Зимняя почта / Саша Степанова, Марина Сычева, Анастасия Перкова, Оксана Багрий [и др.]. — Москва: МИФ, 2026. — (Архив коротких историй).

ISBN 978-5-00214-985-8

Сейчас уже невозможно вспомнить, кто из нас придумал это первым: ты (второй этаж, книжные шкафы с черненными в глянц торцами и предмет моей бесконечной зависти — печатная машинка «Ундервуд») или я (первый этаж с дореволюционной печью, таинственный замурованный ход в гостиной, все вокруг такое старое, старое, старое), вот только именно с тобой мы столкнулись, стоило мне впервые выйти в незнакомый двор. Срочно нужно было рассказать кому-нибудь, зачем мы приехали, а ты как раз тащил мусорное ведро и сказал: «Привет», и я тоже сказала: «Привет», потому что ты выглядел как человек, которому можно доверять. Я уселась на заснеженную лавку и выложила, что моя бабушка пропала и все ее ищут, теперь мы, наверное, тоже будем ее искать, а пока разбирали чемоданы, кто-то трижды постучал в дверь, правда, снаружи никого не было — мы не открывали, только смотрели в глазок. Тут ты вспомнил мою бабушку и то, как она кормила голубей. Раньше ты очень ее боялся и пробегал мимо, не здороваясь, потому что вместо рук у нее были птичьи лапы, а в дверь здесь стучат всем и постоянно, правильно сделала, что не открыла.

Сверху напомнили о мусорном ведре, и мы, конечно, пошли опустошать его вместе.

Вечером ты заглянул ко мне и принес печатную машинку. Мы выключили весь свет, кроме гирлянды на елке и торшера. Я не могла решить, что бы такого написать, и напечатала одним пальцем: «Бабушка пропала два дня назад. Все говорят, что она могла забыть свой адрес и ходит сейчас по городу одна, а ведь декабрь. Надеюсь, ее кто-нибудь приютил. Она пьет чай в чужом доме и никого не узнает». Снова повалил снег, ветер стонал в дымоходе, наши родители искали бабушку, а мы сидели молча.

— Почему ты решил, что у бабушки вместо рук птичьи лапы? — спросила я.

— Я их видел, — ответил ты. — Здесь никто не знал, что у нее есть семья.

— Мы живем далеко, у нас даже время другое… — начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

— Не надо, не открывай.

Мне как раз не хотелось. Мы посидели еще немного, а потом кто-то — то ли ты, то ли я — предложил посмотреть бабушкины фотографии, чтобы узнать, руки у нее или лапы. Сначала мы листали толстую тетрадь, в которую бабушка записывала молитвы, потом отыскали пыльный альбом. Вот бабушка и ее младшая сестра, которая умерла в пятнадцать лет; бабушка и ее родители — они тоже умерли; совсем маленькая бабушка с куклой, и нигде, ни на одном снимке не было видно ее рук.

— Она любила голубей. Каждый день кормила их хлебом в нашей галерейке, — сказал ты. — Я видел лапы, как тебя сейчас.

Мне срочно нужно было побыть одной. Я попросила об этом, и кто-то — то ли я, то ли ты — убрал фотографии обратно в шкаф.

Бабушкин дом на улице Студеной потемнел от сырости, другие — в Холодном переулке — выглядели не лучше. К празднику все «Заповедные кварталы» украсили серебряными гирляндами, и я бродила между ними, будто потерянная в ледяной сказке. Думала о бабушке, которую никогда не видела, и о том, как она жила здесь совсем одна. Чтобы согреться, нужно было включать электрический камин. Оставлять камин наедине со мной в деревянном доме родители боялись, поэтому чаще всего я гостила у соседей и время от времени забегала в теплый католический храм, открытый в бывшей усадебной конюшне. Выяснила, что бабушкин дом — флигель особняка Щелокова, окна которого тоже выходили в наш двор. Некоторые были забиты фанерой, но в крайнем по вечерам зажигали свет. Сам двор, отгороженный от улицы кирпичной оградой с воротами, отличался гигантским дубом — самым старым в городе, о чем сообщала охранная табличка. Здесь запрещалось рубить, копать и, похоже, чистить снег — выбираться из двора приходилось по протоптанной тропинке. Сахарный дом. Купец Щелоков торговал сахаром. В подъезде жили коты, на мощных деревянных ступенях ютились их миски, возле храма золотился подсветкой вертеп. Глядя на него, я сцепляла в замок озябшие пальцы и беззвучно шевелила губами, пока очередная группа туристов не оттесняла меня в сторону.

Родители возвращались, в ответ на все вопросы качали головами, распаковывали готовую еду и сразу утыкались в телефоны. Бабушкина фотография с подписью «Помогите найти! Нуждается в медицинской помощи!» висела прямо на кирпичном столбе под старым дубом. Галерейку — небольшое открытое пространство с колоннами на первом этаже дома — замело до самых перил, из снега виднелись только шипы, которые кто-то установил здесь от птиц. Из галерейки я тебя и увидела — ты заходил во двор, как обычно, одетый во все черное, и я помахала варежкой: незнакомый старик, что стоял на другой стороне улицы, помахал мне в ответ.

Тогда мы и решили, что должны разыскать ее сами.

Лучше всего об этом думалось в сквере на Короленко — по вечерам там собирались люди, играла музыка, разноцветные лучи били в ледяную беседку, и она становилась то синей, то зеленой, то алой. Пахло еловыми лапами и чаем из самовара, на деревянных прилавках были разложены сувениры — ароматные свечи, наклейки в виде плиточек фальконье, елочные игрушки… И никто из тех, кто приезжал сюда за подарками, даже не подозревал, что мы с тобой живем неподалеку, живем в том самом доме, мимо которого они проходят с экскурсиями.

— Идем, — сказал ты и взял меня за руку.

Пропустив мужчину с самоваром, мы юркнули в музей-усадьбу. По скрипучим ступеням прокрались в комнату с печью — в соседней читали лекцию, а здесь был как будто дореволюционный кабинет с книжным шкафом и конторкой. Над столом — пейзажи и несколько портретов без подписей. На один из них ты и указал.

— Это же она? Вроде похожа. Я сам не понял, пока не увидел фотографии.

Похожа — слабо сказано. Можно подумать, срисованная с объявления «Помогите найти!», только укутанная в шаль, со сложенными на коленях руками, и пальцы — что-то было у нее с пальцами, они скрючились и слиплись. Похоже на птичьи лапы, если смотреть издалека.

— Есть новости про бабушку, Лиз?

Это подошла Ольга. Она работала в «Заповедных кварталах», а мы частенько сюда забегали. Я помотала головой:

— Не-а. Откуда у вас тот портрет?

Ольга нахмурилась, вспоминая.

— Все, что здесь есть, получено в дар от жителей города. А купчиха… Купчиху тоже передал кто-то из местных. Начало XX века, художник не установлен. Сейчас даже точнее скажу — это был нашего самоварщика сосед. Чердак разбирал, ну и нашел ее.

Мы выскочили обратно в сквер. Дымком уже тянуло на всю улицу.

— Точно, на чердаке, — подтвердил самоварщик. — Так вы должны его знать, у него за домом голубятня.

— Я помню, где это, бежим!

— Для чего нам портрет, если мы ищем бабушку? — спросила я, задыхаясь, пока ты тащил меня закоулками к косым сараям.

— Он нужен! — выкрикнул ты. — Я просто чувствую! Твоя бабушка любила голубей!

В темноте сараи казались черными. Не знаю, как раньше, но сейчас голубями здесь и не пахло — они бы шевелились, гадили, издавали звуки. Я с тоской посматривала на окна соседнего дома с наличниками, пока ты изучал сараи, подсвечивая себе фонариком телефона.

— Были голуби, точно. — Я взглянула туда, куда ты указывал, и различила в снегу слипшиеся грязные перья. Луч фонарика метнулся вверх — на деревянной двери сарая виднелась накорябанная краской четверка.

Мне тоже нашлось что тебе показать.

— В самом верху наличника, видишь?

Спрятанные в деревянных кружевах, там целовались клювами два резных голубя.

— Квартира номер четыре. — От волнения твой голос стал низким. — Уверен, что это как раз его окна.

Первый этаж дома ушел в землю, и «его окна» стали полуподвальными. Отыскав нужную дверь с мятым почтовым ящиком, мы постучали и прислушались. Некоторое время ничего не происходило, а потом зашаркало, скрипнуло, щелкнуло — из дверной щели высунулся тот самый старик, которого я недавно видела возле нашего двора.

— Это вы! Вы помахали мне, помните?

— Чушь городишь, — буркнул он и, быстро оглядев улицу за нашими спинами, втянул нас внутрь.

Сразу за дверью начиналась комната, а кухни не было вообще — стол, электрическая плитка и маленький холодильник ютились в углу рядом с кроватью. Бабушкина квартира больше не казалась мне старой. «Нищета», — шепнул ты, и я поняла, что дело как раз в этом. Нищета. Крепко пахло птичником, я сразу заметила голубя — он был всего один, топтался на рожковой люстре под потолком. Обычный сизый, никакой не породистый.

Пока я зевала по сторонам, ты сказал:

— Вы подарили музею портрет купчихи. Кто она такая?

— Ясно кто — Щелокова, хозяйка. — Отвечая, старик суетился у плитки — снял крышку с небольшой кастрюльки, пошевелил половником. — Суп будете?

Мы слаженно отказались, а он утвердился на табурете перед тарелкой лапши. Отчего-то не покидала мысль, что суп — голубиный.

— Моя бабушка тоже Щелокова? — догадалась я. — Вы видели ее фотографию, она пропала.

— Седьмая вода на киселе, — кивнул он и захлюпал супом. Мы беспомощно переглянулись.

— Может, вы знаете, куда она могла пойти?..

Старик отложил ложку и вытянул руку в ватнике. Голубь, будто только того и ждал, захлопал крыльями и уселся к нему на рукав. Тут я заметила, что пальцы у старика корявые, как у купчихи с портрета.

— Артрит, — пояснил он в ответ на мой взгляд. — Наследственное. В Верхний Новгород она ушла, больше некуда.

— В Верхний Новгород? — повторила я недоверчиво.

— Птицы бывают там по нескольку раз на дню. Улетают и возвращаются, сами того не замечая. А вот люди…

— Нет никакого Верхнего Новгорода, — перебил ты всезнайским тоном. — Есть только Нижний и Великий.

— Нет так нет, — согласился старик и снова ложкой застучал. Вот зачем ты только влез? Больше он нам ничего не расскажет.

— Как туда попасть? — выкрикнула я. Голубь, будто учуяв мое отчаяние, перебрался по рукаву повыше. — Я скажу родителям, они разберутся!

— Все мы там будем. — Дед смотрел на меня из-под косматых бровей пристально и не моргая. — Одни раньше, другие позже. Щелоковы, думаешь, просто так поблизости усадьбу прикупили? На Короленко Верхний Новгород и есть. Делов-то было — следить, чтобы никто случайно туда не ушел. Случайно туда не особо и уйдешь, однако в некоторые дни образуется, так сказать, щель… Такая, что сразу не поймешь, в Нижнем ты или уже в Верхнем. А пока сообразишь, обратного пути не станет.

— Так вот что это было, — сказал ты, и я испугалась твоего лица.

Именно тогда впервые зазвучало слово «расселение». Откуда-то взявшись раз, оно потянулось от жильца к жильцу, зашипело в коридорах, рассорило и встревожило. Было это ровно год назад, именно перед Новым годом — думать о расселении в праздники совершенно не хотелось. Кто первым принес этот слух, было уже не выяснить, однако сомнениям он не подвергался. Жизнь в объекте культурного наследия, тем более аварийном, вообще предполагала некую конечность: либо все здесь само рухнет, либо выделят какую-никакую квартиру. Разумеется, не в центре. Школа? Прости, но школу тоже придется менять.

В перспективе школу было жаль. Но опять же не сейчас, не в последний учебный день перед длинными зимними каникулами, когда можно спать до обеда, а потом включать комп и вообще не выходить на улицу, разве что за энергетиками до «Спара» или раскидать снег во дворе, чтобы матери было где парковаться. Вся эта детская история с новогодним настроением отвалилась еще лет в десять. Католики из храма по соседству вовсю готовились к Рождеству, но даже кэролы, которые оттуда доносились, не помогали. Елку родители наряжали сами, гирлянды во дворе появлялись благодаря тому, что улицу Студеную причислили к проекту «Заповедные кварталы» и назначили одним из центров городского туризма. Расселяли тоже не просто так — жилыми эти дома больше не станут. Наверное, по этому поводу полагалось что-то почувствовать, но какая вообще разница, где жить?..

День еще был такой темный, снежный. Под ногами снег быстро превращался в грязь, дорога от школы обычно занимала немного, но сейчас отчего-то захотелось прогуляться до Короленко — ага, все-таки будешь скучать… Улица непривычно пуста, справа и слева топорщатся голые тополя, деревянные домишки вдоль дороги светятся огнями, как жилые, хотя давно уже заброшены. В переулке, задрав головы, стояли люди — здесь почти что на каждом доме можно найти стрит-арт. Раньше это казалось обыденным, неинтересным, а сейчас промелькнула мысль присоединиться и тоже поднять голову, хоть раз посмотреть не вниз, а вверх. Но они не дождались, скрылись.

Издалека звучала «Рождественская оратория» Сен-Санса. И вот уже не нужно никуда спешить, а только стоять и смотреть, как с иссиня-черного неба плавно опускается снег, как движутся тени и свет гирлянд отражается в мокром асфальте. Внезапно подумалось о Боге — отчаянно захотелось, чтобы Он был. Следом накатил страх отсутствия людей. Но нет, все эти дома больше не пусты — вот дрогнула, отдергиваясь, цветастая занавеска. Чьи-то тонкие руки одну за другой зажигают свечи. По кабинету ходит туда-сюда длинный человек с книгой, цокают по мостовой копыта, хрипит пластинка. Мелодия набирает силу, крепнет, и пальцам становится холодно — сам не заметил, как подошел совсем близко и коснулся оконного стекла. Там, в комнате, девушка играла с котенком — то опускала ленту совсем низко, то вздергивала ее вверх, и котенок подпрыгивал, хватая лапами воздух. Неожиданно она обернулась. Губы шевельнулись: «Холодно…» Захотелось отдать ей шарф: толстый, теплый, одному даже слишком… Нужно просто постучать в дверь — отчетливое знание, которому неоткуда было взяться. И вот она, дверь, — рядом.

Сверху комьями осыпался снег: запорошил волосы, набился под воротник и мгновенно растаял. На треугольный фронтон отовсюду слетались голуби — зачем их здесь столько?.. Руку стиснула сухая рука. Старушечий голос скрипнул:

— Ну все, насмотрелся, сосед?

И вокруг вспыхнули фонари.

— Верхний Новгород, — глухо напомнил наш собеседник. — Главное, не стучать в двери. Впустят — назад не вернешься. Вот вам провожатый, лучшего у меня нет.

Он дернул плечом, и голубь перелетел на мое. Я замерла, чтобы случайно не вспугнуть его и не потревожить.

— Ищите, заглядывайте во все окна. Как увидите — приманите вещью из нашего мира. Любая теплая подойдет. Они все там мерзнут. Возьмите вон. Смелее.

Пока я мялась, ты уже подошел к комоду и рассматривал огромные несуразные варежки. Выглядели они так, будто тот, кто их вязал, делал это впервые. Только я открыла рот, чтобы вежливо отказаться, как ты уже сунул варежки в карман.

— Ее подарок. Она обязательно вас узнает.

В дверях я заметила, как старик перекрестил воздух за нашими спинами.

Едва почуяв свободу, голубь сорвался с моего плеча и сделал то, что сделала бы любая птица: он улетел.

— Верхний Новгород, — вздохнул ты. — Выше не придумаешь. Может, вернемся и попросим еще одного провожатого?

— Он же сказал, что другого нет, — напомнила я. — Поиски зашли в тупик. И вообще все это ерунда какая-то. Пойдем домой, а? Родители, наверное, уже волнуются.

— Ты слышишь?..

Я слышала шум машин, еще слышала, как скрипят промерзшие ветки, в сквере на Короленко кричали дети, а женский голос выводил неразличимые слова — то выше, то ниже, то совсем затихая… Ты повернулся ко мне — и ты был напуган.

— Музыка. Та самая, Лиз.

И только ты это сказал, стихли звуки. Снег раскатисто скрипел под нашими ботинками, когда мы подходили к старому дому — я знала, что он пуст, что его, как и остальные, украсили огнями, просто чтобы он не выглядел таким безнадежно заброшенным. Но сейчас сквозь изморозь на окнах пробивался тусклый свет. Ты заглянул первым. Заглянул — и остался стоять, как примерзший, пока ледяные узоры под твоими ладонями превращались в капли.

Комната напоминала кукольный дом — такая же темная и тесная, только в центре, куда падал свет керосиновой лампы, девушка играла с котенком. То вскидывала ленту, то опускала, и котенок потешно прыгал, отпрокидывался, прыгал снова. Я бы не увидела ее босых ног, дрожащих пальцев, дерганых, вынужденных взмахов ленты, но ты показывал мне все это. Ты смотрел на нее не отрываясь, хмурил брови и вдруг рванул к двери.

Я повисла у тебя на локте. Ты стряхнул меня и снова занес руку.

— Нам нельзя, нельзя! — услышала я свой тонкий, сдавленный писк. — Пожалуйста, не надо! Да ей нормально, она уже привыкла!

— Привыкла?.. — Твои слова кололись. — Ты правда думаешь, что это нормально?

— Здесь все ненормально, — прошептала я в надежде помириться. Ты молча стянул с шеи шарф и неуверенно просунул его в петлю дверной ручки.

Мы отошли всего лишь на несколько шагов, а шарф уже исчез.

К следующему дому пришлось пробираться через сугробы. Я приложила ладони к стеклу, чтобы оттаял кружок, в который можно заглянуть, и увидела мальчишку. Он сидел возле камелька и рвал книгу. Когда очередная страница занималась огнем, мальчишка вспоминал про игрушечную машину и принимался катать ее вокруг себя. Бумага прогорала быстро, костер едва тлел, книга становилась все тоньше. Сам он напоминал мерзкого Дениса из началки — тот ухитрялся доставать всех, включая старшеклассников. Всякий раз, когда мы сталкиваемся в коридоре, он называет меня…

Очнись, очнись! Никакая это не школа. Я в несуществующем Верхнем Новгороде. Сжимаю в руках снуд, который сняла, сама того не заметив. Мой любимый снуд в нескольких оттенках шоколада. Если его расправить, сойдет мальчишке за свитер.

— Лиза. Оставь.

На самом деле я и собиралась оставить, вот только почему-то обнаружила себя перед дверью, а ты поглаживал мои сжатые в кулак пальцы.

— Просто положи его здесь, вот так.

— Мне!

Хлопнула оконная рама. Тощая рука с растопыренными пальцами высунулась наружу, вопль повторился:

— Мне! Отдайте это мне!

— Сюда! — взвизгнули из дома напротив. — Нам нужнее, здесь дети!

— Бабушки среди них нет, — ответила я на твой невысказанный вопрос. — Ее мы сразу узнаем, руки как лапы, помнишь?

— Мне!

— Нам!

— Сюда!

А эти напоминали корявые ветки. Они тянулись уже отовсюду: такие же нечеловеческие, бесконечные. Кто-то стащил с меня шапку, чуть не лишив волос. Ты боролся за куртку, но десятки рук вытряхнули тебя из одежды, подняли ее в воздух и прямо на наших глазах разодрали надвое. Варежки, полученные от старика, вывалились из карманов и, описав две неровные дуги, стали хоть и непарной, но легкой добычей. Вцепившись в свой пуховик, я пригнулась и поползла. Меня толкали, щипали и дергали со всех сторон. Ноги выскользнули из сапог — сапоги тут же втянуло в открытую форточку на третьем этаже. Наконец в коридоре из движущихся пальцев показался просвет. Склонив свою глупую башку, оттуда вопросительно посматривал голубь.

Я поддала ходу. Выкатилась на пустой перекресток, ты растянулся рядом. Взъерошенный, с покрасневшими щеками, смотрел на меня, и глаза твои были пусты. На наши волосы тихо опускался снег. Взбесившаяся улица Короленко присмирела. Замершие и темные, дома ничем не выдавали своих обитателей. Остались только потревоженные нашим бегством сугробы.

— Возьми мои. — Ты схватился за ботинок, чтобы разуться, но я удержала твою руку.

Угловой дом по ту сторону перекрестка сиял. За высокими витринами первого этажа горели люстры. Я присмотрелась: да это же перевернутые елки с растопыренными лапами! Висят, прикрепленные к потолку, и на каждой ветке — небольшой столик с канделябром. Там были еще какие-то… Люди? Тени? Разглядеть получше мешали огромные меховые шапки на их головах. Существа расхаживали по еловым лапам, как по лестницам. Какого же они размера?.. Внутри явно было натоплено: свет дрожал, казалось, его отбрасывало пламя огромного камина, слышался звон бокалов и стук приборов, а я стояла в одних промокших носках и не чувствовала пальцев.

— У них есть то, что нам нужно, — опередил меня ты.

Точно — шубы. Рыжие, черные, палевые. Теплющие! Шубы покачивались на вешалке прямо у входа, кажется, всего-то приоткрыть на щелочку и стащить ту, что висит с краю… Хотя бы одну на двоих! Ты подумал о том же — и уже дергал дверь за ручку. Я подбежала, чтобы помочь. Сразу стало понятно, что усилия напрасны. Дверь была заперта, от стекла тянуло жаром, будто обитатели решили спечься, присвоить все существующее в мире тепло. Мне и правда казалось, что тепла не осталось нигде, кроме этого зала. И еще — что, если постучать, нам откроют.

Ты уселся на широкий карниз под окном и решительно стянул ботинки.

— Забирай, тебе нужнее. Отыщи свою бабушку, а я дождусь вас здесь.

— Нет. — В горле будто застрял ком снега. Ледышки царапали гортань. Ты подтянул колени к груди, обнял их руками и опустил голову.

— Не переживай за меня, окно довольно теплое. Найдешь ее, и мы вернемся домой втроем.

— А если…

— А если нет, то вдвоем. Помнишь, что говорил дед? Никуда не лезь, только смотри, и дорога назад останется открытой.

Я сунула ноги в твои ботинки и с силой затянула шнурки. Поспешно, чтобы не передумать, зашагала прочь, но перед тем, как свернуть на Студеную, не выдержала и обернулась. Отсюда, издалека, полукруглое окно странного ресторана выглядело жерлом огромной печи. Над кирпичной трубой разносились искры. Ты по-прежнему сидел на карнизе, и налетевший ветер заметал тебя снегом.

— Так себе, конечно, провожатый, — тихо сказала я вслух, чтобы немного себя приободрить. — Когда вернемся, поставлю ему одну звездочку и напишу отрицательный отзыв.

Голубь снова куда-то подевался. Улица выглядела так, будто все жильцы одновременно умерли: окна многоэтажек темные, вокруг ни одной привычной вывески, ни звука, кроме тех, что издавала я сама. Новый год наоборот — антипраздник, когда не осталось никого, кому нужны были бы даты, а значит, каждый день одно и то же число одного и того же месяца, возможно, все уже случилось, просто некому сказать об этом.

— Ба! — крикнула я, разгоняя тишину. — Бабушка-а!

Эхо прыгнуло между стенами и растаяло.

— Ба, здесь страшно! Пойдем домой!

«О-ой!» — украло эхо.

— Пойдем домой, — повторила я тише и вынула руку из кармана. С трудом разжала замерзшие пальцы — на ладони лежали ключи.

А что, если бабушка и пошла домой? Ведь в Верхнем Новгороде у нее есть дом — наш дом!

«Хр, хр, хр-хр-хр», — ускорилось вместе со мной.

Я бежала целую вечность. Мимо проносились одни и те же здания. Казалось, их копируют и вставляют, улица тянется, тянется — и не закончится никогда. Верхний Новгород не хотел, чтобы я добралась до дома. Под ботинком хрустнул одинокий елочный шар. Следующий я перескочила, заметив в последний момент, и провалилась в сугроб.

Ветер усиливался. За пару секунд, пока я пыталась выбраться, вокруг намело уже по пояс. В сгустившейся мгле что-то легонько коснулось лица. Щурясь от летящих в лицо снежинок, я попыталась разглядеть, что это было. Ветка? Наш вековой дуб — вот же он, совсем рядом! Кто-то украсил дуб игрушками, и теперь они трепыхались, бились друг о друга и не падали только чудом. Под шапками снега одна из ветвей склонилась так низко, что можно было попробовать за нее ухватиться.

— Сюда, — уговаривала я. Тянула руки, но ветер снова и снова лишал меня опоры. — Пожалуйста, еще немного!

Можно подумать, дуб меня услышал. Ветка опустилась к самому носу и замерла, покачиваясь. Сверху сидел сизый горе-провожатый. Как только мне удалось закрепиться и выдернуть ногу из снежной топи, он перелетел в галерейку.

Точнее, попытался. Бедолага хотел пристроиться на перила, но шипы от птиц кололи лапы, и голубь снова и снова хлопал крыльями, тщетно подыскивая свободное место.

— Сейчас, подожди!

Как назло, вокруг не нашлось ничего, чем можно было бы погнуть шипы, так что я сняла с себя куртку и растянула ее по перилам. Голубь наконец перестал суетиться и уселся на ткань, поджав лапы. Кажется, он был мне благодарен.

— Только никуда не уходи, — попросила я его и приблизилась к двери. Мне не нужно стучать, чтобы войти. Это мой дом.

Домофон не издал ни звука, но отщелкнулся. Из подъезда привычно потянуло сыростью и кошками. На полу затертая плитка — говорят, сохранилась та самая. Лестничные балясины с лепниной в пыли и паутине. Может, я просто возвращаюсь с прогулки? Родители скажут, что с бабушкой все в порядке — она нашлась, немного побудет в больнице, завтра мы ее навестим. Встретим Новый год вместе, ты же не против? Я не против — мне здесь нравится: так много снега, а утром первого января мы проснемся затемно и пойдем кататься на тюбинге в овраг. Там такой высоченный склон — многие боятся, а мне, наоборот, весело. Я просто возвращаюсь с прогулки. Родители скажут…

Квартира была пуста. Я тихонько заперла дверь, щелкнула выключателем — света нет, нужно высушить носки и ботинки, в кухне точно должны быть спички.

К счастью, спички оказались на месте. Слегка отсыревшие, но все еще пригодные, они, как обычно, лежали за газовой трубой. Я подпалила одну. Грела руки, пока огонек не добрался до пальцев, с единственной мыслью: придется растопить печь. Ту самую, что давно превратилась в декорацию, в удобную полочку для икон и рецептов на лекарства, в таблетницу, буфет и красный угол одновременно. Печь в бабушкиной спальне, которая так тебе нравилась, «жалко, что не получится ее растопить».

Я тащу несколько сморщенных газет, остаток рулона обоев, настенный календарь за 1999 год, пучки засушенных трав и толстую поваренную книгу. Я не трогаю фотокарточки, рецепты на лекарства, книги получше, тетради с молитвами, написанными от руки, — молитвы изложены своими, то есть бабушкиными словами. Затем открываю заслонку, потому что, как только ты увидел эту печь, сразу подергал заслонку туда-сюда и вынес вердикт: работает. Комкаю газеты и, как только занимается пламя, раскладываю напротив очага свои сырые носки и расшнурованные ботинки. Бумагу приходится подбрасывать постоянно, травы идут туда же, в комнате пахнет баней. Сама я напоминаю себе того пацана, что замерзал в деревянном доме, и надеюсь, что мой снуд ему пригодился. Тем более, книги у него наверняка закончились.

Снег метет так, что окон почти не видно. Я думаю о тебе и о том, смогу ли вернуться.

Когда огонь принимается за толстый край рулона обоев, в дверь стучат. Трижды.

— Лиз, это я, открой!

Ты?.. Как знала, что не нужно было жечь травы — дурман полный. Ты не мог здесь оказаться. Босиком и без куртки через такую метель?.. Но твой голос бодр и напорист, в точности такой, как по утрам, когда ты заходил узнать, есть ли новости о бабушке, хотя мог бы написать или позвонить.

Тук. Тук-тук.

— Лиза, да я это, открывай, холодно же! Я подумал, что разделяться было плохой идеей. Совсем плохой. Я волновался за тебя!

Бабушкина тетрадь с молитвами хрустит под пальцами. «Папа приходил 30 декабря. Мама приходила после. Ленуська приходила перед Рождеством трижды. Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых».

Это не ты! Кто-то другой говорит со мной вместо тебя.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых.

— Милая, ты дома?

Родители вернулись.

Внутрь хлынуло тепло — это же мама, папа и горячая еда из доставки. Сейчас они войдут, включат электрокамин, и печь эта дурацкая больше не понадобится…

— Лизок, мы ключи забыли. Открой, пожалуйста!

— Иду, мам!

Я вскочила с ковра и как была, босиком, выскочила в прихожую. Пока искала ключи, выронила тетрадку, которую, оказывается, прихватила с собой.

«Боже, дай мне сил не слушать голоса мертвых. Дай сил помогать живым».

— Лиз, ну ты чего там копаешься? Мы замерзли!

Шваркнув спиной по обоям, я уселась на пол в углу, между стеной и шкафом. Вцепилась в тетрадь и листнула вперед в надежде отыскать ответ, хотя бы крошечную подсказку. Бабушка писала: «Ленуська все время плачет и просит согреться, маленькая моя. Завтра отнесу ей свитер, только бы хватило сил не открывать дверь. Все внутри дрожит, когда слышу ее голосок. Господи, если будет на то Твоя воля, защити. Обогрей».

— Защити, — прошептала я, зажмурившись так, что стало больно глазам. — Обогрей.

— Только бы хватило духу не открывать дверь, — монотонно звучал бабушкин голос. — Пока хожу в клятый Верхний Новгород и возвращаюсь обратно, есть у заблудившихся надежда, а не станет меня, кто их назад проведет? Все этих праздников ждут с радостью, а я со страхом. Каждый год думаю — кто еще, Господи? Раньше хотя бы дома пустыми стояли, никому мы были не нужны, а теперь куда ни глянь — люди, люди. Красиво стало, чего там. Только мне страх один. Девчонку вернула — та и понять не успела, что заблудилась. Два студента еще — хоть по-нашему ни слова, а бежали за мной только так, и уговаривать не пришлось. Писательница еще ходила, сама не знала зачем, — тоже Верхний Новгород утащил, еле успела выдернуть. А тут гляди-ка — расселение. Я, Господи, думаешь, пожить не хочу? Чтобы ванная, свет и сортир теплый? Но нельзя мне отсюда, Господи. Нельзя. Ты только дай сил не слушать голоса мертвых.

Я осознала реальность бабушкиного голоса одновременно с тем, как хрустнул, отпираясь, замок. Дверь приоткрылась, и бабушка, стряхнув с ботинок снег, прошла в комнату. Перед глазами мелькнули ее бледные пальцы, скрюченные наподобие птичьей лапы.

— А этот чуть жив, но дышит еще, дышит. Что же делать? Не осталось ничего, совсем не осталось… Последнее, выходит, раздала.

Окрыленная, я выросла в дверях. Звонко выкрикнула:

— Ба, это я, Лиза!

Погруженная в бормотание, бабушка по-прежнему смотрела в приоткрытый шкаф — поверх ее плеча я видела пустые полки. Затем обернулась, глянула прямо на меня и сквозь меня:

— Ветер, что ли? Да, ветер…

Скрылась в соседней комнате, и вскоре я услышала хлопок входной двери.

Она ушла. Просто ушла!

Кажется, я оставила квартиру незапертой, но неважно, все было неважно. Куртка, сдернутая с перил галерейки, треснула от рывка, спину холодило, зато метель улеглась — на чистом снегу отпечатались следы. Выскочив со двора, я увидела чуть впереди туманную бабушкину фигуру. Она двигалась совсем медленно, едва переставляя ноги, но мне приходилось бежать изо всех сил, просто чтобы не упустить ее из виду.

Поэтому я опоздала. Бабушка уже склонилась над тобой. Ты был почти незаметен под снегом и, должно быть, упал, потому что больше не сидел на карнизе, а свернулся возле стены в той же позе, в какой я тебя оставила.

Я потрогала тебя за руку. Рука оказалась ледяной.

— Все, все теплое раздала, — причитала бабушка, разгребая вокруг тебя снег.

А потом выпрямила спину, запрокинула голову. Прокричала:

— Ленуська! Маленькая моя!

Из темного провала, в глубине которого таилась улица Короленко, показалась девушка. Она шла по сугробам, будто ничего не весила, — скользила поверху босыми ногами, а вокруг ее шеи был обвязан шарф, который ты ей отдал.

— Он мне помог, — сказала бабушкина сестра, — я возвращаю ему тепло.

— И я возвращаю тепло, хоть мне и жалко, — шмыгнул носом пацан, которого я не заметила раньше. Подсунул тебе под голову мой снуд, ловко слепил снежок и зашвырнул во тьму: — Э, соседи! Никто, что ли, больше чужого тепла не хапнул?

— Так я не для себя, Минька, — дрожащим голосом заметила женщина в ночной сорочке. — Для доченьки моей.

Приближаться она не стала — протянула руку над кустами, сугробами и тропинкой, аккуратно поставила в снег мои сапоги, сгинула.

— Погрелись, и хватит, — тоненько вздохнули за моим плечом. Ты оказался укрыт лоскутьями того, что недавно было твоей курткой.

Наконец справа и слева вылетели и шлепнулись, ударившись о стену, подаренные дедом варежки. Я схватила их и осмотрела — грязные, кривые, нелепые, но те самые, понимаешь? Те самые!

— Ба. Я знаю, что ты меня не знаешь.

Стоя на коленях, бабушка старательно укутывала тебя шарфом. Больные руки плохо ее слушались.

— Еще я знаю, что дело вовсе не в том, что мы живем далеко и у нас другое время. Я слышала разговоры, но не понимала, а теперь поняла. Мама боялась заболеть, как ты. Или что я заболею, как ты. Я и правда не очень хочу, чтобы у меня… — Пальцы, в которых я протягивала варежки, скрючились от холода, но при желании я могла их разогнуть. — А хотя знаешь, мне все равно. Я возвращаю тебе тепло.

— Лиза, — позвал ты.

— Лиза? — переспросила бабушка.

— Она здесь, — подтвердила я и с разбегу впечаталась в ваши распахнутые руки.

Мы стояли так втроем — в тепле, которое рождалось внутри и не заканчивалось, пока ты не напомнил, что неплохо бы обменяться обувью.

— Пока я ждал, — говорил ты, пытаясь напялить то, что осталось от куртки, — из этого крематория так никто и не вышел. Я наблюдал за ними. Сначала мне казалось, что они пируют и просто наплевали на остальных, но потом я понял, что все не так. Взгляни сама!

Я присмотрелась, однако не увидела ничего нового — существа в меховых шапках все так же бродили по еловым лапам под гул новогоднего застолья. Вот только сами эти звуки…

— Зациклены, да. Никто ничего не празднует. Звук записан и проигрывается по кругу. Они наказаны пеклом точно так же, как те, кто здесь, наказаны вечным холодом. Нужно открыть эту дверь.

— Забудь, — уперлась я, — нам пора домой. Хватит, хватит вмешиваться в чужую жизнь!

— Смерть, — тихо подсказала бабушка.

За углом, то выглядывая, то прячась, переминалась с ноги на ногу босая Ленуська. Из-под ее локтя высовывалась голова мальчишки по имени Минька. Ты посмотрел на них, отрезал:

— Нет, — и постучал в дверь.

— Мы обязательно встретимся, — сказала бабушка.

— Понимаете, Лиза способная девочка. Но ей, очевидно, нужна помощь…

К слову, мне не нужна была помощь, пока классная не отобрала мои черновики. Прочитанное впечатлило ее настолько, что сейчас она беседовала с родителями за запертой дверью, возле которой я и отиралась.

— Она пишет страшные вещи! Мертвецы, двери… Верхний Новгород… А ваша бабушка?..

— Бабушку все еще не нашли, — сухо сказал папа.

— Соболезную. Девочка переживает утрату. Выдумала себе друга, который якобы везде с ней ходит. Все это нормально для ребенка ее возраста — как говорится, хорошо, что не на улице. Но ей бы…

— Ей бы что? — перебила мама, и я прямо представила ее вздернутую бровь.

— Поговорить с психологом. Просто поговорить! У нас как раз новый школьный психолог — опытнейший специалист, тридцать лет стажа. Я попрошу ее, чтобы взяла Лизу, так сказать, экстренно.

— Спасибо. С наступающим!

Я едва успела отпрыгнуть и сделать вид, что все это время пялилась в окно на заснеженный двор. Родители вышли из класса — мама держала в руках несколько листков с набранным текстом.

— Ну, все услышала?

Я кивнула.

— Прочесть-то дашь?

Кивнула снова. Мама прижала меня к себе:

— Вы просто поговорите.

Я забралась на заднее сиденье папиной машины, пристегнула ремень и проводила взглядом надпись на школьном дворе: «Вселенная не будет разбираться, кто у кого списывал. Вселенная поставит оценку на двоих».

Это не моя школа, но вот уже год я сюда хожу. И если ты застрял в Верхнем Новгороде, то я — безнадежно — в Нижнем. Не понимаю, как такое возможно: мне подменили жизнь, а я никому не могу этого доказать. Они забыли. Время от времени мне начинало казаться, что я тоже должна забыть — может, и правда ничего этого не было? Но я помню, как пришла в класс, где училась, как мне говорили, всегда, и знакомилась со всеми заново. Доставала учебники, понятия не имея, откуда они у меня, путалась в школьных коридорах, пыталась понять, дружу ли я здесь с кем-то, — оказалось, нет… В телефоне нашелся чат этого класса с перепиской за прошлый год, а в соцсетях — редкие фотографии с одноклассниками. Мы жили теперь в Сахарном доме. Не моя комната хранила мои вещи, родители ожидали расселения, в квартире на втором этаже обитала милая, но совершенно бездетная пара — коллекционеры печатных машинок.

Я даже подумывала, что сошла с ума, правда, рассказывать обо всем этом школьному психологу было бы опрометчиво.

В последний учебный день перед новогодними каникулами я плелась в школу, ворочая в голове воспоминания о том, как ровно год назад дожидалась тебя в галерейке. Мы решили, что сможем найти бабушку сами, и отправились в Верхний Новгород. Если бы мы только знали…

— Лиза? — А вот и классная. Вечно выглядит так, будто опаздывает, хотя до начала занятий еще полчаса. — Доброе утро. Загляни, пожалуйста, в сто третий кабинет. Да, сегодня можешь пропустить первый урок.

Я пришла пораньше вовсе не ради школьного психолога, а чтобы забиться в угол и перечитать текст — вдруг получится вспомнить что-нибудь еще? — однако послушно оставила вещи в гардеробе и свернула в административное крыло, пустое и гулкое, только между окном и лестницей грустила наряженная елка. За окном мелкими мошками мельтешил снег. Я приоткрыла дверь. Вдохнула, выдохнула:

— Можно войти?

— Да, пожалуйста, — сказала бабушка.

Бабушка. Я помнила ее по листовкам, помнила по фотографиям, особенно — по встрече в Верхнем Новгороде.

И теперь обогнула стол, присела на край стула рядом с ней, не понимая, узнала она меня или нет, шутка это — или нет. Но бабушка как ни в чем не бывало положила передо мной опросник и ручку. Взамен я достала из рюкзака потрепанные листки с рассказом и протянула ей.

И пока рисовала галочки напротив вопросов о том, доверяю ли друзьям и страдаю ли от учебных перегрузок, она читала. А когда отложила последний лист — накрыла мою руку своей, скрюченной, как птичья лапка.

— Я говорила, что мы встретимся. Надо же, совсем забыла… Вот, значит, как нас с тобой наказали. Поставили оценку на двоих. Идем, скорее!

Вместо того чтобы выйти на улицу, бабушка пригнулась и юркнула под ветки школьной елки. Я отбросила мысль, что не помещусь, поползла следом — и легко выпрямилась в полный рост. Внутри елки было тепло, подошвы сменки липли к смоле. Я мельком увидела свое испуганное отражение в огромном шаре, задела хрустальную сосульку, едва не запуталась в серпантине. Навстречу попадались стулья, шкафы и буфеты, щелкунчики, избушки размером с сундук и золоченые шишки. Слышалось пение хора, с каждым моим шагом звук становился все отчетливее — когда мне показалось, что, я вот-вот увижу поющих, мои вытянутые ладони уперлись в стену.

— Это наш замурованный ход в гостиной, — подсказала бабушка. — Я не смогу войти. Просто впусти меня.

Я открыла глаза. Тускло светились елочная гирлянда и торшер. На смятой кровати валялась тетрадка, в которую бабушка записывала молитвы, рядом — печатная машинка «Ундервуд» с заправленным листком бумаги: «Бабушка пропала два дня назад…»

Ты говорил:

— Здесь никто не знал, что у нее есть семья.

— Мы живем далеко, у нас даже время другое… — начала оправдываться я, и тут в дверь постучали.

— Не надо, не открывай.

В католическом храме распевали рождественский кэрол, двор тонул в огнях. Вековой дуб замер под снегом. Наши родители искали бабушку, а она все это время была здесь, рядом.

Я подмигнула голубю, который топтался за окном, и отперла дверь.

Поет за окном вьюга, один за другим бросает снежные заряды в густой мрак. Снег бьется, вихрится, внезапно опадает, и, если долго вглядываться в его бешеную пляску, кто знает, кого ты увидишь во вьюжной круговерти?

Вьюга не страшна, даже прекрасна, когда наблюдаешь ее исступленный танец из окна теплой комнаты, под тихое потрескивание дров в камине. Тем же, кого она хватает за руки, настойчиво увлекая за собой в мерцающую снегом мглу, остается только посочувствовать.

И вздохнуть: вернутся ли?

Эта история произошла в суровом краю, где зима настолько холодная и долгая, что солнце покидает людей на несколько месяцев, уступая место ночи. Там вьюга — не редкий гость и повод скоротать вечер в уютной комнате, а полноправная хозяйка.

Отец Таны[2] ушел искать Большого Лося, когда сугробы доставали взрослым мужчинам до пояса. Он отправился на север, как ни отговаривала мать. Каждому известно, что там — вход в Нижний мир, которым правит Куль-Отыр. Когда открываются его врата, к людям приходят болезни, ползучие гады и хитрые враги. Ледяной северный ветер, вырываясь оттуда, шепчет в уши страшные сказки. Когда отец ушел, лес безмолвствовал, а язычки костра, который разожгла Тана, почти не плясали, едва тянулись к темному небу.

Тана вставала рано, раньше того, как Большой Лось открывал единственный глаз, который в пору глубоких сугробов был совсем сонный и ленивый и почти не согревал землю. Она натягивала меховой капюшон так глубоко, что наружу торчал только кончик носа да вырывалось облачко пара. Ночью костер подкармливали по очереди, но иногда Тана, пробудившись, находила его потухшим, а угли остывшими. Хлюпая носом, она чиркала камнем о камень, пытаясь выбить искру, и угрюмо бормотала, что, будь она мужчиной, научилась бы строить другие жилища.

Их хижина, сложенная из веток деревьев и покрытая слоем земли, напоминала нору лесного зверя. Широкий вход ничем закрыт не был, лишь горел посреди него костер, оберегая от хищников и злых духов. Тепла он давал мало, поэтому всю снежную зиму семья не снимала шубы и спала вповалку, тесно прижимаясь друг к другу. Таких жилищ в их маленьком поселении было не больше, чем пальцев на обеих руках Таны.

Сегодня Тане повезло, и, хотя огонь все-таки потух, в кострище оставалось достаточно жара, чтобы вскипятить воды. Она разворошила палочкой угли и аккуратно установила в ямку глиняный сосуд, бросив туда сухой ароматной травы.

Мать еще спала — Тана слышала ее мерное дыхание. Выкопав из снега вчерашнее жареное мясо, она разложила его на две неровные глиняные тарелки и тоже пристроила на угли. Пока еда грелась, Тана загибала пухлые грязные пальчики на руке, сосредоточенно сопя. Она пыталась отметить, сколько раз Большой Лось открыл и закрыл горящий глаз с тех пор, как отец ушел в лес. Отчего-то она знала, что он уже никогда не придет обратно и не подбросит ее в воздух со смехом.

Проснулась мать, положила руку на капюшон Таны, без слов благодаря за то, что она так славно помогает вести хозяйство, и тут же отошла. Тана видела, как мать возится с окровавленными тряпками — совсем недавно у них родился очередной младенчик, который не выжил. Теперь он на ветвях Великой лиственницы, что растет за обледеневшей рекой, вместе с другими умершими детьми и великими шаманами. Поэтому отец и ушел — он хотел добыть снадобье для матери, чтобы та подарила ему долгожданного сына. Пока что у них была только Тана.

Большой Лось едва приоткрыл глаз, и по лесу блеснуло сиреневым.

— Если отец не вернется к вечеру, завтра нам будет нечего есть, — вздохнула мать, присаживаясь рядом и простирая красные руки над углями.

Тана, взявшая было свою долю мяса, тут же отставила ее обратно.

— Тогда я не буду. Ешь ты.

Мать отвернулась, прикрыв лицо рукавом, потом глубоко вдохнула, видимо, собираясь с силами, и выдавила улыбку.

— Нет уж, дочка. Просто давай съедим это не за раз, как сделали бы еще вчера, а растянем на весь день.

Тана с облегчением кивнула и вцепилась зубами в мясо. Мать была права: если отец не вернется, им никто не поможет. Две женщины станут для людей обузой. Придется идти на охоту самим. Лук и стрелы отец забрал, но можно взять его ловушки. Вдруг в одну из них попадется заяц или другой мелкий зверек.

— Расскажи про Большого Лося, — попросила Тана, тщательно облизывая каждый палец, чтобы не пропало ни капельки съестного.

— Тана, ты же не маленькая — сказки просить, — улыбнулась мать, но рассказ все-таки начала…

Давным-давно, когда не было света и не было деревьев; когда по земле не бродили ни зверь, ни человек; когда и самой земли еще не было, как и воды, жили два брата. Старший, Нуми-Торум[3], мог доставать из рукава звезды, но только по одной за раз. Он развешивал их так высоко, как только мог достать, чтобы младший брат, Куль-Отыр, до них не добрался. Звезды были хрупкие, и Отыр забавлялся, разбивая их одну о другую. Торума это печалило — ему было несказанно жаль крошечные светящиеся комочки, но злость в его сердце никогда не прорастала.

Отыр ничего необычного делать не умел, потому завидовал старшему брату.

— Смотри, — говорил ему Торум, — с каждой звездой становится все светлее. Но ты видишь, как пусто в нашем мире?

— Раз пусто, так и нечего тут освещать, — бормотал коротышка Отыр, пытаясь допрыгнуть до очередной звезды, которую подвесил брат.

— Вообрази, что звезд будет столько, что мы увидим далеко и разглядим там нечто удивительное, прекрасное, о чем даже не догадывались.

Думы о прекрасном Отыра не интересовали. Но Торум был прав, и однажды, закрепив очередной крохотный огонек, он увидел вдали тонкий силуэт. Он был уверен, что это такое же существо, как они с братом. Значит, они в мире не одни! Но как поговорить? Что, если он испугает того, кто там вдали?

Торум собрался с силами, взмахнул рукавом — другим, не тем, из которого доставал звезды, — и из него вылетели три птицы. Теперь люди зовут их орел, коршун и ястреб. Отправились они на быстрых крыльях в ту сторону, где Торум заметил незнакомца, и принесли весть, что это дева по имени Калтась-Эква.

Вслед за птицами явилась и она сама. Длинные косы опутывали ее стан, и лучшего наряда нельзя было вообразить. Кожу девы покрывали удивительные рисунки, а глаза ее чернели, как та тьма, что Торум разгонял своими звездами.

— Что это светится вокруг? — удивилась Эква. — И что за диковинных созданий ты за мной послал? Кто сотворил все это?

— Я, — только и смог ответить Торум, зачарованный красой, какой доселе не видывал.

Стали они жить как муж и жена. Отыр завидовал еще больше и требовал от брата найти женщину и для него. Он становился все мрачнее и подолгу блуждал в кромешной тьме. Торум же, по желанию Эквы, создал землю и воду, камень и металл. Но все это выглядело безжизненным и деве не нравилось.

Однажды, когда Торум и Эква крепко спали на сотворенной земле у широкой реки, Отыр явился к ним с огромным камнем и, не раздумывая, со всей силы опустил его на голову старшего брата. Но был Торум силен и могуч, поэтому камень лишь ранил его. Вскочил он на ноги, проснулась и Эква. Разглядев младшего брата, Торум разгневался, как никогда прежде.

Сотрясся целый мир, посыпались звезды, и восстал из них Большой Лось. Раскидистые рога его подперли небесный свод, тело едва уместилось между облаками и камнями, а ноги увязли глубоко в земной тверди. Взревел Лось и открыл единственный глаз. Засияло на небе светило невиданной яркости. Выронил Отыр камень, закрылся руками от нестерпимого света и закричал так, что земля заскрежетала и вздыбилась горами.

— Прости его на первый раз. Он ведь брат тебе, — попросила Эква, тронув супруга за руку.

Хотя силы его были нескончаемы и могли разрушить весь мир, им же сотворенный, Нуми-Торум отличался добротой. Он вздохнул и, не глядя на брата, взмахнул руками, открыв двое врат. Из Северных вырвался холодный свистящий ветер и утащил сопротивляющегося Отыра, захлопнув следом створки. В Южные вошли Торум и Эква рука об руку, чтобы жить на небосводе, поближе к сияющему оку, света которого не выносил брат-предатель.

А Большой Лось так и остался стоять. Из тела его проросли трава и деревья и родились звери, птицы и насекомые, а затем и человек. Рога крепко держат Верхний мир, а по ногам умершие спускаются в мир Нижний, где и поныне правит Отыр. Он, как и брат, научился сотворять живых существ, только выходят они у него сплошь гадкими и опасными. Поэтому лучше не ходить на север, когда оттуда дует сильный ветер, — никогда не знаешь, что вышло из врат Отыра на этот раз.

А народ, что живет теперь под защитой Большого Лося, отыскал на небе россыпь звезд[4], похожую на него. И если нужно испросить охотничьей удачи, или здоровья, или еще чего — каждый голову к небесам поднимает.

Отец к вечеру не вернулся. Тана дождалась, пока дыхание матери станет спокойным и мерным, и осторожно выбралась наружу. Найдя цепким взглядом Большого Лося, вышитого по черной ткани небес, она успокоилась — тот будет рядом и не допустит, чтобы Тана попала в беду.

Плюнув на палец, она убедилась, что ветер дует со стороны Южных врат, и отправилась в поход через лес. Еды Тана не взяла — дома ее не оставалось, да и вернуться она рассчитывала к утру. Вода тоже не нужна — для этого есть снег, который быстро тает в пригоршне.

Тана еще ни разу не ходила далеко в лес одна, тем более ночью. Вопреки ее страхам, непроглядной тьмы там не оказалось. Снег мягко мерцал, отражая звездный свет, а стволы сосен окутывало синее, словно шедшее изнутри сияние. Тана задрала голову и раскрыв рот разглядывала ствол одного из этих исполинов, что кроной, наверное, доставал до самого Верхнего мира.

От созерцания ее оторвал звук, похожий на цоканье. Звук перешел в писк, и Тана с удивлением обнаружила зверька, который сидел неподалеку на задних лапках. Длинное тельце согнулось и походило на отцовский лук, белая шерстка серебрилась, а умные черные глазки хитро поблескивали. Убедившись, что завладел вниманием Таны, зверек еще раз цокнул, подпрыгнул и устремился по сугробам в глубь леса. Остановился, обернулся, громко фыркнул, видимо, удивляясь, какая Тана несообразительная. Она сделала робкий шажок следом, и зверек, удовлетворенно пискнув, споро запрыгал по снегу дальше.

Там, где он пробегал, оставались едва заметные легкие следы, а Тана проваливалась в снег по пояс, едва перебирая ногами, — благо он был рыхлый, не слежавшийся. Еще один шаг — и она ушла в сугроб с головой. Сердце ухнуло вниз, ударившись о ребра и забившись в животе. Сейчас она задохнется!

Но пробираться под снегом оказалось намного легче. Сверху к ней нырнул ее забавный проводник и удобно устроился на плече, вцепившись в шубку когтями. Снег светился изнутри тем же синим сиянием, что и сосны. Его испещряли причудливо переплетающиеся ходы и норы. Пару раз Тана видела таких же зверьков. Они возмущенно цокали и исчезали в отверстиях, которых всюду было множество.

Совсем нескоро или почти сразу — время здесь будто застыло — Тана и зверек вывалились из сугроба и оказались в круглой пещере. Тана больно стукнулась коленками и ойкнула, породив волну эха. Со свода свисали сосульки, а пол покрывали густые папоротники и мягкий мох. Посередине горел костер. У огня сидела дева, которая, увидев неуклюжие попытки Таны встать, звонко рассмеялась. На этот звук эхо не откликнулось.

Тана совладала с разъезжающимися ногами и встала прямо, отряхивая шубку и меховые штаны. Капюшон с головы давно съехал, и в волосы набился снег, который теперь стремительно таял, стекая ручейками за ворот. Зверек шмыгнул на колени к деве. Тана, проследив за ним взглядом, наконец рассмотрела хозяйку пещеры.

Кожу бледно-зеленого оттенка прорезали темные прожилки, а волосы походили на сосновые побеги. Она выглядела угловатой, точно выструганной из дерева, но в каждом движении чувствовалась гибкость молодой веточки. Тана сделала шаг назад, про себя тут же прозвав странную деву Деревянной.

— Подойди. — Деревянная поманила Тану. От жеста ее рука скрипнула, как сосна на ветру. Серьги-шишки качнулись у лица.

— А ты кто? — решилась спросить Тана.

— Я одна из духов летнего леса, а это мое зимнее укрытие.

В воздухе запахло терпкой хвоей и тающей от жары смолой, спелой земляникой и молодыми спиральками папоротника. Тане стало спокойно и хорошо. Она смело приблизилась и протянула к огню руки.

— Так-то лучше, — кивнула Деревянная. — Зачем Тэбням[5] тебя привел? Почему бродишь ночью одна в лесу?

— Я ищу отца. Он ушел на север, к Большому Лосю. Зачем твой зверь меня сюда проводил, я не знаю.

— К Большому Лосю… — задумчиво повторила Деревянная. — И для чего тогда идти на север?

— В три другие стороны он уже ходил. Ты… мне поможешь?

Деревянная задумалась, поглаживая задремавшего на ее коленях зверька и внимательно разглядывая Тану. Вдруг ее лицо озарилось улыбкой.

— Погоди-ка! А я тебя знаю! — радостно воскликнула она. — Это ведь ты минувшим летом забрала птенчиков из гнезда, разоренного мальчишками?

— Да. — Тана испугалась, что сейчас ее будут ругать за то, что унесла птенцов из леса, но лгать не хотелось. — Гнездо лежало под деревом, и отец сказал, их родители к такому больше не вернутся. Поэтому я и взяла. Думала, выкормлю, но они все равно…

Девочка потупила взор и шмыгнула носом.

— Знаю, — кивнула Деревянная. — Эту печальную весть мне нашептали сосны. Но ты сотворила добро, и мне хотелось бы отплатить за него помощью.

Ее рука остановилась и легонько ткнула зверька в бок.

— Проснись, Тэбням. Проводишь нашу гостью дальше. Я идти наверх не могу, не время мне. Встретите зимних сестриц или братьев, пусть помогут. А нет — справитесь и сами.

Зверек приоткрыл один глаз, потянулся и с наслаждением поточил коготки о кору платья, едва прикрывавшего острые колени Деревянной. Затем спрыгнул в траву и с готовностью уставился на Тану.

Деревянная протянула ей чашку, в которой оказался горячий напиток с хвойным вкусом. Осушив чашу до дна и поклонившись, Тана нырнула было в снежный проход с другой стороны пещеры вслед за Тэбнямом, но ее окликнули.

— Стой. Вероятно, ты встретишь в той стороне духа зимнего леса, что печален и мрачен. Тогда передай ему вот это. — Деревянная извлекла откуда-то высушенный цветок, поблекший и едва не рассыпающийся. — Да скажи: его песня все еще звучит.

По ее щеке потекла капелька янтарной смолы, а рука дрогнула, словно Деревянная сомневалась, стоит ли просить Тану о таком. Тана ничего не поняла, но кивнула и спрятала цветок в рукав.

Когда они с Тэбнямом поднялись на поверхность, луна в небе висела в том же месте, где Тана видела ее в последний раз. Выбраться из сугроба оказалось легко, и ноги больше не проваливались в снег. Тана стала такой же легкой, как Тэбням, и проворно бежала вслед за ним, не чувствуя холода и усталости. Волшебное питье, догадалась она. Еще раз послюнив палец и мельком глянув на замшелые бока деревьев, Тана убедилась, что они держат путь на север.

Интересно, правда ли им встретятся духи зимнего леса, а если да, то как они выглядят? Но пока лес оставался тихим и пустым. Внезапно ветер сменил направление и усилился, да так, что Тана не могла сделать ни шагу. Тэбням впереди распластался по снегу, но его все равно тащило назад. Тана упала ничком и схватила зверька. Тот проворно юркнул в рукав шубки и мелко задрожал.

Ветер принес колючий снег, но нужно было вставать и идти дальше. Снежинки больно кусали щеки и голые руки, да так, что кожу щипало и начинался зуд. Вскоре Тана поняла, что это вовсе не снег, а туча белых, остервенело жалящих комаров. Зимой? Откуда? Взрослые говорили, что гнус является из Северных врат, неужели она подошла к ним совсем близко?

Тэбням затих в рукаве, и Тана не знала, правильно ли идет. Она размахивала руками, силясь отогнать назойливое комарье. Наконец, упав на колени, Тана погрузила зудящие ладони в снежную прохладу, случайно вытряхнув Тэбняма.

— Хэ-э-э-эй! — оклик прорвался сквозь противное гудение комариной тучи, и Тана рискнула поднять голову.

Между деревьями застыла полупрозрачная фигура. Всадник верхом на олене — разглядела Тана. Тэбням радостно пискнул и вприпрыжку ринулся к нему. Всадник выхватил лук из-за плеча, молниеносно вложил стрелу и выпустил ее в комариную тучу. Тана испуганно охнула и, прикрыв голову руками, снова упала в снег. Свистнула еще одна и еще одна стрела, и Тану осыпал дождь мелких льдинок.

— Вставай, человеческое дитя, исчадий Северных врат больше нет, — бьющейся сосулькой прозвенел высокий мужской голос.

Тана с опаской взглянула на Всадника, который спешился, отбросил лук и теперь приближался к ней. За его спиной олень обнюхивал Тэбняма широкими ноздрями, сопя и фыркая, поднимая крошечные вихри снега. Хихикнув — настолько забавным показалось это зрелище, — Тана снова перевела взгляд на своего спасителя.

Словно умелая рука высекла Всадника из глыбы льда, да так искусно, что можно было различить каждую деталь причудливого одеяния: две пластины полукругом обнимали его плечи, делая их шире, несколько таких же защищали грудь. Узкую талию украшал пояс с широкой пряжкой и свисающими до колен кисточками. Левую руку до локтя закрывала накладка — от удара тетивы, догадалась Тана. Всадник был молод и хорош собой. Интересно, достаточно ли он печален и мрачен? Это ему надо передать цветок и весть от Деревянной?

— Меня зовут Тана, а ты дух зимнего леса?

— Именно так. — Глаза на ледяном лице блеснули, отразив призрачный свет ночного леса, а от переливчатого голоса сердце Таны замерло. — Позволь узнать, что делает человеческое дитя в такой час в лесу?

Тана второй раз за ночь поведала свою историю, но пока не упомянула про встречу с Деревянной. Всадник внимательно слушал, чуть склонив голову. Его волосы спускались ниже плеч, а прядь со лба была убрана в тонкий хвост на затылке.

— Ты знаешь, что это за комары? — наконец спросил он и, не дожидаясь ответа, объяснил: — Врата в Нижний мир широко открыты этой ночью. Ты подошла настолько близко, что, куда бы теперь ни свернула, уйти отсюда без помощи не сможешь. Людей влечет к вратам, тянет так, что невозможно противиться.

— Значит, — губы Таны предательски задрожали, — отец вошел во врата и мне его не отыскать?

— Я охраняю здешнюю границу. Не хочешь ли ты сказать, что я упустил человека? — В голосе Всадника льдины на вскрывающейся реке бились острыми гранями, и Тана вздрогнула всем телом.

Пожалуй, он достаточно мрачный, что бы в точности это слово ни значило.

— Погоди, ты не знаешь… как найти Большого Лося? — решилась она.

— Может, и знаю, — хмыкнул Всадник. — Да только возиться с тобой не собираюсь. Но подальше от врат увезу, за этим я к ним и приставлен, чтобы вы, люди, реже пропадали.

Тана молча достала из рукава засушенный цветок Деревянной и показала ему.

— Что это? Откуда? — сбивчиво прошептал Всадник, словно оледенев еще больше.

— Деревянная дева велела передать, что твоя песня все еще звучит. Не знаю, что это значит, но, может, тебе известно…

Очередной порыв ветра превратил и без того хрупкий цветок в облачко пыли, и Тана испуганно ойкнула, растерянно глядя на пустую руку. И тут Всадник, будто на что-то решившись, молча подхватил Тану, как невесомую снежинку, и посадил на оленя. Тот повел ушами и повернул голову, кося черным глазом, пытаясь рассмотреть нежданную ношу.

— Большому Лосю не до маленьких девочек, но твоего отца мы, так и быть, поищем, — тихо сказал Всадник.

Тане это предложение понравилось, к тому же спина оленя оказалась теплой и мягкой, и она подумала, как хорошо было бы сейчас вздремнуть. Но поспать не удалось — это оказалось совсем не такое путешествие, как представила себе Тана. Ледяной Всадник, вручив ей Тэбняма, тоже запрыгнул на оленя и пронзительно свистнул. Лес полетел мимо с такой быстротой, что стволы сосен сливались в сплошную черноту. Ветер, который встретил Тану в этой части леса и принес с собой комаров, не шел ни в какое сравнение с тем ураганом, что сейчас хлестал ее по лицу. Больно — Тана не могла ни дышать, ни слышать, ни видеть.

Через какое-то время они остановились. Судя по следам на снегу, это было то же самое место, откуда они выехали. Всадник спрыгнул с оленя и снял с него Тану.

— Мы объехали весь лес. Здесь нет больше людей, кроме тебя.

Объехали? Так эта дикая скачка называлась?

— Ой, а где Тэбням? — хватилась она.

— Твой зверь?

Тана принялась обследовать шубку в надежде, что Тэбням просто спрятался в складках.

— Расскажи, где ты видела Деревянную деву… пожалуйста, — попросил Всадник тихо и печально, словно защитное ледяное одеяние спало с него, обнажив душу.

Тана даже внимательно оглядела Всадника — нет, на нем все цело. Но после странного бешеного галопа, во время которого ничего нельзя было рассмотреть, она больше не доверяла ему. Как он мог увидеть, что отца нигде нет?

— Тэбням знает, как найти Деревянную. — Она решила схитрить. — Теперь он сам потерялся. Если мы его отыщем…

И вот они снова сидели верхом, но на этот раз Всадник не торопил оленя. Он оцепенел позади Таны, думая о чем-то своем.

— Ты можешь быстрее? — Она нетерпеливо подпрыгнула в седле. — Ну, не так быстро, как в прошлый раз… Ведь нельзя было ничего разглядеть. Тэбням маленький, так мы его точно не увидели бы. Да и отца…

— Твои человеческие глаза ничего не увидели, а я осмотрел лес, — возразил Всадник. — Он пуст. Твоего отца здесь нет. А за зверя не беспокойся. Это его дом, ничего с ним не случится, даже если не найдем.

— Вообще-то, он мой друг, а друзей не бросают в темном лесу! — возразила Тана. — А откуда ты знаешь Деревянную? Она же летний дух, а ты зимний. Разве вы могли встречаться?

— Ты права, теперь я чаще всего вижу только противных весенних. Эта мелюзга портит тут всю зимнюю сказку, превращает наши чудесные сугробы в мерзкую слякоть.

— Весна тоже красивая!

Всадник лишь хмыкнул в ответ.

— Так откуда? — не унималась Тана, но он не сказал ни слова.

Они ехали молча, и вот на снегу показалось что-то темное, но это не мог быть Тэбням — у него ведь белая шкурка.

— Эй, зимний дух, гляди!

Всадник спрыгнул с оленя, оставив Тану на его спине, и подошел к тому, что лежало под сосной.

— Какая жалость. Он, видимо, ударился о ствол.

Тана взвизгнула от ужаса, мгновенно заморозившего кончики ее пальцев, которые она всю дорогу грела о шкуру оленя, — действие напитка Деревянной постепенно ослабевало.

— Нет, Тэбням белый!

— Это кровь, человеческое дитя.

— Тэбням!

Она кубарем скатилась наземь, бросилась к Всаднику и оттолкнула его, едва не примерзнув рукавом к его бедру. Это действительно был Тэбням. Тана осела на снег и громко заплакала, боясь даже притронуться к неестественно выгнутому тельцу, под которым темнело жуткое пятно.

— Пожалуйста, живи, пожалуйста! Если надо отдать кусочек моей жизни, бери, только живи!

За ее спиной Всадник скрипнул зубами.

— Что ты такое болтаешь, человеческое дитя?..

Тут же лес озарился нестерпимым светом. Тана закрыла лицо руками, а Всадник сделал шаг и рухнул на колени рядом с ней.

— Госпожа… — пробормотал он.

Немного привыкнув к свету, Тана отвела ладошки от лица и проследила за взглядом Всадника. Она увидела сияющий шар и стройный силуэт в его сердцевине. Свет понемногу погас, оставшись ореолом вокруг высокой женщины, на которую Всадник взирал с ужасом и почтением. Ее тело опутывали длинные косы.

— Ты предложила лесу часть своей жизни за жизнь белого соболя, девочка. Я правильно тебя услышала?

— Д-да, — скорее подумала, чем вымолвила Тана. — А ты… кто?

Всадник глухо зарычал.

— Это сама госпожа Эква, бестолковое человеческое дитя! Разговаривай почтительно.

Сам он тут же сгорбился, упал на колени и склонил голову так, что гладкие пряди волос, звякнув, закрыли его лицо.

— Госпожа Эква, — звонко начала Тана. — Я ищу Большого Лося, чтобы тот помог мне вернуть отца!

— Большой Лось давно покинул этот лес, дитя! Вы, люди, сами ведь разглядываете его на небе. — Она указала тонким перстом вверх. — Он там, со мной и моим мужем.

Тана почувствовала себя так, как если бы это самое небо придавило ее всей тяжестью. Большого Лося не существует? Нуми-Торум высоко и далеко — разве ему есть дело до Таны и ее отца? Разве есть до них дело госпоже Экве? Кто же бережет их народ? В кого теперь верить?

— Мы по-прежнему бережем вас, дитя, — сказала Эква, услышав ее мысли. — И духи леса защищают вас. Даже этот вот.

Она презрительно кивнула в сторону Всадника. Тот склонился еще ниже, почти касаясь лбом утоптанного ими же снега.

— Что, дух летнего леса, предавший любовь, ночной страж Северных врат, веками не видевший света, не можешь смотреть на меня? Больно глазам?

Тане стало жаль ледяного Всадника. Он дрожал, сжавшись в комок, словно пытаясь стать незаметным или исчезнуть совсем.

— Госпожа Эква! — Тана собрала все свое мужество. — Я не знаю, что он сделал, но хочу, чтобы ты простила его. Еще прошу оживить Тэбняма… белого соболя, как ты сказала. И… помоги мне найти отца!

Эква громогласно расхохоталась. С сосновых веток посыпался снег. Из дупла выскочила перепуганная белка и темным комочком взлетела по стволу.

— Как много просьб. А что я получу взамен? Ты говорила о части твоей жизни в обмен на жизнь зверька. Треть подойдет, безрассудная девочка?

— Тана! Меня зовут Тана! Мне дали это имя при рождении, чтобы я росла скромной и послушной, не перечила родителям, а потом и мужу. — Она храбро встала на ноги и задрала подбородок. — Ты просишь третью часть? Я согласна. Остаются еще две. Значит, возьми их тоже и исполни все, о чем прошу.

— Отдашь всю жизнь? — Эква недоверчиво сощурилась. — Чего ради? Отец, разумеется, важен для тебя. Но хилый соболек и… этот. Ты давно знаешь их?

— Уже целую ночь, госпожа.

— И готова отдать жизнь?

— Я готова.

— Не надо, Тана, — проскулил Всадник сквозь зубы, впервые назвав ее по имени. — Я не стою этого.

— Это моя жизнь. Мне решать. — Она закрыла глаза и раскинула руки. — Бери, госпожа.

— Страж Северных врат, ты принимаешь жертву человеческой девочки? Я сниму с тебя проклятие и отпущу к той, что, возможно, простила тебя и все еще ждет.

Всадник молчал. Тана стояла в той же позе, но ей становилось страшно. Лучше бы Эква сразу убила ее, чем вот так ждать конца.

— Нет… — едва слышно ответил Всадник.

— Что? Я не поняла тебя, — удивленно переспросила Эква.

— Мне не нужна свобода ценой чужой жизни. Госпожа, я не принимаю жертву Таны.

— Я тоже. — В голосе Эквы послышалась улыбка, и Тана приоткрыла один глаз.

Госпожа действительно улыбалась, и ее красивое лицо сияло мягким светом. Тана вспомнила материнское тепло и ласковые прикосновения. Она обмякла и свалилась в снег, тут же почувствовав, как ледяные руки бережно подхватывают ее.

— Что с тобой такое, человеческое дитя? — забеспокоился Всадник, усадив Тану и прижимая ее к себе.

— Госпожа не хочет мне помочь, но я вижу, что она добрая. Значит, помочь мне просто нельзя. Ни отца, ни Тэбняма никак не вернуть, они ушли в Нижний мир. А ты отказываешься от помощи.

— Славное дитя, — мягко сказала Эква. — Ты храбрая девочка с чистым сердцем. Я с самого начала не собиралась принимать твою жертву. Я испытывала тебя. За то, что ты пожалела созданий леса и готова была отдать за них жизнь, я верну твоего отца. Он не ушел в Нижний мир. Зимние духи отыскали его, он спит холодным сном, его сердце еще бьется, а значит, я смогу его оживить.

В этот момент на колени Таны запрыгнул живой и веселый Тэбням и застрекотал, зацокал, рассказывая ей что-то на своем соболином языке. Счастливая Тана сгребла его в охапку и поцеловала в черный уголек носа.

— Тэбням — мои глаза и уши в лесу, — пояснила Эква. — Он не простой зверек. Он привел тебя ко мне, потому что посчитал, что ты достойна помощи. Он, хитрец такой, знал дорогу попроще и покороче. Ну да уж как вышло.

Тэбням прижал ушки к голове, будто устыдившись своей хитрости, и юркнул в рукав Таны.

— А что до тебя, страж Северных врат, — продолжила Эква, — просто так я простить тебя не могу. Ты готов пройти испытание?

— Да, госпожа, — тихо согласился он, — но какое?

— О, все очень просто.

Эква взмахнула рукой, и справа от нее явились три столба света, в которых кружились золотые пылинки, какие бывают летом в солнечном луче. Из этих пылинок соткались три деревянные девы: очень похожие между собой, почти неотличимые друг от друга. Тана открыла рот от изумления и восторга. Под ногами дев таял снег, проталины расползались все шире, и вот уже молодая травка обнимала их босые ступни в темных прожилках.

Тана сразу узнала деву из подснежной пещеры и хотела было кинуться к ней, но Тэбням высунул мордочку из рукава шубки и пребольно куснул ее за палец.

— Эй, ты чего? — возмутилась Тана.

Тэбням вильнул хвостом в сторону Всадника, и Тана перевела взгляд на него. Он дрожал с головы до ног, волосы и ледяные пластины негромко позванивали, словно ветер шевелил маленькие колокольчики, которые висели на нижних ветвях Великой лиственницы.

— Ты уже понял, страж? — подала голос Эква. — Ты должен узнать свою любимую из трех духов летнего леса.

— Конечно, он узнает, — вмешалась Тана. — Это очень легкое испытание, госпожа, и я благодарю тебя за то, что не стала давать трудных заданий.

Всадник покачал головой.

— Это было так давно… так давно… Я не знаю, сколько я брожу в этих снегах. Звезды изменили свой путь по небу, а я… Вместе с прежним обликом у меня отняли воспоминание о том, как ты выглядишь.

Он обращался сразу к трем девам и ни к одной из них. Он смотрел в далекое прошлое. Там еще не было Таны, не было ее отца, их поселения, а может быть, и людей вообще. Духи летнего леса переглядывались между собой и украдкой смахивали смоляные слезинки с деревянных щек.

— Выбирай, страж, — на этот раз жестко велела Эква. — Светает. С первым лучом твое испытание закончится.

В ногах дев зацвела земляника, и белые цветы напоминали о сугробах вокруг. Всадник закрыл глаза, глубоко вдохнул и… запел. Глаза Таны закрылись сами собой. Она не разбирала, есть ли в песне слова и знаком ли ей язык. В груди ширилось что-то большое и горячее, разрывая сердце и ломая ребра. Слезы потекли сами собой. Голос Всадника, набирая силу, от тихого нежного пения поднялся так высоко: до самых макушек сосен, до созвездия Большого Лося, до Верхнего мира. Возможно, сам Нуми-Торум услышал его светлые, чарующие звуки.

Тана поняла, что это песня о любви между мужчиной и женщиной, о которой она знала только из материнских сказок, где богатырь спасал красавицу. Да еще иногда она замечала, как мать и отец обмениваются редкими теплыми взглядами. Теперь Тана поняла о любви все. Она любила отца и мать, любила этот лес и Тэбняма, любила жизнь. И однажды полюбит мужчину, а тот полюбит ее в ответ. Ей хотелось, чтобы он был так же прекрасен, каким сейчас ей казался ледяной Всадник, но голос ответил, что ее избранник будет еще лучше. Ведь нет прекраснее человека, которого любишь всем сердцем.

Песня Всадника истаяла, как облачко дыхания на морозе. Тана с трудом очнулась от наваждения и бросила испуганный взгляд вдаль, где сквозь просветы между деревьями светлело небо. Пожалуйста, не опоздай…

— Следуй за моим голосом, любимая, — попросил Всадник. — Давай споем вместе, призывая лето, как мы делали прежде. Без тебя я брожу в ночи, и мое сердце давно превратилось в лед.

Все три девы стояли не двигаясь, запрокинув головы и закрыв глаза. Он подошел к одной из них. Сердце Таны подпрыгнуло — к той самой! Всадник взял ее за руку и вывел из столба света.

— Ты простишь? — только и вымолвил он, обессилев после своей песни.

— Давно простила.

Дева опустила голову на его плечо. Одеяние и полупрозрачная кожа голых предплечий Всадника пошли трещинами. С волос опадали сосульки, разбиваясь со звоном, хоть снег и был мягкий. Он вскрикнул, словно от невыносимой боли. Колени задрожали, а пальцы судорожно сжались, царапнув по жесткому платью девы.

— Разве больно, когда разбивается ледяное сердце? — тихо спросила Эква.

Лед осыпался с Всадника, словно корка. Под их ногами таял и таял снег, и вот уже крохотный ручеек выводил свою мелодию.

— Ну хватит, — засмеялась Эква. — Иначе весенним духам не оставите работы.

Она снова взмахнула рукой. Две девы пропали, их проталины понемногу покрывались льдом, а рядом с Таной стояли два духа летнего леса: юноша и дева. Всадник, теперь в таком же одеянии из коры, прошептал одними губами: «Спасибо». Дева прижималась к нему, словно боялась, что он исчезнет. Но исчезли оба.

— Ты еще встретишь их, когда придет лето, — пообещала Эква. — Всему свой черед: зиме и лету, предательству и прощению, разлуке и встречам. Кстати о встречах.

— Тана, — послышался отцовский голос позади.

Тана обернулась и бросилась к отцу, который привычно подхватил ее на руки и поднял высоко в воздух. Первый луч полоснул небо.

— Что это ты бродишь в лесу, дочка? Замерзла? Разве можно уходить одной?

— Нет, госпожа Эква обо мне позаботилась.

— Кто? Небесная жена Нуми-Торума? Вот выдумщица моя.

— Да нет же, отец, вот она!

Тана обернулась, но никого не было, даже Тэбням пропал. В снегу что-то поблескивало, жадно ловя скупой свет зимнего утра. Тана высвободилась из отцовских объятий и подняла вещицу. Это оказалась плоская фигурка лося, словно нарисованная расплавленной бронзой, из какой кузнец в далеком поселении делал те самые колокольчики для Великой лиственницы.

«Отдай матери», — прозвучал голос Эквы.

Тана обернулась к отцу, но тот явно ничего не слышал.

— Пойдем-ка домой, дочка. Я со счету сбился, сколько меня не было. Даже не помню, где бродил. Заболел, должно быть. Мать-то, поди, извелась вся.

Тана сжала в ладони фигурку лося. Пусть его большой собрат ушел на небо, эта вещица теперь будет хранить ее семью — она точно знала. И у мамы обязательно родится сын, а может, даже не один. А когда придет лето, Тана отправится в лес и отыщет там своих новых друзей. Ей бы хотелось посмотреть, потемнеет ли белая зимняя шубка Тэбняма, и послушать еще чарующих песен Всадника.

Это все обязательно будет, пока Большой Лось на небе хранит землю и ее народ.

Неудобно до ужаса.

Мигель на пробу приоткрывает один глаз. Следом — другой. Под голыми ступнями отполированный до блеска деревянный пол. Доска массивная, старый лакированный клен; чрезвычайно скрипучий; просто мрак и пытка, если нужно прокрасться незамеченным.

В камине горит огонь. Тянет мягким теплом и душным запахом цветов. Мигель кривится, чтобы не чихнуть, а следом прислушивается.

Последнее, что он помнит, — второй этаж особняка, старинная картина в золотой раме, тьма и…

В принципе, расклад понятен. Даже источник головной боли очевиден: кто-то обнаружил его на территории частной собственности и не постеснялся огреть по голове. Да уж. Попался, как детсадовец за кражей чужой формочки для куличей. За такое — только предать публичному порицанию и изгнать из воровского профсоюза.

Руки связаны за спиной. Мигель пробует запястья, сгибает пальцы, нащупывает… ничего. Узел вне досягаемости, концы веревки тоже. Завязано идеально. Как по учебнику.

Аж бесит.

— М-м, не-а, — выдыхает женский голос где-то позади, градусов на двадцать пять левее, отмечает Мигель. — Это кандальный узел. Без лезвия уж никак не развяжете.

Мигель тут же дергает головой, чтобы оглянуться назад, но его останавливает пятерня, вжимающаяся кончиками пальцев в его затылок. Размах пальцев небольшой. Дама явно компактная.

— Что тебе от меня нужно? — Мигель дергается вперед.

— И лезвие из ботинка я тоже вытащила, так что с узлом придется смириться.

— Да я уже понял, — фыркает Мигель. Ботинок на нем уже нету. — Что тебе нужно?

— Не дергайтесь, — ласково просит она грудным голосом, а потом даже слегка угрожает: — А то я сейчас полицию вызову.

Мигеля это бесит. Впору бояться или хотя бы нервничать — но его неопределенности доводят скорее до зубовного скрежета.

Она:

1) застукала его в своем доме;

2) врезала ему по башке;

3) связала.

И все еще не вызвала полицию?

Логическую цепочку даже цепочкой-то назвать нельзя: это скорее шапка логических стикеров, из которой Мигель наугад вытаскивает случайные. Вытаскивал бы — да только руки, черт возьми, связаны.

— Давайте начнем сначала, хорошо? — произносит женщина; мягко и терпеливо — прям Мадонна-мать.

— А давай, — соглашается Мигель. Не то чтобы у него есть выбор.

Мигель стреляет глазами влево — рождественские венки и гирлянды, вправо — букеты и деньрожденческие открытки. Все вокруг звенит припыленным достатком, все вокруг пахнет аллергенами: котом, пылью, цветами. Несколько репродукций — написанных, явно недешевых, но и не настолько дорогих, как «Грезы у заброшенной мельницы», висящие на втором этаже в кабинете.

За ними-то Мигель и пришел.

Но «Грезы» остаются в другой комнате, а в этой ему даже нечем воспользоваться, чтобы разрезать узел, вырубить женщину и спасти свою шкуру.

— Это недоразумение, — бросает он.

Женщина выдает растерянный смешок:

— Это недоразумение, что я обнаружила вас в своем доме при попытке украсть висящую у меня картину?

— Окей, чего ты хочешь? Денег? Чистосердечного признания? У тебя под домом подземелье, в котором ты будешь держать меня, полагая, что меня не будут искать?

Секунда напряженной тишины. Задумчивый голос звучит неожиданно спокойно:

— М-м-м, хорошая идея, я запишу.

Что? Что из этого хорошая идея?

Первое правило хорошего вора — не паниковать. Ты никогда не знаешь, что пойдет не так. Может, твой человек в охране вдруг передумает; или у запасных систем окажутся свои собственные запасные системы; веревка соскользнет; в картине обнаружится трекер. Если не хочешь в тюрьму, экстренные проблемы нужно уметь решать на ходу.

А Мигель в тюрьму точно не хочет.

Допустим, он мог бы рвануть вперед. Если получится изящно упасть, он сможет разбить этот журнальный столик и даже не вскрыть себе артерию. Потом — разрезать веревки осколком и подняться с пола. Женщина, возможно, окажется понимающей и даст ему время на весь этот цирк.

Ладно. Ей явно что-то нужно. Если дело не в деньгах или поиске мужчины для утех, то тогда что-то другое. Осталось выяснить что.

— Так чего ты хочешь? — Мигель пытается звучать чуть менее недовольно, но все равно выходит так себе. — Тебе нужны мои услуги? Просто укажи пальцем, и я назову цену.

— Конечно, ведь всем нужны услуги вора, которого даже я смогла вырубить.

Прикусывая уязвленное эго, Мигель бормочет:

— Ты меня связала, чтобы тренировать на мне чувство юмора? Друзей нет или что?

Она медлит, прохаживаясь за его спиной. Кленовые доски натужно скрипят.

— А-у-ч, — с акцентом на каждой уязвленной букве отвечает она. — Нет, друзья у меня есть. Надеюсь, у вас тоже есть друзья, которые смогут внести за вас залог.

Отлично. Копы. Если она отвлечется на телефон, Мигель сможет что-то сделать.

— Да будет так, — ровно соглашается он.

— Вы правда полагаете, что можете попытаться меня обокрасть и отделаться после этого всего лишь тюремным сроком? — Шаги перетекают на ковер, ноги в полосатых тапках входят в кадр.

Мигель поднимает взгляд.

— Что это значит? Мне казалось, вариант с подземельем уже откинут.

Мадам невысокая, с яркими рыжими волосами, на вид — что-то под сорок. Связала она его добротно, но, если вдруг Мигель решит на нее напасть, проблем с ней не будет. Даже не придется делать ничего непоправимого. Хотя по условиям заказа ему и нельзя.

Мадам идет, ее длинная шерстяная юбка в пол развевается за ней, голос льется:

— Музей Стюарт — это ваша работа? «Девушка с цветами». Украли в декабре прошлого года.

Мигель слышал про это дело, потому что весь мир слышал про это дело — «Девушку с цветами» выкрали вооруженным разбоем, пострадали охранница и экскурсовод. Абсолютно не его стиль. Он не спешит отвечать — просто отворачивается от женщины, разглядывая комнату.

— Галерея имени Томаса Уилсона? Кто-то вынес «Паруса на ветру», потрясающий образец футуризма с классическим акцентом на геометрические формы. Очень жаль было, я хотела съездить ее посмотреть.

Это была изысканная работа — не картина, на картину плевать, — у Мигеля было несколько теорий, кто это мог провернуть. Ни одна из них не подтвердилась, а потом картина всплыла в Италии, на вилле какого-то мафиози, при полицейской облаве по делу то ли о торговле людьми, то ли о наркотрафике. Почитатели искусства есть везде.

Дама не унимается:

— Что насчет «Розового куста апрельской ночью» Сантини?

«Розовый куст» входил в постоянную экспозицию и был выкраден в день открытия выставки местного художника в зале на первом этаже. Эта кража — вполне себе элегантная кража. Подкуп охранника, матери которого срочно нужна операция, легкий заход, легкий выход. А потом бам — и в люк на крыше. Мигель даже немного собой гордился.

— Даже если бы это был я, разве признался бы?

— Хорошо… — Она задумчиво постукивает коротким ногтем по губе. — Этого будет достаточно. Ждите здесь.

Ну, не то чтобы Мигель собирается куда-то уходить.

Она методично раскладывает перед ним на журнальном столике: черный кожаный блокнот с узорчатой застежкой, набор перьевых ручек в строгом футляре, ноутбук без единой наклейки и тонкую серебряную зажигалку, которую небрежно кладет рядом с пачкой сигарет на мраморную подставку для чашки.

— Мило. — Мигель вытягивает ноги. — И что это все значит?

— За последнюю неделю я три раза видела вас из окна, — замечает она, выпуская клуб дыма.

— И что это значит? — повторяет Мигель.

— Что я все время сижу дома и все время прокрастинирую, пялясь на улицу. Я писательница, — добавляет она абсолютно нейтрально. — Книжки пишу.

— Очаровательно, — легко отвечает Мигель, ведя вперед то левым плечом, то правым, но такая гимнастика не слишком помогает при насильно-сидячем образе жизни. — Я знаю. Алексия Янсен, американская писательница нидерландского происхождения, лауреатка Пулитцеровской премии.

— Ого, — ее взгляд из слегка скучающего становится оживленным, — вы меня читали?

— Если вы сами писали свою статью в Википедии.

Больше человеко-часов, чем на статью в Википедии, Мигель потратил на изучение планов ее дома. Частники были непредсказуемы, как погода у моря. Если от музеев можно было ожидать стандартных мер безопасности: лазерные датчики, камеры слежения, укрепленные двери, — то частники могли спрятать свое имущество в чем угодно. Встречались разные.

— Википедия не является валидным источником информации, знаете ли. Худшее, что вам могут написать под книгой: «Исследование проведено с помощью Википедии и пятиминутного эссе на тему». — Она постукивает сигаретой по торцу пепельницы.

— Очень сочувствую. Но какую связь твои писательские беды имеют со мной?

— Ну, вы решили стать частью моих писательских бед. Так что имейте совесть: слушайте теперь.

Мигель цокает. Он не планировал становиться частью ее писательских бед — только коллекционерских и страховых.

— Я не психолог и не литературный коуч. Ничем помочь не смогу.

— Сможете.

И взгляд у нее такой, прям понимающий, взгляд человека, который распланировал всю твою жизнь за тебя, записал план в маленькой синей папочке, и малейшие выбрыки, которые ты совершишь в процессе, записаны в приложении А на тридцать седьмой странице.

— Стоп, — грубовато останавливает ее Мигель, и она покорно замирает с сигаретой в десяти сантиметрах от губ. — Что тебе от меня надо?

— Помогите мне. А я не буду вызывать копов. Просто отпущу вас подобру-поздорову.

На словах звучит как оптимальная сделка. Не факт, что в процессе она не решит его кинуть через прогиб, но тем не менее.

— И чем я могу помочь творческой личности, отягощенной писательскими заботами?

Писательских забот на ее плечах, видимо, уйма. Алексия Янсен меланхолично глядит на огонь в камине и спустя полминуты вздыхает:

— Я пишу книгу. Криминальный роман про исчезновение картины. В свете этого мне нужна консультация человека, который разбирается.

— Допустим.

— Мне хотелось бы, чтобы вы стали этим человеком.

— И взамен ты меня отпустишь? Без каких-либо претензий, звонков в полицию и последующих жалоб?

— Абсолютно. Слово скаута.

Мигель способен отличить толковую сделку от паршивой. Это второе правило компетентного вора: сколько бы денег тебе ни предлагали, ты не крадешь «Мону Лизу».

Алексия предлагает — и по всему ее предложению раскиданы тревожные красные лампочки, но ни одна из них не горит. Ситуация звучит дико, ситуация может оказаться подставой, но пока что чутье Мигеля молчит. И это звучит как что-то, с чем можно работать.

— Ладно, — соглашается он.

— Ладно?

— Ладно. Только вынеси цветы из комнаты. У меня аллергия.

— Да, конечно. Конечно. У меня очень много вопросов, они могут быть дурацкими, но… Ах да, еще кое-что. — Алексия достает телефон, и Мигель сначала смотрит на нее с легким замешательством, но быстро понимает. — Адам, привет. Вот тебе мальчик, с которым я на свидании. Красивый, правда? Немного похож на молодого Диего Луну или мне кажется? В общем, если я не выйду на связь, то знай, что это он меня прирезал, хорошо? Люблю тебя. Удачи с дедлайном. Приходи, как сможешь.

Она машет в камеру маленькой ладонью с короткими красными ногтями, улыбается пухлыми губами, а потом отходит в сторону и отправляет сообщение.

— Все. Это моя перестраховка на случай, если вдруг условий «я не сдаю вас полиции, а вы сотрудничаете со мной» будет недостаточно.

— Я понимаю. — Мигель вздыхает, разминая шею.

Все выходы, которые раньше маячили как спасительные перспективы, теперь оказались замурованы. Ни сбежать с пустыми руками, ни завалить ее вот этими связанными — да черт побери.

— Замечательно. — Алексия кладет телефон на лакированный подлокотник кресла. — Тогда я сейчас вынесу букеты, чтобы вы не умерли от аллергии, и вернусь.

Вот это сервис. Мигель закидывает ногу на ногу:

— Все это очень мило, но, может, еще и развяжешь? Руки отваливаются.

Разумеется, она его не развязывает. На ее месте Мигель бы поступил точно так же, но беда в том, что Мигель не на ее месте — Мигель на своем месте.

И на своем месте у него прилично затекла задница.

Он косо смотрит на Алексию, которая увлеченно листает блокнот.

— Итак, начнем… — Она перебирает страницы, явно пытаясь ухватить ускользающую мысль. — Для начала я дам вам немного общей информации, чтобы мы могли говорить более предметно.

— Ага, — соглашается он, стараясь вложить в голос оптимальное количество энтузиазма.

Маяться с ее творческими муками Мигелю не хочется совершенно, но, с другой стороны, в ее руках его судьба, так что придется хотя бы чуть-чуть постараться.

— В центре моего произведения картина «Девушка с флейтой» Вермеера. Это картина с сомнительной атрибуцией.

— С чем?

На секунду лицо Алексии приобретает кислый оттенок, будто бы кто-то в звенящий румянец на ее щеках подмешивает зеленцу осуждения, но эта игра света длится всего лишь секунду — и она просто непонимающе приподнимает брови.

— Мне казалось, вор, который крадет произведения искусства, должен что-то в искусстве понимать?

— Ну, я пропустил лекции по искусствоведению. Так что там с этой атрибуцией?

— Атрибуция — это когда мы четко знаем, кто и когда создал произведение. В случае с Вермеером все не так просто. — Она медленно кивает, как бы размышляя. — Государственный музей в Амстердаме настаивает, что «Девушка с флейтой» принадлежит кисти великого мастера. Однако Национальная галерея в Вашингтоне, опираясь на детальный анализ техники, выражает сомнения. Вокруг этой работы ведутся оживленные дискуссии.

Она ненадолго замолкает, выдерживая почти ритуальную паузу, после чего продолжает, вкрадчиво, но с твердой уверенностью:

— Эксперты пришли к выводу, что картина была создана кем-то, кто внимательно изучал характерные приемы Вермеера, знал его стиль, но не владел техникой в совершенстве. Это открытие потрясло фундаментальные представления об одиночной гениальности Вермеера. Появилось предположение, что у него была студия с учениками и подмастерьями. Если «Девушка с флейтой» действительно не принадлежит Вермееру, то возникает куда более сложный вопрос: кто ее автор?

Ее взгляд становится чуть более задумчивым, голос звучит уверенно и спокойно:

— Национальная галерея предложила несколько версий. Возможно, это был подмастерье, тесно связанный с мастером, или богатый любитель, обучавшийся у него и помогавший в трудные времена. Но есть и более интригующая гипотеза: автором могла быть старшая дочь Вермеера, Мария.

Очаровательно. Пришел грабить, а она ему бесплатную лекцию по истории искусства.

— Мило, — нисколько не впечатлившись, отзывается Мигель.

Алексия бросает на него слегка тоскливый взгляд, будто бы ей стала очевидна зияющая пропасть между ними: пропасть ее образованности и его невежества, пропасть ее честности и его злонамеренности, пропасть ее наличия-дурацкой-картины-за-которой-он-приперся и его… ну, в общем, этого всего.

И тем не менее она подбирается, шлепает блокнот себе на колени, как шлепают штамп на бумажки с заключением медкомиссии, и смотрит мимо, произнося на выдохе:

— Поэтому, если вкратце, — вкратце, ну конечно, мрачно думает Мигель, — это книга про, ну, если прям совсем пафосно, ценность искусства. Вермеер — великий художник, знаковый для западноевропейской живописи, но если это не его картина, то чья? Если вдруг она окажется чужой картиной, то станет ли оцениваться дешевле? А если она принадлежит — предположим — кисти какой-то известной личности? Сразу станет дороже. Но это всего лишь картина, краски на куске дерева. И вот этот корпус нематериальных вещей — он значит больше, чем то, что мы видим, — торжественно произносит Алексия, а потом слегка краснеет и бормочет: — То, что стояло за произведением искусства, и то, что с ним еще произойдет, повышают его цену.

Разница очевидна. Она — загадочная, неторопливая, размеренно покачивающая рукой с сигаретой. Она же — торопливая, заговаривающаяся, увлеченная. Ей есть что сказать — и она говорит все, что может. С такими людьми проще. Мигель расслабляется:

— Как с «Моной Лизой», — и кивает; потом кусает себя за язык. Ну давай, умник, подбрось еще поленьев в костер ее не закрывающейся варежки. — Не смотри на меня так. Я просто знаю, что ее крали когда-то, и она стала круче. Популярнее.

— Стала ли? — хитро улыбается Алексия. — Но да, вы правы. А говорите, что пропустили искусствоведческий курс в своей воровской академии. Раньше «Мона Лиза» не выставлялась в таком гордом одиночестве, как сейчас. А потом в 1911 году ее украл музейный служащий Лувра, чтобы репатриировать в Италию. В конечном счете работу вернули в Лувр, но это прибавило известности «Моне Лизе». Ограбления с последующим возвратом картин часто повышают их стоимость и привлекают больше внимания, чем любая выставка. Ценность картины складывается не только из того, с каким мастерством она написана, но и из ее истории.

А уж как взлетит ценность ее книги, если вдруг кто-то узнает, что она для этого связала преступника!

Не дай бог, конечно. Мигель не готов прощаться со своей карьерой в области искусства даже ради искусства.

— В общем, сейчас «Девушка с флейтой» выставляется в Национальной галерее искусств в Вашингтоне. Его-то мы и будем грабить.

Грабить — это громко сказано. Мигель бы туда не сунулся.

— Итак, — Алексия подковыривает угли в камине кочергой, — как бы вы это сделали?

Из колонки разливается тихий джаз.

На экране макбука — план Национальной галереи искусств, что в Вашингтоне: зубодробительная в своей мудрености схема с официального сайта, — и тем не менее Мигель без проблем находит секцию нидерландского и немецкого искусства на втором этаже западного крыла.

— Без удовольствия, — бормочет он под нос. — Экран потух, пошевели.

Связанные руки усложняют задачу — любую, в принципе.

Алексия ставит кочергу на место и падает рядом со столиком на ковер.

— Тебе точно удобно? Было бы лучше, если бы я делал это сам.

— Для кого лучше? — Алексия смотрит на него, словно на дурака. Этот взгляд у нее очень выразительный — вообще все ее взгляды очень выразительные.

— Твой друг все равно знает, как я выгляжу. Кстати, я правда похож на Диего Луну?

— Очень. Могли бы участвовать в шоу двойников. Так что думаете?

Что ему очень хочется домой.

— Мы не знаем, какая там система защиты. Я не смогу тебе точно ничего сказать, не пройдясь там, — наконец выдавливает он, зевая.

— Ну уж постарайтесь. Полиция у меня на быстром наборе.

Мигель сцепляет зубы. Не нужно лишний раз напоминать ему о патовости ситуации, в которой он оказался, — его эго само с этим справляется.

— Я предполагаю, что там могут быть радиометки с датчиком на экспонатах, чтобы охрана сразу поняла, если вдруг кто-то попытается экспонат переместить, — в некоторых вариантах этой технологии сигнал идет прямо на браслет у охраны, с номером зала и экспонатом. Плюс пассивные инфракрасные датчики с зоной обнаружения. Они специально сконструированы для защиты подходов к картинам. Такие есть в Лувре, кстати. Сигнализация звенит постоянно, потому что кто-то руки тянет.

Алексия секунду смотрит на него прищуренными глазами, потом вдруг спрашивает:

— Вы обносили Лувр?

Мигель хмыкает.

— Во-первых, не задавай вопросов, на которые я не могу ответить. Во-вторых, нет. Я похож на дурака? — Он качает головой. — Давай продолжим. В некоторых музеях пользуются искусственным интеллектом, который отслеживает лица посетителей и отмечает подозрительных. А еще распространены генераторы тумана — в случае тревоги помещение заполняется дымом, чтобы дезориентировать нарушителя. Ты ничего не видишь и не можешь украсть ни картину, ни себя.

Алексия удовлетворенно, но как бы мимоходом, с ноткой «иного я и не ждала» говорит:

— Вы действительно в этом разбираетесь, — будто бы наняла отличного сотрудника и теперь сама собою невероятно довольна.

— Да не то чтобы. — Мигель пожимает плечами.

— Может, пусть тогда крадут из складского помещения? — устало выдыхает Алексия.

— Не вариант. — Мигель ощущает порыв задумчиво почесать переносицу, но веревка на запястьях считает иначе. — Музеи и галереи — это не крепости. Если бы каждая картина хранилась в сейфе за семью замками, никто бы ее не увидел. Выставочные залы для людей. На искусство нужно смотреть. Искусство на складе никому не нужно. И да, прецеденты краж со складов есть, но… Мне кажется, твой склад охраняется лучше, чем все здание. Так что будем выкручиваться.

— Спасибо… Вы уже очень сильно помогаете. Отлично справляетесь. Пожалуйста, поднажмем еще чуток. Я вас в посвящении укажу.

— И фоторобот мой не забудь туда добавить. Чтоб наверняка. — Мигель фыркает, потом решает отполировать вложенные смыслы еще раз: — Я серьезно. Никакого посвящения.

— Хорошо. Хорошо! Ладно, как скажете. Просто помогите мне. Я должна была сдать это все два месяца назад, а у меня в тексте ноль логики — только крутые сцены. Мне нужно что-то новое. Новый взгляд.

— Ага, значит, я здесь, чтобы разнообразить твою писательскую жизнь? Гуглить уже не модно?

— Мне кажется, еще один подобный поисковый запрос, и у меня в квартире будет ФБР. Сейчас я расскажу вам сюжет, а вы мне взамен — что со всем этим делать.

Сюжет оказывается… м-м-м… ну, Мигель бы такое читать не стал.

Он припоминает страничку Алексии в Википедии: лауреатка того-то, авторка того-то — уважаемая личность анфас и в профиль, у нее даже экранизация какая-то есть, правда провалившаяся.

Ее называют мастерицей интеллектуального чтива, этакий Дэн Браун в шелковой блузке и юбке в пол, — но видит Бог, Мигель правда пытается найти в том, что она ему рассказывает, хоть что-то интересное, но в итоге выносит вердикт:

— Чушь.

Алексия убирает два пальца с тачпада и обиженно смотрит на него снизу вверх: она сидит на корточках рядом, пока Мигель все еще привязан к стулу.

— Ауч, — веско бросает она.

На экране — раскидистая схема романа, набросанная цифровыми стикерами. Сюжет вырисовывается крупными мазками, но уже выглядит как что-то, к чему Мигель не прикоснулся бы никогда в жизни, даже если бы его карьера читателя не закончилась в средней школе.

Сюжет — красивая и смелая женщина за сорок расследует кражи живописи, начальство выдает ей в пару какого-то мутного чела, который профессионально подворовывал из музеев, пока правительство не схватило его за шкирку и не сказало: либо к красивой женщине, либо за решетку. Выбор очевиден. Мигель тоже выбрал посидеть связанный у красивой женщины, а не у копов.

— …на следующий день они посещают музей, — с расстановкой рассказывает Алексия, — и их встречает полиция. Там они помогают с осмотром места преступления и дают полиции наводку на то, кем бы мог быть похититель. Потом оказывается, что похититель — это на самом деле похитительница, бывшая ученица главного героя, и ему приходится работать на два фронта: продолжать расследовать со своей новой коллегой, потому что эта кража оказывается частью большей схемы, и красть самому, чтобы помочь своей бывшей ученице.

Мигель кивает, кивает, кивает, а когда Алексия заканчивает, подытоживает:

— То есть это про мужика, который мутит с двумя девчонками?

Та кривится:

— Нет, там никто ни с кем не мутит.

— Жаль. — Мигель зевает. — Ну и с чем тебе нужна помощь?

— Со сценой кражи. У меня были идеи, но после нашего разговора про системы защиты в музеях мне кажется, что все, что бы я ни придумала, не выдерживает критики. Я бы хотела лазеры. Знаете, как в «Друзьях Оушена»?

— Нет, — отвечает Мигель. — Не смотрю такое.

— Профдеформация? — сочувствующе спрашивает Алексия. — В общем, там была сцена, где персонаж Венсана Касселя танцевал в коридоре из движущихся лазеров. Это выглядело так впечатляюще. Мне бы хотелось сделать что-то подобное, чтобы детективы потом восклицали: «Боже, кто этот мастер, который смог пройти через такое?» — Она взмахивает руками, потом будто бы ловит себя на компрометирующем количестве эмоций и смущенно отворачивается.

Мигель вздыхает, качая головой.

— Это неправдоподобно. Очень.

— Я понимаю!

— Проблема даже не в лазерах, а в танцах через лазеры. Так. Смотри, как это работает: один из элементов испускает луч, а другой его ловит. — Мигель тянется, чтобы руками продемонстрировать: правая — луч, вторая — детектор, — но веревка только скрипит на запястьях. — Короче, если кто-то пересекает этот луч, датчик тут же срабатывает. Если их много и они движутся, танцевать через них не так просто. Ну и плюс ставить только лазеры — паршивая идея, лучше ставить их с другими сенсорами типа тепловых или звуковых. Тогда никто не уйдет незамеченным.

— Но мне нужно, чтобы кое-кто ушел незамеченным.

— Мои соболезнования. — Мигель смотрит на драматичный изгиб ее бровей. — Ну, они всегда просто могут взять весь музей на мушку и поснимать картины со стен. Так тоже делают.

Он еще несколько минут предлагает более простые схемы ограблений, такие, которые реально сработают, но Алексия не хочет подкупать своих выдуманных охранников.

— Ограбления так и проходят в девяноста процентах случаев, — цыкает Мигель. — Уж извини, что это недостойно твоей высокой литературы.

— Но это слишком просто. Нужно что-то элегантное. — Алексия закусывает губу, взгляд уставший, как будто ее собственное воображение ее подводит. — Ладно, давайте сделаем паузу. Я хочу заказать обед. Вы будете?

— Что, будешь кормить меня с ложечки?

— Я хотела китайскую лапшу, так что корректнее было бы сказать «с палочек». — Алексия тянется к лежащему на столе телефону. — Но вообще я планировала вас развязать.

— И ты уверена, что я ничего тебе не сделаю?

Мигель-то, конечно, не сделает: в его заказе было прописано не брать никакого оружия и никак не вредить владелице, — но она-то об этом знать не может. И тем не менее вот: сидит расслабленная, качает лодыжкой, перебирает сайты с доставкой.

— Уверена, — не отвлекаясь от телефона, отмахивается Алексия. — Между нами, как мне кажется, возникла особая связь. Разве нет?

— Конечно. Стопроц. Развязывай.

Мигель стоит облокотившись о стену; в одной его руке покоится коробка с лапшой, в другой — палочки. После стольких часов в плотной спайке со стулом он захочет присесть еще не скоро.

— Почему вы этим занимаетесь? Ну, тем, чем занимаетесь. — Алексия помешивает палочками вок.

Ее коробка поплывшим черным маркером отмечена «с арахисом», у Мигеля тем же маркером выведено «без арахиса».

Он всасывает порцию лапши и хмурится. Не к месту этот вопрос, вообще.

— Почему я ворую? Деньги нужны.

— Нет, почему именно предметы искусства? — не отстает она. — Вам явно это не очень интересно. Извините, если это личное.

Он смотрит на нее, потом на лапшу, будто решает, стоит ли тратить время на объяснения:

— Да какое там личное. Нет. Просто эта индустрия работает не так, как ты себе это представляешь. Да, иногда ты воруешь картины для ценителей. Иногда ты сам — ценитель. Но еще ты воруешь, чтобы продать. Или для мафии, они любят выставлять картины во время переговоров, нравится им такое, черт их знает. Статусная фишка.

— Но вам-то это зачем? — повторяет она. Интерес неподдельный, Мигель к такому даже немного не привык. — Действительно ради денег?

— Да. Ради денег, — повторяет он, надеясь, что этим ответом закроет тему. Но Алексия не отводит взгляда, и тишина становится слишком ощутимой. — Моя сестра не должна расти так, как рос я. Многие вещи не исправить, но отсутствие бабла я исправить могу. Вот и все.

Мигель, пытаясь перевести разговор на что-то менее личное, бросает:

— Так что в итоге? Это картина Вермеера или нет?

Алексия смотрит мимо него с легкой задумчивостью, потом качает головой:

— В книге этой информации не будет.

— В смысле? Фигня тогда какая-то, а не книга. — Мигель с непониманием хмурится.

Наверное, на такие слова можно и обидеться, но Алексия только смеется:

— Мне кажется, что, если точно сказать, Вермеер это или нет, это лишит историю смысла. Вся суть в неопределенности. В книге должны быть и вопросы, на которые есть ответы, и те, на которые автор отвечает, но не прямо, и те, на которые нет ответов вовсе.

Она сияет: глаза блестят, щеки краснеют — но это, скорее всего, от перца чили в лапше, — и Мигель в этот момент завидует ей так, как не завидовал никому. Как же хочется быть приятной писательницей, живущей в богатом доме, влюбленной в свою работу и верящей, что она выстроила связь с преступником, забравшимся в ее дом. Абсолютно другой мир. Абсолютно другие заботы.

— Я все. — Он закидывает пустую коробку в бумажный пакет из-под доставки, отведенный под мусор. — Давай разберемся с твоими лазерами побыстрее и…

— И вы пойдете домой, — подхватывает она с нечитаемой интонацией, которая может значить все что угодно: от «не уходи, пожалуйста» до «проваливай побыстрее» или «ты правда веришь, что я тебя отпущу?».

Мигель не сомневается, что она его отпустит. Возможно, это он здесь дурак, который верит в выстроенную связь.

— И я пойду домой, — вторит он, потягиваясь. — Лазеры. Рассказывай.

— Я без понятия, что вам рассказать. — Она задумчиво ковыряется в своей еде. — Мне не нравится, как, с учетом ваших комментариев, выглядит положение вещей. Я уверена, что есть хорошее сюжетное решение, я уверена, что могу его придумать, но оно просто не идет мне в голову. Что-то, что было бы интересным, но меж тем реалистичным.

Господи боже ж ты мой. Она начинает хандрить. Мигель ни-че-го не знает о творческих людях. Он знаком с парой человек, которые распускают павлиньи хвосты, закуривают сигаретку и рассказывают, что «воровать искусство — это тоже искусство», но в остальном… В остальном у него не так много друзей. И среди этого скромного количества нет тех, кто рисует, пишет, поет, или чем там еще творческие люди страдают. Он очень абстрактно представляет, каково это — иметь с ними дело.

— Так. Стоп, — грубовато останавливает он ее. — Давай-ка без соплей. Я не писатель, но… не слишком ли ты заморачиваешься? В моей работе нет ничего интересного. Ты смотришь на систему охраны и сразу понимаешь, можешь ты это отключить или нет. Никаких водил, хакеров и двухмесячного планирования. Все сводится к тому, чтобы найти нужную кнопку и найти человека, который для тебя ее нажмет.

Алексия скорбно поджимает губы, и на секунду Мигель чувствует себя плохо. Но ведь кто-то должен сказать ребенку, откуда подарки берутся под елкой? Это все не Санта Клаус, и он не лезет через камин, защищенный лазерами, чтобы пробраться в твою квартиру и незамеченным оставить подарки под елкой.

— Что вы предлагаете? Я люблю эту книгу и не планирую ее бросать.

— Я предлагаю не выносить себе мозг. Пиши то, что тебе нравится. Хочешь лазеры — пусть будут лазеры.

Она настороженно хмурится:

— Но вы ведь сказали, что это неправдоподобно.

— Я сказал, что это неправдоподобно. Но я не говорил, что это не круто.

Мигель продолжает:

— Я не собираюсь читать твою книжку. Даже если кто-то из моих коллег ее прочтет — и что? Выпустят статью в The Guardian о том, что ты «не шаришь»? Меньше одного процента твоих читателей вообще поймут, что ты что-то приукрасила. А те, кто поймет, — да пошли они к черту. Честно, не парься.

Алексия, кажется, размышляет, но в конце концов пожимает плечами.

— Значит, лазеры?

— Я же сказал. Да, лазеры. И все остальное. Ты уже знаешь достаточно и, по-моему, просто прокрастинируешь.

— Ауч, — возмущенно говорит она, как делает постоянно, и добавляет: — Ладно. У меня есть еще одна просьба к вам.

— Итак, что мы делаем? — Алексия пританцовывает на месте, ее покрасневший нос торчит из поднятого воротника бежевого пальто.

Она возвращает Мигелю ботинки. Очаровательно с ее стороны, учитывая, что она вытаскивает его на улицу. Под ногами чавкает мокрый снег.

Мигель делает несколько шагов вдоль одной из стен дома и говорит:

— Ну, вообще, у меня получилось достать чертежи твоего дома. Твой архитектор, оказывается, очень сговорчивый, так что имей это в виду — не все такие лохи, как я. В любом случае, в принципе, я знал, куда мне идти. Но если бы мне это было неизвестно, то я бы занимался вот этим.

Он задирает голову, вглядываясь в черные зеркала ее окон — свет в них не горит, и это превращает их в темные блюдца, которые отражают лысые деревья и куски серого, заштопанного облаками неба.

— Я бы немного погулял вокруг и примерно прикинул, где что находится внутри твоего дома. По расположению окон многое можно понять, — абсолютно точно не преследуя желания повыпендриваться, Мигель указывает пальцем на пару окон. — Твой кабинет. Твоя спальня? А, нет, гостевая.

— Вы видели чертежи, это не считается, — весело хмыкает Алексия. — Но вы все равно тут сновали, насколько я помню? Я видела вас около своего дома трижды, пока вы не почтили меня непосредственным визитом.

— Мне нужно было узнать твой режим и твои привычки, кто к тебе приходит и когда. Это была серьезная работа. Мне предложили за тебя очень много денег.

— Не говорите так. Звучит, будто вы наемный убийца.

— Мне предложили за твою картину много денег. Я готовился, чтобы сделать все правильно.

— Ну, вы все сделали правильно, — пространно отвечает Алексия.

С одинаковой вероятностью это могло быть и закодированным сообщением, и снисходительной насмешкой, так что Мигель решает на всякий случай сделать вид, что он пропустил это мимо ушей…

— Слушай, у тебя, по-моему, окна перекосило. — Он указывает пальцем. — Что-то бы сделать с этим.

— Серьезно? Спасибо. А вы, случайно, еще и в этой области не работаете?

— То, что я латинос, не значит, что я занимаюсь ремонтом. — Мигель разворачивается на пятках — и вот они уже снова у крыльца.

У Алексии большой дом, красивый — красный камень, дерево, трогательный угольно-черный флюгер, поскрипывающий на ветру. Все это, конечно, портит декабрьская слякоть, но тут Мигель необъективен — он вообще не считает любую температуру ниже пятидесяти девяти градусов по Фаренгейту[6] адекватной для существования.

— Итак, что мы делаем сейчас? — повторяет Алексия. Она задает очень много вопросов.

В ее руках макбук, устроенный в сгибе ее локтя, и она все время что-то печатает, а когда не печатает, стирает рукавом мелкие капли дождя с экрана.

Мигель поворачивается и говорит:

— Сейчас я пытаюсь понять, как мне пробраться в твой дом. — Он скользит взглядом по фасаду, словно сканируя каждый угол. — Я предполагаю, что ты богатая, значит, у тебя наверняка стоит сигнализация. Даже если не из самых сложных, то какая-нибудь базовая система точно есть.

Он смотрит на отсутствующий забор и снова переводит взгляд на дом.

— Забора нет — это сразу облегчает задачу. Нет собак — пункт тоже снимается. Открытый периметр — минус один уровень защиты. С другой стороны, твои окна находятся высоко, и это не дает пробраться внутрь так просто. Без забора дом не защищен снаружи, но это, возможно, сделано с расчетом на то, что в случае чего сработает сигнализация. Проблема в том, что мне нужно выяснить, какого она у тебя типа — есть ли у нее радиус действия и подключена ли она напрямую к охранному агентству. Если да, то время реакции зависит от расстояния до ближайшего поста охраны.

Мигель наклоняется, словно проверяя качество почвы под ногами, и продолжает, не отрывая глаз от дома:

— Сигнализация может быть обычной — та, что срабатывает на движение. Проблема таких систем в том, что они слишком чувствительные. Они могут среагировать на кошку, птицу или даже на падающую ветку. Но есть и другая категория — с тепловыми датчиками. Такие уже сложнее обмануть, они реагируют на тепло человеческого тела. Мне пришлось бы подумать, как их обойти.

Мигель поднимает голову к чердачным окнам.

— И еще, если это дом с историей, в его конструкции могут быть уязвимости. Вентиляционные ходы, например. В домах, где окна на верхних этажах почти всегда закрыты, чердак часто оказывается слабым местом. К тому же здесь видно следы неравномерного оседания фундамента. Это может означать, что где-то есть трещины или сдвиги, которые можно использовать.

Он снова смотрит на Алексию:

— Поэтому мне важно понять, что за система у тебя стоит, насколько она продвинутая. Нужно знать, подключена ли она к чему-то или просто орет, если что-то не так.

Мигель подходит ближе к одному из окон на первом этаже, прищурившись:

— Самое надежное — через чердак. Минимум видимости, никто не услышит. А если сигнализация отключена или работает с задержкой — у меня есть достаточно времени, чтобы обойти ключевые места. Так что, скорее всего, я выберу этот путь.

— Вы пролезли в мой дом через чердак?

— Да. — Мигель прикусывает язык, чтобы не бросить что-то типа «это было достаточно просто», и говорит: — Жди меня внутри. Сейчас заберусь.

Мигель прислоняется к старой деревянной балке на чердаке, чтобы слегка отдышаться. Алексия уже стоит перед ним без куртки, в пушистой на вид домашней кофте, поэтому открытое чердачное окно удостаивается недовольных взглядов.

Властью, данной ему нахождением в метре от окна, Мигель закрывает створки и, изогнув бровь, говорит:

— Ну? Вопросы?

— Хотите порисоваться, да? — Она снисходительно улыбается, но все равно цепляется за появившуюся возможность: — Расскажите мне все, пожалуйста. Так как вы сюда забрались? Там же стоят датчики.

— Стоят, — легко соглашается Мигель. — Я бросил свою кофту в снег, чтобы она охладилась до температуры окружающей среды… кстати, я бы хотел переодеться. Организуешь? — Он стягивает шмотку через голову. — В общем, когда температура одежды приблизилась к нулю, я смог сбить тепловые датчики с толку. Изначально я не знал, что у тебя стоит: магнитные датчики или инфракрасные, поэтому пришлось повозиться — в ноль градусов, в мокрой кофте, оцени, — но здесь я уже решил смухлевать, зная ответ.

Алексия стягивает с себя кардиган, оставаясь в тонкой белой рубашке, и протягивает Мигелю:

— Держите, — а потом спрашивает: — И что? Это все так просто?

— Я в это не влезу, — наперед говорит он, но все равно крутит кофту в руках. — И нет, это не совсем просто… не, мадам, точно не влезу. Можешь поискать вещи бывших, м? — Мигель проходит мимо нее на выход с чердака. — Если бы я полез со своими 36,6, датчики бы сразу сработали на перепад температуры. А так… Я стал холоднее. В первый момент одежда была почти ледяной, так что у меня был небольшой временной зазор. Я двигался быстро, но аккуратно, чтобы не разогреть тело слишком сильно. Это было рискованно, да, но, честно говоря, весело. — Мигель пожимает плечами.

Алексия смотрит на него с легкой насмешкой, скрестив руки на груди.

— Весело, да?

— Ну так. Нормально было. Нормально. Идем дальше.

Дело получается комфортабельным — не каждый вор может похвастаться такими изысканными условиями работы, — и вот: Мигель стоит в коридоре к кабинету Алексии, в уродливом рождественском свитере неизвестного ему мужика и с чашкой какао. Жаловаться не на что — только спина от свитера чешется.

Негромко прихлебнув, он указывает:

— Я прошелся вокруг дома и примерно знаю, что твой кабинет находится во-о-он там. — Он машет рукой вперед. — Мне нужно туда дойти. Здесь все довольно просто. Ты даже не старалась. Внутри дома у тебя нет ни камер, ни датчиков. Почему так?

Он смотрит на нее поверх чашки и слегка прищуривается.

— Я… не самая внимательная женщина. Боялась, что что-то включу, забуду, и тогда оно начнет орать, а потом охранное агентство приедет и будет смотреть на меня как на идиотку. И объяснять им еще что-то придется…

— Не нравится разговаривать с людьми?

— До ужаса, — соглашается Алексия.

— Ну, у тебя уже есть тепловые датчики на окнах. Это неплохая защита, но как видишь, их не так сложно обмануть. Я немного померз на улице, а дальше уже препятствий-то и нету. Поставь хотя бы простые камеры. Или датчики движения внутри. Это стоит смешные деньги — хотя не то чтобы для тебя это важно, конечно, — но поверь, с такими системами вор будет чувствовать себя менее вольготно.

Мигель допивает какао и ставит чашку на тумбу, рядом с горшком, покрытым рябой майоликой.

— Гипотетически: я захожу, я вижу там камеру, и мне уже сложнее здесь работать. Я ведь не знаю, куда транслируется запись: в охранное агентство или на локальный видеорегистратор. Мне нужно напрячь булки и держать эти камеры в уме, искать слепые зоны, рассчитывать свои движения. Но дело твое, конечно. Идем.

Они проходят до кабинета Алексии: знакомая лаковая дубовая дверь. Мигель ее толкает и пропускает хозяйку внутрь. Непонятно, откуда в нем все это, но он даже говорит ей: «Только после вас», — а потом заходит сам.

Эту комнату он уже знает: симпатичный ковер без ворса; засыпанный бумажками стол; белая доска с надписью «ЛОГИЧЕСКАЯ ДЫРА» красным маркером и пятком разноцветных стрелок, идущих к баблам с мелким текстом. В углу валяются инструменты — их Мигель узнает сразу. Было бы хорошо, если бы Алексия позволила ему их забрать: он все-таки вложил в этот набор не одну сотню баксов.

— И вот мы здесь.

— В месте, где ты меня подкараулила и огрела по башке, да, — без энтузиазма соглашается Мигель.

— Ага. Прошу, продолжайте, маэстро. — Ей явно весело. Приходится поджать губы, чтоб самому не улыбнуться.

Картина на стене выглядит… симпатично. Написано красиво, цвета приятные, полотно большое — производит впечатление.

— Рассказывайте, — просит Алексия, усаживаясь на свое место и вновь открывая ноутбук.

— Ты повесила картину за антивандальным стеклом. Это триплекс? Закаленное стекло? — Мигель бросает взгляд через плечо, Алексия отвлекается от адской барабанной дроби по клавиатуре и хлопает на него глазами. — Господи. Ладно. В любом случае такое стекло черта с два разобьешь. Плюс если это триплекс, то он многослойный — если верхний слой треснет, нижний, ближе к картине, будет цел. Соответственно, полотно тоже останется в целости.

Алексия угукает себе под нос. Мигель шумно вдыхает, чтобы продолжить, но она останавливает его по-королевски поднятой рукой и, не отвлекаясь от экрана, приказывает:

— Повторите.

— Что?

— Весь этот пассаж про стекло, — и только потом она вспоминает, что чего-то не хватает, и отводит серые глаза от ноутбука: — Пожалуйста.

«Пожалуйста» творит чудеса. Мигель прокашливается и бросает, чтобы разделить бубнежом себя и осознание, что глаза у Алексии вообще-то красивые:

— Только в благодарностях меня не указывай, коллеги засмеют.

— Да поняла я уже, поняла. — Она посмеивается (смех у нее тоже красивый, со скрипом признает Мигель). — Ну так?

Разумеется, он повторяет, а потом продолжает:

— Я полагаю, тут есть и тревожная система, привязанная к витрине. Это распространенная штука для частных коллекционеров. Для галерей, кстати, тоже. Работает просто: пытаешься снять стекло — сигнализация сразу срабатывает. Такие системы реагируют на изменение давления или движение креплений, на которых держится стекло. Даже небольшая вибрация может запустить тревогу.

— До этого этапа вы не дошли.

— Ты огрела меня по голове раньше.

— Вас не тошнит, кстати? Все в порядке?

— О. Спасибо за беспокойство. Нет, у меня все отлично. — Мигель фыркает и прячет руки в карманы, прохаживаясь мимо картины туда-сюда. — Вообще, по-хорошему у тебя тут могли бы быть лазеры, например, но их я откинул сразу, когда понял, что картина висит над твоим рабочим местом. Человек, который не удосужился повесить камеры, вряд ли запихнул в место, где активно и часто ходит, лазеры. Так что моей основной проблемой было, как снять стекло и как не допустить истерики от потенциальных датчиков температуры и влажности. Они же тут есть?

— Мне сказали в аукционном доме, что стоит их повесить для сохранности картины.

— Не врали. Если картина подвергается резкому изменению температуры или влажности, это может сигнализировать, что кто-то вмешивается в ее окружение. Например, если снять стекло, датчики это зафиксируют. Мой план был примерно такой: аккуратно открутить крепления, не создавая лишних вибраций. Но прикол в том, что если резко убрать стекло, то в свою очередь среагируют датчики температуры и влажности.

— Очень много датчиков, — комментирует Алексия, записывая что-то на яркий желтый стикер. — И что вы планировали с этим делать?

— Закрыть пространство вокруг картины во-о-он тем одеялом на кресле, чтобы замедлить выход тепла. Перепада бы не было, датчики бы не среагировали. Это как варить лягушку живьем: просто медленно поднимаешь температуру, и все в порядке.

В награду за четкое и понятное объяснение Мигель получает молчание и оборачивается. Алексия барабанит по клавиатуре. Где-то спустя полминуты она все-таки замечает, что он ее ждет, и торопливо объясняет:

— Про лягушку прям хорошо было. Я украду?

— Кради.

— А вы можете приступать, если что. Вон как раз ваши инструменты лежат.

Мигель вздыхает и наклоняется к своей сумке. Главное теперь — не облажаться в процессе. Вот смеху-то будет, когда им придется объяснять ситуацию охранной конторе.

После все в этом доме занимаются любимым делом: Алексия методично настукивает несколько страниц гугл-документа, Мигель виртуозно крадет картину, одеяло греет. Спустя четыре раскрученных винта, час на поиск оптимальной температуры и десять вопросов «А сейчас готово?» картина оказывается у Мигеля в руках.

— А дальше как? — Алексия рассматривает его с неподдельным интересом школьницы, впервые попавшей на урок химии. Мигелю даже немного лестно.

Может, ну его все? Все эти кражи, заигрывание с законом, сомнительных работодателей, все норовящих его опрокинуть, — может, к черту это все? Может, его призвание — это преподавать? Раскручивать винтики на глазах у студентов и отвечать на очевидные вопросы?

Уж больно хорошо у него получается отвечать на очевидные вопросы:

— Ну, дальше ты все это складываешь в тубус.

— Тубус ваш внизу лежит. — Алексия неловко улыбается. — Пойдем.

— Ага. А картина?

— Берите с собой.

«Грезы» выглядят восхитительно. Старая мельница, серое небо, неподвижная стальная река, пара лучей солнца — фирменное авторское освещение, как рассказал Мигелю интернет. Даже сквозь перчатки он чувствует неровности холста, носом ощущает запах. Запах очень дорогого старья. Запах кучи бабок, на которые он влетит, если с картиной что-то случится, — издержки профессии.

Пока они спускаются, Мигель начинает скручивать «Грезы», но Алексия просит его подождать — на лестнице печатать, во-первых, категорически неудобно, а во-вторых, еще и довольно опасно.

— Только ни в коем случае не складываешь как лист А4, потому что иначе всему лаку настанет… — Уже внизу Мигель прищелкивает пальцами, чтобы не ругаться в приличном обществе. — Плохо ему будет.

Он прижимает края холста ровно и аккуратно сворачивает его. Торец свернутой картины глухо ударяется о дно тубуса.

— Если делать все правильно, лак и полотно останутся в порядке, — добавляет он, закручивая тубус и поднимая его с пола. — Никто не заметит, что картину вообще трогали.

— Ага, да, поняла. — Алексия внимательно следит за тем, как картина пропадает в тубусе, и поднимает взгляд на Мигеля. — А что, если свер…

Она не успевает закончить свой вопрос, когда раздается скрип входной двери.

— Только не говори мне… — процеживает Мигель, оглядываясь по сторонам.

Ближайшее окно выходит в сторону главного входа, но вон через ту арку можно попасть на кухню — и там тоже есть окна. Бросить стул, выбить стекло — и вперед быстрыми ногами, потому что, как известно, быстрые ноги в тюрьму не садятся.

— Стойте. — Она захлопывает ноутбук и оставляет его на столешнице. — Это не копы. Честно. Это мой друг, у нас сегодня праздничный ужин. Рождество же. Мы просто с вами засиделись немного. О, а вот и ты.

Мигель оборачивается. Узнает он сразу. Это лицо — смазливое, с крашеными белыми кудрями — знакомо ему, потому что не знать, кто это, будучи пользователем интернета, просто невозможно, — но больше он, конечно, знаком Мигелю по книжной полке младшей сестры.

Имя не вспоминается, но тенденция понятна: этот тип тоже писатель. Писатель, судя по всему, хорошо справляется с жизнью, потому что в двух больших бумажных пакетах из продуктового ингредиентов хватит на партию гуманитарной помощи бедной африканской стране.

— Адам, привет. — Алексия поднимается с кресла, расправляя складки на юбке.

Этот Адам только коротко кивает, переводя взгляд с нее на Мигеля. Он внимательно изучает его несколько секунд, прежде чем бросить:

— Как там твой подарок на день рождения? — спрашивает он, снова смотря на Алексию.

Она смущается, но кивает:

— Вполне себе продуктивно. Давай не будем сейчас… — Где-то здесь Мигель начинает подозревать, что что-то не так.

— Так все же свои, — хохочет Адам. — Ладно, ладно.

Все встает на свои места.

Возможно, Мигель чувствует себя раздраженно. Ну вот прям совсем-совсем чуть-чуть. Все-таки, как человек в достаточно специфической бизнес-среде, он особенно чувствителен к тому, когда его пытаются провести.

Мигель спокойно берет тубус за лямку и, стараясь звучать не взбешенно, а даже немного профессионально — потому что это никогда никому не вредило, — протягивает его Адаму.

— В целости и сохранности, — говорит Мигель, подчеркнуто нейтральным тоном.

Адам смеется богатым смехом — не то чтобы снисходительно, а вполне дружелюбно, но Мигелю все равно приходится посчитать вдохи-выдохи, чтобы успокоиться.

— Спасибо большое. — Адам принимает тубус татуированной ладонью. — Тогда оставшиеся деньги поступят через посредника, как договаривались. — Он поворачивается к Алексии: — Это было полезно?

Она растеряна и слегка смущена; отвечает Адаму, но взглядом то и дело соскальзывает на Мигеля:

— Это было очень полезно, — бормочет она, а потом все-таки поворачивается: — Прости за недосказанность.

Мигель кивает. Он стоит дорого, очень дорого, и если уж кто-то нанимает его, то явно не для того, чтобы устраивать такие игры. Тупые пижоны. Офигенные у вас подарки на день рождения, просто закачаешься.

Это основная мысль.

Под ней вьется мысль, что она наконец-то обратилась к нему на «ты».

— Ага. Я отчаливаю, — ставит их перед фактом Мигель.

Адам замирает у кресла Алексии, теребя длинную пижонскую серьгу в ухе, а потом бормочет что-то типа «Отнесу пакеты на кухню» и смывается. Тубус остается в гостиной.

— Ты уверен? — Алексия смотрит на Мигеля тревожно. — У нас будет праздничный ужин. Ты можешь…

— Серьезно? — Он фыркает. — Нет, спасибо. Не буду испытывать ваше гостеприимство.

Мигель направляется к прихожей; кленовый пол оглушительно громко скрипит под его ногами. Все, прочь отсюда. Хватит с него. Он протягивает руку к дверной ручке.

— Ты так не замерзнешь? — раздается ему в спину.

Первая реакция — отшутиться на манер «А что, у тебя завалялась еще и куртка бывшего?», но в итоге Мигель нехотя делится:

— Моя куртка свернута в дупле в полутора километрах отсюда.

Алексия на секунду зависает, и ее лицо принимает выражение «О, это нужно записать» — Мигель готов поставить свою честь и годовой заработок на то, что именно это она и подумала.

— Ты обижаешься? — неловко спрашивает она, переминаясь с ноги на ногу.

— Нет, — врет Мигель. — Спасибо за лапшу, я пошел.

— Нет, серьезно, — она смотрит мягко, — я очень хорошо провела время.

— Ага. — Нет, стоп, звучит так, будто бы он реально обижен. Нужно с этим что-то делать. — Я тоже. Удачи с книжкой.

— Стой. — Алексия напряженно вертит кольцо на пальце. Ну что еще? — Я не знаю, как тебя зовут.

Да вообще ничего она о нем не знает. Так и должно оставаться. То, что они встретились, — огромное пятно на профессионализме Мигеля.

— Зачем тебе? Чтоб указать меня в посвящении? — Он открывает дверь, впуская в натопленный дом прохладный воздух.

И тем не менее это было необычно. Это было свежо. Заказчику врезать хочется, конечно, но, с другой стороны, ни при каком другом раскладе у них не вышло бы его сюда затащить. Все хорошо ведь сложилось? Ну, если он в ближайший месяц не сядет из-за этого в тюрьму. Надо бы на всякий случай уехать из города.

Алексия обещает:

— Торжественно клянусь не указывать твое настоящее имя, — и ежится от сквозняка.

— Не подходит.

— Тогда торжественно обещаю не упоминать тебя в посвящении. — Ее мина — красивая мина, между прочим, — киснет.

— Тогда меня зовут Мигель.

Она смеется, заправляя прядь за ухо:

— С Рождеством, Мигель.

Он вываливается из дома — сумка с инструментами на плече, голова болит, чужой свитер колет шею. По крайней мере, скоро он будет дома — только сначала достанет куртку из дупла и убедится, что за ним нет хвоста.

Мигель начинает искать хвост прямо за своей спиной: отходит на пару метров от дома и оборачивается. Алексия стоит на входе с сигаретой в руке, привалившись плечом к дверному косяку, и, встретившись с ней взглядом, Мигель все же решается крикнуть:

— С Рождеством.

— Это как варить лягушку живьем. — Густаво зафиксировал недопонимающую гримасу своей ученицы и пояснил: — Датчики чувствительны к перепадам, bebê. Если же температура меняется медленно, то у датчиков и повода для переживаний нет, понимаешь?

Афина примерно понимала, но понимание ее было слегка ограничено — даже не интеллектуальными лимитами ее мозга, а отвлекающим изгибом губ Густаво. Густаво вытащил из сумки с инструментами плед и аккуратно повесил его на раму картины.

Афина кивнула на автомате, пытаясь вспомнить, кого ей все-таки напоминал наставник. Педро Паскаль?

— Теперь мы ждем, — скомандовал Густаво.

Нет, нет… как же его…

Лола — колобок из синего пуховика, шапки и шарфа, накрученного на нее матерью. Из сине-розового шара, который она образует, торчит нос-кнопка, помпон на шапке и рука в варежке, которой она держится за отца. Они стоят на переходе, ожидая зеленого света, и отец с кем-то резко говорит по телефону, то и дело инстинктивно сжимая руку Лолы, когда разговор становится совсем напряженным. Он где-то там, в вышине, а Лола-шар тут, внизу, ловит кончиком языка снежинки и с любопытством крутит головой, насколько позволяет туго намотанный шарф.

Лоле четыре, ей любопытно все. Яркие огни перекинутых через широкий проспект гирлянд, озаряющих город; праздничная подсветка небоскребов, теряющихся где-то в темном невидимом небе; мигающие розово-зеленые неоновые вывески; люди, спешащие во все стороны сразу, поскальзываясь на утоптанном снегу и не сколотом уборщиками льду; машины, словно рой пчел, гудящие двигателями на светофоре, окатывающие ее, папу и дома вокруг золотом фар. Город взбудоражен, он светится и шевелится в ожидании Яркого Дня, с волнением ждет, случится ли чудо в этот год, снизойдет ли Благой Огонь на колонну центральной площади, славящей подвиг Матери.

Лоле нет дела до религиозной подоплеки происходящего. Она любит картонные огоньки, которые принято дарить детям в Яркий День, любит смотреть трансляцию сошествия Огня по телевизору и хлопать в пухлые ладошки вместе со всеми, когда огромная ритуальная чаша вспыхивает, озаренная божественным пламенем, — хотя ей всегда немного грустно в этот момент. Тогда все веселятся и говорят, что теперь света станет больше, а ночи — меньше и что день будет прибавляться. Ведь три тысячи лет назад Матерь прогнала наступающую ночь, подожгла горизонт, голыми рукам взяв пылающую ветку из костра, и не случилось вечной ночи, холода и смерти.

С тех пор человечество открыло для себя электричество и интернет, мобильную связь и кредитные ставки, пенициллин и таблетки от похмелья, но Яркий День все равно отмечается каждый год, и даже самые маленькие дети сидят с родителями до утра, ожидая, когда озарится светом чаша и начнется новый день. Когда ночь попятится, вновь побежденная.

И пусть ученые и историки спорят, что имеется в виду в святых текстах под фразой «подожгла горизонт», а высоколобые мужи пытаются доказать, что это была вовсе не Матерь, а некто Матерый Егерь, то есть мужчина, что логичнее в лесу, главное — праздник света и огня. И подарки для маленькой Лолы.

В этой истории добро не сражается со злом, рыцарь не спасает принцессу, а влюбленные не клянутся в вечной верности друг другу. И все же эта история заслуживает, чтобы ее узнали. В ней есть и любовь, и отвага, и не иначе как чудо. Она об обычных людях, одиноких среди толпы, желающих обрести свой кусочек счастья и пронести его через всю жизнь. А еще она о елочном шарике, с которого все началось…

— Ребята! Смотрите, кто тут у нас! Это же Лео Симба!

Анна Солнцева, ведущая популярного пятничного ТВ-шоу, перевела камеру на молодого человека со всклокоченными и обесцвеченными до состояния соломы волосами.

— Привет-привет! — помахал он, растерявшись из-за неожиданной трансляции…

— Мы находимся в аэропорту Домодедово, — продолжила Анна, — я только что вернулась из Петербурга и случайно повстречала Лео! Буквально через пять-десять минут он уходит на посадку, но я успею задать ему пару вопросов! Правда, Лео?

— Да, с удовольствием на них отвечу, — обрадовался он.

— Лео, скажи коротко, чем именно ты занимаешься? О чем твои сюжеты?

— Ну… я веду экстрим-влог: снимаю видео и устраиваю онлайн-трансляции из разных точек нашей родины, а также стран СНГ. Я всегда выбираю особенные места — те, которые у многих вызывают страх и ужас: отвесные скалы, например, старые подвесные мосты, заброшенные больницы и тому подобное.

— Я много раз слышала о тебе, да и твои фото часто мелькают в Сети. Знаешь, подобных видеоблогов много, так почему же именно твой стал таким популярным?

— Я делаю то, что другие делать боятся. И почти никогда не пользуюсь страховкой.

— Ого! А пример приведешь?

— Ну, я часто поднимаюсь в горы. Нахожу места, у которых плохая репутация. Недавно вот снял жуткий сюжет о заброшенном поселке в Абхазии, но это выглядело скорее печально, чем страшно. Хотя один раз я чуть не провалился в темный подвал через дыру в полу.

— Какой ты смелый, Лео! А ты не думаешь, что играешь с огнем?

— Пожалуй, — кивнул он, — но в том и смысл моего влога.

— Не боишься покалечиться или вообще, не дай бог, убиться? Ведь это все очень опасно.

— Опасность?! — картинно расхохотался Лео. — Да я смеюсь в лицо опасности!

— Кажется, так говорил один самоуверенный львенок, — улыбнулась Анна.

— Да-да, это слова Симбы из старого мультика «Король Лев».

— Ты поэтому взял себе такой псевдоним?

— Да. Я — Лео, Симба — тоже. И мы оба ничего не боимся.

— Куда направляешься сегодня? Какие планы у тебя на последние дни уходящего года?

— Видишь рейс 1538? — Лео указал на светящееся табло.

— Москва — Благовещенск?

— Да. Там есть несколько интересных для меня мест.

— Это же очень далеко!

— Публика хочет зрелищ, — пожал плечами Лео.

— А как нам узнать о твоих приключениях?

— Для этого нужно подписаться на мой влог «Я смеюсь в лицо опасности»! Меня зовут Лео Симба, и я тот, кто рискует вместо вас в режиме реального времени! Подписывайтесь и ужасайтесь вместе со мной!

— Спасибо, Симба! — ответила ведущая. — Селфи на память сделаем?

— Конечно!

— Ну что ж, друзья, — обратилась Анна к аудитории, — пожелаем Лео удачи в его приключениях! Пишите в комментариях, хотите ли вы, чтобы он стал нашим следующим гостем! И, конечно, я жду вас всех в новом выпуске в пятницу, где мы побеседуем с известной радиоведущей Ольгой Акаруиной! Не пропустите! Пока!

Анна закончила трансляцию и сделала быстрое фото с блогером.

— Рада знакомству, Лео! — деловито подытожила она, убирая телефон в карман.

Лео разволновался.

— Я тоже рад! А ты это серьезно про приглашение в студию?

— Ну да. Я предложу продюсеру сюжет о тебе. Сразу скажу: ничего не обещаю, но то, что ты делаешь, действительно любопытно. Если зрителям зайдет твое новое видео, думаю, мы пригласим тебя. Так что дерзай!

— Ого! — Лео чуть не уронил рюкзак от радости. — Было бы круто! А запиши-ка мой номер и электронную почту заодно. И можно я твои контакты тоже сохраню?

— Да, давай.

#mifproza 

#mifproza 

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Анна Феликсова

Литературный редактор Елена Филипповская

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор Дарья Игнатова

Иллюстрация на обложке Катя Чижма

Оформление блока Анна Зарубина

Корректоры Надежда Лин, Дарья Ращупкина