства, основанный на сочетании крупной земельной собственности (как правило, условной, когда хотя бы формально предполагалось, что за эту землю надо нести службу) с мелким крестьянским землепользованием (как правило, наследственного типа). Советские историки исходили из того, что такой способ производства является экономическим базисом феодальной общественно-экономической формации, таким образом, феодализм считался универсальной характеристикой большинства регионов Старого Света в период Средневековья[22]. Сегодня мало кто разделяет этот тезис, однако раздача земель в держание за службу (часто речь шла о праве взимать доходы в свою пользу с определенной территории) встречалась и в Индии, и в арабских странах, на тюркских и славянских землях, а временами и в Китае. Характерно, что эти земли обычно не являлись мотором изменений в экономике. В странах Дальнего Востока экономические инновации чаще происходили в хозяйствах буддийских монастырей, вкладывавших немалые средства в подаренные им земли, угроза отчуждений которых была неочевидной. В ареале действия мусульманского права урожайность существенно выше средней была характерна на вакуфных землях, переданных в неотчуждаемое управление мечетям, медресе, больницам. Понимание того, что земля находится в долговременной собственности владельца, поощряло к заботливому к ней отношению. И, наоборот, благосостояние какого-нибудь помещика-иктадара зависело от благосклонности правителя куда больше, чем от предпринятых усилий по совершенствованию агрикультуры. Поэтому центром приложения всех сил и надежд такого обладателя условного держания был двор султана, эмира, хана, раджи, князя, императора. Если землевладелец в фаворе, он получит новые земли, если нет, то лишится старых земель, а то и головы.

На Западе ситуация была иной, но дело было не в рыцарской чести. В период, когда сформировалась феодальная система, то есть в XI–XIII веках, представители верховной власти, как правило, не обладали ни фондами новых земель, ни возможностью свободно перераспределять старые. Землевладельцу-сеньору зачастую приходилось рассчитывать на то, что он имел, налаживать отношения с крестьянами, заключая с ними писаные или неписаные договоры, обязывавшие стороны свято соблюдать «обычаи», искать новые пути для повышения доходности своих земель, стремиться поощрять создание рынков и торговых местечек на своей земле. Феодализм в «узком» (политико-юридическом) значении, совместившись с феодализмом в «широком» (экономическом) смысле создал вполне благоприятные условия для развития хозяйства. Отсюда и удивительная динамика развития «феодального общества», общества, согласно «узкому определению», раздробленного. Население Латинского Запада в XI–XII веках удвоилось, и такие высокие темпы демографического роста продолжались до начала XIV века. Вопреки иллюстрациям, украшавшим советские учебники истории, в этот период «классического феодализма» Запад не знал ни одного крупного крестьянского восстания, направленного против сеньоров. Жакерия и восстание Уота Тайлера — события более поздней эпохи, впрочем, и их масштабы кажутся смехотворно малыми по сравнению с крестьянскими войнами, бушевавшими, например, в Китае.

Создание всеохватной и относительно централизованной системы власти под эгидой папы римского уже в последней трети XI века дало церкви возможность эффективно противостоять императорам и королям. Западное общество отныне могло обеспечить определенную «игру по правилам», усиливая свое цивилизационное единство, но сделав невозможным обретение реального политического единства.

Политическая раздробленность возникала не только в Европе, но политическая фрагментация, которая могла быть благодетельной для развития экономики и культуры, превращала страну в легкую добычу завоевателей, особенно если они приходили из Великой Степи или с территорий, связанных с нею.

Феодализм был роскошью, но мало кто кроме Запада (ну, может быть, и Японии в период «воюющих провинций») мог себе эту роскошь позволить. Укрепление центральной власти, рост мощи государства в Европе будут постепенно нарастать, но это даст о себе знать уже после того, как сложатся сильные социальные институты (от коллеганцы, нотариата и страхового права до университетских корпораций и городских коммун). Власть не могла быстро уничтожить их или полностью взять их под свой контроль и вынуждена была вступать с ними в диалог. Политический плюрализм не давал остановить прогресс. Так, например, если бы король европейской страны внял призывам защитников рыцарства и старины и полностью запретил огнестрельное оружие, как это сделал Токугава Иэмицу после объединения Японии в XVII веке[23], то он был бы разбит своими менее щепетильными соседями. Выше уже говорилось, насколько опасно для европейского монарха было слишком ретиво рубить головы банкирам или решительно отбирать у них деньги, нажитые неправедным путем. Можно было легко остаться без денег и без армии.

Возникновение и беспрепятственное развитие институтов на Западе до того, как сложились сильные государства (какой бы смысл мы ни вкладывали в это слово), — не общеисторическая закономерность, а историческая аномалия, которую позднейшие историки и философы возвели в принцип. Но это становится очевидным, лишь если выйти за пределы одного региона и посмотреть на синхронное развитие всей ойкумены.

Вернемся теперь в XV век и вновь взглянем на состояние мир-системы в этот период. Сквозь удивительную пестроту цивилизационных различий и хитросплетения исторических случайностей проступали процессы, имевшие схожий вектор. Попробуем назвать некоторые общие для ХV века тенденции.

Это был период бурного развития денежной экономики, что было особенно заметно на Дальнем Востоке, в Латинской Европе, регионах, омываемых Индийским океаном. Вероятно, это стало результатом действия механизмов, запущенных давно, но к ХV веку многократно усиленных кумулятивным эффектом интенсификации межрегиональных товарных связей.

Стала очевидной определяющая роль морской торговли, что вело к упадку традиционных сухопутных путей и, как следствие, к упадку стран, по которым проходили эти пути. Впрочем, зависимость и здесь была кольцевой: политические неурядицы давали обычно первый импульс к поиску обходных, главным образом морских, маршрутов.

Процессы, порожденные развитием денежной экономики, имели важные социальные последствия, которые воспринимались, как правило, с негодованием. Купцов, менял, ростовщиков ненавидели почти везде. Конечно, где-нибудь на Окинаве, на Малабарском побережье или в Генуе и Венеции дела могли обстоять иначе, но это были исключения, лишь подтверждавшие правило. Эквиваленты русской поговорки «От трудов праведных не наживешь палат каменных» звучали на многих языках. Но возможности общества и власти ограничить, а то и вовсе блокировать социальные последствия развития товарно-денежных отношений оказались разными.

К ХV веку большинство регионов ойкумены были ослаблены пандемиями предыдущего века, которые периодически возвращались и в этом столетии. Сохранившиеся кадастры и налоговые описи (в Китае, Египте, некоторых европейских странах) свидетельствуют о существенной убыли населения от эпидемий и войн и о постепенном восстановлении докризисного уровня во второй половине века. Рабочие руки были дороги. «Золотой век крестьянства» наступил не только на Западе, но и на Руси и в Китае. Социальная мобильность была сравнительно высока. К тому же рента, взимаемая сеньорами, имела тенденцию к сокращению, что приводило к поиску иных доходов, зачастую связанных с развитием товарно-денежных отношений.

Люди продолжали высоко ценить существующие каноны и традиции, доводя до совершенства методы комментирования священных авторитетов, искали в древности, реальной или вымышленной, новые источники вдохновения. Но при этом охотно заимствовали чужое знание, особенно если речь шла об инновациях технического характера. Небывалая плотность различного рода изобретений и усовершенствований не могла не привести к переменам в социальной жизни, а затем и в мировоззрении. Происходила и очевидная демократизация знания, оно переставало быть монополизированным узкой группой высокоученых профессионалов.

Для большинства регионов ХV столетие стало эпохой интенсивных духовных исканий. Человек этого времени даже в доведенном до предела ритуализме, не говоря уже о мистических течениях, искал новые пути спасения, не довольствуясь прежними образцами. Одни пытались переосмыслить древнюю традицию с помощью новых знаний, другие стремились к синтезу различных религиозных и философских систем, третьи подчеркивали необходимость углубленного личного мистического опыта. Упование на поиски индивидуального духовного пути спасения ставило под вопрос необходимость посредников между человеком и Богом (или Абсолютом). Повсюду вспыхивали споры о пользе или вреде стяжания священнослужителями земных богатств. Нельзя напрямую связывать успехи денежной экономики с новыми культурными исканиями, но то, что духовными учителями становились главным образом выходцы из городских, торгово-ремесленных слоев, по меньшей мере было символично.

Поиски нового духовного пути, новое отношение к знанию и культуре изменяли лингвистическую ситуацию за счет расцвета «народных» (вернакулярных) языков. Если в Корее хангыль теснит ханча при прямой поддержке Седжона Великого, то байхуа отвоевывал позиции у классического языка вэньянь скорее по недосмотру китайских властей. Гуджарати, декани, бенгали, да и фарси, как и язык индийских парсов, укрепляли свои позиции, нарушая монополию древних языков на трактовку священных сюжетов. На тюркских языках разрабатывались литературные, исторические и религиозно-философские сюжеты, что доказывало их право на существование наряду с арабским и персидским языками. Позиции латыни в Европе оставались сильны, что не мешало подъему народных языков, на которые иногда переводили Священное Писание. Итогом неспокойного ХV века странным образом стала кристаллизация основных этнокультурных и этнополитических общностей, которые сохраняются до настоящего времени.

В XV столетии Западная Европа была важным, но не доминирующим участником «концерта цивилизаций». Она обладала большим потенциалом развития, обеспечивавшегося, по-видимому, не только многообразием «точек роста», но и относительной слабостью факторов, которые сдерживали этот рост. До поры до времени это преимущество Европы оставалось невыявленным. Многие регионы ойкумены продолжали развиваться, и весьма динамично, без ощутимого воздействия импульсов, исходивших из Латинской Европы.

Еще миг и в наступившем XVI веке ситуация радикально изменится.

Runciman St. The Fall of Constantinople 1453. Cambridge: Cambridge University Press, 1965; русский перевод: Рансимен С. Падение Константинополя в 1453 году. М.: Наука, 1983. Гл. VIII.

Boucheron P. Les boucles du monde: contours du XVe siècle // Histoire du monde au XVe siècle / Sous la dir. de P. Boucheron. Paris: Fayard, 2009. P. 9–30.

Коротаев А. В., Клименко В. В., Прусаков Д. Б. Возникновение ислама. Социально-экологический и политико-антропологический контекст. М.: ОГИ, 2007.

Бойцов М. А. Вперед, к Геродоту! // Казус. Индивидуальное и уникальное в истории. 1999. Вып. 2. С. 17–41.

The Global Middle Ages / Ed. C. Holmes and N. Standen // Past & Present. 2018. Vol. 238, Issue Suppl. 13.

The Cambridge World History: 7 vols in 9 books / General ed. M. E. Wiesner-Hanks. Vol. 5: Expanding Webs of Exchange and Conquest, 500 CE — 1500 CE / Ed. by B. Z. Kedar, M. E. Wiesner-Hanks; Vol. 6. Pt. 1: The Construction of a Global World, 1400–1800 CE: Foundations / Ed. by J. H. Bentley, S. Subrahmanyam, M. E. Wiesner-Hanks. Cambridge: Cambridge University Press, 2015.

Geschichte der Welt / A History of the World / Ed. by A. Iriye and Jürgen OsterhammeL. В этой серии под редакцией В. Райнхарда на немецком и английском языках вышли, например: Weltreiche und Weltmeere: 1350–1750 / Hrsg. von W. Reinhard. München: Beck, 2014 и Empires and Encounters: 1350–1750. Cambridge (Ma.): Harvard University Press, 2015.

Всемирная история: В 6 томах / Гл. ред. А. О. Чубарьян; Институт всеобщей истории РАН. М.: Наука, 2011–2018. 6 т. в 7 кн.; Всемирная история: В 6 томах / Гл. ред. А. О. Чубарьян; Институт всеобщей истории РАН. 2-е изд., исправленное и дополненное. М.: Наука, 2019. 6 т. в 7 кн.

Всемирная история: В 10 томах / Гл. ред. Е. М. Жуков. М.: Мысль, 1955–1965 (третий том, посвященный Средневековью в наиболее принятом сегодня понимании, вышел в 1957 г.).

Можейко И. В. 1185 год. Восток — Запад. М.: Наука, 1989.

Всемирная история: В 6 томах / Гл. ред. А. О. Чубарьян; Институт всеобщей истории РАН. М.: Наука, 2019 (Изд. 2-е, исправленное и дополненное). Т. 2: Мир в Средние века / Отв. ред. П. Ю. Уваров. Т. 3: Мир в раннее Новое время / Отв. ред. В. А. Ведюшкин, М. А. Юсим.

Бродель Ф. Материальная цивилизация, экономика и капитализм, XV–XVIII вв. / Пер. с франц. Л. Е. Куббеля; вступ. ст. и ред. Ю. Н. Афанасьева. 2-е изд. М.: Весь мир, 2006; Валлерстайн И. Миро-системный анализ. М.: Территория будущего, 2006; The World System: Five Hundred or Five Thousand Years? / Ed. A. G. Frank and B. Gills. London; New York: Routledge, Kegan & Paul, 1993.

Ходжсон М. История ислама: Исламская цивилизация от рождения до наших дней. М.: ЭКСМО, 2013; Мак-Нил У. В погоне за мощью. Технология, вооружения, вооруженная сила и общество в XI–XX веках. М.: Территория будущего, 2008.

Boucheron P. Les Laboratoires politiques de L'Italie // Histoire du monde au XVe siècle / Sous La dir. de P. Boucheron. Paris: Fayard, 2007. P. 5–92.

См.: Кочевые империи Евразии: особенности исторической динамики / Отв. ред. Б. В. Базаров, Н. И. Крадин. М.: Наука; Восточная литература, 2019.

Барфилд Т. Дж. Опасная граница: кочевые империи и Китай (221 г. до н. э. — 1757 г. н. э.). СПб.: Нестор-история, 2009.

Ибн Халдун. Введение (ал-Мукаддима) / Сост., пер. с араб. яз. и прим. А. В. Смирнова // Историко-философский ежегодник. 2007. М.: Наука, 2008. С. 187–217.

Арабский халифат иногда также называют «кочевой империей». Кочевниковеды с этим не согласны, см.: Хазанов А. М. Кочевники и внешний мир: Избранные научные труды. 4-е изд. Санкт-Петербург: Филологический факультет СПбГУ, 2008. Не согласны с этим и арабисты, см., например: Большаков О. Г. История Халифата. Т. II: Эпоха великих завоеваний: 633–656. М.: Восточная литература, 1993. Такова и позиция авторов второго тома «Всемирной истории».

Термин «евразийские защищенные территории» (Eurasian protected zone) очень важен для концепции В. Либермана: Lieberman V. Strange Parallels: Southeast Asia in Global Context, c. 800–1830. Vol. 2: Mainland Mirrors: Europe, Japan, China, South Asia, and the Islands. New York: Cambridge University Press, 2009. (Studies in Comparative World History).

Mackinder H. J. The geographical Pivot of History // The Geographical Journal. 1904. Vol. 23. P. 421–437; Spykman N. J. The Geography of the Peace. New York: Harcourt, Brace & Co., 1944; Chauprade A. Chronique du choc des civilisations: du 11 septembre 2001 à la guerre contre l'État islamique, analyses géopolitiques et cartes pour comprendre le monde d'aujourd'hui. Paris: Chronique, 2015.

Pomeranz K. The Great Divergence: China, Europe, and the Making of the Modern World Economy. Princeton: Princeton University Press, 2000; русский перевод: Померанц К. Великое расхождение. Китай, Европа и создание современной мировой экономики / Пер. А. Матвеенко. М.: Издательский дом «Дело» РАНХиГС, 2017; Allen R. The Great Divergence in European Wages and Prices from the Middle Ages to the First World War // Explorations in Economic History. 2001. Т. 38, Issue 4. P. 411–447, doi: 10.1006/exeh.2001.0775.

«Находя подлинную основу феодализма в характерных для этого строя экономических и социальных отношениях, советская медиевистика видит в феодализме закономерный прогрессивный этап в истории большинства народов мира на пути от рабовладельческого или первобытнообщинного строя к капиталистическому» (История Средних веков / Под ред. З. В. Удальцовой и С. П. Карпова. М.: Высшая школа, 1990. С. 39).

В Японии во второй половине XVI века производили аркебузы — тэппо, положившие конец мифу о непобедимости самураев. Покончив с независимостью князей, сёгуны из рода Токугава запретили сначала простолюдинам, а затем и вообще всем жителям Японии хранить тэппо, а во второй половине XVII века было запрещено их производство. В следующем столетии оружейники изготовляли отдельные модели пистолетов и аркебуз для парадов и охоты, а порох использовался в основном для фейерверков. Самурайская идеология была несовместима с использованием огнестрельного оружия, ведь любой крестьянин с его помощью мог подло убить благородного воина. Империя в очередной раз остановила прогресс, опасный для социального порядка.